Олег Дмитриевич Трушин

Фёдор Абрамов. Раненое сердце

Ольге Александровне Фокиной

Сотвори мир в душе и пошли его людям.

Фёдор Абрамов

© Трушин О. Д., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

Предисловие. Оглянуться на Фёдора Абрамова

В Фёдоре Абрамове всё сложно – и личность, и время, в которое он жил. Даже в когорте писателей-деревенщиков его фигура стоит особняком – в своём творчестве он ни разу не отступил от выбранного им направления в прозе – писать о жизни деревни, писать честно и искренне, так, как до него этого не делал никто. Оттого и неудивительно, что его «Братья и сёстры» и поныне являются одним из главных произведений послевоенной прозы, даже несмотря на то, что его имя на обширном литературном просторе уже несколько подзабыто.

Его боялись и благословляли. С ним искали дружбы и ненавидели. Он чаще был белой вороной в стае своих соплеменников, отвергая в общественной жизни то, за что ратовали другие. Он мог восстать против себя, и тогда его душа рвалась на части, уходя в глубокое пике. И это было страшно.

Его взрывная натура, суровость отпугивали многих, но когда его не стало, нашлась масса тех, кто очень хотел причислить себя к его друзьям. Он мог сказать что-то обидное в адрес своего оппонента, но потом, по воспоминаниям вологодской поэтессы Ольги Фокиной, долго мучился от этого, болел душой и в конечном итоге каялся. Он до конца своих дней не прекращал будить в себе человека и этого требовал от других. Он олицетворял собой огромный духовный мир, был феерией эмоций, страстей, в нём бурлила огромнейшая энергия творчества.

Он был горячим во всём – в писательском труде, в работе, в общении с людьми, в любви и дружбе. Ему ничего человеческое было не чуждо. Он не страдал снобизмом, но и не был открытым каждому встречному-поперечному.

Абрамов не просто жил, он создавал свою жизнь, поиском не только её смысла, но и нравственного понимания присутствия человека на земле. Вот почему его глубоко психологическая проза так близка к творениям Фёдора Достоевского и Льва Толстого, Ивана Тургенева и Николая Лескова. Читая прозу Фёдора Абрамова, как в зеркале видишь в ней отражение лучших традиций века золотой прозы. Может быть, оттого слово Фёдора Абрамова так притягательно и захватывающе.

Самую цепкую, самую тонкую характеристику личности Абрамова дал писатель Владимир Личутин в своей книге «Душа неизъяснимая: Размышления о русском народе»: «Фёдор Абрамов был росточка не особенно видного, как говорится, слегка прибит северным морозом, суховатенек, как бы припалён изнутри постоянным огнём, жиловат, с черноволосой победной головушкой, но отчего-то при виде его мне постоянно вспоминалось кремневое долговековое дерево, ибо какой-то неистрачиваемой силою веяло от мужика… Абрамов – уникальное явление в русской литературе, по всей интонации прозы он воистину народен: неисповедимыми путями он уловил ту музыку, что разлита над землёй, что роднит нацию, соединяя её в монолит, передаваясь в слове от души к душе».

Именно такой, неизъяснимой и была душа Фёдора Абрамова. Он был русским до мозга костей, от русского народа. Его талант, подобный взыгравшейся лаве, прорвавшейся на свет из глубины недр, поистине оберегал и хранил исконный русский язык.

Абрамов, чудом уцелевший в окопах войны, за свой поиск правды мог лишиться самого главного в жизни – быть услышанным читателями. Но вот заставить его молчать не мог никто. Была велика вероятность того, что всё написанное им могло остаться в столе и прийти к читателям в новую эпоху, которой он так и не увидит.

Став лауреатом Государственной премии, в душе он оставался простым крестьянином и всегда тяготел к своей малой родине, без которой не мог жить и которую воспел в своей прозе. Его привязанность к родной Верколе была потрясающе неистовой, ошеломляющей.

Его требовательность к себе, постоянно мучивший вопрос – «писатель ли я?» – были не только эталоном его глубокой нравственности, но и душевной чистоты, совести. Настолько сильно бил в нём родник требовательности к самому себе. Порой, приходя в отчаяние от несправедливого отношения к своим произведениям властей предержащих, он, негодуя, говорил, что бросит заниматься писательством, но вскоре смягчался, успокаивался. Без литературы он себя не мыслил!

Мне довелось его видеть один раз в жизни, эта встреча запомнилась навеки… Как сильно завидую я тем, кто мог с ним общаться, делить кров, быть рядом!

Он ушёл из жизни, едва перешагнув шестидесятилетний рубеж, в возрасте писательской зрелости, на пике популярности, так и не успев написать своей главной, заветной книги, к которой шёл всю жизнь. Его уход был похож на неожиданно загасшую от порыва ветра ярко горевшую свечу – он не был готов к смерти. В кругу его близких до сих пор не верят в официальную версию его кончины, десятилетиями не теряя надежды узнать правду. После написания этой книги не верю в правдивость этой версии и я. В своё время композитор Валерий Гаврилин, хорошо знавший и друживший с Фёдором Абрамовым, сказал: «Люди, говорящие правду, умирают не от болезней». Это было сказано не в адрес Абрамова, но о таких, как он.

Спустя несколько лет после его кончины страна, в которой он жил, будет уничтожена и правда Фёдора Абрамова станет никому не нужна.

Интересно, что бы он сказал о годах, когда его страна жила без него, о той новой России, которой он не увидел? О перестройке, о мрачных и хаосных 1990-х с их всерваческой демократией и приватизацией, разорившей государство донельзя, едва не приведшей к гибели самой России? Что бы он сказал об исчезновении по всей стране колхозов и совхозов, да и гибели самой «кормилицы» – русской деревни, за благополучие которой он ратовал всю сознательную жизнь? О разорённых домах культуры, библиотеках, школах, что стали закрываться в сёлах? Да и о нашем сегодняшнем непростом времени? Что бы сказал?! Но в стороне бы не остался – точно!

За годы без Абрамова выросло не одно поколение, и для многих ныне живущих он – нечто далёкое, из той безвозвратно ушедшей эпохи.

И тем не менее у Абрамова по-прежнему есть свой читатель, и в театрах, когда ставится что-то «по Абрамову», свободных мест не сыщешь. И это, без всякого сомнения, радует!

Возможно, книга, которую читатель держит в руках, могла бы быть абсолютно другой, если бы не моя встреча с Людмилой Владимировной Крутиковой-Абрамовой, вдовой писателя, одарившей меня безмерным счастьем прикоснуться к личному архиву писателя, хранящемуся в Институте русской литературы Российской академии наук (Пушкинский Дом), с доброй руки его директора Валентина Вадимовича Головина и радушия сотрудников рукописного отдела, открывших мне заветный писательский фонд Фёдора Абрамова, – Татьяны Сергеевны Царьковой, Любови Владимировны Герашко, Тамары Михайловны Вахитовой, Натальи Николаевны Лавровой.

Это и беззаветная помощь тех, кто лично знал писателя, его родственников, друзей и просто знакомых – Галины Михайловны Абрамовой, Владимира Михайловича Абрамова, Анисии Петровны Абрамовой, Игоря Петровича Золотусского, Михаила Сергеевича Глинки, Александра Ильича Рубашкина, Владимира Николаевича Войновича, Вадима Борисовича Чернышёва, Владимира Николаевича Крупина, Ольги Александровны Фокиной, Григория Петровича Калюжного, Игоря Борисовича Скляра, Натальи Валентиновны Акимовой, Сергея Афанасьевича Власова, Натальи Анатольевны Колотовой, Ивана Сергеевича Бортника, Аллы Александровны Азариной, Эдуарда Степановича Кочергина, Анатолия Дмитриевича Заболоцкого, Теймураза Резовича Эсадзе, Татьяны Кирилловны Михалковой. Это и огромный дружеский посыл в благое дело написания этой книги сотрудников Литературно-мемориального музея Ф. А. Абрамова, что на родине писателя, в Верколе, – Татьяны Ивановны Казаковой, Александры Фёдоровны Абрамовой, Нины Борисовны Никифоровой, Елены Дмитриевны Бурачкиной и многих других откликнувшихся добром, в том числе Антонины Владимировны Кузнецовой-Стонога, Татьяны Анатольевны Лихачёвой, чья посильная помощь помогла сделать эту книгу такой, какая она есть.

И тем не менее представленное жизнеописание писателя, работа над которым шла целое десятилетие, никоим образом не претендует на исключительность и безупречность. Обо всём, что оно в себя вобрало, вполне дозволительно судить и спорить, выстраивать различные версии подтверждения того или иного биографического факта и даже что-то отвергать, ставя в вину автору сию вольность в написании текста. К этому и призвано вдумчивое чтение. Не получится лишь одного – остаться равнодушным к судьбе героя, ибо она, сотканная из множества перипетий, таит в себе столько порогов и подводных течений, что с лихвой хватило бы не на одно захватывающее повествование об иных людях.

И может быть, сегодня, чтобы лучше понять нашу с вами жизнь, наше сложное время, нужно всего лишь оглянуться на Фёдора Абрамова, почитать его сочинения, поговорить душой и сердцем с героями его повестей и рассказов, и тогда в каждом из нас непременно проснётся человек, в высшей степени своего земного предназначения. Я так думаю!

Олег Трушин,

ноябрь 2020 года

Часть 1. «Я родился в деревне…»: 1920–1940

«Касьянов сын»

Фёдор Александрович Абрамов родился в деревне Веркола Пинежского уезда Архангельской губернии 29 февраля 1920 года, в ту самую зиму, когда на Пинежье отгремели последние бои Гражданской войны.

В одной из своих предвоенных биографий, датируемой 19 октября 1939 года, он пишет: «Я родился в деревне… в семье русского крестьянина. Родители до революции и после неё занимались сельским хозяйством…» И ни слова больше. Скупо. Лаконично. И вместе с тем весьма туманно. Возможно, Фёдор Александрович на тот момент действительно очень мало знал о своих предках.

Не особо заботились крестьяне о сохранении своего родословия от «корня». Семейных хроник они не вели по причине неграмотности, которая была вполне обычным явлением. Документов крестьяне не имели, да и каких-либо других важных бумаг, касаемых личности, также не было. И если бы не церковные метрики, вряд ли можно было бы к нашему времени отыскать о предках Фёдора Александровича как по отцовской линии, так и по материнской хоть какую-нибудь информацию.

К сожалению, фотографий дома в Верколе, где прошло детство Фёдора Абрамова, не сохранилось. По воспоминаниям старшей сестры писателя Марии Александровны, знаем, что были у дома «…окна на 5–8-м бревне… нижней половины. Во второй половине окна 1-го ряда были очень низко. А окна на 2-м этаже не обделаны. Во второй половине было высокое передызье (помещение перед основной избой, холодная стройка. – О. Т.). А у нас высокий тын (ограждение вокруг усадьбы. – О. Т.) был, передызья разделялись. Их передызье было выше, чем наше. Горенки не было. На поветь маленькая лестница была у нас и у них. Поветь была не разгорожена. На доме был охлупень с конём. Был дровяник и спереди дрова были наложены»{1}.

Не свой ли дом описывал Абрамов в повести «Деревянные кони»? «…Ах, какой это был дом! Одних только жилых помещений в нём было четыре: изба-зимовка, изба-лестница, вышка с резным балкончиком, горница боковая. А кроме них были ещё сени светлые с лестницей на крыльцо, да клеть, да поветь сажень семь в длину – на неё бывало заезжали на паре, да внизу, под поветью, двор с резными стайками и хлевами…» Утверждать не будем – не знаем.

Но сохранилась зимняя изба, являвшаяся той самой «избой-зимовкой», в которой той суровой високосной зимой и появился на свет будущий писатель. Когда рядом с ней стоял огромный дом-богатырь, то эта малая избёнка терялась среди большой усадебной постройки, «таяла» на её задворках, и свет в её небольших оконцах загорался лишь в холодное время года, когда сюда до самой Евдокии весенней перебиралась зимовать большая крестьянская семья.

Небольшая, приземистая, словно сгорбившаяся от тяжёлой ноши, в десяток почерневших от времени венцов, рубленных в простой тёплый угол, эта изба и поныне стоит на высоком веркольском угоре, по-местному – абрамовском печище, откуда открывается вид на речной простор Пинеги, на её русло, широкое, просторное, на лесные дали, что не окинуть взором, на монастырь Святого Артемия Веркольского, что вырос много веков назад на северной русской сторонке. Поразительно, но в избе и по сей день сохранилось кольцо, притороченное к потолку, для подвешивания зыбки, в которой качали младенца Федю.

К рождению сына Фёдора у 37-летней Степаниды Павловны и 42-летнего Александра Степановича Абрамовых уже было трое сыновей – Михаил пятнадцати лет, девятилетний Николай, шестилетний Василий – и дочь Мария двух лет. Дочь Анна умерла в детстве, Мария – во младенчестве (не путать с Марией Александровной, родившейся позже – в 1918 году), и свидетелями появления на свет их младшего брата Фёдора быть не могли.

О главе семейства – Александре Степановиче Абрамове мало что известно. Не сохранилось ни одной фотокарточки, на которой был бы запечатлён младший сын веркольского крестьянина-старообрядца Степана Кирилловича Абрамова, да и сам Фёдор Александрович, вовсе не знавший и не помнивший отца, не представлял себе, как тот выглядел.

Некоторый пробел в сведениях о роде Фёдора Абрамова восполняют переписные листы Первой всеобщей переписи населения в России, состоявшейся в 1897 году. До этого года о своих крестьянских корнях можно было узнать разве что в сохранившихся ревизских сказках да из духовных росписей церковных приходов.

Так, в фондах Веркольского музея Фёдора Абрамова хранится «Родословная Абрамовых», кропотливо, по крупицам родового древа составленная Анатолием Никифоровичем Богдановым и Николаем Алексеевичем Шумиловым{2}, в которой приведена поколенная роспись предков Фёдора Абрамова по отцовской линии, из которой мы узнаём, что четырежды прадедом Фёдора Александровича Абрамова и родоначальником фамильной династии был черносошный крестьянин веркольской деревни Иван Абрамов, который родился в период от 1697-го до 1707-го, умер после 1745 года. Было у Ивана Абрамова пять сыновей: два Марка – Старший и Младший, Фока, Кирилл и Семён, давших впоследствии пять линий веркольско-абрамовского рода, обосновавшихся в деревнях Яковлевской, Федотовской, Верхнегорской[1].

От Марка Абрамова Младшего и пошла родовая ветвь, где в будущем суждено было появиться на свет Фёдору Абрамову.

Фамилия Абрамов довольно распространена на Руси, и не только на Русском Севере.

Взяв в помощь Толковый словарь Владимира Даля, увидим, что история фамилии Абрамов имеет глубокие корни и относит к библейскому имени Авраам – первому из трёх библейских патриархов. От этого имени было образовано множество форм – Абрамка, Абрам, Абраша… Но наиболее прижившееся, несомненно, Абрам. Эту форму имени и берут за основу, говоря о происхождении фамилии Абрамов.

Был ли в роду Абрамовых Абрам, сказать сложно. Предположим, что был. Тогда понятно, откуда такая фамилия у пращура писателя.

Возможен и другой вариант обретения фамилии. Может быть, один из дальних предков писателя служил в Архангельске у некоего Абрамова и на вопрос, где служишь, неизменно отвечал: «У Абрамова». Или иначе: «Чей ты?» – «Абрамов». Отсюда и пошла фамилия Абрамов. И тут не поспоришь!

Есть ещё один вариант – возможно, первые выходцы с фамилией Абрамов жили в деревне Абрамово, откуда и потекла по Пинежью эта фамилия. Таких примеров с фамилиями также немало. Предположений тут может быть сколько угодно.

Дедом Фёдора Абрамова по линии отца являлся крестьянин села Яковлевского Веркольского прихода Степан Кириллович Абрамов. Именно в Яковлевском и родился Александр Степанович Абрамов, его семья проживала там до 1878 года.

Мать Александра Абрамова рано скончалась, так и не дождавшись женитьбы младшего сына. Она оставила на попечение супругу ещё и двоих дочерей: «малую» дочь Параскеву четырнадцати лет да Василису, чьим братом-близнецом был сын Павел. Павел к тому времени уже имел свою семью, с которой жил в доме отца, занимая по старшинству верхнюю половину дома.

Вообще в браке у Степана Кирилловича и Афанасьи Михайловны родились шестеро детей, двое из них, сыновья Михаил и Семён, умерли во младенчестве.

В отличие от старшего брата Павла Александр вовсе не знал грамоты и, скорее всего, не пытался её познать. Может быть, причиной тому было бедственное положение семьи и приходилось много работать.

Из довольно отрывочных сведений, сохранившихся в скудных воспоминаниях об Александре Абрамове, узнаём, что до женитьбы он работал по найму в Карпогорах и Архангельске рабочим, кучером, а уж когда обзавёлся семьёй, устроился на лесозаготовки. Его семья едва сводила концы с концами, по всей видимости от того, что Александр не обладал дюжей хваткой, то есть хозяйской жилкой, чего нельзя сказать о его супруге – Степаниде Павловне, в девичестве Заварзиной, которая была младше своего мужа на пять лет.

Фамилия Заварзины, как и Абрамовы, в Веркольском приходе была обычной. Родительский дом Степаниды Заварзиной стоял в селении Прокшино, в нижнем конце Верколы у самого угорья, где комарья и мошкары пруд пруди.

Выросла Степанида Павловна в крайне бедной семье и была самой младшей из трёх сестёр. Её отец умер рано, оставив свою жену Дарью в полной нищете, без хозяйства и земельного надела. Жили милостыней, подаянием, ходили по дворам, нанимаясь на работу за гроши. Сама Степанида впоследствии рассказывала, как по весне перескакивала с проталинки на проталинку босиком – обуви-то совсем не было. Она единственная из сестёр так и не познала грамоты. Да и замуж вышла не по любви, а по нужде.

Страница метрической книги храма во имя святителя Николая Чудотворца в деревне Веркола с записью о рождении Фёдора Абрамова. Видны исправления в дате рождения. 1920 г. Публикуется впервые

После того как Александр Абрамов обзавёлся семьёй, родительский дом братья поделили поровну – каждому отмерив по этажу избы с одним входом. Александру досталась нижняя половина дома.

Особый день – 29 февраля. Касьянов день[2]. В народе не зря подмечено: на Касьяна родиться – весь век маяться. Оттого и не спешила Степанида окрестить младенца, отпуская подальше деньки от святого Касьяна. К середине марта лишь решилась. Крестины прошли в деревянном храме во имя Святителя Николая Чудотворца, что находился в самой деревне Верколе.

Март на Пинеге ещё полностью зимний, сыплют снега, дремлет под толстым льдом, убаюкиваясь под завывание метелей, река Пинега, ещё ужас как темны и дремучи ночи и лютуют крепкие морозы, заставляя кряхтеть от стужи избы, заволакивая даль леденящим туманом. С дальних пожней[3] в эту пору подбирают извозами последние стога, подсчитывая, хватит ли до молодой зелени корма скотине.

С абрамовского печища до храма путь хоть и близкий, но на угоре ветра будь здоров какие, что так и нижет. Крепко укутанного в шубу с мороза и занесла Степанида малыша в храм…

Удостоверение Фёдора Абрамова об окончании Веркольской школы 1-й ступени от 16 июня 1932 года. Публикуется впервые

По воспоминаниям самого Абрамова, его едва не нарекли Касьяном, но мать вымолила у священника, совершавшего таинство, иное имя – Фёдор. Так и записали в росписях: «Фёдор Абрамов, сын Александров, родившийся 18 марта 1920 года». Крёстным отцом младенца стал старший брат Михаил – «брат-отец», коим он, в сущности, и станет для Фёдора на всю жизнь. Вскоре после крестин он действительно заменит маленькому Фёдору отца, и кто знает, если бы не брат Михаил, стал ли бы Фёдор Абрамов писателем, обучился ли грамоте, да и вообще, жил ли на этом свете.

И тут нельзя не обратить внимания на разнящуюся дату рождения. Неужто и впрямь в метриках стояло не «29 февраля», а «18 марта»?

Безусловно, именно так и было. И этому есть бесспорное подтверждение, хотя метрические росписи о рождении за 1920 год веркольского храма Николая Чудотворца сохранились не полностью и с исправлениями. Но есть другой документ, который проливает свет на это таинство. И вообще, почему Фёдор?

После окончания четырёх классов Единой трудовой школы 1-й ступени Фёдору Абрамову было выдано удостоверение, в котором датой его рождения было отмечено 18 марта 1920 года. Документ достоин того, чтобы привести его содержание полностью:

«Предъявитель сего Абрамов Фёдор Александрович, ученик Веркольской школы 1-й ступени Архангельской губернии Карпогорского района, родивш. 18 марта 1920 года, действительно окончил четыре группы Единой трудовой школы 1-й ступени 4-х летки.

Настоящее удостоверение выдано по постановлению Школьного Совета Веркольской единой трудовой школы 1-й ступени от 1932 года июня 16 дня 1932 года.

Председатель Школьного Совета Белоусова

Заведующий Школой <неразборчиво> [подпись]

Член Школьного Совета Федоров

Секретарь Дорофеева»{3}.

Обратим внимание: «…родивш[ийся] 18 марта 1920 года…» Свидетельство об окончании школы 1-й ступени – единственный документ в биографии Фёдора Абрамова, где указана иная дата его рождения. Почему? Разгадка очень проста. В удостоверение об окончании школы 1-й ступени была внесена дата о рождении, имевшая место быть в церковных росписях о рождении, сделанная в день крещения. Как мы хорошо понимаем (и уже об этом говорили), в то время иных документальных подтверждений о рождении человека кроме церковных метрик просто не существовало.

С указанием даты рождения 18 марта раскрывается и тайна наречения младенца именем Фёдор.

На 18 марта попадает один из дней празднования именин Фёдора[4]. Имя Фёдор, как, впрочем, и имена Иван да Василий были всегда популярны на Руси и несли в себе ореол непредвзятой народности, открытости души, что называется, «на распашку». «Эх ты, Федя, Федя…» – говорят человеку совестливому, простоватому, готовому последнее отдать, лишь бы помочь ближнему.

Сам Абрамов во всех своих последующих биографиях указывал, естественно, лишь одну-единственную дату своего рождения – 29 февраля, о которой он знал, так как слышал о ней от матери и братьев. А в кругу друзей частенько любил повторять: «Я Касьян!» – намекая на свою причастность к непростому дню високосного календаря.

Маломощный середняк

Недолго жил Федя Абрамов при отце. Спустя год (по иным сведениям, два) после рождения сына Фёдора глава большой семьи Александр Степанович Абрамов скончался, оставив после себя нужду и пятерых детей мал мала меньше. Сыновья Михаил, Василий, Николай, Фёдор и дочь Мария осиротели.

Михаил Александрович, старший брат писателя, в автобиографии, хранящейся в личном архиве семьи Владимира Михайловича Абрамова, указал, что «…отец покоен в 1922 году». Значит, маленькому Феде на день смерти отца было два года, а не год.

Сестра Мария Александровна Абрамова в письмах Игорю Петровичу Золотусскому, вспоминая о смерти отца, сообщала: «…Отец… умер рано. Обувь была плохая, застудил ноги. Ногу отняли. Писал из больницы из Карпогор маме, чтоб обувь ребятам не отдавала в починку, сам приедет скоро и починит. И вдруг телеграмма: “Приезжайте за телом”. Была распутица, и старший брат Михаил (ему всего было 15 лет) один ездил за мёртвым отцом. Осталось нас у матери пять человек. Феде был только годик»{4}.

В архиме музея писателя в Верколе есть ещё один документ, указывающий на то, сколько было лет Фёдору Абрамову, когда умер его отец. Он собственноручно написан Фёдором Абрамовым – учеником Единой трудовой школы 1-й ступени (орфография и пунктуация полностью сохранены):

«Заявление.

Прошу дать купить мне ботинки так как я неимею коженной обуви и прошу дать мне мануфактуры на верхнюю рубашку и на брюки.

Моё сознательное положение.

Маломошный середняк.

Придёт весна мне совершенно невчем идти в школу. Прошу похлопотать об обуви.

Мне тот раз недали ничего дак дайте пожалуйста мне коженную обувь к весне.

Нам хоть бы дали 2 м одни башмаки и мануфактуры.

Проситель Ф. Абрамов».

И уже внизу приписка:

«Прошу не отказать.

У меня мать больная, отец умер я ещё был 1го года».

Письмо было аккуратно сложено небольшим прямоугольником, на лицевой стороне которого карандашом (чем, впрочем, и было написано всё письмо) написано:

«Учительнице Ев. Ар. На.

[Подпись]»{5}.

Но здесь есть одно «но»! Фёдор Александрович в силу своего возраста не мог точно знать, сколько ему было лет, когда скончался его отец, и пояснение, что «…отец умер я ещё был 1го года», нельзя принимать буквально.

Исследовав все имеющиеся источники, проливающие хоть какой-никакой свет на год смерти Александра Степановича, всё же отдадим пальму первенства Михаилу Абрамову – «брату-отцу», ведь он был самым старшим, да и его автобиография была написана им спустя лишь немногим более десяти лет после смерти отца, и определим год кончины Александра Степановича как 1922-й.

А ещё знаем, опять-таки от Марии Абрамовой, что, когда гроб с телом отца стоял в избе перед образами, приходящие в дом женщины милостиво просили Господа, чтобы он мало́го (то есть Фёдора. – О. Т.) прибрал. На что мать отвечала: «Не умирать родился, жить». Тогда женщины решили, что Степанида, видимо, помешалась от горя{6}.

После кончины Александра Степановича главенство в семье принял старший сын Михаил.

Сестра Мария вспоминала: «…спасибо старшему брату, что не бросил нас, всех поднял на ноги. Некоторые ребята зарабатывают деньги, пьяные идут. Михаил идёт, обвешанный сушкой, как бусами, а то и конфет несёт»{7}.

И несмотря на то, что старший сын Михаил, работавший на стороне по найму, приносил в дом копейку, всё одно трудно сказать, как бы сложилась судьба семьи покойного Александра Абрамова, если бы не его вдова Степанида, не опустившая рук, выстоявшая в борьбе с «лихом», взвалившая на свои женские плечи всю заботу, все тяготы домашней работы, вместе со старшими сыновьями она работала так, что вывела своё хозяйство из бедняцкого в середняцкое.

29 февраля 1980 года Абрамов, выступая в Ленинградском доме писателя им. В. В. Маяковского на творческом вечере, посвящённом своему шестидесятилетию, так охарактеризовал своё отношение к матери: «Мама. Степанида Павловна, неграмотная крестьянка, которая с трудом умела ставить три печатные буквы. Но крепкая, неглупая, властная и работящая женщина, рано овдовевшая, но которая твёрдой и уверенной рукой повела нашу семейную ладью…»

Свою искреннюю любовь к матери Абрамов пронесёт через всю жизнь, недаром в его ленинградской квартире портрет Степаниды Павловны всегда был на видном месте, и гости писателя первым делом «встречались» с ней.

В конце жизненного пути на вопрос близких родственников, где бы ему хотелось покоиться после смерти, Фёдор Александрович ответил: «…рядом с матерью».

Не в чести земледельчество на Пинежье, и всё потому, что почва неплодородная. «Что ни выдумывай, как ни бейся – плохая земля: мало родит, и жить на ей неуютно и неутешно»{8}, – запишет в своём дневнике за 1932–1935 годы Михаил Пришвин, путешествуя в этих краях. И писатель был прав. От такой земли при суровом климате богатого урожая не добьёшься. Поэтому бо́льшую часть угодий крестьяне оставляли под сенокосы, которые также нещадно облагались налогом, не только денежным, но и натуральным. Себе накоси, да и государству сдай!

Первые годы советской власти на Пинежье, как и во всей Стране Советов, ознаменовались страшным голодом, пик которого пришёлся на 1921 год. По всему краю полегли от истощения тысячи людей, а по всей России почти что шесть миллионов. В эту пору пределом довольствия для многих были ломоть хлеба да несколько поленьев дров{9}.

Ко всему этому политика военного коммунизма усугубила и без того бедственное положение крестьян, доведя до крайней бедноты грабительской продразвёрсткой, изъятием всех излишков зерна. Изымали так, что по весне и сеять было нечем. Так за два года на Пинеге засеваемые ранее поля заросли бурьяном. Недаром в 1920 году лозунги советской власти «Хлеб – голодающему Северу», «Хлеб – армии», как и «Ты записался добровольцем?», были одними из самых популярных в агитационной кампании большевиков. Вот только хлеб этот едва доходил до «голодающего Севера».

Пожни в Верколе были по пойменным лугам и суходолам среди леса, вниз по реке Пинеге и название своё, как правило, получали по месту – Никопала, Кеврольский, Каршелда… Семья Степаниды Абрамовой ставила стога по берегам рек Хорса, Прелая (впадает в первую), Ядвий. Сенокосные луга были затаёнными, малопроветриваемыми. Поставь в таком месте большой стог, враз «загорится» – запреет сено. Оттого-то и метали не стога, а невысокие продолговатые зароды, состоящие из нескольких копёшек-стожков. Сенокос повсюду, не только на Пинежье, считался большой страдой, годовым делом. Сколько ляжет сена на поветь (сенник), так скотина и перезимует. Без сена и молока не будет, и конь с места не стронется. Оттого на сенокос ходили, как правило, несколькими семьями из разных дворов. На дальних покосах для ночлега и отдыха ставили так называемые сенные избушки, так как жить приходилось по несколько дней и работать от зари до зари. Сенокосная страда июльская, в эту пору ещё самые «пиковые» белые ночи. Для косьбы вдобавок прихватывали и самое «мёртвое» время – выходили на луг часа в два ночи.

Путь на луга был нелёгким. «…Ехали на Великую, грязь лошади на спину заливалась. Хороших сенокосных угодий не было. Всё кочки. Михаил брал всех на сенокос. А я оставалась с матерью»{10}, – вспоминала сестра Мария (вероятнее всего, Мария Александровна ошиблась, упомянув реку Великую, такой реки в окрестностях Верколы нет, скорее всего, она имела в виду реку Прелую. – О. Т.). Сенокос был первой серьёзной «мужицкой» работой и для маленького Феди. Но что может наработать мальчонка пяти-шести лет? «…Я с шести лет начал косить, я с шести лет начал работать…» – не единожды будет впоследствии вспоминать Абрамов в многочисленных интервью, выступлениях, подчёркивая тем самым своё «взрослое» крестьянское детство. Позаботился старший брат о малом косце – смастерил косовище под рост, взрослой-то косой-горбушей ему травину наземь не уложить!

Ко всему тому сенокосная пора всегда граничила с жатвой. И чтобы не делать два дела сразу, сенокос должен быть спорым, его старались не затягивать, и если погода позволяла, стожки ставили быстро, в несколько дней.

Но если сенокос был мужским делом, то на жатве трудились в основном женщины. «Мы с мамой оставались дома. Мама жать уходила в поле, а я, – вспоминала Мария Абрамова, – должна травы корове и овцам наносить. В лес сходить за голубикой».

Ячмень в этих местах был главной зерновой культурой. Засаживали поля, конечно, и озимой рожью, но ячмень был на Пинеге в фаворе, здесь именно он именовался житом, житником – от слова «жить». Хлебу на Севере всегда придавалось особое значение.

Раннее детство Фёдора Абрамова выпало на трудные послевоенные 1920-е годы, но тем не менее именно тогда хозяйство Степаниды Абрамовой прочно встало на ноги.

Уже к 1927 году, к моменту образования колхоза в Верколе, в хозяйстве Степаниды Павловны было:

1,22 десятины пахотной земли, с которых она ежегодно получала доход 54 рубля 24 копейки;

2,47 десятины сенокосных угодий с доходом 39 рублей 84 копейки;

одна лошадь, дающая прибыль 26 рублей;

две коровы, приносящие доход 32 рубля.

Помимо этого «благополучия», двор Степаниды Абрамовой имел за год неземельный доход в сумме 43 рубля 35 копеек. «Итого общий доход хозяйства составлял 192 рубля, а едоков в хозяйстве 6», – так и было отмечено в окладном налоговом листе.

Спустя десятилетия в своём знаменитом выступлении в концертной студии телецентра «Останкино» Абрамов взволнованно скажет: «…К 1930 году, к моменту вступления в колхоз, мы были одной из самых состоятельных семей… У нас было две коровы, две лошади (для крестьянина конь, без которого в хозяйстве было не сладить, всегда был мерилом достатка и благополучия. Лошадь стоила больших денег, и ее покупка была для семьи сродни большому празднику. – О. Т.), жеребёнок, бык, штук десять овец, и всё это сделала, сотворила наша детская колония, наша детская коммуния…»

И вот парадокс жизни: едва окрепло хозяйство Степаниды Абрамовой, взращённое руками «детской коммунии», и зажило «справно», по-середняцки, по всей Стране Советов началась непримиримая борьба с кулачеством, определённая специальной директивой ЦК ВКП(б). Началась самая что ни на есть государственная война против крестьян, живущих своим собственным трудом. Выселения, аресты, притеснения… Зажиточный крестьянин, работавший на своей земле, стал вдруг государству неугоден.

Не обошла эта беда стороной и семью Феди Абрамова. Уже совсем скоро, в короткий срок, от крепкого хозяйства Степаниды Абрамовой не останется и следа, но клеймо сына середнячки ещё долго будет преследовать Федю Абрамова, причиняя боль и страдания.

Весьма печальной и трагичной будет и судьба родного дома. Летом 1948 года его попросту распилят на дрова за долги.

Вернувшийся в 1947 году с фронта Михаил Абрамов устроится кладовщиком в местном райпо, как тогда коротко именовали районные потребительские общества. Выдача товара в долг и стала роковым для родительского дома Фёдора Абрамова. Михаил Александрович был человеком очень отзывчивым и по доброте душевной отказать в выдаче товара в долг, наверное, не мог, тем более если к нему обращается сам председатель райпо. Когда недостача обнаружилась, покупатели «в долг» отказались вернуть деньги, а Михаилу, как лицу материально ответственному, пришлось возвратить недостачу, вложив за неё… отчий дом.

Так, в виде возмещения образовавшейся недоимки в размере 375 рублей 45 копеек по решению братьев дом и был разобран, распилен и отдан в райпо на дрова.

Семья Михаила Абрамова была вынуждена перебраться к тёще – Евдокии Фёдоровне Пономарёвой, чей дом стоял ниже по угору, почти напротив старой деревенской школы.

Уже впоследствии, приезжая в Верколу, останавливаясь в доме старшего брата Михаила, Абрамов всегда приходил к опустевшей родительской усадьбе, на которой когда-то возвышался «дом с конём» его детства.

Первый ученик

На веркольском деревенском кладбище в тиши молодого сосняка есть одна одинокая, ничем не приметная с виду могилка. Над холмом – островерхий старообрядческий деревянный столбик под тесовой крышей домиком. На притороченной к нему табличке читаем:

«Заварзина Ирина Павловна.

1870–1955».

Ирина Павловна Заварзина, «тётушка Иринья», староверка, одна из старших сестёр Степаниды Павловны Абрамовой, родная тётка Фёдора Абрамова – его первый учитель грамоте и наставник в делах добросердечных.

Поборница старого обряда, имевшая особое отношение к «светописи», как тогда именовали фотографирование (бесовским делом слыло у староверов сие занятие), после себя она не оставила ни одной «карточки» со своим обликом. О том, как выглядела тётушка Иринья, поведала мне Галина Абрамова, дочь Михаила Абрамова: «маленького росточка, щупленькая, слегка с горбинкой, с желтоватым, сильно изъеденным оспинами лицом, сухими ручонками».

Тётушке Иринье было уже 50 лет, когда появился на свет её младший племянник, Фёдор. Одиноко жившей в своём маленьком прокшинском домике, что стоял на краю деревни, для неё, «Христовой невесты» – старой девы, так и не познавшей материнского счастья, племянники заменили детей, и она их с огромной любовью опекала. Ирина Павловна пережила свою младшую сестру Степаниду на восемь лет и окончила свой век в почтенных преклонных годах, оставаясь, по сути, для Фёдора Абрамова второй матерью. В одном из автобиографических рассказов «Слон голубоглазый» писатель вывел её образ: «…Тётушка Иринья, набожная старая дева с изрытым оспой лицом, которая всю жизнь за гроши да за спасибо обшивала чуть ли не всю деревню… Я брёл к тётушке Иринье, которая жила на краю деревни в немудрёном, с маленькими старинными околенками домишке… И вот только у тётушки Ириньи я мог отдышаться и выговориться, сполна выплакать своё неутешное детское горе…»; «…Великая праведница… Единственная, может быть, святая, которую я в своей жизни встречал на земле. От рук этой тётушки Ириньи – она в отличие от матери была большой книгочейшей – я впервые вкусил духовной пищи…» – признался Фёдор Абрамов, выступая 29 февраля 1980 года в Ленинградском доме писателя им. В. В. Маяковского{11}.

Так, с первым духовным наставлением «тётушки Ириньи» и тягой к каждодневному труду, доставшейся от матери, восьмилетний Федя Абрамов переступил порог школы.

Невелик путь от Абрамовского угора до того места, где стояла первая в жизни Феди Абрамова альма-матер – всего-то несколько минут ходьбы. Детвора поспешает на занятия – и в Федин дом заглянут. «Мать ухватом тычет на полатях Фёдора, чтоб вставал»{12} и в школу со всеми бежал.

Деревянная, одноэтажная и не такая уж и просторная, всего-то в несколько комнат, школа, построенная в 1877 году по ходатайству настоятеля Артемиево-Веркольского монастыря игумена Феодосия как церковно-приходская, после 1917 года стала именоваться Единой трудовой школой 1-й ступени.

Был у веркольской школы и свой «филиал» – дом Гавриила Петровича Ставрова, что стоял на взгорье у самой развилки дорог, ближе к нижнему концу деревни. Из-за большого количества учеников четвёртый класс был размещён на втором этаже дома, куда и приходил Федя Абрамов в свой последний веркольский учебный год.

Кто был первым учителем Феди Абрамова? На этот счёт мнения расходятся. К моменту поступления Фёдора Абрамова в первый класс школа уже была многокомплектная, с большим количеством учеников, и, соответственно, имелся уже и определённый штат учителей.

Вероятнее всего, в школе 1-й ступени Федю Абрамова «обучали» наукам несколько учителей, но лишь одну из них в одном из своих многочисленных выступлений он называет первой учительницей. Это Надежда Николаевна Кошкина, в замужестве Ржаницына, энергичная, бойкая, сама-то старше своих учеников всего на пять-шесть лет.

Надежда Николаевна работала в Веркольской школе не столь продолжительный срок, не очень-то много о ней известно, но как чуткий педагог уже в столь молодом возрасте она сумела привить своим ученикам, по выражению Фёдора Александровича, «любовь к слову, пониманию красоты и силы его…»{13}.

Последние годы жизни Надежда Николаевна Ржаницына жила в Москве.

30 октября 1974 года на сцене любимовской «Таганки» в очередной раз шли «Деревянные кони». И в этот вечер среди многочисленных зрителей была и Надежда Николаевна. Уже после спектакля, спустя несколько дней, на адрес Ленинградского отделения Союза писателей (настоящего абрамовского адреса она не знала) она написала своему бывшему ученику (даже обмолвившись об этом факте), а теперь знаменитому писателю, восторженное письмо о просмотренном спектакле:

«10 февраля 1974 года.

Уважаемый Фёдор Александрович.

Извините, что я буду отнимать у Вас время… Была на постановке “Деревянные кони”. Очень ярко всё представилось перед моими глазами, хотя прошло уже достаточно времени, как я уехала из тех мест, что Вы описываете. Мне довелось работать в ранней юности, в период организации колхозов в 1930–1932 годах в Верколе…»

Много чего рассказала Надежда Николаевна в этом многостраничном письме своему бывшему ученику, ставшему столь известным, но вот о своей работе в школе почти ни слова. Написала лишь, что у неё в третьем классе учился один из детей раскулаченных Ставровых – Коля да что она бывала в монастыре, когда там открывали школу для детей коммунаров…

Может быть, именно после этого письма и состоялась встреча писателя с школьной учительницей в её небольшой столичной квартире, в которую благодарный ученик явился с огромным букетом цветов.

Фёдор Абрамов неохотно рассказывал о своей ранней школьной поре. Вероятно, не хотел память будоражить. А может, как говаривали в старину, и «слова к губам не липли», ведь в сложное время коллективизации в школу пошёл, а в документах как середняцкий сын значился, без пяти минут «кулак». Возможно, упрекать не упрекали, но и особо по головке не гладили. А может и ещё что! Кто ж теперь скажет.

Так какой была начальная школа Фёдора Абрамова?

Переполненность класса учениками, теснота не пугала никого, в школу шли как на праздник. За парты, предназначенные на двоих, умудрялись усаживаться четверо, и тем, кто находился не у выхода, приходилось изрядно потрудиться, чтобы выйти к доске.

Федя Абрамов, хоть и небольшого росточка был, худенький, и то за партой не умещался: «…сидит, ноги все на выход. Тетрадь поперёк парты», – вспоминала одна из одноклассниц Фёдора Абрамова, Ксения Алексеевна Минина{14}.

Чернильное перо за номером 86 было на вес золота, на каждого ученика присылали. А писали на чём придётся – чистых листов вдоволь не было, а уж про тетради и вовсе говорить нечего. Те, кто мог, канцелярские журналы доставали, а порой в уже исписанных между строк писали. Шли в дело и жёлтые газетные листы, и тонкая махорочная бумага, на которой, казалось бы, и вовсе написать было ничего невозможно – чернила тотчас просачивались на оборот листа.

Да и самих чернил в достатке не было. «Чернила таблетками были. То в четвертушке, то в пол-литровой разводила сторожиха Фёкла Захаровна, – вспоминала всё та же Ксения Алексеевна, – повыше поставит, чтобы запрели, а потом давала их дежурному, и он следил, чтобы у всех чернила были».

«Фирменных» чернил не всем хватало, оттого и изловчились изготовлять их из брусники, черники, сажи да из луковой кожуры… где-то под горой находили жёлтые красящие камни, размешивали их в воде «до густоты сметаны». На листе красиво получалось – буквы оранжевые, рельефные. А когда тетрадь была исписана, то можно было попросту строчки взять и с листа осыпать, и он вновь становился чистым, к письму готовым.

Карандашей и тех хороших не было, «…расклеивались на два желобка от первого прикосновения ножа. Поэтому всегда они были крепко-накрепко обмотаны нитками»{15}.

Федя Абрамов уже на первых порах сразу стал выделяться из числа своих сверстников. Ему как-то сразу стали хорошо даваться все предметы без исключения. Во всём успевал. Его школьные сочинения приводили в изумление всех, кто их читал, и было в них уже что-то особенное, крепкое в восприятии увиденного, ещё детское, но уже с искоркой твёрдого писательского слова. «…Мы восхищались, обсуждали и в шутку пророчили ему будущее. Умел он написать много и содержательно, интересно было читать, – рассказывала Наталья Ивановна Дорофеева, одна из тогдашних учительниц Веркольской школы 1-й ступени. – У меня и сейчас стоит перед глазами этот небольшого роста, коренастенький, с чёрными волосами и глазами мальчик»{16}.

Его лидерство среди одноклассников «началки» было замечено не только учителями, но и самими учениками. Порой не по-детски серьёзный, он занимался весьма ответственными делами, как, скажем, состоял «главным в хозкомиссии» по распределению продуктов между учениками, отвечая в ней за сбор денег. И это в свои едва с хвостиком десять лет!

Но и пора детства давала о себе знать. Пусть в короткие минуты перемен, минуты малого отдыха нехитрые детские забавы брали верх над ранней «взрослостью», и Федя Абрамов, как и все обычные мальчишки, заряжая своей энергией, отводил душу в играх. И, может быть, это самое детство и просыпалось-то в маленьком Феде только в школе, замирая в обычной домашней обстановке, где нужно было помогать уже «сорвавшейся» в работе матери, сестре и братьям, семье, хоть и вырвавшейся в середняцкое хозяйство. Ну а раз середняцкая, так и отношение к ней соответствующее. И не счесть, сколько раз малец Федя Абрамов испытал на себе это самое «отношение», сколько раз был «бит» вот этим самым пресловутым середнячеством, тая прилюдно в себе слёзы.

А в чём ходил в школу этот самый «середняцкий сын», можно видеть из чудом сохранившихся заявлений, написанных на листах школьных тетрадей, потёртых, пожелтевших от времени:

«В Веркольский с/совет

от ученика III группы I ступени

Абрамова Фёдора

Александровича

Заявление

Прошу настоящим разрешить купить мне ботинки.

Так как мне не который раз не дали ничего.

Когда придёт весна мне совершенно не в чем ходить в школу. И ещё прошу дать мануфактуры материи на рубашку и штаны.

Социально моё положение маломощный середняк.

13 марта 1931 года.

Проситель Ф. Абрамов»{17}.

«В Веркольский с/совет

От уч-ка Абрамова Фёдора

Александровича

Заявление

Прошу разрешить мне купить ботинки или сапоги. Так как я не имею коженной обуви. Тот раз мне не нашли ботинки, и мне не выдали так что <неразборчиво> же взять.

Придёт тёплое время мне совершенно не в чем ходить в школу.

Прошу не отказать моего ответа.

7/IV-31 года»{18}.

Что тут можно добавить к образу ученика-«середняка» Феди Абрамова?

16 июня 1932 года двенадцатилетний выпускник Федя Абрамов держал в руках свой первый документ об образовании – «Удостоверение № 1» об окончании Единой трудовой школы 1-й ступени. Желание учиться дальше брало верх, но школы 2-й ступени в Верколе ещё не было.

Школа-семилетка появится в августе 1932 года в братском корпусе к этому времени уже закрытого Артемиево-Веркольского монастыря и будет называться Веркольской школой колхозной молодёжи. Так в Верколе появится школа за рекой, которая просуществует многие десятилетия.

Открытие новой школы и для лучшего ученика школы 1-й ступени Фёдора Абрамова было нескрываемой радостью. Можно было жить дома, помогать матери, сестре, а дорога в монастырь была ему уже давно знакома.

Но случилось то, о чём он даже не мог и подумать. Его, Фёдора Абрамова, отличника, первым получившего удостоверение об окончании школы 1-й ступени, в новую веркольскую школу-семилетку… не приняли. Его попросту не включили в списки, так как его семья принадлежала к иной «прослойке» общества – середнячеству, а мест в классе было ограничено. Дети «красных партизан», коммунары, бедняки – в первую очередь, а тех, кто показал отличную учёбу в школе 1-й ступени, жаждал учиться, но не был в «обойме пролетариата», не взяли. «…И это была страшная, горькая обида ребёнку, для которого ученье было всё», – откровенно скажет Абрамов на останкинской встрече 30 октября 1981 года.

Пять месяцев Федя Абрамов не учился в школе. Лишь в доме тётушки Ириньи он мог утешить своё детское горе, порождённое несправедливостью. В рассказе «Слон голубоглазый» Абрамов так вспомнит о той горькой странице своей биографии: «…Один-единственный человек понимал, утешал и поддерживал меня, – скажет потом он не единожды о своей дорогой тётушке. – Пять месяцев изо дня в день я ходил ночевать к ней. Днём было легче. Днём я немного забывался на колхозной работе, в домашних делах, – а где спастись, куда убежать от отчаяния вечером, в кромешную осеннюю темень? <…> Брёл по задворью, по глухим закоулкам, чтобы никого не встретить, никого не видеть и не слышать. Нелёгкое было время, корёжила жизнь людей, как огонь бересту, – и как было не сорвать свою злость, не отвести душу хотя бы и на малом ребёнке?»

Но тяга к учению неистово брала верх, и в какой-то момент Федя Абрамов понял, что в новую школу его всё одно не возьмут, а может, кто и посоветовал: «Поезжай к брату Николаю» в Кушкопалу, что уже отделился от материнского двора и, женившись, ушёл в зятья. А ещё в Кушкопале жила средняя сестра Степаниды Павловны – Александра, в замужестве Кокорина, очень напоминавшая своим обликом и манерами тётушку Иринью. В её доме Федя прожил некоторое время.

В конце осени 1932 года Федя Абрамов поступает в пятый класс Кушкопальской пятилетки.

Переезд в Кушкопалу стал первым длительным отъездом Фёдора из родного дома. Уж неизвестно, каким уговорам поддалась тогда Степанида Павловна, разрешая «оторвать» от родного крова младшего сына, да вот только пришлось ей с этим смириться. Кто знает, может быть, тётушка Иринья подсобила, уговорила младшую сестру отпустить Федю в пятый класс, видя неуёмные страдания последнего.

Быстро пролетел кушкопальский школьный год Феди Абрамова. Год взросления и возмужания, первой серьёзной оторванности от родительского дома, год окончания первого класса 2-й школьной ступени. Половина школьных лет уже была за плечами, и ему уже шёл четырнадцатый год.

В Кушкопальской школе не было шестого класса, и после её окончания продолжить обучение можно было только в Карпогорах. О Веркольской школе колхозной молодёжи Федя даже не думал. Ко времени окончания Фёдором пятого класса его средний брат Василий, «брат-друг», как он его называл, уже работал в должности инспектора общеобразовательных школ Карпогорского районного отдела народного образования и жил в Карпогорах, снимая верхнюю половину дома, принадлежащего местным жителям Беляевым. Впоследствии Абрамов вспоминал, что брат Василий и его супруга Ульяна были очень добры к нему и «много сделали для того, чтобы я встал на ноги… чтобы я первый в нашей семье и один из самых первых в деревне получил высшее образование»{19}.

В одном из своих писем, обращённых к Степаниде Павловне и сестре Маше, отправленном из Карпогор 13 октября 1934 года, Василий Абрамов сообщал:

«…Федюшка (так ласково в семье называли Фёдора. – О. Т.) ходит в школу, учится здесь хорошо. Меня слушает. Об Вас очень соскучился, хочет домой, в каникулы приедет обязательно… Федюшке купили брюки за 14 р.75 коп. в кооперативе…»

С супругой Василия Ульяной, сначала работавшей в той же должности, что и муж, в Карпогорском роно, а затем учителем, Фёдор быстро нашёл общий язык. Умная, степенная, добрая, искренняя, она сразу полюбилась Фёдору. Он мог часами разговаривать с ней о литературе (Ульяна была большим книгочеем и страстной поклонницей творчества Сергея Есенина), бесконечно слушать её изумительную игру на гитаре. Целых два года она преподавала в классе, где обучался Федя математике, а в конце жизни (последние годы жизни она проживала у своей дочери Ольги в подмосковном Воскресенске, но не порывала связей с родиной рано ушедшего из жизни супруга, часто приезжала в Верколу) оставила воспоминания о том периоде жизни Фёдора Абрамова:

«Федя учился хорошо не только по математике, но и по всем предметам. Если нужно было для уяснения нового материала уделить на уроке больше времени, чем обычно, то я спрашивала для повторения старого материала лучших учеников. Не было мне стыдно за Федю. Он всегда отвечал хорошо и в школе относился и обращался ко мне как к учителю, а не как к члену семьи.

Федя в школе был очень активным. Он и в комсомоле вожак, и в учкоме (тогда были учкомы. – О. Т.) руководил, и в самодеятельности впереди…»{20}

Особенный след в жизни писателя оставил учитель Карпогорской школы Алексей Фёдорович Калинцев. Простой учитель, немолодой человек, в котором всех его учеников «поражали феноменальные по тем далёким временам знания, поражала неистощимая и в то же время спокойная, целенаправленная энергия, поражал даже самый внешний вид его, всегда подтянутого, собранного, праздничного». Так пронзительно и душевно напишет в своей статье о любимом карпогорском Учителе (слово «учитель» было написано с прописной буквы) Фёдор Абрамов в своей небольшой статье «Никогда не забуду первую встречу с Учителем», опубликованную в газете «Комсомольская правда» 10 февраля 1976 года:

«Он не шёл, он шествовал по снежному утоптанному тротуару… в поскрипывающих на морозе ботинках с калошами, в тёмной фетровой шляпе с приподнятыми полями, в посверкивающем пенсне на красном от стужи лице, и все, кто попадался ему навстречу, все кланялись ему, а старики даже шапки с головы снимали, и он всякий раз, слегка дотрагиваясь до шляпы рукой в кожаной перчатке, отвечал: “Доброго здоровья! Доброго здоровья!” <…> Он вёл у нас и ботанику, и зоологию, и химию, и астрономию, и геологию, и географию, и даже немецкий язык (на обложке одной из своих немногочисленных сохранившихся школьных тетрадей карпогорского периода Фёдор Абрамов, словно ещё раз увековечивая память о любимом учителе, написал: «Немецкий язык преподавал А. Ф. Калинцев». – О. Т.). Немецкий язык он выучил самостоятельно, уже будучи стариком, выучил с единственной целью, чтобы дать нам, первым выпускникам школы, хоть какое-то представление об иностранном языке… Чтобы понять, что это был за труд для нашего учителя, я должен заметить, что ему нелегко было выставлять даже отметки в классном журнале. Стараясь, поражённая ревматизмом рука его тряслась… И вот как, когда, каким образом этот полуинвалид-старик мог написать конспект очередного раздела учебника, который мы проходили, да ещё не в одном экземпляре, а в двух-трёх, да с рисунками?..»

Но Карпогорская школа была семилеткой, и Федя Абрамов после окончания её последнего класса принимает решение поступить в Архангельский строительный техникум.

Почётная грамота № 7 от 9 июня 1935 года, выданная Феде Абрамову «за отличные успехи в учебной работе и примерное поведение, достойное советского школьника», ещё раз подчёркивала старания и желание учиться. И всё же его «середнячество» документально и тут не будет утеряно – в справке № 7/1206 от 12 июня 1935 года, выданной председателем Веркольского сельского совета, необходимой для поступления в техникум для продолжения учёбы, опять-таки будет значиться:

«…выдана Абрамову Фёдору Александровичу в том, что он действительно с 1920.29.02 года рождения, социальное положение середняк колхозник. Избирательных прав сам и родители не лишён и не лишался…»{21}

Как же прилипло к нему это проклятое середнячество – ни отмыть, ни отскрести! В третью его школу прошмыгнуло! Зачем писали, непонятно. Да какое середнячество?! Мать в 1935 году уже не работала в колхозе по причине сильной болезни, что получила, надорвавшись от работы, старшая сестра Мария была уже студенткой Емецкого педагогического техникума, а при колхозных делах оставались лишь братья Михаил да Николай, да и у тех уже были к этому времени свои семьи. О каком середнячестве Феди Абрамова писал председатель Веркольского сельского совета в сей справке, вообще непонятно. Но тем не менее, как говорят в народе, «что написано пером, того не вырубишь топором». Такая справка и пошла в Архангельский строительный техникум. Но и это ещё не всё!

По сему видно, что сбор документов для поступления был весьма серьёзным. Всё необходимое собрано, вместе с заявлением с просьбой допустить к студенческим испытаниям было отправлено по нужному адресу.

Ответ директора техникума не заставил себя долго ждать.

«22.06.1935. Ф. А. Абрамову.

Ваши документы получены, хорошие документы. Приезжайте на испытание к 25 августа, с парохода прямо в общежитие, где найдёте и постельные принадлежности, и пр. необходимое. Поедет ещё Хрипинов, вместе приезжайте. Анкету можно прислать почтой, можно привезти с собой.

[Подпись]»{22}.

Но для выезда на учёбу в Архангельск нужен был паспорт. Выдавали паспорта в Карпогорском отделении милиции, но и туда нужны были соответствующие документы. 10 августа 1935 года Федя Абрамов получает из Веркольского сельского совета справку, в которой значилось, что «он действительно 29.02.1920 года рождения, по социальному положению середняк колхозник» и «выдано на предмет получения паспорта»{23}.

Однако с техникумом отчего-то не заладилось: то ли с паспортом случилась какая загвоздка (неизвестно, выдали тогда ему паспорт или нет), то ли потому, что к 1 сентября 1935 года в Карпогорской школе утвердили десятилетку. Фёдор Абрамов отозвал документы из приёмной комиссии техникума и вновь передал их в школу, поступив в восьмой класс.

Федя Абрамов был заметен в делах не только учебных, но и в общественных. О разносторонности его интересов, об умении организовать досуг впоследствии повествовали многие знакомые по учёбе в Карпогорах. В этом контексте невозможно не упомянуть воспоминания Ульяны Абрамовой, на чьих глазах, как учителя, так и члена семьи, происходило становление личности племянника. Ульяна Александровна в своё время привезла тетрадь с записями о карпогорском периоде жизни Фёдора Абрамова в Верколу, в семью Владимира Михайловича Абрамова. Но оттуда, понимая ценность всего в ней изложенного, её вскоре передали в созданный в Верколе музей писателя, где она поныне и хранится.

Фёдор Абрамов словно искал себя, пытаясь обнаружить именно тот самый яркий задаток мастерства, данный ему свыше, и воплотить его в жизнь с полным размахом и силой. Ходил в походы, был активистом общественной, комсомольской жизни школы, состоял в учебном комитете, любил музыку, участвовал в драматическом кружке школы и даже сыграл Самозванца в «Борисе Годунове» и Алеко в «Цыганах», хорошо рисовал (его рисунки не единожды представлялись на школьных и районных выставках), очень любил поэзию и даже сам занимался стихосложением, «да и нравилось ему это… [и] получалось». И даже пытался опубликовать свои вирши в каком-то журнале, «а из журнала ему книжку прислали… о том, как стихи писать не надо»{24}.

И может быть, развив в себе поэтический дар, которым, безусловно, обладал, Фёдор Абрамов стал бы знаменитым поэтом.

Примечательна оценка его лирических изысканий, данная Ульяной Александровной: «В районной газете появилось его первое и, пожалуй, последнее стихотворение (не помню его названия и содержания, но стихотворение, на мой взгляд, удачное)». Скорее всего, Ульяна Александровна имела в виду стихотворение «Серго Орджоникидзе», опубликованное в газете «Лесной фронт» № 15 за 1937 год. Ещё им была написана поэма «Испанка», прочитанная на районной художественной олимпиаде и даже попавшая под обсуждение: «По форме и ритму… неплохое, но в содержании имеется несколько неточностей. И следует учесть Феде в дальнейшем, чтоб не только гнаться за формой, слогом… Писать сначала небольшие произведения легче. А способность и талант у Феди имеется к писательской работе…»{25}

Судьба этой поэмы весьма трагична. По сведениям Ульяны Абрамовой, рукопись «Испанки» некоторое время хранилась у неё, но летом 1938 года перед отъездом в Ленинград Фёдор её «просто сжёг в печи», словно не желая оставлять о ней и следа, «перешагнув» свои «младые» творения, подведя под ними столь жирную черту.

Все ранние, несовершенные абрамовские творения есть отправная точка в его писательской судьбе. Но Фёдор Александрович предпочёл никогда о них не говорить и уж тем более не вести от них «отсчёт» своей работы в литературе. И в этом есть ещё одна врождённая черта Фёдора Абрамова – исключительная требовательность к самому себе, которая, к слову, уберегла его от многих пороков, чем так богата творческая среда, и, в частности, от гнетущего душу тщеславия.

Федя Абрамов был не только первым в учёбе, но и первым в журнальном списке класса. Он словно задавал тон, «на Абрамова» равнялись – и так было все годы его обучения в Карпогорской школе. Ни на один миг Абрамов не сдавал этих позиций, напротив, лишь улучшал их. Его требовательность к себе и другим, упорство в отстаивании собственного мнения порой ставили в тупик и учителей. Он мог «раскусить» школьную задачу по математике так, как считал нужным, и эту «особенность» своего решения ещё и втолковать учителю. Об этом свидетельствуют его школьные тетради, где наряду с красными чернилами учительских замечаний всё исчёркано расчётами Фёдора, доказывавшего свою правоту.

Его сердечная, пронизывающая душу доброта уже в школьные годы не знала границ. Сам он частенько без лишнего «гроша за душой», живущий на «братово содержание», мог, не спрашиваясь брата Василия, запросто поделиться рублём с кем-нибудь из одноклассников, пребывающих в нужде. И подтверждением тому всё те же школьные тетради, где на последнем листе одной из них, «для памяти» с припиской «мои должники», указано несколько фамилий одноклассников, «одолживших» у Фёдора деньги.

Учительница Карпогорской школы Павла Фёдоровна Фофонова вспоминала, что Фёдор Абрамов, придя в школу, «…был… маленьким, худеньким, очень скромным мальчиком. Одевался так же, как и все. Но его сразу заметили, так как он учился хорошо. Фёдор активно участвовал в пионерских и комсомольских делах. Любил читать стихи со сцены, много увлекался художественной литературой».

Одноклассник Абрамова Александр Диомидович Новиков вспоминал, что в Пушкинские дни, а в 1937 году по всей стране отмечалось столетие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина, «…чуть ли не все драматические произведения поэта “через сцену пропустили”. Десятиклассник Фёдор Абрамов читал стихи, играл Гришку-самозванца в отрывке из “Бориса Годунова”». Вспоминал, как «в старших классах вдвоём с Абрамовым готовили в селе ворошиловских стрелков, ходили вместе на стрельбище, получили значки Осоавиахима и ГТО…»{26}.

Школе тогда даже была выделена Пушкинская стипендия и её присудили Феде Абрамову.

Но ещё раньше, в седьмом классе, Фёдор Абрамов при Карпогорском районном обществе Красного Креста сдал все нормы на значок «Готов к санитарной обороне» (ГСО) и ему были вручены удостоверение № 4 от 24 октября 1935 года и значок ГСО № 309232{27}. Фёдор Абрамов вновь стал одним из первых из числа учащихся Карпогорской школы, кто удостоился значка ГСО, особое положение о котором было утверждено ЦИК СССР 20 февраля 1934 года.

1938-й стал не только годом окончания школы Фёдором Абрамовым, но и годом глубоких потрясений, которых он ещё не мог в полной мере осмыслить. Последовав за суровым 1937-м, этот год ещё туже затянул гордиев узел мнимой борьбы с «врагами народа». В стране один за другим шли политические процессы. «Карающий меч диктатуры пролетариата» – НКВД – упорно делал своё дело.

И вот эта беда добралась до Карпогорской средней школы. Весной 1938 года был арестован любимый всеми учениками, да что учениками, уважаемый всем карпогорским людом Алексей Фёдорович Калинцев. «Не уберегли, не уберегли мы, пинежане, своего учителя, – скажет многими годами позже уже с большой трибуны писатель Фёдор Абрамов. – Он пал жертвой подлой клеветы и наветов…» Перевернули обыском всю квартиру, изъяли самое ценное – книги, что могло очернить его как «врага-троцкиста», и увели, увели в ночь накануне его экзамена в десятом выпускном, когда Карпогоры ещё спали. А потом его, «ревматоидного, полуинвалида-старика», продержав больше месяца в едва отапливаемой сырой камере Карпогорского отдела НКВД, солнечным июньским днём в числе других арестованных отправили этапом в Архангельск. И его ученики, для которых он жил, старался работать и которых безумно любил, бежали за уходящим арестантским этапом, провожая дорогого им учителя. И в числе этой самой ребятни, отгоняемой конвоем, был и Фёдор Абрамов. «…ни один сукин сын не заступился за старика… Это было ранним июньским утром… вдруг в утренней тишине зазвякало, заскрипело железо. Глянул – а из ворот энкавэдэ выводят арестованных. Все на один манер. Все грязные, бородатые, серые. А Павлина Фёдоровича он всё же узнал. По выходке. Горделиво, с поднятой головой шёл…» – так поведает о том ужасном июньском утре Фёдор Абрамов в своей повести «Поездка в прошлое». Лишь имя «Алексей» изменит на «Павлина», а всё остальное так, как память сохранила. «…И мы даже не знаем, где и как окончил он свои дни», – напишет Фёдор Александрович. Получив по статье 58, часть 1, пункт 10 Уголовного кодекса семь лет с поражением в избирательных правах на три года, любимый учитель Феди Абрамова умрёт в Архангельской тюрьме зимой 1941 года и будет похоронен в безымянной могиле тюремного кладбища в районе нынешней Соломбалы.

19 июня 1938 года для Фёдора Абрамова отзвенел последний школьный звонок. Карпогорская средняя школа № 1 прощалась со своим первым вышедшим из её стен десятым классом. Как по такому случаю и положено, собралось многолюдное торжественное заседание. Говорили речи. Горячо аплодировали выступавшим. Дали слово и первому ученику школы. Волновался Фёдор, выступая, или нет, не знаем, но то, что сказал, известно, и самое главное, обещал, что «учиться в вузе будет только на “отлично”». А потом было и шумное застолье, и танцы, на которые догадались пригласить девчонок из других классов, так как своих было всего три, и затянувшееся гулянье, закончившееся далеко за полночь.

Уже на следующий день после отгремевшего выпускного директор школы Николай Павлович Смирнов вручил Фёдору Абрамову аттестат зрелости, где по всем семнадцати предметам и поведению стояла оценка «отлично». Вместе с аттестатом вручили «Похвальную грамоту № 1», на которой было начертано: «За отличные успехи и примерное поведение». Это был особый, как бы теперь сказали, «красный» аттестат, открывающий дорогу для поступления в любое учебное заведение без экзаменов. На нём так и было написано:

«На основании постановления Совета народных комиссаров СССР и Центрального Комитета ВКП(б) от 3/IX 1935 г. Абрамов Фёдор Александрович пользуется правом поступления в высшую школу без вступительных экзаменов».

Гордый, с аттестатом об окончании средней школы на руках, вернулся Федя Абрамов в родительский дом. Можно только представить, как он торжествовал, показывая матери и тётушке Иринье документ, как восторженно делился своими впечатлениями от поездки в Архангельск, куда его отправили как лучшего ученика и где он первый раз в своей жизни был в настоящем театре и смотрел «Евгения Онегина»…

Быстро, словно один день, в делах и заботах пролетело последнее, в общем-то ещё школьное, но уже рубежное веркольское лето Феди Абрамова. Старался успеть везде – покосить сено, похлопотать на огороде, помочь в домашних делах матери и брату, что жил под крышей родительского дома, поиграть с его годовалой дочкой Галиной и, конечно же, поговорить «по душам» с тётушкой Ириньей в её малой прокшинской избёнке.

Портрет Пушкина, нарисованный Фёдором Абрамовым в 1937 году в школьной тетради. Публикуется впервые

Аттестат Фёдора Абрамова, выданный после окончания Карпогорской средней школы. 1938 г. Публикуется впервые

Но и погулять после танцев в деревенском клубе до поздних петухов, коротая лёгкие сумерки белых ночей, со своими сверстниками Фёдор был весьма не прочь.

Юношеская пора – время первой влюблённости, такой, что ещё похожа на тесную дружбу, но уже с оттенком привязанности и искренней чувственности. Не обошла она стороной и Фёдора Абрамова. С именем Нины Гурьевой, одной из учениц Карпогорской школы, и связано то самое первое чувство абрамовской любви к женщине.

Нина была одной из трёх сестёр Гурьевых: Мария (в 1942 году она умрёт от туберкулёза, и об этой трагедии Фёдор Абрамов узнает из фронтового письма брата Василия, от 4 января 1943 года) и Тамара были одноклассницами Фёдора. Нина Гурьева была на год младше, симпатия между ними зародилась, когда Фёдор ещё учился в девятом классе.

О их чувствах упоминает в письме Абрамову, написанному много лет спустя – 22 июля 1974 года, некая Александра Кошкина (её девичью фамилию мы точно, к сожалению, не знаем; по всей видимости, это Мамылова, во втором браке – Земцовская, жена Михаила Земцовского, друга Абрамова), в старости проживавшая в городе Василькове Киевской области. Она хорошо знала Абрамова по Карпогорской школе и в ту пору питала к нему «безответные» чувства: «…У тебя самого была любовь. Я ревностно наблюдала за вами, самое обидное было, когда после танцев, идя домой, вы по одиночке сворачивали около фотографии и дальше шли “задами”…»{28}

Здесь непременно стоит отметить, что Александра действительно очень любила Фёдора и долгое время надеялась на его предложение о замужестве.

В своём письме Абрамову она так и пишет: «Мне исполнилось 22 года. Познакомилась с Кошкиным. Сделал предложение. Мама сказала, чего ждать тебе Абрамова. Не возьмёт, даже писем не пишет. Для меня было бы самым большим ударом, если б ты женился раньше, чем я выйду замуж. Ты приехал после нашей последней встречи через два года, у меня был ребёнок. Не сказал ни слова и ушёл! У меня была такая пустота…»

Можно предположить, что между Александрой Мамыловой (?) и Фёдором Абрамовым в юности всё же были взаимные чувства, но по какой-то причине их пути разминулись.

А вот увлечённость Ниной Гурьевой была у Абрамова куда серьёзнее, иначе время не сохранило бы двух Нининых писем. Нам неизвестно, насколько активной была их переписка, но то, что он ей отвечал, – это точно, об этом Гурьева сама пишет. И эти пожелтевшие от времени, затёртые письма Нины, одно из них вовсе карандашное, исписаны ещё неуверенным девчачьим почерком, не всегда придерживаясь разлинованных строк.

«Здравствуй, Фёдор!

Я не знала, что ты уедешь раньше 20, ты мне не сказал. Сердиться же на тебя я, пожалуй, не сержусь. Ну да это не важно. Но всё-таки ты извини меня, если это моя вина, что мы не смогли встретиться в последний день. Прошу. Живу ничего. День на горке катаемся, а вечер в клубе. Там собирается много народа – танцуют до восхода солнца, часов до 1–2, а то и позже. После танцев ходят гуляют, а мы идём с девчатами спать. Кто с кем ходит, я не знаю.

Сейчас жду Марусю, она должна скоро приехать, её отпустят 1 июня, а Тамара ещё долго не приедет.

Нового ничего нет.

Когда ты уехал, мне очень было скучно, и ещё скучнее, когда уехала Валя в лагерь.

Теперь же не так скучно, всё с девушками, даже сплю, ко мне всегда приходят ночевать человека три-четыре.

Мамылова Ш. получила от Земцовского письмо. Она мне всё говорила. Больше ничего не знаю.

Сейчас мама и папа ушли в Покшеньгу, мы одни, шалим.

Пиши. Пока всё. По-прежнему люблю.

Н. Гурьева. 28.VI.37 г.

Извини за почерк и извини за то, что долго не давала ответа.

Получила твоё письмо 24.VI.37 г.».

И вот второе письмо. Когда оно написано, непонятно – дата отсутствует. Явно, что между пишущим и адресатом была размолвка. Возможно, это уже одно из более поздних писем Нины, а может быть, и просто записка, переданная кем-то адресату:

«Федя!

Ты видишь недовольство и какую-то грусть во мне.

Я всем довольна – и тобой, и нашей дружбой.

Но зачем я грущу? Может, не довольна дружбой с тобой? Нет, я бы никогда не порвала её. Может быть, я жалею, что отдала тебе свою любовь? Нет, нет, я люблю тебя, очень люблю, и больше мне ничего не надо.

Зачем я так робко люблю?

Может быть, я ревную?

Нет, ревновать – значит унижать и тебя, и себя.

Я люблю тебя первого и последнего, но не побоюсь и сказать, что я тебя не люблю, если это будет надо.

Лыжи будут.

Нина Г.

Извини за неопрятность письма».

Всю свою жизнь Нина Гурьева хранила школьное фото, подаренное ей Федей Абрамовым, на которой они были сфотографированы вместе. На оборотной стороне её даритель красивым, ещё не испорченным писательским трудом почерком написал:

«Вспомни нашу бурную юношескую память

и любовь в Карпогорах.

15. IX.37 г. Фёдор Абрамов».

И она помнила.

Студент

Филологический факультет Ленинградского университета, по всей видимости, был мечтой Фёдора Абрамова. Сразу же после окончания школы он подал документы в уже начавшую работать приёмную комиссию с заявлением зачислить на филологический факультет на отделение русского языка и литературы. Все необходимые документы Фёдор отправил почтой и спустя положенное время получил ответное письмо о зачислении в университет.

А в конце августа 1938 года Федя Абрамов и ещё двое выпускников Карпогорской школы – Валентина Завернина и Михаил Земцовский – на лодке по родной Пинеге отправились на учёбу. Их общий путь лежал до Архангельска, а Фёдору предстояло ехать дальше – в Ленинград (так вспоминала Валентина Завернина).

Здание филфака находилось на Университетской набережной Невы, в старинном здании Дворца императора Петра II, выстроенного при Марте Скавронской, больше известной под именем императрицы Екатерины I. Невысокое, словно «растёкшееся» по набережной, с небольшими оконцами петровской поры, оно мало походило на шумное учебное заведение. Причём, и это будет уместно отметить, 1938 год был всего лишь вторым годом существования филологического факультета, который был образован годом раньше путем слияния существовавших на тот момент литературного и лингвистического факультетов.

Фёдор Абрамов ровным счётом почти ничего не написал о своей студенческой поре, а то, что есть, – малые штрихи, из которых вряд ли можно составить портрет Абрамова-студента. Не написал, наверное, потому, что университет и война слились в его восприятии в единое целое. Не желал ещё раз пропускать сквозь душу и сердце имена друзей, чьи жизни оборвала война.

В своём выступлении на встрече выпускников филфака в 1978 году Фёдор Александрович с грустью отметит: «…Как много незаурядных работников науки и культуры дал наш курс. Но ведь лучшие из нас – и мы это хорошо знаем – остались там, на полях сражений. Леонид Сокольский, Анатолий Новожилов, Семён Рогинский, Александр Матвеев, Иван Маркин, Николай Лямкин, Андрей Штейнер, Олег Долгополов…» Удивительно, но он всю свою жизнь помнил их поимённо – тех, с кем пришёл постигать азы филологии и с кем шагнул в пекло войны, навстречу смерти.

На филфаке Фёдор Абрамов был зачислен в восьмую группу отделения русского языка и литературы – «русскую группу», как её называли студенты и преподаватели.

Выросшему в глубоко патриархальной семье, где труд с утра до ночи всегда был на первом месте, Абрамову городская среда, в которой ему предстояло жить и учиться, должна была казаться чуждой. По своей сути, всё так и было, да и он сам этого впоследствии не скрывал. В ранних черновиках к рассказу «Белая лошадь» он отметил: «…Я чувствовал себя неполноценным, второсортным. <…> …я, ещё недавно первый ученик, тут был сереньким неинтересным воробышком… Один крестьянин на весь курс…»

Сокурсник и однополчанин Фёдора Абрамова, Моисей Каган, в будущем известный учёный-искусствовед, в своих воспоминаниях характеризует Абрамова как паренька «…с характерным для Русского Севера говорком, походкой вразвалку, отсутствием того уровня культуры, который отличал окружавших его ребят – ленинградских аборигенов, выросших в интеллигентных семьях, говоривших на иностранных языках, знавших собрания Эрмитажа и Русского музея, завсегдатаев театров и филармонических концертов. Фёдор явно комплексовал в этой среде и старался скрыть это, нарочито усиливая свои социальные приметы… Однако нехитрые эти приметы не только легко разгадывались молодыми людьми, читавшими Достоевского и Горького, но и производили не запланированный автором эффект – по той простой причине, что в абрамовском комиковании, в рассказываемых им сказочках, прибаутках, частушках, в самом звучании его речи и её интонационном строе ярко выделялся талант – талант актёра, рассказчика, фольклорного сказителя, а за всем этим угадывался человеческий талант – нравственная сила, душевная чистота, потребность дружбы и любви, искренняя эмоциональность, острый, пронзительный ум и скрепляющий всё это воедино юмор – сочный, красочный, истинно крестьянский»{29}.

Жадный до учёбы, Фёдор Абрамов заражал сокурсников своим огромным трудолюбием и усидчивостью. «…Мы видели усердного сокурсника, всегда необыкновенно тщательно готовящегося к семинарам, и не для того, как мыслят студенты, чтобы сдать, а для того, чтобы знать… – вспоминала Ирина Васильева, одногруппница Фёдора Абрамова. – Выглядел среди нас взрослым, серьёзным и, если можно так сказать, солидным. Он не допускал ни в чём небрежности, был аккуратен и собран…»{30}

Уже нет в Питере того старого доходного дома, что стоял на улице Добролюбова, 6, в котором располагалось одно из университетских общежитий, «приютивших» Федю Абрамова. Уезжая на учёбу в Ленинград, Фёдор Абрамов понимал, что, покидая родную Верколу не на день-два, а на долгие месяцы, он меняет пусть и нелёгкую, но привычную для него деревенскую жизнь на незнакомую суету большого города. Теперь нужно было жить в иных условиях, без матери и братьев, надеясь на самого себя. Учёба, подготовка к занятиям отнимали почти всё время. «…Я весь был в зубрёжке. Я хотел всё сделать, что положено по программе, и не успевал. Учёба – самая тяжёлая работа», – писал он в набросках всё к той же «Белой лошади». И это слова человека, у которого за плечами было непростое, «взрослое трудовое детство», безотцовщина. «Я жил одиночкой… Я не мог позволить себе и рубля выбросить: у меня всё было рассчитано. 130 р. <…> И на эти 130 я должен был кормиться, одеваться (в значительной мере), платить за общежитие. Платить за трамвай. Ходил “в лыжной куртке” и “о, страшные довоенные зимы…” Как я мёрз! И ещё за это платил!»

Был ли Фёдор Абрамов в ранние довоенные студенческие годы окружён друзьями?

С кем делил кров в университетской общаге и кому мог доверить свои самые сокровенные думы? Из его тогдашних сокурсников по восьмой группе филфака никто не оставил такого рода воспоминаний, да и сам Фёдор Александрович не отметил того в своих произведениях.

Абрамов наверняка был очень разборчив в личном общении, да и комплекс деревенского парня давал о себе знать. Но это было не главное. Уже тогда он знал себе цену. И это был нисколько не выплеск показного высокомерия, надуманности, эгоизма, это был просто склад его характера, которому свойственны такие черты, как трудолюбие, умение достигать поставленной цели. Он был чужд всякой напускной мишуры, чванства, вычурности и, по словам Тамары Головановой, учившейся в параллельной группе, мог по необходимости меткой, с ехидцей, репликой возвратить «на грешную землю не в меру воспаривших романтиков». На студенческих посиделках он вряд ли находился в центре внимания, скорее всего, он был просто молчаливым наблюдателем происходящего.

А друзья у Фёдора Абрамова, несомненно, были. Он, вероятно, сближался с такими же любознательными, стремящимися к знаниям молодыми людьми, чьи интересы пересекались с его собственными. Среди того, что влекло и тревожило Абрамова и его товарищей, главный приоритет принадлежал литературе. Поэтому нет ничего странного в том, что казавшийся неразговорчивым Фёдор, несколько сторонящийся ленинградской студенческой городской «богемы», всё-таки находил с ней общий язык.

И вот двое из них – Израиль Рогинский, которого все на курсе звали Семёном, и Леонид Сокольский… Первому он фактически посвятил рассказ «Белая лошадь». Со вторым сфотографировался на память 14 июля 1941 года – в день зачисления в ополчение. Тогда никто не подозревал, что жизни этих молодых людей на самом их взлёте уже осенью заберёт война.

Рогинский – хоть и ленинградец, не вкусивший общаговской жизни, но внешне не выделялся. По словам Абрамова, за три года учёбы «ничего другого, кроме вытертой чёрной вельветки», на нём никто не видел. Сокольский жил с Фёдором в одной «общаге», и может быть, даже в одной комнате. Леонид был обычный, невыделяющийся. Сеня, наоборот, – манерный, знавший себе цену, порой докучавший Абрамову своими «умными» шуточками в его адрес и каждый раз устраивавший после получения стипендии кутёж «в общежитии или у кого-нибудь на квартире». Рогинский был «с задатками большого артиста», чтец, «собиравший полный зал слушателей», выступавший даже на ленинградском радио. Разные по характерунту, скорее всего, и по восприятию окружающего их студенческого мирка, они были явными антиподами, но это нисколько не мешало Фёдору общаться с ними на их «ноте», говорить о вещах для них знакомых и близких.

Сказать, к кому из них больше тяготел Фёдор Абрамов, нельзя, скорее всего ни к кому. У него был свой внутренний мир, и раскрываться ему всё же не хотелось. И для многих городских жителей он вообще оставался непонятен. Необычной была его пинежская «гово́ря» с необычным оканьем и нараспев, которая на всю жизнь врезалась в его речь и зачастую была предметом шуток и подковырок. Хотелось ли тогда Абрамову или нет, но его крестьянская натура «хлестала» через край в облике, манерах и, как это ни покажется странным, отношении к занятиям. Ведь учёба была для него смыслом пребывания в университете. Он приехал в чуждый для него город именно за знаниями. И, вовсе не обладая приспособляемостью, Абрамов всячески старался встать «в строй» с этой самой городской студенческой элитой. И это получалось. Его не отталкивали и даже временами приглашали в компании, и он с удовольствием приходил. Может быть, приходил больше из вежливости, чем из желания просто так скоротать время, которое мог потратить на свою «зубрёжку». Он ни в коей мере не был завсегдатаем студенческих посиделок, устраиваемых у кого-нибудь дома, с бо́льшим удовольствием он выезжал «за компанию» за город, например в Царское Село – своеобразную мекку поэзии. В натуре Фёдора Абрамова напрочь отсутствовало стремление привлекать к себе внимание по «пустому» делу. По словам Тамары Головановой, Абрамов «всем существом своим противостоял укладу и быту – в том числе литературному быту – городской, отчасти богемной среды, благополучию и весёлой жизни молодёжи…». О том, что он не «вписывается» в общую окружающую его студенческую, как бы теперь сказали, «тусовку», Абрамов прекрасно понимал и сам. «Я ведь и тогда был такой… вы меня не видели, вы были – элита», – и в шутку, и всерьёз уже впоследствии признавался писатель. Уже спустя годы многие сокурсники Абрамова по филфаку довоенного периода честно признавались, что на тот момент действительно не замечали Фёдора и не были с ним знакомы. Можно допустить, что Абрамов своей внешней, я бы даже сказал, несколько показной мрачноватостью, которая, к слову, сохранилась у него на всю жизнь, не обладая пустой «развязностью» языка, мог попросту отталкивать от себя сверстников. И это, в общем-то, шло ему на пользу, «хранило» его время для занятий, отгораживало от ненужных поверхностных знакомств. Со многими сокурсниками Абрамов познакомился лишь в строю университетского отряда ополчения в июле 1941 года.

Неугомонность Фёдора Абрамова в учёбе, его непреходящее стремление быть первым не давали сбоя и в делах университетских. Немецкий, латинский (особенно знание первого сыграет для Абрамова добрую службу в его военной биографии, он знал немецкий на «отлично» и практически безукоризненно мог перевести любой текст), филологические науки, философия, история и многое другое, что давалось по программе курса, – всё было подвластно этому студенту из далёкой архангельской глубинки. Обладая феноменальной памятью, он быстро заучивал материал и при ответе всегда был на высоте.

Уже на первом курсе Фёдор Абрамов выбился по учёбе в лидеры и ему одному деканатом филфака было разрешено сдать итоговые экзамены за курс. Он блестяще сдал их, каждый раз выходя из экзаменационной аудитории с неизменным «отлично» в зачётной книжке. И как награда за досрочное окончание первого курса – уехать в родную Верколу, в самый разгар сенокосной страды и огородных забот, в пору грибов и ягод! Это будет его предпоследнее мирное лето, ознаменовавшееся тем, что в этот приезд в Верколу он сделает набросок первого рассказа, который закончит спустя 41 год. Речь идёт о рассказе «Самая счастливая», под которым будет поставлена сдвоенная дата создания – «1939–1980».

Каковым изначально должен быть сюжет первого абрамовского рассказа, сказать теперь сложно. Нам неизвестны ни его замысел, ни, конечно же, финал 1939 года. Начиная повествовать о судьбе бабки Окульки, которую мать двенадцатилетней девчушкой «в монастырь свела» на работу, Абрамов, конечно, не мог тогда предположить, что закончит этот рассказ возвращением её мужа и всех троих сыновей целыми и невредимыми с войны, на которой окажется сам. Вероятнее всего, и название самого рассказа появилось уже значительно позже, а не в 1939-м. А тогда, в своём первоначальном варианте, это был, вероятнее всего, просто набросок, своего рода зарисовка одной, в общем-то немудрёной житейской истории.

Кто мог стать прообразом доброй души – бабки Окульки-монастырки, нам неизвестно. Не исключено, что это была история какой-нибудь его близкой родственницы и Фёдору захотелось сохранить её воспоминания. Может быть, это была одна из тех ярких пинежских сказительниц, с которой беседовал студент Абрамов, записывая частушки? Ведь этим летом, отрабатывая обязательную для студентов-филологов практику, он с огромным усердием собирал этот уникальный самобытный материал, разъезжая по окрестным деревням, да и в самой Верколе побеседовал не с одним жителем. О том, что Фёдор Абрамов собирает частушки, знали даже его веркольско-карпогорские друзья. Так, в своём уже упоминавшемся письме Александра Кошкина вспоминает: «…Я когда приехала, Миша Абрамов сказал, что Абрамов (Фёдор. – О. Т.) был на каникулах и уехал в Карпогоры. Когда приехала домой, ты заходил записывать, какие я знаю, частушки…»

Так или иначе чудом сохранённая в деревенских «важных» бумагах абрамовского родительского дома, а потом ещё «путавшаяся» в документах, что хранились в доме брата Михаила, «Самая счастливая» всё же обрела свою настоящую литературную судьбу в цикле коротких рассказов-миниатюр «Трава-мурава». Насколько сильно переработал Абрамов начало рассказа, нам также неизвестно, но думается, что порядком. Но сделал это так, что даже самый взыскательный читатель не сыщет умело сокрытого писателем «временно́го» интервала, словно рассказ был написан разом.

Впоследствии Фёдор Абрамов нисколько не выделял этот рассказ из общей массы написанного, не упоминал о нём в своих интервью и уж ни в коей мере не говорил о нём как о первой работе в своей литературной деятельности. Но сам по себе этот рассказ уникален прежде всего тем, что его начал писать Федя Абрамов – едва взявшийся за перо молодой человек, а закончил уже маститый писатель, увенчанный ореолом читательского признания.

Именно в эти первые студенческие годы Фёдор Абрамов начинает «прирастать» душой к творчеству Михаила Шолохова. «Донские рассказы», «Тихий Дон» не просто потрясали Абрамова чистотой, яркостью, лиричностью слова, искусным описанием природы, но и самой темой, которая была ему очень близка. В жизни донских казаков, их нехитрого быта, тяжёлого труда от восхода до заката он видел жизнь крестьян своей родной северной деревни. И может быть, у Абрамова уже тогда зародилась мысль рассказать о судьбах крестьян, среди которых он вырос, о Верколе и о многом другом, что было близко ему и знакомо. Но как это сделать, с высоты своих юношеских лет, он, конечно, не знал. И лишь жизненный опыт и время помогут ему в будущем осилить этот труд.

Ни первый курс университета, ни год жизни в Ленинграде не изменят натуры Феди Абрамова. Он по-прежнему будет оставаться пареньком «из деревни», никоим образом не скрывая своего происхождения. Он по-прежнему не принимал город, его суету, неразмеренность, «душные» каменные кварталы, но и без него уже не мог. Всё так же не любил шумных студенческих компаний, но если звали, то неизменно приходил, держась по-особому, можно сказать, «по-абрамовски». «…В этой компании он чувствовал себя не очень уютно…» – вспоминала однокурсница Тамара Голованова о встрече у неё на квартире Нового, 1940 года. Фёдор не был любимцем группы, не блистал на студенческих посиделках повышенным красноречием, но к его слову неизменно прислушивались, с ним считались. Впечатляли его не по годам серьёзность, внутренняя собранность, аккуратность (эти черты характера сохранятся на всю жизнь), и эта юношеская «солидность» возвышала его над другими.

Впрочем, Фёдор Абрамов был неплохим, даже захватывающим рассказчиком, порой манерным, знающим цену слову. Мог поддержать разговор и сам рассказать то, чего не знали окружающие. Обладая хорошим слухом, он любил и понимал музыку, с удовольствием слушал Александра Вертинского, Ивана Козловского, Петра Лещенко… Любил поэзию и на университетских студенческих литературных самодеятельных вечерах приходил в восторг от выступлений Рогинского, уже сумевшего записать собственные пластинки на студии звукозаписи, действовавшей при Ленинградском техникуме сценического искусства.

Посещал он и общества молодых поэтов, создание которых было, впрочем, в духе того времени, где читались весьма неплохие стихотворения собственного сочинения о времени, о себе, о патриотизме, о любви. О любви, несомненно, больше. Кого же в юности не влечёт эта тема?! Писал ли сам Фёдор Абрамов стихи, нам неизвестно. Вероятнее всего нет. Случалось, приходил и на постановки студенческого драматического кружка и с восхищением наблюдал за игрой своих же однокашников. Но вот сам в таких постановках замечен не был. Почему? Наверное, видел иной уровень мастерства намного выше своего карпогорского «драматического» опыта.

Студенческие будни Фёдора Абрамова скрашивались нечастыми весточками из дома, письмами матери, написанными сестрой Марией или братом Михаилом, который в конце января 1940 года возглавил веркольский колхоз «Лесоруб» и был его председателем до ухода на фронт в августе 1941 года. И всё так же большим подспорьем к студенческой стипендии была «копейка», присланная братьями. По-прежнему приходилось экономить, отказывая себе во многом.

Он, как и после первого курса, с нетерпением ждал лета, когда окажется в Верколе, в Карпогорах, увидит мать и окунётся в дела, столь знакомые ему с детства. Вновь будет записывать частушки и сказы. Его «фольклорная» практика после первого курса была высоко оценена на факультете, и он решит продолжить эту работу. «Ещё до войны, студентом, записывал я сказки на своём Пинежье. Раз попалась старуха – день записываю, два записываю, три – всё сказывает…» – вспомнит Абрамов о том времени в рассказе «Сколько на Пинеге сказок», помещённом в цикл миниатюр «Трава-мурава».

Быстро, в трудах и заботах пролетело последнее предгрозовое лето. Оно действительно могло стать для Фёдора Абрамова последним в полном смысле этого слова – «студенческие каникулы» 1941 года он уже встретит в окопах под Ленинградом.

Рассказывая о предвоенном годе в жизни Фёдора Абрамова, остановимся ещё на одном случившемся тогда событии. Он влюбился. Нет, речь идёт вовсе не о Нине Гурьевой, но, как это ни парадоксально, его любимой вновь стала… Нина. В раннем, ещё военном дневнике Абрамов заметит будто бы в шутку, а может, и сожалея: «…ох, и везёт мне на Нинок», – и, наверное, будет по-своему прав. Заглядывая вперёд, это можно назвать пророчеством.

Нина Левкович. Коренная ленинградка с Большой Московской. Она жила с матерью Яникой Леонтьевной Левкович в доме 11, в обычной тесной ленинградской коммуналке, в квартире под номером 6. Были ли у неё братья, сёстры, кто её отец, мы не знаем. Но имя Нины Левкович Фёдор Абрамов не единожды упоминает в дневнике, например в записи от 10 мая 1945 года.

Знакомство с Ниной, вероятнее всего, произошло на одном из студенческих вечеров, куда она могла прийти, скажем, вместе с подругой. А почему бы и нет? По крайней мере где и как они встретились, документальных сведений нет, впрочем, не существует и их «обильной» довоенной переписки, которой, может быть, и не было. Они жили тогда в одном городе и могли довольно часто видеться.

Чем она понравилась Фёдору и чем её очаровал с виду мрачновато-серьёзный, не особо разговорчивый студент – неизвестно. Она даже не была студенткой университета, училась в каком-то техникуме и, по всей видимости, как и Фёдор, в компании не блистала. Может быть, этим и взяла! Скромностью и простотой, ненавязчивостью в общении, пониманием. Только молодые люди, быстро познакомившись, уже не отпускали друг друга из виду. Вскоре Нина познакомила его и со своей мамой. Затем о существовании Нины Левкович узнали и близкие Фёдора.

Как сложились бы их отношения, если бы не война, гадать не будем. Вот только именно она – Нина Левкович в июле 1941 года проводит Фёдора Абрамова в народное ополчение и в сентябре этого же года получит от него последнюю фронтовую весточку. Фёдор, предчувствуя, что, вероятнее всего, погибнет в предстоящем бою, трогательно попрощается с ней, уже не надеясь получить ответа. Это будет обычная почтовая открытка, отправленная Абрамовым на имя Нининой матери на их домашний адрес, где на обороте карандашом уверенным абрамовским почерком будет написано:

«Дорогая Нина!

Это, вероятно, моё последнее письмо.

На днях начнём решающую операцию. Я нахожусь на самом серьёзном участке фронта. Живётся очень скверно: не говоря уже о самом положении, у меня нет ни одного товарища, с кем бы можно было отвести хоть душу. Однако я по-прежнему придерживаюсь старых взглядов – моё место на фронте!

Мне хотелось бы о многом поговорить с тобой, но всё, всё решительно перепуталось. Война гудит, будто гром по мне. Но помни, будете праздновать победу, вспомните тогда нас. Мы были уж не так плохи. Передай мой привет Мике Кагану. О Володьке ничего не знаю. Жив ли он? Скверно. Напиши пару слов моим родным.

Прощай, голубоглазая!

Федя».

На открытке оттиск штампа полевой почты с датой «28.11.41» (именно в этот день Фёдор Абрамов получит второе, тяжёлое ранение. – О. Т.), а на штампе почтового отделения в Ленинграде, куда была доставлена открытка, – «30.11.1941».

Мика Каган, которого упоминает Абрамов в письме, по всей видимости, есть Моисей Каган, однополчанин Абрамова, и он, судя по всему, хорошо знал Нину Левкович.

Возможно, что Нина навещала Фёдора в госпитале после его первого ранения, куда он попал вместе с Микой Каганом. Кто знает? Ведь ни прямых, ни косвенных подтверждений этому нет, но и опровергнуть данное предположение, судя по написанному Абрамовым Нине, мы также не можем.

После второго ранения связь Фёдора Абрамова с Ниной прервётся, но он о ней не забывал и ждал встречи. Будучи офицером Смерша, очутившись по службе в блокадном Ленинграде поздней осенью 1943 года, Абрамов помчится на Большую Московскую, 11, но дверь ему никто не откроет. У Нины Левкович с её мамой уже будет другой адрес…

Тогда, стоя у подъезда дома, где жила Нина Левкович, Абрамов не знал, что её и Янику Леонтьевну, как и его самого, зимой 1942 года эвакуировали из осаждённого врагом города. Не исключено, что Нину с Фёдором вывозили в одной колонне блокадников.

Часть 2. «Моё место на фронте…»: 1941–1945

Ополченец – рядовой – курсант

Каким бы стал Фёдор Абрамов, если бы не война? Конечно – другим. И как личность, и по характеру. Но если так, то почему он, фронтовик, воочию видевший весь ужас войны, её суровую правду, так ничтожно мало о ней написал? Почему не раскрыл «окопную правду» рядового солдата-ополченца? И вот вам, пожалуйста, опять новые «почему» в биографии писателя. Не много ли тех необъяснимых фактов его суровой жизни, которые мы до сей поры разгадать не можем?

А ведь тема «окопной» войны мучила, терзала его всю жизнь, с каждым годом всё больше и больше обостряя чувство глубокой боли за тех, кто остался там, на полях сражений. Он словно корил себя за то, что вопреки всему остался жив, и уже потом, всю свою жизнь, пытался оправдать этот «поступок», не зная, как выложить это оправдание на чистый лист бумаги. Но его война не вписывалась в бытовавшую тогда официальную правду о Великой Отечественной, а написать иначе, вопреки своей совести, он не мог. И даже то немногое о войне, что Фёдор Абрамов создавал в течение всего периода творчества, так и осталось незавершённым и при жизни неопубликованным.

Но Фёдор Абрамов показал нам другую войну. Война в его произведениях – в судьбах и душах людей, «ковавших» победу. Да, на страницах его книг не рвутся снаряды, не кипят рукопашные бои, не горят города и сёла. Но война где-то рядом, совсем близко, в скупых письмах – весточках с фронта, в похоронках, «заваливших» стариков, жён и детей, в изнуряющем труде ради Великой Победы.

Абрамов не делил войну на передовую и тыл, она была для него одна, была единым целым: и солдаты в окопах, и «бабья, подростковая и стариковская война в тылу». И вот эта война в тылу «была не менее страшной и героической, чем война на фронте». «Так можно ли говорить, что я не писал о войне?» – твёрдо заявит Абрамов в своём очерке «Ответ читателям».

Но ведь именно война и «дала» Абрамова литературе, «подсказала» тему и… сохранила его жизнь. Именно сохранила! Не получи он второго ранения, не будь «списанным» на время с воинской службы, он наверняка, да что там наверняка, точно бы погиб в тех жестоких, наполненных сущим адом боях за Ленинград. А если бы и выжил, кто знает, дошёл ли до победного Мая 1945 года…

Ныне в его родной Верколе едва ли не каждый дом отмечен солдатской звёздочкой, а на некоторых и по три, а то и по четыре пятиконечные звезды – по числу ушедших на фронт. Из 143 ушедших на фронт веркольцев в свои дома возвратились лишь шестьдесят восемь, остальные полегли на полях сражений. Из тридцати восьми жителей, носивших фамилию Абрамов и ушедших на фронт, семнадцать не дожили до Великой Победы.

«В первый же день войны я записался в народное ополчение и в течение лета и осени 1941 года участвовал в боях за Ленинград», – собственноручно укажет Фёдор Абрамов в своей анкете, заполненной в день подачи заявления о вступлении в Ленинградское отделение Союза писателей 26 марта 1959 года{31}.

В тот воскресный день, 22 июня 1941 года, известие о начавшейся войне застало Федю Абрамова на улице. Июнь – горячая студенческая пора, сессия в самом разгаре: подготовка к экзаменам и, конечно же, думы о скорых каникулах. Абрамов «на пороге» четвёртого курса. Половина лет обучения уже за плечами. «…Подходил к общежитию. Или вышел из читалки…» – запишет Абрамов много лет спустя в своих многочисленных набросках, раздумьях к «Белой лошади», воскрешая в памяти события того рокового дня. Наверняка он, как и все, тем полднем (выступление по радио заместителя председателя Совета народных комиссаров и народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова передавалось ровно в полдень 22 июня 1941 года) стоял под репродуктором и слушал страшную весть.

О неизбежности войны говорили много, и всё равно известие о ней было поистине громом среди ясного неба. Вмиг всё стало иным – и день, и город, и люди.

Какие мысли роились тогда в голове Феди Абрамова, нам неведомо, но точно знаем, что уже через день его первым оружием в борьбе с врагом станут лопата и тачка, и он в числе сотен таких же, как и он, студентов будет копать противотанковые рвы на Карельском перешейке. «Я спокойно взялся за лопату… и таскать носилки и тачку с песком – привычное для меня дело. Разве косьбу ручную с этим сравнишь или лесоповал – летом, в жару, на оводах?» – вспомнит потом Фёдор Абрамов о тех днях.

Студентов разместили в землянках, разбили на группы, и Фёдю Абрамова определили старшим в одной из таких групп, в которой были его же сокурсники с филфака. И этот выбор был весьма не случайным! Видимо, тот, кто делал это «назначение», знал твёрдость натуры Фёдора. Такой, как он, подвести просто не мог. Наверное, за все эти три года его пребывания в университетской студенческой среде его лидерская жилка не раскрывалась так, как в эти первые суровые дни войны.

Сколько дней пробыл Фёдор Абрамов на строительстве оборонительных укреплений, точно не установлено. По одним сведениям, всего лишь два дня, по другим – намного дольше. Сам же он, выступая на филфаке ЛГУ 7 мая 1965 года, говорил так: «Первую неделю мы работали на Карельском перешейке. Рыли противотанковые рвы… И вот когда я вернулся с Карельского перешейка, я первым делом записался в народное ополчение…» И если следовать этому абрамовскому пояснению, то он ещё некоторое время пребывал на строительстве оборонных укреплений, после чего вернулся в город. Если это так, именно на Карельском перешейке Фёдора Абрамова застало и первое с начала войны выступление Иосифа Сталина, прозвучавшее 3 июля: «Товарищи! Граждане! Братья и сёстры!..» Это был не просто призыв подняться всей страной на борьбу с врагом, по сути это было поклонение вождя народу, в котором слышалась глубокая надежда, что победа будет за нами.

Уже в первые дни войны на ленинградских предприятиях были созданы специальные комиссии по организации отрядов народного ополчения, несколько разгрузившие райвоенкоматы, куда посыпались заявления от тех, кто немедля желал отправиться на фронт. Рабочие, служащие, вчерашние школьники и студенты, старики, не подлежащие призыву, но ещё способные держать в руках оружие… Не было ни одного учреждения, фабрики или завода, где бы не формировались добровольческие отряды. Ополченцы с Путиловского завода, из типографии и Главного почтамта…

Свой отряд ополчения дал и Ленинградский университет. В один строй, плечом к плечу, встали и профессора, и их ещё вчерашние студенты, стерев незримую, но крепкую грань, существовавшую между ними там, в лекционных аудиториях, при сдаче зачётов и экзаменов. «…Мы не ждали повесток из военкомата… мы подготовлены были духовно к войне», – впоследствии скажет Абрамов о своём военном студенческом поколении. Студенчество предвоенной поры, не бывшее свидетелем эпохальных революционных событий, но воспитанное на романтике патриотической доблести отцов и матерей, прошедших Гражданскую, строившее новую жизнь в молодой Советской Республике, было «до мозга костей» пропитано духом яростного патриотизма, и уйти добровольцем на фронт было не просто нормой – это было делом чести. Отправиться на войну и обязательно победить! «Никаких дум о смерти, о трагедии, которые несёт с собой война. Полная уверенность в скорой победе, боязнь опоздать на фронт… Мы ликовали. Мы долго ждали войны, возможность совершить подвиг, и вот мы дождались. Мы шли на фронт – необученные, ничего не умевшие, почти безоружные и без всякого уныния…» – впоследствии запишет Абрамов в своих дневниках.

И надо же, никто из этих двадцатилетних юношей и девушек, так рвавшихся в июне 1941-го на фронт, не допускал мысли о том, что эта ужасная война с миллионами унесённых жизней затянется на долгие четыре года, после чего ещё будет мощнейший «бросок» Красной армии на Восток, где не один советский солдат, встретивший победный Май, ляжет в землю у берегов Тихого океана. Их жизни в июне 1941-го уже на несколько лет вперёд принадлежали войне. И сколько из них вернётся в мирную жизнь, теперь не подсчитает никто. «…Почти все мои товарищи, студенты Ленинградского университета, с которыми я уходил на войну как доброволец народного ополчения, полегли в кровопролитных боях за Ленинград летом и осенью 1941 года…» – скажет Абрамов о тех, с кем воевал против фашистов.

Записываясь в ополчение, Абрамов даже не успел сообщить об этом матери. Не успел или не хотел? Наверное, последнее. Не хотел тревожить. Он напишет об этом позже, уже находясь на передовой.

14 июля 1941 года – официальная дата зачисления Фёдора Абрамова в Ленинградскую армию народного ополчения. Именно она не единожды упоминается в автобиографиях писателя и материалах «Личного дела сотрудника “Смерш” Ф. А. Абрамова № 1390 (11126)»{32}.

Личное дело – документ серьёзный, и оговорок в данных тут просто быть не может. Наверняка все сведения, указанные Фёдором Абрамовым при поступлении на службу в контрразведку в автобиографии и личной учётной карточке, были тщательно перепроверены сотрудниками особого отдела.

И тут, в качестве небольшой ремарки, вернёмся к уже упомянутой анкете от 26 марта 1959 года и скажем следующее. Указывая дату 22 июня как день зачисления в народное ополчение, Абрамов наверняка имел в виду свою запись в отряд, отправляющийся на строительство укрепительных сооружений на Карельском перешейке. По сути, это было тоже ополчение, пусть и не с винтовкой в руках. Война для Абрамова началась с трудового фронта 22 июня 1941 года. А вот 14 июля 1941 года вполне можно считать отправной точкой в военной биографии писателя, по одну сторону которой будет его доармейская жизнь, а по другую – война и служба в подчинении Отдела контрразведки (ОКР) «Смерш» НКВД СССР.

«2–3 июля мы уже колоннами шагали на фронт. Необученные, необстрелянные, в новых не пригнанных гимнастёрках, в страшных солдатских башмаках. Помню, была ужасная жара… Но всё время над колонной звучала песня “Вставай, страна огромная”» – так будет значиться в стенограмме выступления Фёдора Абрамова перед студентами филфака в год двадцатилетия Победы – 7 мая 1965 года. Верно ли указана дата? Вероятнее всего, что нет. В стенограммах такое случается. Скорее всего, Абрамовым было названо 23 июля, когда он, рядовой в составе 277-го отдельного пулемётного артиллерийского ополченческого батальона, сформированного Ленинградским университетом, отправился к линии фронта. А дата «2–3 июля» так и осела в материалах выступления, которые при жизни Абрамова нигде не печатались, а оттого и некому было это число исправлять.

Ещё одно искажение. В ряде источников, рассказывающих о службе Фёдора Абрамова в Ленинградской армии народного ополчения, сокращённо ЛАНО, в июле – сентябре 1941 года, указывается не 277-й, а 377-й батальон. Опять ошибка? Несомненно! Так как 377-го отдельного пулемётно-артиллерийского батальона в ЛАНО вообще не было. Неправильный номер просочился «от руки» самого Фёдора Абрамова. При поступлении на службу в контрразведку в личных документах, анкетных сведениях, автобиографиях, послужном списке, хранящихся теперь в «Личном деле сотрудника “Смерш” Ф. А. Абрамова», он сам написал вместо двойки тройку, отчего и получился 377-й батальон. Ошибка устояла даже при перепроверке указанных сведений, проводимой при работе с кадрами в Смерше. Этой малой неточности в биографии, скорее всего, просто не придали значения и, решив лишний раз не марать бумагу, оставили всё как есть. Что же получается, и в материалах НКВД могут встречаться неточности? По всей видимости, да. Вот только эта ошибка невольная или всё же преднамеренная? Постараемся ответить на этот вопрос несколько позже.

О зачислении студента Фёдора Абрамова в 277-й батальон народного ополчения также говорит и справка за № 30599 от 3 февраля 1982 года, выданная писателю Архивом военно-медицинских документов для представления в медицинскую комиссию{33}.

С каждым днём линия фронта стремительно приближалась к Ленинграду. 8 сентября при массированном налёте фашистской авиации зажигательными бомбами были сожжены бараки на улице Киевской, более известные как Бадаевские склады, в которых хранились запасы продовольствия. К сентябрю жесточайшие бои шли уже на подступах к городу Пушкину. Враг неудержимо рвался к Павловску, тогдашнему Слуцку, Гатчине, именовавшейся на тот момент Красногвардейском, Стрельне, к побережью Финского залива, Пулковским высотам. Красная армия под мощнейшим натиском противника отступала, неся огромные потери в живой силе.

Именно сюда, к Красному Селу (ныне это один из отдалённых районов Санкт-Петербурга), прибыл в составе ополчения студент Фёдор Абрамов. Теперь война была от него лишь в нескольких шагах. Разрывы снарядов и днём и ночью, не прекращающаяся пушечная канонада, воздушные бои, выходящие к лагерю отступившие бойцы и разговоры о скором вступлении в бой – таков был постоянный антураж тех дней. Романтические настроения таких, как он, студентов-добровольцев, яростно рвущихся на фронт, менялись. Именно здесь, в военном лагере у передовой, Фёдор начал осознавать происходящее. Но думал ли он, что спустя всего лишь месяц после формирования его батальон бросят в самое пекло, на передний рубеж обороны Ленинграда, а из оружия в руках будут лишь противотанковые гранаты да одна на троих винтовка «Мосинка»? Думал ли о том, что уже в первом бою батальон будет начисто разбит, а те, кто уцелеет, фактически попав в окружение, будут выходить к своим измождёнными, израненными и с каждой минутой теряющими надежду выжить. И Фёдор Абрамов будет среди них. Вряд ли думал. Он просто не мог представить, какой ужас ждёт его впереди. Уже с первых дней отправки на фронт их, ополченцев, большинство из которых вовсе не умели держать винтовки в руках, фактически готовили умирать. Этот ленинградский рубеж обороны на подступахм высотам, один из самых главных стратегических объектов обороны города, почти для них всех станет не только первым, но и последним.

Первой боевой задачей наспех «обученного» батальона стала охрана минных заграждений под Ропшей. Скорее всего, это была не столько охрана, а некий пост упреждения для отступавших частей Красной армии, дабы не дать своим же бойцам подорваться на собственных минах.

Об этом задании он подробно расскажет в той самой неоконченной «Белой лошади», которую будет писать всю послевоенную жизнь: «…Передовая была где-то впереди, за речкой, и оттуда, естественно, шли отступавшие – группами, одиночками, и наша задача была предупредить своих… У нас не было карты минного поля… Холодные сентябрьские ночи давали о себе знать, и особенно под утро мы буквально околевали, а костры было жечь нельзя… Мы уже три дня не имели связи со своей ротой, оставшиеся где-то за картофельником на опушке леса, и там уже третий день горела неубранная рожь… Кругом были пожары. Рвались снаряды, шёл бой. И мы сидели у этого минного поля и ждали команды, когда нас снимут…» Война испытывала их на прочность, и можно лишь только представить, как под утро первые крепкие заморозки сентября серебрили луг, и он казался сплошь седым, и как растянутая по траве паутина блестела бисером капель. И как стыло от реки и достававший до самого нутра ядрёный морозец студил тело так, что хотелось беспробудно спать, и у них, лежавших под кустом ракитника, мечтой были тёплая шуба и валенки…

После первого же боя у деревни Пиудузи от батальона остались лишь жалкие крохи. Уцелевшие, попавшие в окружение, отступали. Выходили разрозненно, малыми группами, разведкой отыскивая нужный путь. А «…кругом заволокло дымом. Сзади нас горели деревни и леса. Посмотришь туда – стая рыжих зверей рыщет и несётся на нас. Солнце от дыма и пыли, казалось, истекало кровью…» – отзовётся о тех днях Фёдор Абрамов в рассказе «В сентябре 1941 года». А вот что писал об этих тревожных днях Моисей Каган: «…нам, остаткам взвода, выбиравшегося по лесу из окружения, нужно было выяснить, в каком направлении двигаться дальше, чтобы соединиться с какой-нибудь боеспособной воинской частью. Как командир отделения – а командира взвода с нами не было, – я взял ответственность на себя и сказал: “Надо идти в разведку. Кто со мной?” Первым отозвался Фёдор…»

Красное Село, возле которого ещё совсем недавно стоял полевым лагерем их студенческий батальон, уже 12 сентября было захвачено неприятелем. К этому времени под натиском фашистских полчищ пала Стрельна, в окрестностях Петергофа шли ожесточённые бои.

Так, измотанные и измождённые, намерзшиеся в сырых окопах, загнанные в безызвестность, с пустым боекомплектом, а кто и вовсе без оружия, пробираясь через самые опасные участки Ораниенбаумского плацдарма, группа Моисея Кагана всё же вышла к своим в районе Нового Петергофа. Спешная переукомплектовка вблизи форта «Красная Горка» (у города Ораниенбаума) – и через день батальон вновь сутками дрался с неприятелем в кровопролитных боях у Старого Петергофа. О боях здесь потом будет много написано. Упомянет о них в рассказе «В сентябре 1941 года» и Фёдор Абрамов. Он начнёт писать его зимой 1941 года в госпитале, куда попадёт уже после второго ранения, а закончит в черновиках, так и не издав при жизни, совсем незадолго до своей кончины. «…Зелёные цепи немцев, как лава, беспрерывно набегали на нас. Четырнадцать атак в день!..» Вот она окопная правда войны. Но всей правды о тех боях Абрамов так и не скажет. Тяжесть пережитого и увиденного не давала возможности заговорить даже на листе бумаги! Война обострила все его чувства, заставила жить с этим все последующие годы, памятуя о тех днях. Он старался публично не рассказывать об истории своих ранений, словно стыдился перед погибшими товарищами за то, что остался жить. Но когда это было необходимо, говорил, не особо вдаваясь в подробности, как, к примеру, написал о них в анкете «Личного дела» сотрудника Смерша, да рассказывал об этом своему любимому племяннику Володе, младшему сыну брата Михаила. «Бои будь здоров были, – уже мне пересказывал Владимир Михайлович воспоминания дяди, – телами убитых прикрывались. Взвалишь на спину погибшего товарища и ползёшь, чувствуя спиной, как, словно мыло, дырявят бездыханное тело фашистские пули. А ты ползёшь, придавленный к земле трупом, что спасает тебя от смерти, а в руке твоей лишь граната. И мёртвые с нами, живыми, воевали!»

В ночь с 22 на 23 сентября, когда батальон, в котором воевал Фёдор Абрамов, вёл бои на окраинах Петергофа, в его центре начался ожесточённый бой, закончившийся тем, что к рассвету части Красной армии всё же отступили, оставив город. По сути, это означало прорыв существовавшей на тот момент линии обороны. В этот же день, 23 сентября, началось решающее сражение за Пулковские высоты – один из важнейших стратегических объектов в защите Ленинграда.

Фактически здесь, под Петергофом, приняв для себя последний массированный вражеский удар, ляжет в землю почти весь 277-й отдельный пулемётно-артиллерийский батальон.

А как дрались студенты-ополченцы, не для красного словца, а с болью и горечью в слове поведает в воспоминаниях Моисей Каган, представленный за героизм в боях под Петергофом к ордену Красной Звезды: «…погибали один за другим, не успев сделать ни одного выстрела… Нам, чудом оставшимся в живых, казалось, что и мы обречены на бессмысленную гибель – бессмысленную потому, что мы не могли воевать в точном смысле этого слова, оставаясь простыми мишенями вражеских бомбардировщиков, танков и автоматчиков…»

24 сентября в полдень, когда Фёдор Абрамов в числе защитников линии обороны у Старого Петергофа «работал на пулемёте», как станет потом известно, единственном на всю роту, вражеская пуля всё же достанет и его. Ранение окажется сквозным – пуля ударит в левое предплечье, повредив лучевую кость.

«Я не помню, что было дальше. Левая рука вышла из повиновения и волоклась, как плеть. <…> …слабость, сонливая, без боли, разлилась по всему телу. Медленно, как щенок, я полз по брустверу окопа к ближнему пулемёту. Должно быть, это была интересная картинка: с одной рукой, голый по пояс, полубезумный человек ползёт на пулемёт.

Я уже был метрах в десяти, уже различал лица пулемётчиков, как что-то тяжёлое хлопнуло по голове. Я потерял сознание. А очнулся в госпитале». Так, описывая ранение главного героя рассказа «В сентябре 1941 года», Абрамов, в сущности, рассказывал о себе самом.

В эти дни тяжёлых боёв за Петергоф погиб Семён Рогинский. В одной из черновых записей к «Белой лошади» есть такая фраза: «…Я много бы ещё мог рассказать о Р. Мы с ним воевали. Как под Н. Петергофом, как “дрались” на окраине Ст. Петергофа и как он спас меня… жертвуя собой…» О каком спасении идёт речь? Что имел в виду Фёдор Абрамов? Мы не знаем, как погиб Семён Рогинский, и может быть, на его месте должен был быть Абрамов? Эта тайна навсегда останется таковой!

Вообще воспоминания Абрамова о первых месяцах войны весьма жёстки. Так, в одной из его дневниковых записей 1975 года можно прочесть:

«…В 1941 году я не видел под Ленинградом регулярных войск. Ни пехоты, ни моряков. И помню, больше всего меня, да и моих товарищей, удивляло: где же они? Где же наша славная Красная армия?

Потому что кто попадался на пути? Ополченцы. Рабочие, студенты необстрелянные… Они выстлали своими телами дороги на подступах Ленинграда. Телами, человечиной, на которых забуксовали немецкие танки…»

Может быть, даже спустя 30 лет после окончания войны под впечатлением пережитого, на исключительных эмоциях и были написаны эти строки, но без правды о тех днях они бы просто не появились. А кому в то время нужна была такая абрамовская правда?

С поля боя раненого бойца Фёдора Абрамова доставили в Ижорский военно-морской госпиталь, который стал первым в его солдатской судьбе. Там он пробыл лишь один день перед «сортировкой». Послевоенное время его не сохранило, и ныне в селе Большие Ижоры высятся лишь жалкие, изломанные остатки стен с «изъеденным» кирпичом, глядя на которые невозможно представить, как выглядело здание в те далёкие военные годы и каким его запомнил попавший сюда Абрамов. Бурьян и полное запустение ныне царят в этом месте, чего не скажешь о том самом «сортировочном» госпитале № 1170. Ныне в его стенах Санкт-Петербургская духовная православная академия. Тогда это был единственный в блокадном Ленинграде госпиталь, куда поступали раненые с Ленинградского фронта, которых уже было невозможно отправить на Большую землю. Он работал не только все 900 дней и ночей блокады, но и после 27 января 1944 года, когда кольцо блокады было прорвано.

Сортировочный госпиталь – как-то уж слишком обыденно, по-казённому скупо названо, но тем не менее всем понятно, что он был своеобразным фильтром, и раненые бойцы в нём не задерживались. Вскоре Абрамова перевели в госпиталь на 19-й линии Васильевского острова, где он и пробыл последующие полтора месяца.

Получал ли Фёдор Абрамов в это время письма из Верколы? Вряд ли. О том, где, на каких рубежах воюют его братья, он не знал, – сведений о получении им в этот период писем от братьев нет. Вероятнее всего, он даже не сообщил матери о своём ранении, и лишь уже вновь находясь в строю, попросил Нину Левкович отправить весточку к нему домой. В набросках к «Белой лошади» (как же много этих черновых записей оставил Абрамов, так и «не вылив» их набело) он напишет: «…выпихнули на фронт с висящей, как плеть, рукой. Чтобы заткнуть дыру…»

Здесь Фёдор Абрамов художественно несколько сгустил краски. На фронт, не долечившись, он, скорее всего, выпросился сам. С 4 по 15 ноября он пробыл в 28-м батальоне выздоравливающих. «…Моё место на фронте…» – вспомним всего лишь одну фразу из пока единственно известного нам фронтового письма Фёдора Абрамова 1941 года, адресованного Нине Левкович. Он не мог больше находиться в госпитале, и как только почувствовал, что может встать в строй, немедленно это сделал.

Справедливости ради отметим, что в эту фронтовую осень Фёдор Абрамов писал письма ещё и Тамаре Головановой, по крайней мере он сам об этом сообщает в своих дневниках, но нам эти письма неизвестны.

Ровно десять дней пробудет Фёдор Абрамов в боевом строю рядовым 1-го ударного батальона 252-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии 55-й армии, удерживая натиск врага у Пулковских высот в районе нынешних Шушар. Тогда, спустя всего лишь несколько часов после марша, батальон сразу же окажется на передовой, где будет готовиться прорыв линии обороны противника, и Фёдор в числе сотен других бойцов окажется на самом её переднем рубеже. «…На днях начнём решающую операцию. Я нахожусь на самом серьёзном участке фронта…» – читаем всё в том же письме, между строк которого сквозит прощание. И в этот раз, как и в сентябре под Петергофом, он попал в число бойцов взвода, которые должны были фактически ценой собственной жизни («пушечное мясо»!), а это было именно так, обеспечить успех важной операции.

Уже потом станет известно, как утром под открытым вражеским огнём на абсолютно чистом месте, выполняя приказ о прорыве охраняемых врагом проволочных ограждений, замерзая, под ледяным ветром, заметаемые пургой, не сделав ни одного выстрела, с противотанковой гранатой в одной руке и ножницами-кусачками в другой, один за другим будут умирать его товарищи, так и не дойдя до цели и не выполнив приказа. И когда наступит его очередь, он, 88-й по счёту (читатель, только вдумайся в это число!), так же как и те, предыдущие, ещё совсем недавно живые его товарищи, под перекрёстным огнём врага поползёт к цели, задыхаясь в снегу, прикрываясь телами погибших, каждую секунду готовый быть прошитым вражеской пулей. И она всё же настигнет его у самых проволочных заграждений. «Тот немец, что возник внезапно передо мной, – будет рассказывать Абрамов племяннику Владимиру, – успел выстрелить, прежде чем его уложила моя граната».

Ранение было очень тяжёлым. Разрывная пуля прошла навылет в верхней части бёдер обеих ног, повредив кости и нервы. Об этом «следе войны» на теле Фёдора Абрамова мне рассказывал Владимир Абрамов, не единожды видевший дядькину наготу в бане. Да и лёгкое прихрамывание, скрываемое походкой вразвалочку, есть следствие того самого ранения.

Успел ли в том бою Абрамов выполнить поставленную взводу задачу – перекусить проволочные заграждения – или нет, неизвестно. По одним сведениям, после ранения он всё же смог доползти до своих, по другим – так и остался у вражеского окопа, потеряв сознание, истекая кровью, заметаемый позёмкой, превращаясь, как и погибшие его товарищи, в сугроб.

Мы не знаем, как работала на том самом поле боя похоронная команда, но когда дело дошло до рядового Фёдора Абрамова, его, как показалось бойцам, бездыханное, замерзающее тело во всеобщей суете после боя едва не упокоили в братской могиле. И лишь поистине случайность, а может быть и нет, спасла его жизнь: из бессознательного состояния вывели горячие капли, упавшие на лицо не то из котелка, не то из кружки стоящего над ним бойца.

Этот факт фронтовой жизни писателя не единожды переписывался биографами писателя, вносившими свои «коррективы», художественно обрабатывался, становился более суровым и драматичным. Не будем по этому поводу спорить, скажем лишь одно: одно то, что Фёдора Абрамова той ноябрьской ночью едва не захоронили в братской могиле, поистине является чудом. А ведь вполне могли! Сколько таких, как он, бойцов, находящихся в бессознательном состоянии, за все годы войны были в боевой суете засыпаны сырой землёй заживо?! Кто ответит на этот вопрос? Кто подсчитает? Да и опоздай похоронная команда на час-другой, он мог бы просто погибнуть от переохлаждения, замёрзнуть. Второй раз, когда казалось, что он должен был обязательно погибнуть, Абрамов выжил. Выжил вопреки всему, вопреки самой смерти, уже над ним «склонившейся».

И тут нужно отдать должное батальонной медицинской службе – уже на следующий после ранения день Фёдор Абрамов вновь окажется на той самой «сортировке» в госпитале № 1170, куда уже попадал чуть более двух месяцев назад, но теперь дела с ранением обстояли гораздо хуже.

О пребывании Фёдора Абрамова в ноябре 1941 года в сортировочном госпитале, а затем госпитале № 2013, развёрнутом в здании областного Ленинградского учительского института на 1-й линии Васильевского острова, нам ничего не известно. Воспоминаний на этот счёт не сохранилось. Да и откуда им взяться в сутолоке блокадных дней, когда уже спустя две недели 2013-й госпиталь был разбомблён и уцелевших раненых бойцов студёным декабрьским вечером спешно развезли по другим госпиталям. Абрамов был доставлен в госпиталь № 1012, что занимал здание исторического факультета университета.

Здесь нельзя обойти стороной воспоминания Валентины Гаповой, филолога. Она училась на курс младше Абрамова, а в годы войны, переживая блокаду, окончила курсы медицинских сестёр. Эти воспоминания, названные «Одна зима», позволяют прочувствовать силу духа солдата Фёдора Абрамова, сумевшего, именно сумевшего, выжить. Именно Гапова разыскала те самые «хроники» – госпитальные учётные карточки бойца Фёдора Абрамова, ныне хранящиеся в архиве военно-медицинских документов Министерства обороны, которые и позволилиой точностью определить хронологию его ранений, даты нахождения в госпиталях до отправки на Большую землю.

«Я сначала его услышала, а потом увидела… – напишет Гапова. – Поздний декабрьский вечер. Госпиталь погружён во мрак и тишину… Раненые ещё не спят… На дежурном посту мигающий огонёк коптилки бросает тени… И вдруг по всему этажу гулко разносится отчаянный крик. Пронизывающие вопли человека, попавшего в беду:

– Ужин! Ужин! Дайте есть! Есть! Есть!

…Зато отчётливо, совсем наяву – на узкой железной койке худой юноша с непокорной густой шевелюрой, смуглым заострившимся лицом и тёмными, лихорадочно блестевшими глазами. Укрытый байковым одеялом до пояса, с распахнутым воротом нательной рубашки, приподнявшись на локте, он умолял, просил, кричал вместе с другим новичком дать поесть. Мне нечего было дать, у меня ничего не было…»

Что, что ещё можно тут добавить?! Как ещё можно обрисовать состояние попавшего в беду человека, уже в который раз находящегося на волоске от смерти и не прекращающего всеми оставшимися силами бороться за жизнь, не павшего духом, не поддавшегося панике. Тяжёлое ранение, приковавшее к кровати, ужасный холод и невыносимое, адское, прожигающее тело чувство голода. Всё тогда в Феде Абрамове смешалось воедино, и лишь неимоверные усилия воли заставляли его терпеть все эти муки.

«…Ночью подошла в палату проверить – жив, дышит, спал, а может быть, тихо лежал. Утром был молчалив и спокоен, полное владение собой. Измерила температуру, помогла умыться – с кружкой холодной воды над тазиком…»

С первых дней его палатным врачом стала М. Лурье. Валентина Гапова писала о ней: «…измождённая пожилая женщина, возможно, такой она казалась от голода, с вечно озябшими сухонькими руками». Мы не знаем даже имени этого доктора, но то, что она сделала для Абрамова, на тот момент было бесценным. И самое главное, она в конечном итоге поверила в его выздоровление и ещё больше вселила эту надежду в него самого. 29 февраля 1980 года в своей юбилейной речи, обращаясь мыслями к тому времени, Фёдор Абрамов скажет: «К стыду своему, не помню ни имени, ни отчества. Она ходила всегда в госпитале с опухшим лицом, отливающим чугунной синевой. И мне даже трудно сказать о возрасте её, сколько лет ей было. Но благодаря ей я остался с двумя ногами… Да она, кроме того, добилась, чтобы мне как тяжело больному вместо пяти клёцок, вместо пяти катышков теста выписали в самые лютые дни блокады восемь катышков теста (по воспоминаниям Валентины Гаповой, это была дополнительная порция супа. – О. Т.). А восемь клёцок – это было очень много…»

Долгое время рана не хотела заживать, мокла, гноилась, и вопрос об ампутации левой ноги всё так же стоял весьма остро. Об ампутации говорила и Лурье. Но не настаивала, отдавая право выбора больному! И в который раз, словно веря в чудо, Абрамов отказался. Отказался вопреки всему, весьма оправданным предостережениям врача, своему собственному тяжёлому состоянию и всей той обстановке, в которой он оказался. Должно было просто случиться чудо, и он в это свято верил.

А как ужасны были и эти холодные перевязочные, и застиранные, давно потерявшие белый цвет бинты, и ощущение боли. «Он был к ней очень чувствителен, хотя не стонал, не кричал, не надоедал жалобами, постепенно таял, и только мрачно горели глаза… Когда приходилось снимать присохшие бинты, его мальчишеское лицо темнело, становилось страдальческим, а сам он весь напрягался… – И это снова слова Гаповой. – Однажды, стараясь сократить его мучительное ожидание боли, я рванула влипший бинт – пошла кровь, он весь дёрнулся. Страшно вспоминать – застонал, корил меня, подпустил к себе только врача…» Казалось, что к постоянному ощущению боли за эти последние месяцы Абрамов должен был уже вполне привыкнуть: слишком много её свалилось на его юношеские неокрепшие плечи.

Блокадные дни осени и зимы первого военного года явственно выделяются из всех девятисот дней, выпавших на долю осаждённого города. Остановлен транспорт, отключено электричество, отсутствие отопления, замёрзли водопровод и канализация. Трупы умерших на улицах и в квартирах. И самое страшное – нет хлеба. Вернее, он был, но к январю его норма выдачи дошла до мизерного предела – 125 граммов в сутки для неработающих. Столько же было «отмерено» и раненым в госпитале. Холод. Лежал «в рукавицах, в солдатской шапке-ушанке, а сверху был завален ещё двумя матрацами…» – вспомнит Абрамов о блокаде в своём прощальном слове, стоя у гроба Ольги Берггольц. Подняться с госпитальной койки в таких условиях было настоящим мужеством. И он нашёл в себе силы это сделать.

17 февраля 1942 года Абрамов под артиллерийским обстрелом города был вывезен по ледяной Дороге жизни, проложенной по Ладожскому озеру на Большую землю. Для блокадников эта опасная дорога стала единственным спасением. Таковой она стала и для Абрамова. Он мог умереть не только от страшной раны, но и просто от голода в прозябшем и измождённом войной блокадном Ленинграде, как умерли сотни, тысячи таких же, как и он, бойцов, не одолевших смерти, и были похоронены в братской могиле. Но его ангел-хранитель вновь был с ним.

Его «проводы» из госпиталя трогательно описала всё та же Валентина Гапова: «…в холодном пустом вестибюле он стоит на костылях, в шинели, опираясь на одну ногу, левая полусогнута, висит закутанная, лицо почти угрюмое от напряжения… Повиснув на костылях, развёл в обе стороны свои небольшие ладони: “У меня голые руки, Валя, я еду без варежек”. Несу шерстяные малинового цвета варежки… Надел… На левой варежке во всю ладонь дыра! В уголках его сжатых губ – горечь и скорбь… Откуда только у него брались силы стоять на одной ноге с тяжёлой, незажившей раной под северным сквозняком?..»

Почти два месяца, долечиваясь, проведёт Абрамов в вологодских эвакуационных госпиталях Харовского, Вожеги и Сокола, прежде чем окажется на берегах своей родной Пинеги. И этот короткий отпуск по ранению, всего-то чуть больше трёх месяцев, проведённых в Карпогорах и родной Верколе, не окажется для него праздником: то, что он увидит там, ляжет тяжёлым грузом на его душу и сердце и останется с ним на всю жизнь. Абрамов словно «вывернет» войну наизнанку, увидав её «закулисье», тот «деревенский бабский фронт», где неимоверным трудом и горькими слезами от летящих похоронок ковалась будущая Победа. «Много видел я в то лето людского горя и страданий. Но ещё больше – мужества, выносливости и русской душевной щедрости…» – упомянет он в очерке «Сюжет и жизнь». Всё это увиденное впоследствии станет основой замысла его первых двух романов «Братья и сёстры» и «Две зимы и три лета».

И в ту весну 1942 года Абрамов не сразу приедет в родной веркольский дом, где теперь предстояло жить жене старшего брата Анне с дочерью Галей, и его первым пристанищем на родной земле вновь станет карпогорская квартира брата Василия. Именно этот адрес «с. Карпогоры, д. 26», а не деревню Верколу он будет указывать во всех своих послужных анкетах.

Из писем Ульяны (переписка между ними наладилась в месяцы нахождения в вологодских госпиталях) он знал, что тяжелобольная Степанида Павловна находится при ней. И, приехав на родину, первым делом Фёдор спешил к матери. Эту встречу в апреле 1942 года он трогательно опишет в рассказе «Наводнение»: «…Гремя костылями, поднимаюсь по лестнице, отворяю дверь. Где мама, где Уля? В комнате тихо. Прохожу в чулан. Там в маленькой комнатушке на деревянной кроватке, на которой я спал, ещё учась в средней школе, лежит седая, высохшая старушка. Один глаз у неё закрыт, поверх одеяла сухая, жилистая рука. Она судорожно сжимается. Знакомая рука. Мама…

– Мама! – падаю я со слезами на колени. – Что с тобой?

Ведь полтора года назад, когда я приезжал на каникулы, это была здоровая, полная, румяная старуха без единого седого волоса.

– Мама, да говори же! – прошу я.

Из её рта вырвались какие-то нечленораздельные звуки, а из открытого глаза по лицу поползла слеза».

То, что тяжело заболевшая Степанида Павловна была перевезена из веркольского дома в Карпогоры, в квартиру среднего сына Василия, скорее всего, было продиктовано весьма серьёзными обстоятельствами, связанными с уходом за ней. Анна, супруга старшего сына Михаила, имея на руках малолетнюю дочку Галю, целыми днями, а то и ночами, работала в колхозе, в то время как Ульяна, будучи учителем в школе, могла всё же больше времени посвятить свекрови.

О том, что его мать находится на иждивении брата Василия (в сущности, его жены Ульяны), Абрамов не скрывал и указывал в своих документах. Так, в автобиографии от 18 марта 1943 года в сведенияхиках он пишет: «Мать Абрамова Степанида Павловна (60 лет) проживает в с. Карпогоры на иждивении брата Василия». Василий в это время находился на фронте в частях, дислоцировавшихся под Орлом, демобилизуется лишь 20 августа 1943 года вследствие тяжёлого ранения.

За мать, за себя Абрамов будет благодарить Ульяну всю свою жизнь. Уже спустя много лет в письме к дочери Ульяны – Ольге, в замужестве Устименко, он трогательно напишет: «Вся наша абрамовская семья, и прежде всего я, в великом (курсив мой. – О. Т.) долгу перед твоей матерью. Она, по-моему, за последние годы, как все мы, немножко потускнела, а когда-то это был живой костёр человечности. И то, что она сделала, например, по отношению к своей свекрови, то есть моей матери, не поддаётся никакому описанию. Это могла сделать только она…»

По возвращении в Карпогоры, не теряя впустую дней, Абрамов уже 20 апреля устраивается в свою родную Карпогорскую школу преподавателем литературы в десятый класс, где будет значиться таковым до 1 июля 1942 года. Учебный год подходил к концу, и поступление на работу в школу, скорее всего, было продиктовано не столько потребностью попробовать себя в учительстве, а больше тем, чтобы хоть что-то заработать для семьи брата Василия, где теперь жила его мать.

По всей видимости, возвратившись на Пинегу первый раз, Абрамов заглянул в Верколу лишь в начале июля, пробыв там чуть меньше месяца, помогая в колхозной страде на уже начавшихся сенокосах. Но и в это трудное время, словно вспомнив свою первую университетскую филологическую практику, вновь принимается за сбор частушек. В нём снова просыпается пытливый студент-искатель, исследователь. Как и прежде, он старательно записывает всё услышанное, но только теперь все эти частушки волей-неволей «с оглядкой» на войну.

Абрамов уедет из Верколы, из Карпогор в конце июля 1942 года с явной мыслью, что будет отправлен на фронт. Ну и пусть, что ещё давала знать о себе рана, а хромота на левую ногу стала уже родной. «Берут же на фронт и не с такими ранениями», – думал он, отправляясь на медицинскую комиссию Архангельского округа. Но врачи решили иначе. 27 июля 1942 года его зачисляют в часть № 9125, 29-й отряд 33-го запасного стрелкового полка, находящегося в Архангельске, где он в должности заместителя политрука пробудет до 1 февраля следующего года. И здесь, на службе в запасном полку, он вновь ощутит на себе войну. 24 августа Абрамов будет свидетелем сильнейшего массированного авиационного налёта бомбардировщиков люфтваффе на Архангельск, когда будут сброшены десятки бомб и деревянный город будет пылать в безудержном огне.

И именно в это время Абрамов принимает для себя не простое решение – посвятить свою жизнь армии и стать красным командиром. Чем было продиктовано это решение, нам неизвестно. Возможно, здесь сыграл пример брата Василия, который к середине 1942 года был уже «средним командиром» в чине лейтенанта.

И тем не менее Абрамов по-прежнему рвался на фронт. Он не скрывал этого и явно тяготился своей «тыловой» припиской. Ещё служа в запасном полку, он прямо жаловался на этот счёт брату Василию, на что тот весьма предостерегающе отвечал:

«…Федюша, напрасно только спешишь туда. Ведь ты уже там был, два раза целовался, и основательно. Запомни, друг, третий поцелуй может быть роковым, что для меня будет ударом, который навряд ли я переживу…

04.01.1943 года».

Чуть позже, уже служа в контрразведке, 8 февраля 1944 года в письме, отправленном в Карпогоры на имя Ивана Фофанова, Абрамов с горечью посетует: «…одно плохо – не представляется никакой возможности вырваться на фронт. Два года в тылу можно считать потерянными для меня во всех отношениях. Я не вырос ни духовно, ни физически…»

И, может быть, решение стать курсантом пулемётного училища, а ведь Фёдор Абрамов к этому времени уже не горел желанием военной карьеры, было продиктовано лишь желанием всё-таки «прорваться» на фронт. Ведь с чином «младшего командира» эта задача явно упрощалась.

Недолго проучился Абрамов в Архангельском пулемётном училище, которое находилось в городе Цигломень вблизи Архангельска. Получив лычку старшего сержанта и приняв должность помощника командира взвода, он уже с первых дней учёбы был на отличном счету. Об этом говорят его характеристики, затребованные несколько позже инспекцией по кадровому составу Смерша.

«Комсомольская характеристика на комсомольца т. Абрамова Ф. А.

Абрамов Ф. А. за время пребывания в комсомольской организации 19 р. 5 б-на [батальона] Архангельского пулемётного училища проявил себя как лучший комсомолец, хорошо успевающий по боевой и политической подготовке, хорош[ий] общественник и товарищ. Пользовавшийся авторитетом среди курсантов и командиров.

От[ветственный] секр[етарь] комсомольского бюро батальона

л-т А. Яровенко. 18.IV. 43».

Можно считать этот текст стандартным, шаблонным, если бы не знать натуры самого Фёдора Абрамова и того, что характеристика давалась не куда-нибудь, а в особый отдел НКВД.

Уже 15 апреля 1943 года для Фёдора Абрамова закончилась одна война и началась другая, требующая не только смелости и отваги, но и усердия, смекалки и знаний, умения хранить тайну. И эта война была не менее опасной, чем та, окопная, а может быть, и больше того. Она была жестокой и хитрой, непредсказуемой, не терпящей и доли ошибки. Это было то поле боя, о котором молчали долгие годы, да и ныне ещё многое находится под грифом «Совершенно секретно».

Лейтенант Смерша

В мае 1980 года Абрамов, давая интервью корреспонденту газеты «Советская Россия», на вопрос: «Где закончилась для Вас война?» – весьма уклончиво ответил: «В глубоком тылу, где я служил в воинской части по причине своей непригодности к строевой службе после второго тяжёлого ранения. А моя мирная жизнь началась осенью 1945 года, когда я вернулся в Ленинградский университет…» О службе в контрразведке ни слова! И это не случайно. Во всех своих многочисленных публичных выступлениях Абрамов обходил эту страничку своей военной биографии. А ведь службе в Смерше Абрамов отдал более двух лет своей жизни, дослужившись до старшего следователя.

15 апреля 1943 года – официальная дата поступления Фёдора Абрамова в Отдел контрразведки НКВД Архангельского военного округа, куда он попал исключительно благодаря своим личностным положительным качествам и феноменальной природной одарённости. Достаточно почитать его «Анкету специального назначения работника НКВД», которую он подписал ещё за неделю до официального поступления на службу – 7 апреля 1943 года, и уже будет понятно, что за человек привлекался в данную организацию:

«Из крестьян (о середнячестве тут, к счастью, забыли, наверное, это было уже не столь важно! – О. Т.), три курса Ленинградского государственного университета – незаконченное высшее, не судим, доброволец Красной армии, дважды ранен, взысканий по службе не имел, член ВЛКСМ, член Союза работников Высшей школы, читаю, пишу и говорю недостаточно свободно по-немецки, пишу и читаю по-польски, три брата на фронте…»

На поставленные в анкете вопросы Абрамов отвечал так, как знал, и был весьма откровенен, сообщив даже о, казалось бы, совсем не нужном, например, о судимости брата Николая: «…судился брат Николай примерно в 1930 г. за хулиганство, связанное с пьянкой, год или полтора он пробыл в заключении (лагерь)». Что было, то было, и, как говорят, из песни слов не выкинешь!

Первый лист черновика набросков к повести «Кто он?» датирован 7 марта 1958 года. С этого времени Абрамов по крупицам (в архиве писателя встречаются как от края до края исписанные листы, так и всего с двумя-тремя строчками, штрихами к повести), до мелочей, заставляя работать память, записывает всё, что было связано с тем периодом времени.

Так, от года к году, несмотря на то что повесть так и осталась лишь «в закваске», Абрамов в черновых пометках сохранил для нас те моменты своей биографии, что теперь были бы безвозвратно утрачены. В общем контексте размышлений над образами героев, перипетиями бытовой жизни и взаимоотношений сотрудников отдела он словно между строк втискивал страницы своей биографии следователя и в конце концов в дневниковых записях искренне признавался: «…Да, герой во многом я» (27 ноября 1976 года).

20 апреля 1943 года приказом № 44 по Архангельскому военному округу старший сержант Фёдор Абрамов был принят в резерв ОКР «Смерш» Архангельского военного округа в должности помощника оперуполномоченного.

А тремя днями ранее, 17 апреля, отслуживший в армии почти два года Абрамов принимает в Архангельске военную присягу. И вот тут напрашивается вопрос: а что, разве раньше не принимал, когда уходил в ополчение или когда служил рядовым в 235-м стрелковом полку? Да и позже, находясь в запасном полку и пулемётном училище? Ведь присягают всего лишь один раз!

Возможно, что в суете первых военных дней ополченцев вообще обошла стороной эта весьма почётная формальность, а уже потом Абрамову, не щадившему своей жизни в боях за Ленинград, после двух ранений присягать на верность Родине уже никто и не посмел предложить. Его преданность Родине уже была проверена.

И всё же при поступлении на службу в Смерш военная присяга была уже не просто формальностью.

Чуть больше трёх месяцев молодой «особист» Фёдор Абрамов пробыл в резерве. Ещё не имея своего личного кабинета и не представляя в полной мере будущей работы следователя, но хорошо осознавая специфику того места, где ему предстояло работать, Абрамов поначалу выполнял обычную черновую работу, которую могли поручить новичку. Что входило в его обязанности, мы вновь узнаём из черновиков повести «Кто он?» в записях от 16 ноября 1976 года: «…Первые месяцы работы разочаровали». «Всё скучно», однообразно, «героических дел ждал. Романтики. А на деле…» никакой романтики – «унылая проза»: работа с картотекой, «ловля дезертиров» («по помойкам, по дворам»), «переписывание чужих неграмотных протоколов». Вероятнее всего, ему приходилось и конвоировать доставляемых в отдел, и сопровождать их после допросов и иных следственных действий до места содержания. Ну что ж, обычная работа для сержанта НКВД. Эта механическая работа, как потом признается сам Абрамов, не приносила ему удовлетворения и не соответствовала его характеру.

Зарекомендовать себя, показать с положительной стороны… Предпринимал ли Абрамов на этот счёт какие-либо действия? Верил ли в свои силы, в то, что и без этой ненужной показухи справится? И вот ещё, явно о себе: «…Рост маленький? Физические данные не те? Почему я всегда раздвоен? Почему я мучаюсь? Эта моя неполноценность угнетала меня» (из записи к повести от 9 декабря 1964 года к образу главного героя – следователя Малышкина). Что это? Мучительные сомнения в верности поступления в контрразведку? Так не сам, призвали! Комплекс в том, что не такой, как все? А может быть, это попытка посмотреть на себя со стороны и постараться сломать свой сложный характер, став таким, как все? Но вот уже совсем другое: «…Умный, но застенчивый парень, стоявший намного выше своих товарищей» (из записи 1976 года). И тут можно добавить: наивно пытавшийся привнести свою «правду» в отдел. Именно эта абрамовская правда и поставила Абрамова особнячком среди своих сослуживцев, сделав предметом шуток, а порой и язвительных, обидных насмешек. Он, израненный, воочию видевший войну, хотя большинство его сослуживцев по отделу и вовсе не нюхали пороху, должен был подстраиваться под их нравы? Абрамов, со своим уже сформировавшимся, сложным, резким и прямолинейным характером. Не терпящий фальши во всём, абсолютно не умевший молчать в ответ на зло, уже в дни испытательного срока вступал в частые противоречия с сослуживцами в отношении работы. Об этом Абрамов, не скрывая, сам упоминал в своих набросках и явно готовился отметить эти автобиографические штрихи в повести. Вот, к примеру, один из них: «…Меня совершенно возненавидел Васильев», – будет вспоминать Абрамов о своих взаимоотношениях с непосредственным руководителем отдела.

Фрагмент рукописи незаконченной повести «Кто он?». 1958 г.

Алексей Васильевич Васильев, полковник Отдела контрразведки «Смерш» НКВД, – реально существовавшее лицо из окружения Абрамова во время его службы в контрразведке. Дослужившись до столь солидного чина, он в 1949 году будет уволен из структуры госбезопасности, как выяснится позже, за сокрытие своего «кулацкого» происхождения. В своих черновых записях к повести Абрамов даже не изменил его фамилии, как, впрочем, и фамилии других своих сослуживцев – Перова, Кошкарёва, Перепелицу, Буева, Тропникова…

Испытательный срок прошёл для Абрамова пусть и не совсем гладко, но достойно, и период скитания «по помойкам» в поисках дезертиров и исправления безграмотно написанных следственных документов закончился, сменившись следственной работой.

18 июля 1943 года приказом № 50/сш Главного управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны (НКО) Фёдору Абрамову было присвоено офицерское звание – младший лейтенант, и уже 4 августа на основании приказа № 107 он был определён на должность следователя, и ему было вручено служебное удостоверение № 1879. А уже менее чем через год ему присваивается звание лейтенанта, и в ноябре 1944 года Абрамов получает должность старшего следователя.

Слух о том, что Фёдор Абрамов служит в НКВД, вскоре докатился до Карпогор и до родной Верколы. О своей новой службе он писал Ульяне Абрамовой, сообщал в письмах братьям, а те, в свою очередь, писали об этом на родину, в семьи: «…Брат Федя служит в Арх-ке в НКВД, он лейтенант…» – сообщит в одном из писем домой брат Николай.

Следователю уже был положен отдельный кабинет. По всей видимости, за время своей работы следователь Фёдор Абрамов сменил по меньшей мере два кабинета, и первый год его рабочее место располагалось на первом этаже и было весьма «не просторно». Из черновиков к повести о следователе узнаём: «Я никогда не жил в подвале, но я всегда, когда читал об этом, представлял себе мой кабинет. Длинный, как гроб, с одним окном. Летом окна не выставляли – запрещено. 1-й этаж. Зимой темно, летом тоже. Пыль…»

С первых дней работы следователем руководство, зная упористый характер Абрамова, по всей видимости, подбрасывало ему дела весьма непростые и уже побывавшие в работе у других следователей. «Меня страшно огорчало: я доводитель, особенно те дела, которые шли на особое совещание. Случалось, что я целые дела заново переписывал. И тут доводить дали. Боже, что это были за протоколы. Потому-то и кабинет у меня такой был – в подвале. Надо мной посмеивались. Офицеры не очень-то придавали значение грамоте».

Возможно, это были совсем «хилые» с точки зрения доказательной базы дела или вовсе нераскрытые «висяки», но находящиеся под особым контролем, как, к примеру, дело о гибели партизанского отряда на Брянщине, стоявшее на особом контроле в Главном управлении контрразведки «Смерш» НКО, которое в июле 1944 года Абрамов получил на стадии распутывания связей и доказательства вины уже определённых подозреваемых. Это запутанное дело было начато ещё в Вологде и, побывав не в одних следственных руках, в конечном счёте осело в ОКР «Смерш» Архангельского военного округа у Абрамова. Почему дело было направлено в Архангельск? И почему было поручено расследование следователю Фёдору Абрамову, ещё совсем молодому особисту? Почему не передали следователю с бо́льшим стажем?

Известно, что и в случайностях есть свои закономерности! Можем предположить, что дело поступило Абрамову по рекомендации начальника ОКР «Смерш» Архангельского военного округа генерал-лейтенанта Ильи Ивановича Головлёва, ценившего деловые качества молодого следователя и верившего в верный исход расследования. Всего за несколько дней до порученияанию дела о гибели партизанского отряда Головлёвым был подписан приказ № 77 от 27 июня 1944 года о награждении Фёдора Абрамова наручными часами марки «Звезда», как следует из текста документа, «за лучшие показатели в следственной работе».

Момент передачи «Дела» Абрамов подробно отразил в своих черновиках к повести:

«…К генералу вызывали редко – первая реакция: зачем?..

Я не боялся генерала. Мысленно проверил, какие у меня проступки. Вроде бы не было…

Я постучал в дверь. И не ожидая, что ответят, вошёл. Вытянулся.

– Садись, Абрамов, – сказал генерал. Я сел. – Видишь дело? – Я пожал плечами.

– В этом деле лежит твой орден.

Алексей Иванович (правильно – Алексей Васильевич Васильев. Абрамов изменил отчество Васильева с Васильевича на Ивановича. – О. Т.) в знак согласия медленно помотал головой.

– В общем, так, мы вот посоветовались с Алексеем Ивановичем и решили поручить тебе дело. Дело это важное, Абрамов, вот почему я и говорю, что в этом деле лежит твой орден. А может, и не один твой…»

И генерал Головлёв с выбором следователя попал в точку. И не ошибся.

Свыше явно торопили с завершением следствия, но Абрамов и тут шёл своим путём. В черновиках к повести «Кто он?», в основе которой должно было быть это «Дело», есть и такая абрамовская запись: «…Дело меня захватило…» Отбросив правило «сразу же вызвать в себе ненависть к подследственному», высказанное ему однажды следователем Буевым, он стал досконально изучать дело.

Сколько дум, сколько тревожных ожиданий и сомнений пришлось пропустить Абрамову через себя. Сколько тревожных и бессонных ночей в раздумьях о судьбе подозреваемых, уже фактически обречённых на высшую меру наказания, провёл Абрамов за эти месяцы следствия! Но чем больше он вникал в суть обвинения, тем больше и больше охватывали сомнения в вине арестованных.

«…Страшное дело. Я уже стал искать пути для доказательства их невиновности. Но это ещё ничего. А как доказать? Запросить штаб, район, откуда оно?

Вся нелепость в том, что даже если перед тобой совершенно невиновный человек, то его всё равно нельзя выпустить. Нужны бумажки. И мне – я боялся признаться в этом – надо было опровергнуть обвинение. Из следователя я превращался в адвоката», – указывает Абрамов в дневниковой записи от 28 февраля 1968 года.

Не понимать того, что он рушит уже собранные по делу доказательства, Абрамов не мог. Более того, он прекрасно осознавал, что́ из этого может выйти.

В конечном итоге тот, кто навёл немецких карателей на партизанский отряд, будет найден и невиновные будут освобождены. Это была личная победа Фёдора Абрамова над системой, над самим собой, торжество собственной совести!

Всего пять с небольшим месяцев потребовалось следователю Фёдору Абрамову для того, чтобы поставить точку в этом непростом деле. А что было потом? «Месяц я ходил в ужасном состоянии. Меня никуда не вызывали. Мне ничего не давали. И я подолгу сидел в кабинете. Ко мне даже вахтёры [охрана] изменили отношение… Кабинет холодный. Плитку от меня унесли. И я сидел в этом кабинете и чувствовал себя будто заживо погребённым…» Вряд ли Фёдор Александрович сгустил краски в этом фрагменте набросков к автобиографической повести. Вероятнее всего, так оно и было не только с главным героем повести, но и с его прототипом – Фёдором Абрамовым, на которого собственным отделом безопасности было заведено дело и, по всей видимости, был установлен негласный контроль. Чем в результате могло бы обернуться столь «мнимое» недоверие к следователю Фёдору Абрамову, мы можем только предположить, окажись у него в руках ещё одно дело по типу «брянского».

…А тот обещанный Головлёвым орден за блестяще раскрытое «партизанское дело» Абрамов так и не получил. Но кто знает, может быть, тот самый боевой орден Отечественной войны 2-й степени № 596591 по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 1 сентября 1946 года, что «догнал» Фёдора Александровича, когда он был уже студентом пятого курса университета, и есть та самая запоздавшая награда за следственную работу в Смерше.

Рассказывая о службе Фёдора Абрамова в отделе контрразведки, подчеркнём, что «Дело о гибели брянского партизанского отряда» – лишь малая толика тех раскрытых «спецзаданий», в которых участвовал лейтенант Абрамов. Обладая хорошим музыкальным слухом, и это подтверждают близкие его родственники, он свободно мог прочесть азбуку Морзе, и участие в радиоиграх с разведкой противника было ещё одной гранью работы молодого следователя. В глубоком тылу, далеко от линии фронта, шла своя скрытая, но по-своему жестокая схватка с врагом, и Фёдор Абрамов был одним из звеньев этой войны.

Его дневники военного времени пестрят такими сведениями, но, само собой разумеется, без описания конкретики выездов: «…В последних числах сентября или первых октября ездил в командировку в Каргополь по делу обвиняемого “фёдоровца”… По приезде из командировки сразу был направлен в Вологду. Там я пробыл до 5 ноября, вначале допрашивал радистов, а потом с противником… 11 ноября снова выехал в Вологду… До 1 декабря работал с радистом… 1 декабря направили в Харовскую “для разговоров с Краусом”…» (из дневника 1943 года).

Наверняка были и другие, более дальние выезды, но пока это остаётся тайной. Многочисленные допросы захваченных в плен диверсантов, агентов немецкой разведки, выезды на «точки» дачи ложных шифрограмм, ведение дел… Уже 5 ноября 1943 года приказом № 144 Фёдору Абрамову командованием отдела была объявлена первая благодарность за службу в Смерше «за отличные показатели» в работе. Видимо, было за что!

Никогда и ни в коей мере не сторонившийся общественных дел, Абрамов, находясь на службе в контрразведке, был весьма востребован в общественной жизни коллектива. Почти с самого начала поступления в отдел он был выбран комсоргом комсомольской организации отдела и руководил кружком по изучению Краткого курса ВКП(б). Казалось, что его энергии, инициативы хватало на всё, и на работу, и на беседы с сослуживцами, и на выполнение общественных поручений. Он мог часами, а порой и сутками просиживать над делами в своём кабинете, а после бессонных ночей мчаться в срочную командировку по заданию командования, совершенно забывая о себе.

Но в конце 1944 года Абрамов вдруг неожиданно принимает решение, не оставляя службы, поступить на учёбу в Архангельский педагогический институт. В материалах «Личного дела» сохранился рапорт, поданный им 27 ноября на имя начальника отдела контрразведки «Смерш» Архангельского военного округа майора Рудеченко. В прошении значилось, что «в связи с моим намерением поступить на заочное обучение в Архангельский педагогический институт прошу Вас запросить в Ленинградском ордена Ленина государственном университете справку об окончании мною в 1941 году трёх курсов филологического факультета… и дубликат зачётной книжки по сдаче экзаменов (или документ с оценками по сданным мною дисциплинам за три года обучения)».

Рапорт был принят, и уже 28 ноября размашисто, карандашом, была выведена резолюция: «Требуемые справки запросить через УНКГБ Ленинградской области».

Почему Фёдор Абрамов, в общем-то успешно делавший военную карьеру по линии НКВД, вдруг предпринимает попытку поступить в Архангельский пединститут, а не вернуться на филфак Ленинградского университета? Несомненно, желание учиться брало верх, а возобновить занятия на филфаке Абрамов не мог, так как университет был ещё в эвакуации в далёком Ташкенте. Да и при положении Абрамова как сотрудника контрразведки заочное обучение в педагогическом институте было более логичным.

Но учёба в пединституте для Абрамова так и не началась в силу обстоятельств, от него вовсе не зависящих. 15 декабря 1944 года Архангельский военный округ был упразднён, ему на смену был сформирован Беломорский военный округ с несколькими отделениями и главным отделом в городе Кеми. Абрамову пришлось переехать на службу в Кемь, где он был зачислен в 4-е отделение ОКР «Смерш» Беломорского военного округа, руководителем которого стал майор Михаил Рюмин, в будущем полковник КГБ, личность весьма противоречивая во всех отношениях. В следственных кругах контрразведки за свой маленький рост и жестокое отношение к подозреваемым он получил нелестное прозвище «кровавый карлик». В середине 1930-х годов Рюмин, поступив на службу в Красную армию… бухгалтером и сумев избежать в 1941-м фронта, за короткие четыре года дослужился до столь значительного чина в НКВД. В начале 1950-х годов он успел поработать в Главном управлении МГБ СССР на весьма внушительной должности руководителя отдела. Жестокость Рюмина в конечном итоге «съела» и его самого. Но об этом позже.

29 октября 1943 года на Украине при форсировании реки Днепр погиб средний брат – Николай Александрович Абрамов, посмертно представленный к ордену Отечественной войны 1-й степени. Фёдор узнал об этом в Архангельске в январе 1944-го, когда вернулся из очередной смершевской командировки. Тогда он запишет в дневнике: «…Погиб наш брат Николай. Он пал в боях по Днепру. Тело его похоронено на острове Хортица (ныне это часть города Запорожье, Украина. – О. Т.). Тяжело я встретил эту весть. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью о его безвозвратной потере. Два года смерть щадила наш дом. На третий ворвалась и, бог знает, ещё какие опустошения произведёт она в нашем роду…»

В годы службы в Смерше Фёдор Абрамов пытался окончательно расстаться с мыслью о писательстве. «Писательством отстрадал. Бред проходит. Всё, что написано, – ужасно безжизненно», – отметит он в своём дневнике 21 августа 1943 года. И тем не менее он по-прежнему упорно продолжает вести дневники, делая пометки, набрасывая сюжеты различных историй. Это была уже, скорее всего, потребность, нежели какая-то целенаправленная работа со словом. Но в записи от 23 января 1944 года он вновь возвращается к теме творчества: «Червь творчества опять точит меня».

В Фёдоре Абрамове живут какая-то тревога, робость, неуверенность в своём писательском даре. Впрочем, эта робость будет с ним и тогда, когда он приступит к первому роману «пряслинской» тетралогии, и потом, спустя годы, когда он, уже будучи лауреатом Государственной премии СССР, станет задаваться вопросом: «Писатель ли я?» Острота восприятия своего «места в деле», чрезмерная требовательность к себе – есть особая, пронизывающая ранимую абрамовскую натуру черта характера. А любовь к слову, к литературе, умение изъясниться так, как никто другой, у Абрамова уже тогда, на самой ранней поре вхождения в литературу, было не отнять. Его яркое ораторское искусство, способность полностью подчинить себе слушателя были подмечены уже в военном училище, где он состоял в качестве взводного агитатора. «…Его беседы и лекции пользовались большим авторитетом среди личного состава роты как одного из лучших мастеров слова (курсив мой. – О. Т.)», – было отмечено в его личной характеристике от 15 апреля 1943 года.

Без всякого преувеличения можно сказать, что победный 1945 год мог быть поворотным в судьбе Фёдора Абрамова. А уж куда бы его впоследствии «развернуло», сказать весьма трудно.

В январе в отдел контрразведки, в котором служил Абрамов, поступила разнарядка из Главного управления о направлении одного из сотрудников отдела на обучение в Академию МВД в Москву. Начальник отдела генерал-майор Головлёв «ставит» на Фёдора Абрамова, который был у него на лучшем счету. Но в какой-то момент кандидатуру Абрамова «перебивает» начальник 4-го отделения Рюмин, который уже в марте, сдав руководство отделом, отбыл на учёбу в академию.

Возможно, в начале 1945 года Фёдор Абрамов и не имел никакого желания покидать военной службы, но история с несостоявшимся обучением в академии, естественно, не могла не изменить настроения Абрамова и, безусловно, явилась поводом к последующему увольнению из органов контрразведки.

А вот для Михаила Рюмина история с переездом в Москву станет впоследствии роковой. Возглавив сфабрикованное уголовное дело в отношении «врачей-вредителей», якобы агентов националистической организации «Джойнт», в вину которым ставилась смерть Андрея Жданова, бывшего первого секретаря Ленинградского обкома партии, председателя Верховного Совета СССР (в сталинских кругах Жданов считался наиболее вероятным преемником «вождя народов»), Рюмин стал жертвой системы, которой служил. Уход из жизни Сталина остановил расправу над ни в чём не повинными врачами. Дело «врачей-вредителей» развалилось, а его «разоблачители» были арестованы. «Главный» следователь Михаил Рюмин был арестован и 22 июля 1954 года расстрелян.

Говоря о роли Рюмина в «деле врачей», нужно добавить, что мы точно не знаем, каким образом дело кремлёвских «врачей-вредителей» оказалось в его руках, – по его личной инициативе или по приказу свыше. Гадать не будем! Но ведь на месте Рюмина вполне мог оказаться Фёдор Абрамов, попади он учиться в академию и став сотрудником Главного управления МВД.

Моисей Каган в статье «На войне и после» по этому поводу весьма откровенно вспоминает: «…Однажды я получил от него (Абрамова. – О. Т.) письмо с просьбой дать дружеский совет – принять ли ему предложение поехать на учёбу в Академию МВД в Москву с прекрасной материальной обеспеченностью и блестящей служебной перспективой… Я ответил ему, что при решении такой проблемы советовать никто не может, он должен решать сам, определив для себя, что ему важнее – духовная жизнь или материальное благополучие. Выбор его был закономерен: Фёдор вернулся в Ленинград и пошёл по нелёгкой дороге, сделавшей его через полтора десятилетия одним из самых больших русских писателей. Однако драматическая острота ситуации, как выяснилось в 1953 году, состояла в том, что вместо него в Москву послали его сослуживца – некоего Рюмина; фамилия эта запомнилась потому, что именно ему, ставшему после окончания академии следователем в столице, было поручено… “дело врачей”, и кончилось это тем, что расстреляны были не они, а он, вместе с организовавшими это “дело” Л. Берией и его подручными. Не раз говорили мы с Федей о том, что, если бы он оказался на месте Рюмина, его постигла бы та же судьба, а откажись он исполнить приказ, его уничтожили бы ещё раньше…»

Вот так судьба, отведя Абрамова от соблазна «блестящей служебной перспективы», по сути, сохранила ему жизнь. Ангел-хранитель вновь не оставил его.

День Победы Фёдор Абрамов встретил в городе Петрозаводске. В дневнике 10 мая 1945 года он запишет: «…Всё утро 9-го по городу раздавались выстрелы. Это опьянённые радостью офицеры приветствовали день победы… Выйдя на улицу, мы увидели, что город разукрашен флагами. Кругом сновали празднично одетые люди… Днём по всей стране, в том числе и в Петрозаводске, состоялись митинги на площадях…»

Его служба в Смерше продлится ещё до октября 1945 года. К этому времени из ташкентской эвакуации уже вернётся его родной университетский филфак.

И вот принято судьбоносное решение раз и навсегда оставить военную службу. Но уволиться из органов НКВД было непросто. Первый рапорт от 21 июля 1945 года, направленный заместителю начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО генерал-лейтенанту Врадию, остался без ответа.

Во втором рапорте на имя Врадия Фёдор Абрамов уже более конкретно поясняет причину своего прошения об увольнении, приводя при этом весьма значительные аргументы:

«…В условиях победоносного завершения Отечественной войны считаю для себя вполне возможным продолжить прерванную войной учёбу, тем более что для окончания университета мне остался 1 год.

В связи с этим убедительно прошу Вашего указания об увольнении меня из органов “Смерш” и предоставлении возможности закончить образование.

До начала занятий в вузах осталось менее месяца. Это обстоятельство заставляет меня просить Вас ускорить разрешение по моему делу».

Но как ни старался Фёдор Абрамов, уволиться к моменту начала учебного года у него не получилось. Его рапорт ещё целый месяц был на рассмотрении в управлении. 28 августа Абрамову сообщили: «Ваш рапорт от 6 августа 1945 года (вероятнее всего, тут поставлена дата непосредственной отправки рапорта из отдела в управление, так как фактически он был написан днём раньше. – О. Т.) с просьбой об увольнении из органов “Смерш” получен. Результаты рассмотрения сообщим дополнительно.

Полковник Волчанский».

И если бы не рекомендательное прошение ректора Ленинградского университета профессора Александра Алексеевича Вознесенского, отправленное 27 июля 1945 года на имя генерал-майора Головлёва, то ещё неизвестно, как сложились бы обстоятельства увольнения из органов старшего следователя Фёдора Абрамова.

Приказом № 153 начальника отдела контрразведки «Смерш» Беломорского военного округа старший следователь Фёдор Абрамов был уволен со службы для завершения высшего образования. Основанием к увольнению стало решение ОК ГУКР «Смерш» № 16/ок/22958 от 20 сентября 1945 года.

Но приказ № 153 не был последней инстанцией в процедуре увольнения. Окончательное решение принималось в Москве, в кабинете начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО генерал-полковника Виктора Абакумова. И вот такой приказ № 408/сш 22 октября 1945 года был Абакумовым подписан. В военной карьере Фёдора Абрамова была поставлена жирная точка.

Повествуя о военных годах Фёдора Абрамова, скажем, что они сильно изменили его характер, восприятие действительности, отношение к людям. Будучи по натуре человеком спокойным и уравновешенным, эти черты в нём сломались, но укрепились человечность, доброта, отзывчивость, желание помочь. Между тем он стал более нетерпимым к злу, бесполезному времяпрепровождению и всему тому, что называется (вспомним классика XIX века) «обломовщиной». Абрамовская вспыльчивость, взрывной экспрессионизм, порой чрезмерная эмоциональность, некоторая осторожность в общении с людьми, отчасти недоверие, безусловно, родом с войны.

А за год до кончины Абрамова война вновь напомнит ему о себе.

3 марта 1982 года, пройдя врачебную комиссию ВТЭК, он получит справку об инвалидности и вечером этого же дня запишет в своем дневнике: «Фёдор Абрамов – инвалид Отечественной войны! Да. Сегодня с утра прошёл ВТЭК и без всяких-всяких – справку в зубы. “Бессрочно” и “переобследованию не подлежит”…

Меня, между прочим, спросили:

– Почему вы раньше инвалидность не оформляли?

– По моральным соображениям. Нехорошо называться инвалидом (одним и тем же именем), когда у тебя обе ноги, а у других – протезы».

А как ещё он должен был ответить?

Часть 3. На пути к «Братьям и сёстрам»: 1946–1951

«Я возвращаюсь на филфак…»

Послевоенное возвращение Фёдора Абрамова в Ленинград было особенным. Какие чувства владели им в этот момент? Радость? Желание поскорее войти в студенческую аудиторию? Необходимость заглушить мысли о войне? Или, может быть, сострадание и боль за погибших однокурсников? Наверное, всё тогда слилось воедино. Абрамову предстояло жить уже в другом городе, «лицо и душу» которого опалила война.

Не имея пристанища, Абрамов останавливается на квартире своего фронтового друга Мики Кагана, который по-прежнему, как и до войны, жил на улице Чайковского (через некоторое время Абрамов всё же переселится в студенческое общежитие на 7-ю линию Васильевского острова).

Для Фёдора Абрамова возобновление занятий в университете было сродни новому поступлению: его родного филфаковского курса набора 1938 года, как и той восьмой группы, в которой он учился, уже не было, и ему предстояло влиться в новый студенческий коллектив, обрести там единомышленников, друзей.

По совету Кагана, тогда уже аспиранта кафедры истории искусств, Фёдор Абрамов восстанавливается в университете и, потеряв один год, приступает к учёбе на третьем курсе искусствоведческого отделения, имевшегося тогда на историческом факультете.

Наверное, не стоит думать о том, что Фёдор Абрамов принял это решение неосознанно и что оно было вызвано некоторой неопределённостью в выборе факультета или лишь благодаря заманчивым доводам своего друга в пользу поступления именно на искусствоведение. Отнюдь нет. Но и списывать со счетов период поиска, который вполне мог иметь место, также не стоит. Вернувшийся в мирную жизнь Абрамов, безусловно, вновь начал задумываться о профессии. И литература, к которой он питал страсть в ранней юности, да и в военные годы, делая первые «пробы пера», многое записывая в дневники, по всей видимости, как ни странно это звучит, не была для него в данный момент центром притяжения. Возможно, искусствоведческий факультет показался ему предоставляющим более широкий кругозор, к чему Абрамов стремился всегда и что он почувствовал на примере своего друга, уже работавшего над диссертационной темой.

Так или иначе, но перевод на другой факультет требовал «добрать» экзамены по тем предметам, которых не было на филологическом, а это за два с половиной года обучения! Истосковавшись по университетской скамье, а это было, по всей видимости, именно так, Фёдор Абрамов всего лишь за два месяца, под занавес первого семестра, досдал всё необходимое и вскоре уже был полноправным студентом искусствоведческого отделения.

Поступая на исторический факультет, Абрамов не знал, что именно в этот короткий срок обучения, который продлится всего лишь чуть больше месяца, он обретёт верного и преданного друга на всю оставшуюся жизнь, друга, который не только будет с ним в минуты радости и печали, но и станет «крёстным отцом» его «Братьев и сестёр».

Фёдор Мельников был одногодком Абрамова и всего лишь на месяц старше его. Как его тёзка, он прошёл дорогами войны, был тяжело ранен и, демобилизовавшись, вернулся в родной университет. Наделённый от природы более сдержанным, ровным характером, Мельников не просто понимал своего друга, его подчас ершистую, кипучую натуру, но и был в некоторой степени противовесом, по выражению самого Абрамова, в его «дурацком психозе».

Обучение Фёдора Абрамова на искусствоведческом отделении оказалось недолгим, и в начале следующего семестра он вновь вернулся на филфак. «Я возвращаюсь на филфак», – вспоминал впоследствии Каган признание Абрамова. Любовь к слову перетянула, взяла своё. И в этой беззаветной любви Абрамов признался прежде всего себе лично.

Вернувшись на филфак, он словно вновь обрёл себя, влившись в ту стихию слова, к которой рвалась душа. Он учился так, словно и не было тех, вырванных войной лет. Он как-то очень быстро набрал силу, выдерживая напряжённый студенческий ритм: много времени просиживал в университетской библиотеке, брал книги у сокурсников, много конспектировал. Написанные им аннотации на ряд произведений, включая «Поднятую целину» Михаила Шолохова и «Разгром» Александра Фадеева, больше напоминают добротные научные исследования. Доклады Фёдора Абрамова на студенческих конференциях походили на отличные дипломные работы, вызывавшие одобрительные отзывы преподавателей. Его всё заметнее отличали кругозор, жажда познать неизведанное, собственная точка зрения, порой в корне отличавшаяся от мнения преподавателя, умение доказать своё видение той или иной проблемы. И всё же, пройдя суровую школу войны, он по-мальчишески не переставал удивляться новым открытиям, и его впечатлительная натура ещё острее стала воспринимать знания. За отличные показатели в учёбе и активное участие в общественной жизни университета уже во втором семестре третьего курса Абрамов становится Сталинским стипендиатом. На курсе таковых было немного, и среди них Абрамов был первым – по всем предметам «отлично».

На четвёртом курсе ещё полнее проявилась исследовательская жилка Фёдора Абрамова как будущего учёного-филолога. Он словно перерос своих сокурсников, став на планку выше, и его недюжинные навыки исследователя стали проявляться всё ярче и ярче. Его доклад о наиболее знаковых произведениях литературы под названием «Советская русская проза за 1946 год» на научной конференции «Наука, литература и искусство в новой Сталинской пятилетке», состоявшейся в стенах университета в апреле 1947 года, вызвал изумление не только у студенческой аудитории, но и восторженное одобрение преподавательского состава, и даже был отмечен в отделе критики ленинградской «Звезды» как весьма содержательный.

Это был весьма смелый доклад, чтобы решиться его написать и с ним выступить, нужно было иметь не только своё видение литературного процесса того времени, но и прежде всего смелый характер, ведь можно было угодить под каток «проработчиков» и оказаться исключённым из университета.

В выступлении под абрамовский прицел попал целый пласт литературы о войне – первые произведения о суровом времени, события которого были ещё свежи в памяти, лишь едва прикрыты менее чем двумя послевоенными годами. «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, «Дни и ночи» Константина Симонова, «Марья» Григория Медынского, «Люди с чистой совестью» Петра Вершигоры, «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого… Произведения, которые ныне составляют классику отечественной литературы, были тогда «разложены» Фёдором Абрамовым до мелочей, до всех плюсов и минусов, в присущей ему манере ревнивого изыскателя в слове и в правдивости подачи материала.

По окончании конференции университетская многотиражка «Ленинградский университет», живо откликнувшись в своём апрельском номере на студенческое мероприятие статьёй «Обсуждаем произведения советских писателей», отметила, что студент Фёдор Абрамов «…дал в своём докладе глубокий и обстоятельный анализ важнейших литературных произведений 1946 года».

В сентябре 1947 года Абрамов приступает к обучению на пятом курсе филфака. Впереди ещё один год учёбы и сдача государственных экзаменов с защитой диплома.

Тему предстоящей дипломной работы Фёдор Абрамов определил ещё в конце четвёртого курса: «“Поднятая целина” Михаила Шолохова» – именно так будет записано в выписке-приложении к диплому № 035112 от 1 июля 1948 года{34}. И выбор тема, скорее всего, не был случайным. Конечно, сам Абрамов не оставил каких-либо комментариев на сей счёт, но тема крестьянской жизни, быта людей, работающих на земле, их взаимоотношений, культуры, формировавшейся веками, и именно так, как это раскрыл Шолохов, не могла не волновать Абрамова. Творчество Шолохова влекло Абрамова ещё со школьной скамьи, и в этом нетрудно убедиться, полистав его тетради по литературе за старшие классы. Выбор данной темы для Абрамова был не только уважением к силе и чистоте шолоховского слова, но и результатом незримой, идущей из глубины абрамовской сущности связи с миром русской деревни.

Скорее всего, благодаря мощи литературного языка Михаила Шолохова Фёдор Абрамов ещё острее и тоньше чувствовал крестьянский мир, филигранно выраженный в художественном слове, и, может быть, усаживаясь за написание дипломной работы, он образно и достаточно ярко сопоставлял шолоховский Гремячий Лог из «Поднятой целины» и свою Верколу. Шолоховские и абрамовские родные места были уже одним целым, единым воплощением мира, в котором они оба выросли. Скорее всего, именно поэтому Фёдор Абрамов будет всю свою жизнь следовать шолоховской теме, и о шолоховском «золотом ключике» в прозе Абрамова в этой книге будет сказано ещё не единожды.

Аспирант

В 1948 году Фёдор Абрамов с успехом оканчивает университет. Его диплом филолога-русиста (литературоведа) всего лишь с двумя четвёрками – по первой части политической экономии и старославянскому языку – давал право беспрепятственного поступления в аспирантуру без сдачи вступительных экзаменов. В какой-то момент, вопреки прежнему порыву поехать после окончания университета в деревню «преподавать детишкам в школе русский язык», он всё же решается связать свою жизнь с наукой.

Нельзя сказать, что Фёдор Абрамов с огромным желанием стремился остаться в Ленинграде. Главным фактором в принятии решения об аспирантуре была материальная сторона дела. По крайней мере этого не утаивал и сам Абрамов. 6 июня 1978 года, выступая в Ленинградском доме журналиста[5], он откровенно признался, что его привлекла карьера литератора. «…Путь мой в писательстве был нелёгким, надо было кормить семьи братьев: один брат погиб, другой брат – колхозник, надо учить его детей. И ещё платить налоги старшего брата – брата, который был мне отцом. Да-да, после войны в деревне было очень тяжело! Вы знаете постановление ЦК о нарушении материальной заинтересованности. А практически что это означало? В течение многих лет колхозникам не платили или платили считаные гроши. Короче, бремя старшего брата легло на мои плечи… пришлось искать пути реального добывания денег. Я пошёл в аспирантуру. Был спокойный расчёт: бог знает, будет ли из меня писатель, ведь я уже не мальчик, мне двадцать восемь, когда окончил университет, а тут – быстрая отдача. Так я стал аспирантом: в 1951 году защитил диссертацию, и много лет все мои основные деньги уходили в деревню – на старшего брата… чтобы учить его детей, чтобы учить сестру и тащить семью погибшего брата…»

Ответственность за близких ему людей, когда-либо поддержавших его в трудную минуту, в данном случае речь идёт о старшем брате Михаиле, была у Фёдора Абрамова просто феноменальной. Казалось, что он мог отдать последнее, по сути так и было, лишь бы как-то смягчить жизнь бедно живущей семьи Михаила и едва сводящей концы с концами семьи погибшего на фронте Николая. Это было даже не обязательство в прямом смысле этого слова, а стиль его жизни с глубоким понятием братской чести и взаимовыручки, которая всегда была присуща их семье. Поистине, он жил так всегда и иначе не мог.

Уже после смерти Фёдора Абрамова о щедрости его души будут вспоминать многие, кто его знал и кто был свидетелем его доброго отношения к людям. Будучи уже известным писателем, он не раз откликался на письма попавших в беду абсолютно незнакомых ему людей и безвозмездно высылал нужную денежную сумму. И конечно же, получатели абрамовских «подарков» отвечали письмами благодарности. Их в архиве писателя достаточно много. И эта абрамовская отзывчивость словно бы диссонировала с суровой внешностью, подчас хмурым и угрюмым лицом, не располагающим к близкому общению, с его сложным тяжёлым характером, который, как мне думается, порой крепко мешал ему жить.

В том, что научная деятельность, на которую он решился летом 1948 года, всё же не стала для него любимым делом, Фёдор Абрамов открыто признается в мае 1951 года, ещё задолго до защиты кандидатской диссертации, в письме близкому знакомому Леониду Резникову в Минск:

«…Поймите: наступающий год – решающий в моей жизни. Либо я войду в литературу, либо я буду болтаться в чуждой для меня сфере ещё много лет. В предстоящем году мне необходимо во что бы то ни стало что-то написать и опубликовать».

И в этом же письме – тревожные сомнения: «…Предположим, что моё бумагомарание ничего не даст, что на этом пути, как это ни грустно, ожидает меня полнейший провал. Само собой, тогда придётся переключиться на науку…»

После небольшого отступления вернёмся к трём аспирантским годам Фёдора Абрамова, пусть и к короткому, но весьма непростому периоду его жизни. В первую очередь это было время поиска самого себя, утверждения гражданской позиции. Именно в эти годы Абрамов, по выражению Дмитрия Лихачёва, не успев «разобраться в делах государственной идеологии», втянул себя в борьбу со «смотрящими» на Запад «космополитами». В этот момент в нём заговорил тот самый бескомпромиссный Абрамов-критик, Абрамов-коммунист (с первого года обучения в аспирантуре на партийном собрании он был выбран парторгом курса). По выражению его близкого друга Александра Рубашкина, студента филфаковского отделения журналистики, ярый и упористый Абрамов был «категоричным максималистом». Его бескомпромиссность и проявилась в той самой пресловутой борьбе с «космополитизмом», смерчем накрывшей с осени 1948 года всю страну и достигшей апогея в 1949-м.

Теория космополитизма была очень удобна для всякого рода проработок, поиска инакомыслия, идущего вразрез с линией партии. И поэтому космополитизм, прославлявший стирание границ и культур, объединение мира в одно единое государственное пространство, рассматривался как враждебная буржуазная идеология, чуждая советскому обществу. К тому же его понятие, менявшееся на протяжении многих веков от Сократа до Иммануила Канта, давало «проработчикам» поистине непаханое поле вариантов обвинений в отношении тех, кто якобы отрицал или недооценивал роль советской культуры в мировой цивилизации. Недаром почти сразу эта борьба против низкопоклонства перед Западом приобрела явно антисемитский характер: еврей – значит, космополит.

Для публичной травли космополитов в учреждениях были созданы «суды чести», по сути, явившиеся верхом цинизма по отношению к видным деятелям культуры, так как именно они первыми главным образом попали под удар. Существуют неоспоримые свидетельства, что создание «судов чести» было инициировано при непосредственном участии самого Сталина. Именно «суды чести» должны были взять на себя контроль над интеллектуальной жизнью страны.

В марте 1948 года в одной из центральных газет ЦК ВКП(б) «Культура и жизнь» была напечатана статья под заголовком «Против буржуазного либерализма в литературоведении», явно определяющая основные направления в борьбе с инакомыслием в филологии. В частности, в ней указывалось, что «…с некоторых пор в изданиях Академии наук СССР, Московского и Ленинградского университетов начали появляться статьи, в которых превозносятся заслуги представителей буржуазной науки о литературе…», и весьма с нелестной стороны фигурировала персона профессора Ленинградского университета, академика словесности Виктора Максимовича Жирмунского. Эта публикация стала своего рода затравкой к последующим, целенаправленным действиям в борьбе с «буржуазным либерализмом в литературе» и в советской культуре в целом. И отклики на данную статью в вузовских малотиражках по всей стране не заставили себя долго ждать. Отреагировал и Ленинградский университет, поместив в газете «Ленинградский университет» № 13 осуждающую статью, пролившую свет на космополитическую идеологию, существовавшую в недрах университета. На курсах начались осуждающие университетских профессоров-«космополитов» собрания, проводимые под присмотром «суда чести».

Входил ли Фёдор Абрамов в число «проработчиков», мы не знаем, но отказаться от выступлений, да и вообще от участия в таких судах ему, коммунисту, парторгу группы, было просто невозможно. Что конкретно заставило Абрамова принять позицию обличителя? Боязнь самому оказаться в числе сочувствующих «профессорам-космополитам» или же, что гораздо хуже, вообще подвергнуться такой же опале? А может быть, он действительно верил в необходимость таких «проработок», в связи с чем и не искал альтернативы? Смею предположить – второе.

Всё же здесь есть одно «но». Фёдор Абрамов был убеждённым партийцем, но, несмотря на это, не исключено, что его участие в этой кампании было в большей степени наигранным и обусловленным существующими обстоятельствами, нежели страстным рвением осудить «профессоров-космополитов», которые ему же и преподавали. Двойственность натуры Абрамова, человека со вторым дном, уже тогда признавали многие, на фоне чего его действия и поступки порой оценивались не иначе как артистическая выходка с перевоплощением, что со стороны выглядело весьма убедительно и сомнений не вызывало. И за этим «артистизмом» скрывался человек, который, разделяя идеологию партии, уже тогда хорошо знал цену и сценарий всей системы «проработок», сопряжённый с унижением личности. Как умный, принципиальный человек с сильным характером в глубине души он явно ненавидел всё происходящее в стенах университета. Ему ли, бывшему сотруднику контрразведки, видевшему, как под давлением системы ломались человеческие судьбы, на себе познавшему тяжесть подозрений и унижение, не понимать, что «проработчикам» нужна лишь самая малость, чтобы причислить его к ближайшему окружению «профессоров-космополитов». И возможность «утопить» Абрамова была для «проработчиков» делом техники, не согласись против Гуковского, Жирмунского, Эйхенбаума…

Первым научным руководителем Фёдора Абрамова стал кандидат филологических наук, доцент Евгений Иванович Наумов, который прекрасно знал способности своего аспиранта. Но в какой-то момент, а случилось это очень скоро и в достаточно демонстративной форме, Абрамов уходит от Наумова к… профессору Григорию Александровичу Гуковскому, блистательному филологу, на лекциях которого воистину пропадало ощущение времени.

С чем был связан такой выбор Фёдора Александровича? Простой расчёт на успешную защиту диссертации? Безусловно, Абрамов отлично понимал степень участия научного руководителя в написании столь необходимой для него диссертационной работы. Да и быть аспирантом заведующего кафедрой – само по себе означало половину успеха. Но переход Абрамова к Гуковскому произошёл в 1948-м, когда над Григорием Александровичем сгущались тучи «разоблачителей», а быть аспирантом учёного-космополита было, увы, просто небезопасно. К тому же дни профессора Гуковского фактически уже были сочтены. Весной 1949 года он будет публично «бит», выгнан с кафедры, а затем и из университета, а спустя год погибнет в застенках Лубянки якобы от сердечного приступа, что, конечно, маловероятно. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв, хорошо знавший Гуковского, напишет о нём в своих воспоминаниях: «…Гуковский после “проработки”, проходившей в его отсутствие (он был в отпуске), был арестован и расстрелян (по официальной версии, “скончался”)». Лихачёв, сам попавший под «проработку», знал, о чём писал!

Новым научным руководителем аспиранта Фёдора Абрамова станет профессор Лев Абрамович Плоткин, личность весьма путаная и неординарная.

5 апреля в актовом зале Ленинградского университета состоялось открытое заседание учёного совета филологического факультета по делу профессоров-космополитов-евреев Гуковского, Эйхенбаума, Азадовского, Жирмунского и ряда других светил из числа преподавательского состава. На заседании был и Абрамов. Какова была его речь, можно прочитать в стенограмме, опубликованной в газете «Ленинградский университет» через день после всего случившегося. Она сохранилась.

Дмитрий Терентьевич Хренков, филолог, журналист, со слов тех, кто присутствовал на том самом заседании учёного совета, вспоминал: «Товарищи, учившиеся вместе с Фёдором в университете, рассказывали, с какой яростью громил он “космополитов”. Я не слышал этих речей. Но когда стало известно, что Абрамов весьма резко “напал” на Григория Александровича Гуковского, я счёл необходимым сказать ему, что он неправильно выбрал объект для атаки…»{35}

Вместе с Гуковским с кафедры были изгнаны его многие ассистенты и аспиранты. Такая же участь вполне могла ожидать и Абрамова, не окажись он в числе «разоблачителей».

Итогом «борьбы с космополитизмом» на филологическом факультете университета стала весьма объёмная статья «В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения», опубликованная в июльском номере журнала «Звезда» за 1949 год, авторами которой значились Н. С. Лебедев, секретарь партбюро филфака, и… Ф. А. Абрамов. Эта статья в «защиту передовой русской общественной мысли и литературы» от «идеологии буржуазного космополитизма и формализма», как сказано в ней самой, по сути, являлась отголоском университетской осуждающей «коллективки», опубликованной ещё в апреле в университетской газете с очень похожим названием – «Против космополитизма и формализма в литературоведении», авторство которой также приписывают Фёдору Александровичу. Впоследствии по известным причинам свою причастность к написанию этих статей Абрамов отвергал. Впрочем, никто из его близкого окружения по этому поводу не спорил, просто знали.

Думаю, что не следует больше останавливаться на этом эпизоде, случившемся в жизни Абрамова, так как негоже «препарировать» страдания человека. Об участии в эпопее «проработок», а по сути гонений на выдающихся профессоров-евреев Абрамов искренне сожалел и, вероятнее всего, всю жизнь испытывал душевные муки, помня об этой весьма нелицеприятной стороне биографии, в первую очередь для себя самого.

Итак, темой научной работы Фёдор Абрамов вновь выбрал «Поднятую целину» Михаила Шолохова. И в этом нет случайности. Абрамов «болел» Шолоховым. Казалось, что за годы своей учёбы на филфаке он пробороздил эту тему вдоль и поперёк. Сюжет, построение, композиция романа, стиль написания, язык, его целостность, стержень идеи – коллективизм… А что ещё могло привлечь Абрамова в «Поднятой целине»? Или же в выборе темы сыграл роль всё тот же абрамовский прагматизм? Защититься на том, что уже отлично знал, сэкономив на этом время?

Не секрет, что Фёдор Абрамов, ставя на первый план шолоховский «Тихий Дон», «Поднятую целину» оценивал не высоко. «…“Поднятая целина”, при всём моём уважении к Михаилу Шолохову, произведение очень неровное. Есть главы блестящие – смерть матери Островного, например. Но есть главы, которые граничат почти с провалом», – отметит Абрамов в своём выступлении в Ленинградском доме журналиста в июне 1978 года. И всё же – «Поднятая целина».

В августе 1949-го в университетском «Вестнике» была опубликована одна из больших статей Фёдора Абрамова, которая называлась «О “Поднятой целине” Михаила Шолохова», весьма упрочившая положение молодого учёного-филолога. Публикация представляла собой серьёзное исследование о композиционном построении романа, о его реализме, обосновании роли коллектива в построении социалистического общества и была радушно принята на кафедре советской литературы, организованной месяц спустя, во главе которой встал доцент, кандидат филологических наук Александр Григорьевич Дементьев. Обсуждение статьи весьма достойно прошло не только на кафедре, но и на аспирантских семинарах. Окрылил ли Абрамова такой успех? Ведь это был действительно успех! Конечно, он всё понимал. Понимал и то, что попал в самое яблочко партийной идеологии, хотя его самого в романе интересовало несколько иное.

Так, «засматриваясь» на шолоховскую прозу, раскрывая её для самого себя изнутри, Абрамов в свои аспирантские годы вновь всерьёз думает заняться литературным трудом. Для него литературное творчество не мираж, а выношенный в помыслах сомнений и мук смысл жизни. Его душа тянется к слову. Он пишет ещё по-прежнему робко, словно ступая по острой гальке босыми ногами, чувствуя своё несовершенство, но уже крепко держа в сердце сокровенную мысль о творчестве. Так, веркольским летом 1948 года Абрамов напишет свой первый рассказ, озаглавив его «Николай Николаевич», который так и не будет опубликован. Спустя время он подарит эту рукопись своему другу Фёдору Мельникову, в архиве которого она пролежит не одно десятилетие, а уже после кончины писателя будет обретена вновь.

Так, конец 1940-х ознаменовался для Фёдора Абрамова не столько работой над диссертацией, сколько поиском темы, сюжетной линии предстоящего литературного произведения, за которое долго не решался засесть. Он теребил своё прошлое, перебирал в памяти знаковые события, детство, отрочество, войну и уже мирную послевоенную жизнь. Он возвращался к пережитому, перечитывая свои дневники, вёл записи, взяв в привычку носить с собой если не блокнот, то сложенные пополам чистые листы. Записывал много, разное, но всё больше «сюжеты» из своей жизни. В какой-то момент у него уже начал складываться не то роман, не то повесть, и даже было придумано название – «Роман о современнике», основой должны были стать события, свидетелем которых был сам Абрамов.

Осенью 1948 года Фёдор Абрамов встретился с Людмилой Крутиковой, впоследствии ставшей его женой. Была ли их встреча предначертана судьбой? Наверное, да. И пусть не всё гладко будет в их последующей жизни – а у кого в семье бывает всё как по маслу? – теперь уже трудно сказать, какой была бы судьба Абрамова без Людмилы и что бы было с его творческим наследием, если бы не её неустанное подвижничество. Оба одного года рождения, но к своим двадцати восьми годам прошедшие суровую школу жизни: он – войну, тяжёлые ранения, нелёгкое возвращение к мирной жизни, она – оккупацию, притеснения, смерть сына и много чего, не вписывающегося в рамки здравого понимания. Даже после обретения друг друга жизнь вполне могла их развести. Но всё же они, словно цепляясь друг за друга, искали внутренней поддержки, понимания, искренности и опоры, надеялись на лучшее. Они поступили на филфак университета в один год, но сблизились лишь осенью 1948-го, словно для этой судьбоносной встречи и нужны были все пройденные ими испытания.

В книге «В поисках истины: Воспоминания и размышления о прожитой жизни», написанной Людмилой Крутиковой-Абрамовой на излёте жизни, она так скажет об Абрамове и о том счастливом времени: «Мы вместе посещали общие лекции и семинары, обсуждали услышанное и прочитанное, гуляли по городу. Он часто бывал у меня в общежитии на 7-й линии Васильевского острова. Я даже угощала его обедом и ужином… Постепенно наши дружеские отношения переросли в более глубокие чувства, и мы решили связать наши судьбы».

В начале 1949 года они стали жить вместе.

Их первым семейным кровом стала комната Людмилы в том самом университетском общежитии на 7-й линии. Конечно, быт был неустроенным. Фёдор не стал сдавать своей комнаты в университетском общежитии филфака на Малой Охте, улица Стахановцев, 17, и жил как бы на два дома.

К моменту встречи с Фёдором Абрамовым Людмила Крутикова была замужем за Борисом Васиным. Брак, заключённый в марте 1941 года, стал к этому времени не только формальным, но и тягостным, да и взаимных обязательств давно не существовало. Была ли у них вообще семейная жизнь? Васин давно уехал жить в Кишинёв, судьба супруги его не интересовала. Людмиле, впрочем, он тоже был безразличен. Годы войны, суровое послевоенное время сделали их другими, изменив не только характеры, но и взгляды на жизнь. Забыв обо всём, что было, они зажили каждый сам по себе. Их брак был расторгнут не сразу, вернее, не с первой попытки – таковы были тогдашние законы, ратующие за сохранение семьи. Абрамов старался не обращать внимания на это «неудобство» в их отношениях, не настаивал на каких-либо кардинальных мерах и вообще не затрагивал этой темы, прекрасно понимая, что разговорами тут не поможешь.

1949 год, изменивший течение жизни Фёдора Абрамова, положил начало семейным отношениям, но к своему завершению едва их не разрушил. Тогда, в марте, объединяя свои судьбы, ни Фёдор, ни Людмила ещё и не догадывались, какие громовые раскаты разразятся над их головами уже осенью. От неустроенности, накопившихся бытовых проблем, разрешить которые было тогда невозможно, Людмила уехала в Минск. К тому же неожиданно возникли сложности, связанные с защитой уже подготовленной диссертации. Такое, к сожалению, случается у многих молодых пар и в нынешнее время. Останься она в Ленинграде, то, вероятнее всего, под их ещё хрупкими взаимоотношениями была бы подведена черта. Но мало-помалу их семью излечило время.

Причина, по которой у Крутиковой возникли сложности с защитой диссертации, была весьма банальной – пребывание в оккупации. Конечно, она была нисколько не виновата в том, что, вырвавшись из Ленинграда в июле 1941-го, вскоре оказалась в самом пекле войны, испытав на себе весь ужас вражеского режима.

Обвинения в нахождении в оккупации, прозвучавшие на факультете, на кафедре, могли обернуться для Крутиковой чем угодно, не исключая крайностей, – ей грозило следствие с формулировкой «до выяснения обстоятельств». Проблемы нарастали как снежный ком: зарублена защита, увольнение из института иностранных языков, «проработки» со стороны ещё вчерашних коллег по кафедре… Все попытки разрешить сложившуюся ситуацию положительного результата не дали. И на фоне происходящего абсурда, подлинного мракобесия – охлаждение отношений с Абрамовым. Нет, «…он проявлял сочувствие, но дал понять, что наши дальнейшие взаимоотношения бесперспективны», признается Крутикова в своей уже упомянутой книге-исповеди. Да, тогда между ними произошло что-то такое, что дало повод так думать и не забылось спустя многие годы-десятилетия. Вряд ли главной причиной тому могло стать бытовое неустройство. Оба бывали в ситуациях и похуже и временное отсутствие комфорта вполне могли пережить.

А вот для Абрамова это был просчитанный до мелочей шаг – манипуляция восприятием, сокрытие своих внутренних убеждений от внешнего взгляда. Этой игрой он, бывший контрразведчик, владел в совершенстве. Вот какую, весьма точную характеристику дал Абрамову писатель и издатель Юрий Михайлович Оклянский в своей книге «Дом на угоре»: «Но если он, случалось, ёрничал, суесловил, разыгрывал роли, то потому только, что на самом деле очень серьёзно относился к жизни, без крайности не лез в воду, не зная броду, а в достижении цели не пренебрегал также и хитростью». И тогда, полезь он на рожон в защиту Людмилы (не будем забывать, какие силы тогда правили бал на филфаке и в университете в целом), несдобровать бы и ему. Абрамов это хорошо понимал. Его действия в отношении «проработок» Крутиковой были сродни его борьбе с «профессорами-космополитами» и, в частности, с профессором Гуковским. Но Людмила приняла их тогда за чистую монету.

Одолевали ли Фёдора Абрамова душевные муки? Щемило ли душу осознание пусть и наигранного, но весьма неприятного его поступка? Думается, что да. Уж больно скоро он сдался, ещё до вынужденного переезда Крутиковой в Минск, почувствовав намерение Людмилы расстаться. И этот шаг Абрамова был не чем иным, как покаянием, и, что весьма ценно, очень своевременным. Он был не в силах скрыть своих чувств к ней. И эта иллюзия немоты, непричастности к трагедии любимого человека, конечно же, его тяготила и требовала немедленного очищения, оправдания, ссылки на что-либо, даже на «ложь во имя добра».

22 января 1950 года Людмила Крутикова переехала в Минск. Она устроилась работать старшим преподавателем кафедры русской литературы филфака Белорусского университета. С этого времени жизнь Фёдора Абрамова будет фактически разорвана на три части: Ленинград – Минск – Веркола. Но Ленинград держал его крепко. Помимо подготовки диссертации, к которой он, по собственному признанию, потерял интерес и работал «лишь по обязанности», по-прежнему занимался переводами, которые давали хоть небольшие, но деньги. И в это непростое для себя время Абрамов приступил к роману «Братья и сёстры». В письме от 28 января 1950 года он сообщал Людмиле Крутиковой в Минск, что, пригласив к себе в гости Фёдора Мельникова, читал ему сценки из романа и что «всё – замысел, сюжет, характеры, эпизоды – ему очень понравилось… В общем, он считает меня чуть ли не сложившимся писателем. Требует бросить аспирантуру и писать, писать. Разумеется, я не принимаю всерьёз его восторженный бред, но обращение к летним забавам меня выбросило из учебной колеи… Я снова погрузился в мир своих образов и не знаю, как из них вылезти». Но работа над диссертацией вновь взяла верх, и свои творческие изыски Абрамову вновь пришлось отложить.

Напрашивается вопрос: понимал ли Абрамов, что его «въедливость» в шолоховскую тему взрастит ещё и другие плоды, кроме научной степени, к которой он шёл все эти годы? Наверное, больше, чем понимал! Известно, что любое творчество не рождается на пустом месте. Для воплощения замыслов в жизнь нужно не только стремление творца, но и основа, незримая составляющая всего процесса, что рождает не только идею произведения, но и её вызревание. И это неуёмное желание Абрамова овладеть писательским искусством было подобно вулканической лаве, зревшей в глубине недр, а в назначенный час вырвавшейся бурным потоком наружу, сметая на своём пути любые преграды. Абрамов воспитал себя шолоховским словом, ставшим благодатной почвой для формирования самобытного абрамовского дара.

Поэтому в обращении будущего автора «Пряслиных» к изучению именно шолоховских произведений подозреваешь подспудные мотивы, может быть, тогда ещё не вполне осознанные и самим диссертантом, тем более что интерес к создателю «Тихого Дона» и «Поднятой целины» не оказался преходящим…

Отъезд Людмилы Крутиковой позволил Фёдору Абрамову на некоторое время ощутить внутреннюю свободу, к чему он в общем-то стремился всегда. А на этом этапе это было особенно ценным. И он этого не скрывал. «Я рад, что ты “снова… в Минске”. По крайней мере, при делах и мне не мешаешь… Мечты о романе не выходят из головы. Атмосфера его засосала меня», – напишет он ей в письме 10 мая 1950 года. И тем не менее они друг друга не потеряли, как могло бы с лёгкостью случиться в подобной ситуации. Звонки и письма Людмиле, выезды в Минск, пусть и не столь частые, стали отныне частью его жизни. Последующие два года были не только временем испытания их чувств, но и глубоким переосмыслением всего, что накопилось в их душах. Абрамов не был ханжой и прекрасно понимал свою натуру, все плюсы и минусы своего характера, в котором минусов, как у любого творческого человека, бывает порой значительно больше. Он осознавал и свою несносность, порой невыносимость, ругая себя за несдержанность, осознавая, что тем самым может оттолкнуть любимого человека. И словно в оправдание писал Людмиле в Минск 7 июня 1951 года: «Незачем представлять нашу жизнь райскими кущами. Не надейся на моё чудесное превращение. Смотри на жизнь трезво». Эти строки письма, по сути, звучали как приговор тем слагаемым условиям их будущей совместной жизни, которые Абрамов уже предвидел. Возможно, в этих строках были заложены сомнения Абрамова в целесообразности семейной жизни, которая может помешать творчеству. Понимайте, как хотите. Но это была правда Абрамова. И Крутикова приняла её.

Фёдор Абрамов, мучивший себя мыслями о несовершенстве, постоянно выискивавший изъян не только в себе самом, но и в отношениях с любящим его человеком, не прекращал искать подтверждения искренности и достоверности их чувств. В действительности это была борьба с самим собой за свободу, в первую очередь творческую, которой Абрамов явно дорожил и отсутствия которой допустить не мог. Он хорошо понимал, что семейная жизнь с её обязанностями и ответственностью и как следствие тому – ограничениями во многом, прежде всего в писательском труде, может стать для него невыносимой. Он верил в себя, в свои силы и очень боялся оступиться, не реализовав себя в том, что он ставил уже на первый план – литературное творчество. И столь долгое «прощупывание» отношений с Крутиковой, затянувшееся более чем на два года, было, по всей видимости, со стороны Абрамова шагом намеренным.

С 1950 годом наступило новое десятилетие XX века. Для Фёдора Абрамова оно будет непростым, круто замешенным, отчасти даже жестоким и трагичным, разрушительным в оценках действительности, переосмысления ценностей и в то же время ярким, наполненным глубокими переменами в жизни. В начале этого десятилетия его имя прогремит во весь голос со страниц «Нового мира» жёсткой, реалистичной критикой, а к концу 1950-х оно займёт прочное место в русской, мировой литературе.

Предчувствуя, что занятие литературным трудом «перетягивает», в первый год нового десятилетия Фёдор Абрамов метался, словно загнанный, между кандидатской, которую нужно было доводить до ума, ведь за ней стабильность, статус и деньги, и воплощением в жизнь замысла своего романа, не работать над которым он уже не мог. Написание диссертации стало больше походить на марафон, в котором надо как можно скорее прийти к финишу. Подолгу просиживая в читальных залах библиотек, обкладываясь книгами, он словно подгонял себя, чтобы быстрее избавиться от назойливой рутины. Но работа над диссертацией давала радость от общения с книгами, испытываемую им всю жизнь. Книги словно ограждали его от шумного, клокочущего на все лады мира. Погружаясь в мир книжных героев, Абрамов обретал нравственный маяк и черпал силы, подпитывающие его творчество.

Он по-прежнему был активен в общественных делах, был на виду и в фаворе у университетского руководства, да и в кругах повыше. О нём во всеуслышание говорили в кулуарах и в кабинетах влиятельных членов Ленинградского обкома, в первую очередь в связи с ленинградским делом о космополитах, где он был «в передовиках». Его партийная карьера могла бы сложиться достаточно рано и успешно, не помешай этому его прямолинейность и… почти детская наивность, которая, как ни странно, тяготила его всю жизнь.

Являясь членом партийного бюро факультета, Фёдор Абрамов был по-прежнему безапелляционен и суров, с хмурым видом продвигал линию партии, отторгая от себя товарищей. Его чрезмерная замкнутость, подпудренная твёрдым и сложным характером, настораживала, рождая порой явную ненависть. Никто и не помышлял заглянуть в потаённые глубины его души. Человеколюбие, внутренняя чистота, ранимость, восприятие мира глазами тонкого художника спустя время водопадом чувств прольются на страницах «Братьев и сестёр», «Пелагеи», «Альки» и других творений, что станет открытием для тех, кто не знал иного Фёдора Абрамова.

2 июня в Белорусском университете успешно прошла защита кандидатской диссертации Людмилы Крутиковой. Разговаривая с ней по телефону, Фёдор Абрамов в поздравлениях был сдержан, сетовал на то, что ещё рано радоваться и что защиту должна утвердить Москва, где заседала Высшая аттестационная комиссия. Эта «нейтральность» по отношению к близкому человеку в столь важный момент была явно чрезмерной и не могла быть воспринята Людмилой должным образом, вследствие чего возникла новая размолвка.

В середине июля после возвращения в Ленинград из Минска, куда Фёдор Абрамов ездил всего лишь на два дня, он отправляет Людмиле Крутиковой письмо, вновь переполненное сомнениями в совместном будущем. Но уже в следующем, новом письме от 19 июля 1950 года, словно испугавшись возможной потери, отгоняя мрачные мысли, напишет: «Наше решение с тобой порвать переписку мне сейчас представляется, по меньшей мере, наивным».

Фёдор Абрамов постоянно прощупывает чувства человека, явно в нём заинтересованного, пытается не просто разобраться в искренности чувств, но и отгородить себя некой стеной, чтобы не делать «первых» шагов в улучшении. Абрамов снова и снова заводит разговор о зыбкости их союза, провоцируя Людмилу Крутикову на глубокие по эмоциональному раскладу ответные письма.

«Федя, дорогой!

…Моё состояние, настроение, чувства нельзя просто передать, для этого нужно быть гениальным художником. Увы, я не могу. Меня мучает многое, терзает больше всего то, что ты отказался от меня, от большой настоящей любви, от чудесной сказки, – напишет она Абрамову 27 июля 1950 года. – Я люблю тебя… Любимый мой, если мы не встретимся, очень прошу тебя – достань пьесу Э. Ростана “Сирано де Бержерак” и храни её как память обо мне. О нашей любви. Живи, как он, “с солнцем в крови”, борись своим словом и делом, как он, с подлостью, клеветой. Предрассудками и глупостью. Я верю в тебя. И ты когда-нибудь поймёшь свою ошибку…»

Это во весь голос кричащее о чувствах письмо Людмилы Абрамов получит уже на хуторе Дорищи Новгородской области, куда он будет зазван другом Мельниковым и где будут созданы первые черновые главы романа «Братья и сёстры».

От хутора Дорищи в Окуловском районе Новгородской области ныне не осталось и следа. И если бы не пребывание в нём летом 1950 года Абрамова, то вряд ли кто-нибудь, да и вообще о нём когда-либо вспомнил. Тогда там было всего семь дворов, стоявших в окружении леса, рядом озеро, по соседству рабочий посёлок Дерняки в нескольких верстах до железнодорожной станции с забавным названием Боровёнка… Абрамову понравились здешние места, чем-то отдалённо напоминавшие родное Пинежье: пожни, густые леса, необозримый простор которых также терялся за горизонтом. Может быть, не хватало лишь высокого угора да широкой вьющейся ленты реки. Но это с лихвой компенсировалось тишиной и умиротворённостью. С собой Абрамов привёз сюжетные наброски своего «первенца» – романа, названия которому ещё не было, и записные книжки.

На хуторе остановились в доме Трофима Уткина, который предоставил гостям совсем недавно поставленную избу. По воспоминаниям Мельникова, от такого подарка Абрамов был в восторге, радовался, как ребёнок! Он умел радоваться так искренне, с душевной простотой, «нараспах»! Долго ходил, осматривался, потирал ладонями струганые, пропитанные смолой брёвна, вдыхая горьковато-пряный смоляной дух. Присаживаясь на дощатые приступки, облокачивался спиной о дверной косяк и о чём-то думал, думал, словно выпадая во времени. В Дорищах Абрамову хорошо работалось. И он был этим счастлив.

Фёдор Мельников в очерке «Откуда пошли “Братья и сёстры”» вспоминал:

«За рабочий стол Фёдор садился очень рано, с рассветом, и работал до самого вечера с перерывами на завтрак и обед. Питались мы вместе, за одним столом. Готовила для нас добрая и хлебосольная хозяйка дома Ольга Семёновна… Нас же, помню, хорошо кормили – своё парное молоко, своя картошка, домашние вкусные хлебы…

После завтрака с топлёным молоком из русской печи, с варёными яйцами из самовара Федя шёл за свой “станок”, как он называл рабочий стол, а я принимался за своё обычное дело. После обеда он читал то, что им было написано за рабочий день. Читал он только мне и просил об этом никому не говорить. Читал он чётко, с расстановкой, проверяя активность своего слушателя и зрителя…

Мы были оба увлечены этим удивительным процессом рождения живых литературных героев. В нашей беседе, размышлениях, продолжая развивать характеры людей, их отношения, связи, сюжетные линии, Фёдор своим темпераментом и напором буквально втягивал меня в самую гущу творческого “варева” и не отпускал до тех пор, пока сам себя не исчерпает до дна…

И, наверное, было бы совсем однобоко и упрощённо видеть в тамошних чтениях и беседах одну только радость, сплошное удовлетворение. Нет! Было очень много и огорчений. Часто возникали споры. Особенно было трудно, когда у Фёдора наступали кризисные часы – время сомнений, а то и полного неверия в свои способности. Такие трудные периоды назывались нами в шутку “падучей”. Нелегко расставалась с ним “падучая”. Требовалось время, определённые совместные наши усилия, нужный заряд энергии и уверенности для дальнейшей писательской работы.

Когда работа у него застопоривалась, он решительно её оставлял и уходил из дома. В дальние прогулки, которые он так любил, он звал и меня. А поскольку вокруг Дорищей было много всякой ягоды и грибов, мы брали лукошки и уходили на природу…

Когда были написаны первые главы, Фёдор, советуясь со мной, неуверенно, потом твёрдо дал название “Великая страда”. Затем появились другие – “Невидимая сила”, “Бабы, старики, дети”…

Живя в Дорищах, мы с Федей часто ходили в рабочий посёлок Дерняки. Бывало, по дороге мы с увлечением занимались придумыванием названия роману. Почти все они были отвергнуты, кроме трёх, которые тоже не выдержали испытания временем: “Семья Пряслиных”, “Мои земляки”, “Наши братья”. Дольше всех за романом закрепилось название “Большая страда”…»{36}

Вернувшись 19 августа в Ленинград, Фёдор Абрамов поймёт, насколько благотворно для его творческого настроя, вдохновения было это «сидение» в Дорищах. Именно там в полный накал заработала в нём та самая кузница мыслей, давшая возможность сложить воедино желание писать и уже накопленный творческий потенциал задуманного. И он искренне сожалел, что в городе дела с романом не спорятся. Об этом он с грустью сообщал в письме Мельникову, оставшемуся с семьёй на хуторе:

«…Ни дел, ни работы. Прошло уже десять дней, как я уехал от тебя, а воз и поныне там: не написал ни одной страницы. Сейчас, как никогда, я постиг истину: куй железо, пока горячо… Всё больше убеждаюсь, что для работы творческой нужен покой, по крайней мере отдельная комната. А у меня этого нет, а это тоже мешает».

Черновики первых глав романа «Братья и сёстры» образца 1950 года действительно удивительные. Создаётся впечатление, что Абрамов писал так, как думал, как изливалась мысль, без какой-либо доработки. Оттого-то и пестрят эти ранние рукописи колоссальным количеством пометок, вставок, добавлений, подчёркиваний, оборотными заполнениями листа. Когда и при каких обстоятельствах делались эти пометки, сказать трудно. Вероятнее всего, тексты дополнялись и правились уже в Ленинграде, в ту самую пору тягостных мыслей о судьбе начатого произведения.

К этому времени в личной жизни Фёдора Абрамова и Людмилы Крутиковой наметилось некоторое спокойствие. Возможно, причиной этому была определённая сдержанность, возникшая вследствие понимания того, в какой ситуации они оказались: он в Ленинграде, она в Минске, у каждого свои заботы, но в них жили любовь и доверие друг к другу. Фёдор был по-прежнему скуп на признания и всё больше, с присущим ему реализмом, размышлял: «О своих чувствах я уже писал. Я теперь не знаю, будешь ли ты счастлива, что встретилась со мною. Через год я кончаю, и где буду работать, неизвестно. А жить в разлуке – тяжело и долго невозможно. И всё же не стоит, пожалуй, об этом говорить сейчас. Ведь в этом году ничего нельзя изменить» (29 августа 1950 года).

А вот Людмила по-прежнему своих чувств не скрывала. «Я люблю тебя такого, как ты есть, и люблю не на час и не на день, а на всю жизнь», – откровенно писала она ему 2 сентября, успокаивая и низвергая его душившие сомнения о их семейном благополучии.

И, будто бы насквозь видя его литературную даровитость, отметая его мысли по поводу несостоятельности затеи, настойчиво повторяла: «Феденька, хороший мой, поверь мне – и пиши, пиши роман. У тебя большие способности, и ты настоящий писатель. А кое-какие навыки придут в процессе работы».

Конечно, до того момента, пока Фёдор Абрамов обретёт своё перо, станет автором знаменитой тетралогии «Братья и сёстры», пройдёт ещё немало времени. Но тогда этой поддержкой, уже зная неспокойный, мечущийся, неровный и в чём-то нерешительный характер, Людмила фактически спасла в нём писателя, посеяв в его сердце надежду в добрый исход начатого, и в дальнейшем, связав с ним свою судьбу, сохранила его писательский талант. Много, очень много сомнений претерпел тогда Абрамов: тягостных, сверлящих, нудных, не дающих забыться, направить мысль в другое русло. «О романе перестал думать… Какой уж там художник, если у меня такой суконный, казённый язык?» – с тревогой и явным желанием услышать обратное напишет он в Минск 27 сентября. И чуть позже, в письме от 12 октября, с обязательством закончить диссертацию, жертвуя тем самым работой над романом, напишет Крутиковой: «Пока диссертация не написана, нельзя отдаваться этому соблазну».

В свою очередь, профессор Плоткин при встречах крепко подгонял Абрамова с диссертацией, настаивая закончить её уже к весне 1951 года. Да он и сам понимал, что чистовой вариант надо подготовить к окончанию аспирантуры. Так надо! Так должно было быть!

Деваться было некуда, но работа всё одно шла туго, не спорилась, буксовала. К тому же обременявшая общественная нагрузка, от которой Абрамов никогда не увиливал, отнимала кучу времени. И в последнее время, как на грех, этих дел только прибавилось: частые заседания кафедры и ещё чаще – партийного бюро, подготовка к обязательным выступлениям. Он стал реже заглядывать в гости к Мельникову. Последний раз они виделись в начале сентября по возвращении «второго» Фёдора с семьёй из Дорищ. Абрамов, засидевшись тогда в гостях за полночь, много расспрашивал, вспоминал и высказывал мысли, что следующим летом обязательно поедет вместе с другом на полюбившийся хутор.

Фёдор Абрамов верно предполагал, что наступающий 1951 год будет решающим не только в его научной биографии, но и в семейной жизни. Но если с защитой кандидатской было более или менее понятно, там всё зависело исключительно от соблюдения сроков, то вот в разрешении вопроса устройства семьи по-прежнему присутствовала абрамовская нерешительность, по всей видимости, мучившая его. Уж чересчур серьёзно подходил он к запуску этого этапа в своей жизни. Может быть, в своём слишком уж реалистичном мировоззрении он ещё пытался оттянуть время. Но собственные чувства к Людмиле и её отношение к нему заставляли по-особому смотреть на все «неудобства» предстоящей семейной жизни. Пустота после её отъезда воспринималась Фёдором уже иначе: она давила, корябала, заставляя всё чаще и чаще усаживаться за чистый лист бумаги, чтобы написать очередное письмо в Минск. Он уже хорошо понимал значимость того, что между ними происходило.

12 января 1951 года Людмила Крутикова приехала навестить Фёдора Абрамова в Ленинграде. Так уж произошло, что у коренной петербурженки, родившейся и выросшей в городе на Неве, теперь не было никого из близких. Но она не чувствовала себя здесь гостем: были друзья, знакомые и прежде всего здесь жил тот, ради кого она сюда ехала. Абрамов был рад её приезду и в назначенный час встречал её на перроне Московского вокзала.

«Замечаешь ли ты, что с каждым разом становится всё труднее обживаться после разлуки?» – напишет он ей первый уже на второй день после её отъезда в Минск. А на следующий день, чтобы положить конец этим разлукам, пойдёт в Пушкинский Дом к Алексею Сергеевичу Бушмину, только что назначенному на директорскую должность, и будет просить за Людмилу об устройстве на работу. Но получит отказ. И вновь камнем преткновения станет её «оккупационное» прошлое. «…Словом, твоё прошлое, столь неприятное для меня во всех отношениях, является помехой и здесь. Бушмин даже высказал мне порицание, что я, человек, работавший в партийных органах, ходатайствую за лицо, бывшее на оккупированной территории… Всё для тебя неутешительно, но ты не горюй», – с явной болью в душе, словно утешая вместе с ней и самого себя, напишет Абрамов.

Впрочем, стоит отметить, что отношение Фёдора Абрамова к столь неприятному эпизоду в биографии Людмилы Крутиковой было весьма неоднозначным. Конечно, он понимал, что могла сделать девушка, фактически отправленная в эвакуациюй войны и по случайному стечению обстоятельств оказавшаяся в оккупации. С другой же стороны, Абрамов, хвативший сполна фронтового лиха, в своём сознании не мог принять того факта, что можно было жить и работать «под фашистами». И эта дилемма, на которую он постоянно наталкивался, пытаясь, по крайней мере для самого себя, оправдать «поступок» Людмилы, сдерживала ту ясность, которую он искал, по сути, как «нелепое» оправдание. Для него, человека с безупречным фронтовым прошлым, было очень тяжело осознавать и уж тем более смириться с сим «неблагонадёжным» фактом в биографии Людмилы, не единожды становившимся камнем преткновения в его судьбе.

Так, в начале 1950-х годов, ещё до его нашумевшей статьи «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» в «Новом мире», Фёдору Абрамову было предложено возглавить отдел культуры в Ленинградском обкоме. Это была весьма солидная должность, которая могла ему, едва перешагнувшему тридцатилетний рубеж, сыграть весомую роль в будущей партийной карьере. Но всё разом разрушилось, как только в верхах узнали о его весьма близкой «причастности» к лицу, находившемуся длительное время на оккупированной территории.

Припомнили Абрамову эту «неблагонадёжную» связь и во время его яростных «чихвосток», проходивших в университете, и в обкоме после выхода в свет статьи о «людях колхозной деревни», что дала такую волну резонанса в верхах, о чём не мог предположить даже сам автор.

До того момента, как Людмила Крутикова напишет заявление с просьбой об увольнении с должности преподавателя филфака Белорусского университета, а случится это 19 июня 1951 года, в её жизни с Абрамовым, опять по инициативе Фёдора, вновь возникнет вереница сомнений в их семейном счастье. Это будет период волнующей их обоих переписки, наполненной содрогающими душу эмоциями, за которыми явно слышатся тоскливые стоны душ, загнанных в круговерть проблем, казавшихся тогда неразрешимыми. И даже его апрельский приезд в Минск почти на целый месяц лишь на короткое время разрядит ту атмосферу тревоги за их будущее, но так до конца и не избавит от неё. В его последующих письмах, как и прежде, будет выражено беспокойство о сочинительстве, которое, возможно, будет оставлено в результате совместной жизни, чего ему совсем не хотелось.

Из майских писем 1951 года Абрамова Крутиковой: «Я предчувствую, что это надолго лишит меня возможности марать бумагу по своей прихоти». И в другом письме, словно желая продлить холостяцкую жизнь, явно намекнёт Людмиле в свойственной ему манере, что «он не против твоей работы в Минске ещё в течение года. Может быть, это самое разумное. Но я также и за твой приезд».

Ленинград – Минск. Это расстояние, пусть и не такое большое, которое они не могли сократить эти последние два года, висело над ними дамокловым мечом. Не единожды они писали друг другу о том, что в случае необходимости каждый готов на переезд друг к другу. Нужно было кому-то сделать первый шаг. Абрамов не мог – мешала аспирантура, а может быть, делал очередную выдержанную паузу.

У Людмилы было не всё спокойно в университете, и ей, теперь уже с учёной степенью, было гораздо проще покинуть город, так и не ставший для неё родным. Но переезд в Ленинград по-прежнему не сулил ей радужных перспектив в работе. И всё же она на него решилась, поставив превыше всего свои чувства к Абрамову.

А что Абрамов?! «Да, я люблю тебя, люблю только одну тебя», – признаётся он Людмиле в письме от 7 июня. И уже в более позднем письме, от 22 июня, уже явно приняв её решение вернуться в Ленинград, будет строить совместные планы: «Ты приезжаешь 3–5-го, может быть, недельку я ещё позанимаюсь, и поедем на север дней на 20–30. А если будет твоя воля, поедем сразу. По приезде снимаем комнатёнку, я заканчиваю диссертацию, ты ищешь работу (с моей помощью). А в сентябре, может быть, дадут общежитие».

И всё же, если бы не решительность Людмилы, то, по всей видимости, не быть ей женой Фёдора Абрамова и верным хранителем его огромного таланта. При всей эмоциональной составляющей отношения к ней Абрамова, его душевные метания, выражавшиеся в фактическом отталкивании искренне любящего человека, едва не стали для их семейного счастья роковыми. И вот в подтверждение этому резкое, отчасти нервное и весьма тревожное, наполненное безразличием письмо, отправленное им 21 июня – незадолго до приезда Крутиковой в Ленинград:

«…Нет, надо твёрдо решить: или жизнь со мной – и тогда ущербность в работе, в быту, словом, во всём, или работа… В телеграмме от 19-го ты сообщаешь, что из Минска уезжаешь 3-го. Следовательно, с ним ты расстаёшься навсегда. Но подумай ещё раз: если ты без педагогической работы не можешь обойтись, что ж, можно тогда просить у министерства нового назначения. Жаль только, что ты поспешилаем ухода по семейным обстоятельствам. И вообще твоё преждевременное отбытие из Минска для меня остаётся полной тайной… Я постараюсь остаться в Ленинграде, но если тебя это не устраивает, ты всегда свободна в определении своей судьбы.

В отличие от тебя я не имею обыкновения упрекать человека, когда он меняет свои решения…

Год нам предстоит очень тяжёлый. Ты приезжаешь 3-го, а где остановишься, не знаю. В общежитии нельзя, так как Бережной уедет после 15-го. Но, вероятно, что-нибудь придумаем. Главное, чтобы у тебя не было чувства обречённости. Иначе, как ты понимаешь, мы сразу же поругаемся… Я рад твоим сообщениям о любви к тебе студентов. Может быть, потому-то мне и кажется иногда, что я отрываю тебя от большого дела. Хотя нет, я не стеснял тебя в решении этого важного вопроса…»

И снова развилка дорог их семейной жизни! Что могла ответить Абрамову Людмила? Её ответ был в письме от 29 июня:

«Сколько я тебе писала о трудностях! Я верила тебе. Я нашла в себе силы пойти на всё ради нашей жизни. И снова в трудную минуту, в последнюю минуту ты отступаешь… Словом, либо ты решишь сделать всё (и ты способен на это), чтобы мы были вместе, либо надо расстаться. Третьего пути нет.

Если человек захочет, он всегда может добиться. Решай.

Если мы ночью не договоримся (предполагался телефонный разговор. – О. Т.), то на это письмо жду телеграмму, только ясную. Ибо я должна тогда выезжать в Москву и решать свою судьбу.

Людмила».

Это письмо Крутиковой Абрамову стало последним в их двухлетней переписке «Ленинград – Минск».

Письма – свет человеческой души. И этот играющий свет абрамовской души, то закрываемый свинцовыми грозовыми тучами постоянных сомнений и подозрительного скепсиса, то вновь пробивающийся, обретаемый через предостережения и двусмыслие, чрезмерную взыскательность к самому себе и неуверенность, можно было увидеть лишь на значительном расстоянии. Ведь вся его натура уже тогда была сродни огромному раскалённому солнцу, согревающему на расстоянии, но обжигающему, испепеляющему вблизи. Это было свойством огромного таланта, рассмотреть который через призму бытовой сутолоки было дано не каждому. Крутикова это увидела.

Тогда, на заре их отношений, уже понимая всю сложность абрамовской натуры, она вряд ли смогла бы себя пересилить, устав от постоянных вспышек его внутренней энергии, выстроить отношения так, какими они стали спустя эти два года. Возможно, что частые встречи просто бы подломили чувства обоих, не дав им вырасти в то, что зовётся одним словом – единение.

Какой убедительной силы был тот ночной разговор, расставивший все точки над «i» в самом главном в то время вопросе, нам неизвестно, но 7 июля Абрамов встречал Людмилу на перроне Московского вокзала.

19 октября 1951 года газета «Вечерний Ленинград» опубликовала объявление о предстоящей защите Абрамова, намеченной на 1 ноября в 18.00, которая будет проходить в зале учёного совета филфака Ленинградского университета.

Защита диссертации прошла блестяще. Все были поражены тем, насколько глубоко Абрамов знал выбранную тему. Вопросов оппонентов почти не последовало. Во время выступления Абрамов ничем не пользовался, словно то, о чём он говорил, было его собственным мнением. И после обсуждения диссертации закрытое голосование учёного совета просто не могло не закончиться положительно. Не было ни одного голоса «против».

Не будет лишним здесь отметить, что кандидатская диссертация Фёдора Абрамова включала в себя лишь исследование первой книги шолоховского романа, увидевшей свет в 1932 году. Второй же том «Поднятой целины» выйдет только в 1959-м, когда абрамовские «Братья и сёстры» уже будут греметь по всей стране.

Как шолоховед, Фёдор Абрамов держал марку и после того, как ушёл из науки и полностью посвятил себя литературной деятельности. Примечателен один эпизод. 21 января 1964 года заведующая отделом литературы всесоюзного журнала «Крестьянка» М. Искольдская попросила Абрамова прислать для майского номера журнала статью к шестидесятилетнему юбилею Михаила Шолохова. Причём о том, что Абрамов занимался Шолоховым, заведующая отделом узнаёт не от кого-нибудь, а от старшей дочери Шолохова – Светланы Михайловны. Это в первую очередь говорит о том, что имя Абрамова в качестве шолоховеда было на слуху не только среди филологов, но и в семье самого автора «Тихого Дона» и «Поднятой целины», что указывает на большую степень доверия к его работам со стороны близких Шолохова и, вероятнее всего, самого Михаила Александровича.

Защита диссертации для Фёдора Абрамова, помимо научного авторитета на кафедре, разрешила ещё один, довольно важный вопрос – жилищный, доставивший им с Людмилой немало хлопот. Прожив некоторое время в съёмной маленькой комнате трёхкомнатной квартиры на 7-й линии Васильевского острова, Абрамов под занавес уходящего года стал полноправным хозяином небольшой комнатки в коммунальной квартире 50 дома на Университетской набережной, 7/9, – общежития во дворе университета. Людмила Крутикова-Абрамова отозвалась о ней в своих воспоминаниях: «Когда-то это помещение было либо подсобным… либо жильём для прислуги, потому что двери комнаты выходили прямо на кухню. В квартире жили ещё три семьи… Нашу маленькую комнатёнку надо было как-то обустроить. Но денег на покупку какой-либо мебели у нас не было. В хозяйственной части университета нам выдали какой-то пружинный матрац, небольшой стол и два стула. Матрац мы поставили на ножки, и он служил нам постелью. А для хранения кое-какой посуды и продуктовила большие коробки из-под печенья – таков был наш “буфет”… Через некоторое время одна семья, занимавшая бо́льшую просторную комнату, переехала. И нам разрешили занять их комнату. Стало просторнее и уютнее. Там даже был большой изразцовый камин, и Фёдор с удовольствием заготавливал дрова и зимой топил камин (парового отопления тогда не было). Так мы прожили почти восемь лет до тех пор, пока не приобрели за свой счёт двухкомнатную квартиру в экспериментальном доме со встроенной мебелью на Малой Охте». Случится это лишь в 1959 году, и финансовой подмогой в этом будет гонорар за роман «Братья и сёстры».

Ну а пока начало семейной жизни лишь прибавило Фёдору Абрамову хлопот, которых и без того было предостаточно. Тем не менее начать семейную жизнь было и его желанием. Возможно, что, сойдясь с Людмилой, он пытался найти точку опоры в своём творчестве и, понимая сложность своей натуры, пошёл на риск, уже заведомо зная, что в его жизни всё же главным будет работа и… литература. Вероятно, в этом и кроются причины их частых ссор, особенно на первых порах. И если бы не Крутикова с её поистине стальным терпением, вряд ли бы их союз состоялся. Их семейная жизнь все последующие годы, до кончины Абрамова, будет балансировать с такой силой, что в любой момент могла оказаться в пропасти. И Фёдор Абрамов это понимал.

В марте 1952 года Крутикова прямо писала Абрамову: «Нужна ли тебе семья так же, как труд? Кажется, нет – и в этом, вероятно, наше различие, и, может быть, потому ты иногда не понимаешь меня и сердишься на меня».

Абрамов в письме от 19 июня 1952 года, признаваясь в путаности своего характера, отвечал: «…Почему у нас так получается? Что я за человек? Живём – тяготимся друг другом, расстаёмся – плачем… Не знаю, как это случилось, но в вагоне я вдруг почувствовал, что тебя опять люблю. Путаник я, да и только. Права ты: мне прежде всего надо познать себя. Это я пытаюсь делать давно, но пока безрезультатно…»

И в марте 1952 года случилось то, что, наверное, и должно было случиться – они вновь расстались: Людмила уехала на преподавательскую работу сначала в Карелию, в Петрозаводск, а затем устроилась в Кировоградском педагогическом институте.

Не будем утверждать, но и не ошибёмся, если скажем, что эти разлуки, которых могло и не быть, сохраняли их союз и, как тогда, в конце 1940-х, давали им возможность разобраться в себе, в своих чувствах.

И словно нервничая, пытаясь не то чтобы убедить её, но больше себя, в Кировоград 14 июля полетит абрамовское письмо, наполненное всё тем же двусмыслием, но по сути ультимативное: «Ты спрашиваешь меня, оставаться ли тебе тут. Решай сама. Если тебя это устраивает – оставайся. Но если ты не хочешь расстаться со мной даже на год, подумай хорошенько о необходимости вести себя в дальнейшем как жена. Откровенно говоря, мне надоело твоё вокзальное настроение. Семья требует жертв. Но я тебя на это не уговариваю».

И ещё строки из абрамовского письма от 29 июня: «…Что тебе сказать?.. Ей-богу, я к тебе очень хорошо отношусь, хотя за последний год и почти разлюбил тебя. Но в этом немало виновата и ты, и именно потому, что я к тебе очень хорошо отношусь. Мне хочется, чтобы тебе было хорошо. Независимо, где, в чём и с кем». В них любовь и безразличие, желание быть вместе и прямое отталкивание, обвинение и признание собственной вины… Как должна была поступить Людмила по отношению к Абрамову, прочитав это?! Чуть более чем через месяц она вернётся к нему в Ленинград…

Часть 4. «На чём стою, на том и стоять буду»: 1952–1957

Первый год после защиты диссертации был для Фёдора Абрамова в его университетской деятельности особенно напряжённым, так как ко всей преподавательской нагрузке с окончанием учебного года добавилась работа в приёмной комиссии филфака – в ней его утвердили в должности заместителя ответственного секретаря. Будни и выходные дни на весь летний период смешались воедино. Абрамов практически ночевал в университете. Мог ли он тогда, в далёком 1938-м, подумать, что спустя время сам будет зачислять на факультет тех, кто приедет попытать счастья при поступлении? Наверное, нет.

Из-за нахлынувшей работы он даже не мог поехать в Верколу и разделить радость со старшим братом Михаилом по поводу рождения у него двойни – сына Владимира и дочери Надежды, появившихся на свет 25 мая 1952 года. К этому времени в семье Михаила уже подрастали дочь Галина четырнадцати лет, и сын Валентин, родившийся 16 января 1940 года.

Фёдор Абрамов не скрывал, что преподавание в университете, где он читал курс лекций по советской литературе, его тяготило, требовало «научности», отнимало массу времени. В какой-то момент он едва не ушёл с кафедры на должность научного секретаря Пушкинского Дома, соблазнившись возможностью иметь больше личного времени.

Ну а свободное время, которого было очень мало, и то в ночные часы, Абрамов посвящал работе над романом. Его структура, главные герои, смысл были им уже мысленно отработаны. «Роман мне сейчас почти совершенно ясен. Надо только время – 6–7 незанятых месяцев», – признается он в одном из писем Людмиле. Вот только этих самых месяцев ему и будет недоставать. Да и по-прежнему не покидало чувство неуверенности, одолевали всякого рода сомнения в нужности этой затеи.

В родную Верколу Фёдор Абрамов вырвется лишь на несколько дней в конце августа на крестины Владимира и Надежды, а в первых числах сентября вместе с вернувшейся в Ленинград Людмилой уедет в Сочи. Это будет их вторая совместная поездка, если считать путешествия в Верколу в июле 1951 года, и первое знакомство Абрамова с Чёрным морем. Он не мог упустить возможности прочувствовать яркий контраст южной и северной природы. Царство жаркого солнца, ласкового моря всколыхнуло в его душе ещё бо́льшие чувства к родному Пинежью – краю суровому, но освещённому белыми ночами, северным сиянием и нисколькому в красках природы, что даруют времена года. Любовь к северу не единожды будет звучать в строках его дневников, произведений, выступлений. А тогда, в Сочи, впервые увидев юг, он очень точно сравнит благодатное южное солнце… с любовью близкого человека. И в этом сравнении будет чувствоваться глубина абрамовской натуры, в которой жили два человека – взрослый, прошедший тяжкие испытания, и наивный ребёнок, ещё не познавший мира, но такой требовательный к теплу и ласкам ближних, позволяющих полюбить этот мир во всей полноте.

В 1953 году Фёдор Абрамов заговорит как взыскательный критик. Его ёмкие по содержанию, чётко «отработанные» критические статьи были опубликованы в журнале «Звезда», газетах «Ленинградская правда», «Вечерний Ленинград». Его имя станет на слуху в литературных кругах не только города на Неве, но и Москвы, куда он станет довольно часто наезжать.

И одной из таких первых критических заметок, написанных Фёдором Абрамовым в соавторстве с Людмилой Крутиковой, станет статья «Роман о мужественных и сильных людях», опубликованная в журнале «Звезда» № 5 и посвящённая роману Константина Симонова «Товарищи по оружию», увидевшему свет в 1952 году.

И если роман, в основу которого были положены военные события на Халхин-Голе, участником которых являлся сам автор, был весьма восторженно встречен читающей публикой, то критика на него была весьма сдержанной. Да и Симонов, невысоко оценивая своё творение, спустя годы признавался, что роман, «…впоследствии сжатый мною с тридцати двух до девятнадцати печатных листов, всё-таки и сейчас оставляет желать лучшего. А в ту пору, когда я в первоначальном виде принёс его в “Новый мир”, был вещью растянутой, рыхлой, а местами просто-напросто неумело написанной»{37}.

Конечно, статья «Роман о мужественных и сильных людях» не произвела такого взрыва эмоций в литературных и общественных кругах, какой в своё время вызовет публикация «Люди колхозной деревни…», но всё же она была яркой и цепкой, органичной, созданной в духе «разборчивого читателя», наполненной личностными восприятиями произведения. Для Фёдора Абрамова как критика она, безусловно, являлась знаковой.

Константин Симонов вряд ли пропустил эту статью без внимания. Указания на её плюсы и минусы с углублением в методы филологии будут здесь излишними. Лишь деликатно отметим, что именно эта публикация стала зародышем будущих весьма непростых отношений между писателями. Константин Михайлович, умевший разбираться в людях, не мог не увидеть в Абрамове мощный противовес тем литературным методам соцреализма, которыми пользовались литераторы послевоенной поры, в том числе и сам автор романа «Товарищи по оружию». Абрамовский вызов в уже упомянутой статье о деревне в послевоенный период проявится ещё ярче, что вызовет негодование и протест именитых писателей, многие из которых, как и Симонов, носили на своих пиджаках медали лауреатов Сталинских премий. Причём Константин Михайлович был удостоен этой награды шесть раз!

Нам неизвестно, как среагировал Константин Симонов на статью «Роман о мужественных и сильных людях», вот только Фёдор Абрамов в одной из дневниковых записей марта 1954 года с присущей ему резкостью окрестит автора «Товарищей по оружию» «дельцом и демагогом». Почему он так отозвался о Симонове? Сказать сложно. Ведь они к этому времени не только не общались, но и никогда друг с другом не встречались. И всё же на пустом месте такое нелестное выражение в адрес сталинского любимчика, коим в полном смысле слова был Симонов, вырасти не могло. Дыма без огня не бывает.

В самый канун Нового, 1954 года на стол заместителя главреда «Нового мира» Александра Григорьевича Дементьева ляжет плотный конверт, отправителем которого будет значиться Фёдор Абрамов. В нём будет находиться статья «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе».

Дементьев, пришедший на работу в журнал в разгар «оттепели» по приглашению Александра Трифоновича Твардовского, был человеком осторожным, отчасти консервативным и в то же время яростным ревнителем издания, радеющим за судьбу главного толстого журнала страны, понимающим, что все «послабления», данные властью обществу, могут оказаться лишь игрой, ширмой.

Кто такой Фёдор Абрамов, «Демент» (именно так звали Александра Григорьевича в редакции), конечно же, хорошо знал: ещё совсем недавно их связывал филфак ЛГУ, где оба работали. Не исключено, что Абрамов надеялся, что Дементьев по старой памяти примет статью в «Новый мир», потому к нему и обратился.

Статья «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» была для «Нового мира» не новым звоночком в этой весьма сложной теме.

Первой публикацией в «Новом мире», рассказывающей о тяжёлых буднях послевоенных колхозов, о жизни крестьян, затравленных победными рапортами о хлебозаготовках, займах, бесправии, был очерк Валентина Владимировича Овечкина «Районные будни», опубликованный в № 9 за 1952 год. Затем редакция пропустила и другие публикации такого рода, обнажившие острые углы взаимоотношений параллели «власть – деревня – колхоз», искоренявшие недостоверность в описании крестьянского быта, ставшие, по выражению самого Твардовского, литературной «линией жизненной правды».

Прежде всего нужно отметить, что овечкинский очерк был напечатан в «Новом мире» ещё при жизни Сталина, накануне XIX съезда партии, состоявшегося в начале октября 1952 года. 14 октября Сталин на нём выступил с большой заключительной речью. К слову, именно на этом съезде партия получила новую аббревиатуру – КПСС.

Неясно, как вообще тогда в журнале, подконтрольном ЦК, могла появиться такая статья?! Ведь каждый его номер подвергался жёсткой цензуре. Просмотрели? Или Твардовский убедил, кого нужно? Не исключено, что именно смерть Сталина «спасла» тогда «Новый мир» от неминуемой расправы за столь смелую публикацию.

Статью «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» Фёдор Абрамов написал в короткий срок и, по всей видимости, на одном дыхании, вложив в текст всю мощь своего негодования в адрес тех писателей, чьи произведения создавали образ «счастливого» крестьянина-колхозника, карамельно-слащаво описывая его «беззаботный» быт, нарочито умалчивая об истинном положении. Толчком к её созданию для Абрамова послужил, вероятно, не только университетский курс лекций о советской литературе, где затрагивались знаковые произведения, во многом идеализирующие послевоенную деревню, – «От всего сердца» Елизара Мальцева, «Марья» Григория Медынского, «Кавалер Золотой Звезды» Семёна Бабаевского, «Жатва» Галины Николаевой и так далее, но и параллельная работа над романом, где его, абрамовская правда была прямо противоположна лжи, поданной признанными мастерами слова в виде «праздничного фейерверка», и, конечно, то, что воочию видел на Пинежье. Эта статья была не просто вызовом определённым литераторам-лакировщикам, но и прежде всего мощной установкой для самого себя не только как критика, но и как писателя. Работая над статьёй, Абрамов не забывал и о своём первом детище, и правда о колхозной послевоенной деревне, заложенная им в основу создаваемого романа, точила его. «Только правда – прямая и нелицеприятная, – напишет в статье Абрамов, – страстное партийное проникновение в глубинные процессы нашей жизни, постановка насущных вопросов строительства коммунизма, изображение подлинной духовной жизни советских людей являются целью, достойной советского писателя».

Абрамовская смелость в слове, порождённая «оттепелью», искренней и, может быть, его наивной верой в зарождавшееся в обществе свободомыслие, позволила изменить о нём мнение даже тех, кто его хорошо знал. Александр Рубашкин рассказывал автору этих строк, что отношение к Абрамову в студенческих кругах стало значительно теплее, да и на кафедре находилось всё больше тех, кто искренне благодарил его за проявленную смелость и мужество в слове. Статья живо обсуждалась на кафедре ещё до её публикации в журнале, но всё же не так бурно, как это произошло после.

Наверняка намерение Фёдора Абрамова сказать правду о деревне послевоенного периода окрепло после состоявшегося в сентябре 1953 года пленума ЦК КПСС, на котором Никита Хрущёв был избран первым секретарём ЦК КПСС. Откликом на решения пленума стали прошедшие в писательских организациях собрания, на которых прямо указывались авторы, чьи произведения, особенно о колхозной деревне, не отображают реального положения дел.

Теперь уж точно казалось, что «Людям колхозной деревни…» должен быть дарован зелёный свет, однако Александр Дементьев с публикацией не спешил. Прочитав статью, «Демент» не мог не понимать того, какое значение для журнала может иметь эта статья, и, разумно «подстраховавшись», не решаясь самостоятельно принять её в «редакционный портфель», передал в редакторскую почту.

Впрочем, Дементьева понять можно. Когда Фёдор Абрамов привёз свою статью в «Новый мир», на Малый Путинковский переулок, 1/2, главный редактор был в командировке на Дальнем Востоке, поручив временное руководство завотделом критики Игорю Александровичу Сацу.

Игорь Сац принял статью в раздел критики, взяв на себя ответственность за её публикацию, которая была изначально намечена уже на грядущий февраль. Однако несмотря на безупречность рукописи Абрамова, редактирование статьи было поручено сотруднику редакции И. Леонтьеву, который так увлёкся, что помимо технических моментов привнёс свои коррективы, сильно изменившие текст, и даже предложил Абрамову соавторство. Естественно, ни с тем, ни с другим Абрамов не согласился, и после письменного обращения к Сацу первоначальный вариант был восстановлен, за исключением корректорской правки.

Тем не менее в феврале 1954 года «Люди колхозной деревни…» не увидели свет. Причина была весьма банальной, в чём-то даже смешной. Упоминавшийся в статье писатель Семён Бабаевский баллотировался в депутаты Верховного Совета СССР, и, как пояснил Абрамову в телефонном разговоре Дементьев, было неудобно выступать с критикой накануне избрания. Публикацию перенесли на апрель.

И вот, покочевав из номера в номер, изрядно «причёсанная» с «согласия» Абрамова статья всё же «прорвалась» сквозь цензуру и окончательно закрепилась в четвёртом номере, став поводом для нового приезда Абрамова в редакцию «Нового мира», ставшую со временем, со слов самого Абрамова, «родным прибежищем», «литературным клубом», «неким литературным собранием». Поддержку сотрудников журнала он будет чувствовать постоянно, хотя отношения с ними не всегда будут безоблачными, но здесь уже будут сказываться сложность и принципиальность абрамовской натуры.

В итоге, увидев свой текст опубликованным в «Новом мире», Фёдор Абрамов расстроился – он не то хотел увидеть. В эти дни в его дневнике появилась такая запись: «…Статья в “Новом мире” напечатана. Обкорнали, сгладили все углы. Жалко! И это после того, как я уже подписал гранки. Возмутительно. Люся говорит: это хорошо. Меньше ругать будут. Да вызовет ли статья отклики?»

Спустя годы, увидев, что статья сохранила актуальность, Фёдор Абрамов дважды её дорабатывает, внеся в текст то, что когда-то было исключено цензурой, и сделав его более лаконичным.

19 апреля 1954 года, через несколько дней после выхода апрельского номера «Нового мира», Фёдору Абрамову позвонил Александр Дементьев и попросил срочно приехать в редакцию, не афишируя своего отъезда в Москву в Ленинградском университете. Сие наставление наталкивало на мысль, что Александр Григорьевич чего-то остерегался, не желая впутывать ни себя, ни коллег в дальнейшие события, касающиеся критики абрамовской статьи. Осторожности Дементьеву было не занимать!

Фёдор Абрамов в своём дневнике так отметит этот телефонный разговор с Александром Дементьевым: «Зачем? Оказывается, статья вызвала целую бурю. “Нужны, – сказал Дементьев, – ответные реакции”. Что это значит? Видимо, придётся ехать. Статья всё больше наводит шум. В Союзе писателей, как передаёт Мика (Каган. – О. Т.), кто-то сказал, что это новое слово в критике…»

Поездка в Москву для Абрамова была тягостной и напряжённой. В голове роились всякие думы. Но было понятно одно: те, кому надлежало увидеть статью, её увидели и уже высказали свою позицию в «Новом мире». Что будет дальше?

Сложность предстоящего общения с Дементьевым Фёдор Абрамов прекрасно представлял. Однако ни отказаться от поездки, ни промолчать было нельзя. Но как себя вести в этой ситуации и чтó нужно делать, он решительным образом не знал. Понятно было лишь то, что в случае повальной критики в свой адрес ему без поддержки «Нового мира» со всем этим шквалом «битья» не справиться. Но Абрамов даже предположить не мог, что в самый накал разбушевавшихся вокруг его статьи страстей он, со своей правдой и совестью, окажется один на один со всеми оппонентами. Его фактически загонят в угол, но спасать он станет не себя, а репутации тех, кто ещё совсем недавно поддерживал его новомирскую статью. С болью в сердце, теряя веру в сущность «оттепели», ему придётся склонить колено перед ложью, взращённой системой, которой он, как ни парадоксально звучит, служил верой и правдой. Для него это станет ударом ниже «пояса», боль от которого будет отзываться все последующие годы жизни. В его душе произойдёт страшный разлом, он произведёт переоценку ценностей и сменит идеалы, которым служил все эти годы. Как следствие, усилится внутренний поиск своей веры в торжество справедливости. Это был своеобразный опыт, поворот в судьбе, без которого вряд ли бы мы имели такого Фёдора Абрамова, каковым ныне он для нас является.

Но в апреле 1954 года редакция «Нового мира» пока была ещё с ним заодно. По возвращении домой Абрамов запишет в дневнике:

«…Дементьев рассказывал, что в правлении Союза писателей три дня шла партгруппа… И что только не было сказано по поводу моей статьи! “Иудин поцелуй”, голос Би-би-си… Словом, статья была названа идейно порочной, охаивающей советскую послевоенную литературу. А. Сурков и Рюриков объявили статью оппортунистической, меньшевистской, написанной с враждебных социалистическому реализму позиций.

Сам Бабаевский, говоривший более тридцати минут, сказал, что его книги переведены на все языки народов СССР, по ним учатся строить социализм в странах народной демократии. Статья Абрамова, подчеркнул он, повторяет клеветнические измышления американской прессы о его романах.

Поносили мою статью и другие – Б. Полевой, Грибачёв, словом, все, у кого рыльце в пушку».

Но это были лишь цветочки – пожар публичной травли Фёдора Абрамова только разгорался. В шестом, майском номере журнала «Коммунист» была опубликована статья-рецензия А. Мясникова «О собрании литературно-критических статей М. Горького», которая, судя по названию, вовсе должна быть далека от абрамовской статьи, но тем не менее, словно писать было больше не о чем, автор «прошёлся» и по «Людям колхозной деревни…».

Из письма Абрамова филологу Лие Соломоновне Левитан от 10 мая 1954 года:

«…В Москве моя статья вызвала целую бурю негодования. Против неё ополчились все лакировщики, не только названные в статье, но и не названные. На собрании партгруппы правления писателей, которое длилось три дня, моя статья была классифицирована как идейно порочная. Меня окрестили оппортунистом, повторяющим клевету о романах Бабаевского “Голоса Америки” и т. д.

По-видимому, в “Литературной газете” появится разносная статья. Сигнал к разносу уже подан. В шестом номере “Коммуниста” походя даёт мне пощёчину Мясников. Одним словом, “мне отмщение – и аз воздам”.

Что касается моего самочувствия, то я не сказал бы, что оно хорошее. Ведь неприятно, когда тебя хлещут всякие мерзавцы, сделавшие из литературы объект наживы и спекуляции.

Но тем не менее я не унываю. Я знал, на что иду, и всё приемлю как должное. Жалею об одном – о том, что редакция “Нового мира” вытравила из статьи все хлёсткие и смелые формулировки. Уж говорить, так говорить в полный голос, ставить все точки над “и”».

И всё же хитрец Дементьев, вызывая Фёдора Абрамова в редакцию, имел и ещё одну цель, о которой по телефону не предупредил. Это было как раз то самое, что, по словам Александра Григорьевича, надлежало «обдумать, взвесить» и отчего оговаривался «приезд инкогнито»: Абрамову предлагалось написать первому секретарю ЦК КПСС Никите Сергеевичу Хрущёву. (Здесь вновь прослеживается определённая наивность Фёдора Александровича, порой по-детски не умевшего реально оценить обстановку и подумать о последствиях совершённого хотя бы на пять шагов вперёд!)

По мнению Александра Дементьева, письмо Хрущёву – решительный и во многом многообещающий ход. Ход на опережение! Скорее всего, Дементьев решился на такой шаг не без согласования с Твардовским, надеясь, что абрамовское обращение вызовет положительный отклик первого секретаря. Но «Новый мир» ни в коей мере не должен был значиться в инициаторах этого послания. Дементьев смог уговорить Абрамова, и письмо было написано.

Письмо «о зажиме критики в Союзе советских писателей», написанное Хрущёву 26 апреля 1954 года, текст которого, вероятнее всего, был составлен и согласован с Дементьевым в дни апрельского приезда Фёдора Абрамова в Москву, будет направлено адресату лишь после 9 мая, когда Абрамов прочёл в журнале «Коммунист» статью Всеволода Иванова и Игоря Черноуцана «Литературоведение и критика – важный участок идеологической работы», где статья Абрамова вместе со статьями Михаила Лифшица о «Дневнике писателя» Мариэтты Шагинян и Марка Щеглова о романе Леонида Леонова «Русский лес», была названа «…примером недоброжелательной, издевательски глумливой, эстетской…» критикой.

Но Хрущёв, увы, на обращение молодого критика так и не отреагировал.

После публикаций Иванова и Черноуцана в «Коммунисте» и Т. Трифонова под саркастическим заголовком «О штопаных рукавичках и литературных схемах» в «Литературной газете» от 26 мая в адрес Абрамова как из рога изобилия посыпалась разносная критика. Особенно отличилась ленинградская пресса – «Вечерний Ленинград» и «Ленинградская правда». Так, в одном из номеров «Ленинградской правды» была помещена анонимная заметка «За глубокую идейность и высокое мастерство в творчестве писателей», в которой «Люди колхозной деревни…» наряду со статьями «Об искренности в литературе» Владимира Померанцева и «Дневник Мариэтты Шагинян» Лифшица подпадали в разряд несущей «вредные настроения и тенденции, вызывающие чувство тревоги». В ней предлагалось «во всём этом разобраться, решительно разоблачить проявления чуждой нам идеологии». Не правда ли, будь эти домыслы изложены эдак в 1930–1940-х годах, вряд ли «чёрный ворон» НКВД миновал бы упомянутых литераторов и в первую очередь Абрамова.

Александр Твардовский, вернувшийся из своей длительной командировки, связанной с работой над поэмой «За далью – даль», ощутил накал страстей по поводу опубликованной в последних номерах «Нового мира» критики и, желая поддержать Фёдора Абрамова, пригласил его в редакцию. По всей видимости, Александр Трифонович до статьи «Люди колхозной деревни…» не был знаком с молодым критиком, но тем не менее оценил статью по достоинству.

31 мая Фёдор Абрамов вновь приехал в Москву и на трое суток остановился в гостинице «Москва». В какой из этих дней состоялось его знакомство с Александром Твардовским, неведомо. Абрамов утаил в дневниках конкретную дату. Но несомненно, что встреча с автором знаменитого «Василия Тёркина» стала для 34-летнего Фёдора Абрамова судьбоносной, положившей начало крепкой искренней дружбе. Абрамов искренне полюбил Твардовского на всю жизнь.

Даже когда 18 декабря 1971 года Александра Трифоновича не стало, Абрамов всегда оставался дорогим гостем в доме вдовы поэта – Марии Илларионовны Твардовской, не только чтившей талант писателя, но умевшей выразить критические замечания и подчеркнуть удавшиеся моменты.

А тогда, по возвращении домой, в Ленинград, воодушевлённый встречей с Твардовским, настроенный по-боевому драться за свою новомирскую статью, 4 июня 1954 года он запишет в дневнике:

«…В “Новом мире” познакомился с Твардовским. Вероятно, около часа пил с ним чай и разговаривал.

Твардовский оказался умным, самобытным человеком с живым умом. Это личность! Самая яркая личность в писательском мире. Он самородок – и это чувствуется в его языке – ярком, народном, с необычайными сравнениями и образами.

Говорили мы, естественно, о “Новом мире”, о моей статье…

– Кстати, Вы знаете, какая история была с очерком Овечкина? Он со своим очерком везде толкался, в том числе и в “Правду”, – и всюду отказывались, как от чумы. И вот уже перед тем, как взять верёвку и идти в сарай, он без всякой надежды на успех, что называется, для очистки совести, постучался к нам.

Потом он в шутку заметил, способен ли я защищать свою статью, не сдамся ли на милость проработчикам.

– Нет, – ответил я. – На чём стою, на том и стоять буду.

Это, видимо, понравилось Твардовскому…

На факультете удивляются. Хотели увидеть меня удручённым, с опущенной головой. А я держусь так, как будто всё в порядке».

Но «проработчики» оказались сильнее Абрамова.

Твардовский, спрашивая Абрамова, способен ли тот защищать свою статью, не зря задавал этот вопрос. Критика в адрес статьи «Люди колхозной деревни…» и её автора не остывала, а лишь увеличивала обороты. Его, не члена Союза советских писателей, лишь с одной, но слишком резонансной статьёй вызывали в писательский секретариат, заочно «трясли» на совещаниях писательских организаций Москвы и Ленинграда, обсуждали на университетских заседаниях… и даже на заседании ЦК КПСС, всячески, как только могли, насколько позволяла атмосфера общества, обвиняли в очернении советской литературы.

На пленарных заседаниях Ленинградского городского и областного комитетов партии статья Фёдора Абрамова была подвергнута жёсткой критике. В университет было отправлено письмо о немедленном рассмотрении на партгруппе филфака «действий» Абрамова в отношении советской литературы.

И во всей этой очернительской возне вокруг его имени Фёдору Абрамову, как человеку не равнодушному к личности и творчеству Михаила Шолохова, очень хотелось услышать его мнение в отношении статьи. Ведь Шолохов был членом редсовета журнала, а значит, должен быть осведомлён о её публикации. Без всякого сомнения, и именно так считал Абрамов, мнение писателя такого уровня было очень знаковым во всей этой круговерти критики. Но Шолохов молчал.

«Один Шолохов по-прежнему в стороне, даже не заходит в редакцию… Что это за человек? Чем он занимается? “Поднятая целина” – 2-я книга не удалась. Отрывки, которые печатались в “Огоньке”, не произвели на меня впечатления.

В Москве меня хотела Светлана (по всей видимости, Светлана Шолохова, дочь писателя. – О. Т.) познакомить с Шолоховым. Но, конечно, из этого ничего не вышло. Он даже не читал мою статью», – запишет Абрамов в своём дневнике летом 1954 года.

А вот здесь непременно напрашивается вопрос: откуда Абрамов мог знать, читал или нет Шолохов статью «Люди колхозной деревни…», хотя бы как член редсовета «Нового мира»? Значит, Светлана всё же спрашивала об этом отца, и Шолохов, ответив отрицательно, возможно, уклонился от встречи с Абрамовым. Конечно, это предположение, но и отрицать его весьма сложно. Забегая вперёд скажем, что Абрамов и Шолохов, оба, будучи известными писателями, членами правления Союза писателей СССР, делегатами различных писательских съездов, никогда не встречались с глазу на глаз и вообще не контактировали. По крайней мере ни в записях Шолохова, ни в архиве Абрамова сведений, указывающих на данные обстоятельства, нет.

10 июня 1954 года на партийном заседании Московской городской организации Союза писателей Алексей Александрович Сурков, поэт, «маршал от литературы», первый секретарь Союза писателей СССР, от лица руководства организации громил «Новый мир», высказавшись резкой критикой в адрес Абрамова и Лифшица. Стенограмма того заседания сохранила для нас текст того выступления. «Их статьи, – говорил Сурков, – систематическая атака на многолетний плодотворный опыт советской литературы, освещённый политикой партии в области литературы. Это атака на основополагающие фундаментальные положения метода социалистического реализма». Вослед за критикой Абрамова и Лифшица из уст Суркова тотчас посыпались отточенные обвинения в адрес новомирцев – Дементьева, Сац и, конечно же, Твардовского, проявившего «идейную незрелость», «игнорирующего критику этой статьи и линии журнала», в чём «сказывается и его зазнайство».

Что могло ждать Фёдора Абрамова, скажи свою речь Сурков двумя-тремя годами раньше? Страшно подумать! 58-я, «расстрельная» статья УК РСФСР фактически «дышала» ему в спину. А вообще поразительно, как Абрамов, уже крепко проявивший себя к 1950 году как молодой учёный и активист-общественник, не загремел в связи с «ленинградским делом», одним из главных фигурантов которого был бывший ректор Ленинградского университета Александр Вознесенский, благодаря которому Абрамов возвратился из контрразведки в стены этого вуза. Напомним, что Вознесенского расстреляли по обвинению в рамках этого дела.

И ещё, если бы в результате критики Фёдора Абрамова, вызванной новомирской статьёй, ему вменили службу в Смерше под началом Рюмина, судебный процесс над которым шёл в Верховном суде СССР как раз в начале июня 1954-го, то судьба будущего автора «Пряслиных» была бы весьма печальна. Но этого не случилось, и «Люди колхозной деревни…», к счастью, не были «увязаны» со службой Абрамова в контрразведке. Ему и в этот раз несказанно повезло.

Вослед за партийным собранием в Московской писательской организации, аналогичное состоялось и в Ленинградском писательском отделении в присутствии специально приехавшего из столицы Константина Симонова. Без критики статьи Абрамова не обошлось и здесь.

И что Абрамов?! Он по-прежнему, помня о разговореим, ждал поддержки от «Нового мира». 16 июня Абрамов сообщит Дементьеву по телефону, что через два дня намечается заседание партийной группы кафедры советской литературы филфака университета, на котором будет обсуждаться его статья. Что на это мог ответить Александр Григорьевич? В отношении «Нового мира» «заваривалось» дело покруче, – Твардовского вызвали на ближайшее заседание ЦК КПСС.

Фёдор Абрамов остался один на поле битвы за свою правду о «людях колхозной деревни».

18 июня на заседании кафедры, о котором было сообщено Дементьеву, Абрамов, признавая «ошибочность» своей статьи, сказал: «…решительно отвергаю те несправедливые обвинения, которые предъявляли мне В. Друзин и А. Сурков, а именно обвинения в том, что моя статья будто бы направлена против коммунистической партийности, против ленинского принципа партийности, что она носит спекулятивный характер и рассчитана на то, чтобы ввести в заблуждение…»

И уже дома, спустя несколько дней, 27 июня 1954 года он запишет в дневнике:

«Самоиссечение состоялось! Как я ни рыпался, а пришлось пойти на попятный. Рождественская предупредила: либо ты признаёшь ошибочность своей статьи, либо не исключена возможность неприятностей (то есть попросту оргвыводов).

Что делать? Разве мало негативных уроков на моей памяти? А мне надо писать роман, помогать Михаилу… Пришлось скрепя сердце уступить. “Помог” ещё Плоткин.

Утром 18 июня, перед партгруппой, я ходил советоваться к нему.

– Надо покаяться, – сказал он.

– Но ведь это подло, неискренне! – возразил я. – Я перечитал статью – и всё в ней правильно…

– Что делать? – развёл руками Плоткин. – Я сам только что перечитал вашу статью. Статья талантливая, умная…

– Тогда тем более подло соглашаться с симоновско-сурковской критикой.

– Но поймите, дорогой Фёдор Александрович, что сейчас ничего нельзя сделать. Так надо. Раз это идёт сверху, от ЦК – бесполезно рыпаться. Надо признаться, а про себя думай как хочешь… Не считайте меня подлецом. У меня тоже есть совесть, она иногда просыпается. Я позволял себе иногда удовольствие говорить правду. Но теперь не буду… А сейчас надо вам покаяться, так будет лучше. Вообще, отнеситесь ко всему этому как к неприятной операции выдёргивания зуба. Неприятно. Но надо…

Видимо, слова Плоткина оказали на меня воздействие. Я принял решение признать ошибочность моей статьи».

29 июня 1954 года, во вторник, вышел 24-й номер газеты «Ленинградский университет», где в разделе «Партийная жизнь» была опубликована анонимная статья «Об ошибках в литературной критике», которая станет красной чертой, разделившей на «до» и «после» месяцы абрамовского бунтарства за правду. Приведём некоторые выдержки из неё:

«…Участники семинара и коммунисты кафедры советской литературы обсудили статью Ф. А. Абрамова “Люди колхозной деревни в послевоенной прозе”.

В этой статье Ф. А. Абрамов неправильно подошёл к оценке литературных произведений, посвящённых послевоенной деревне, призывая советских писателей к отображению недостатков, не раскрыл положительного значения в отражении передового опыта социалистического строительства, роли и значения литературы в коммунистическом строительстве.

В своей статье Ф. А. Абрамов, исходя из неверных позиций, не смог дать правильную, партийную оценку разбираемых им произведений.

Участники философского семинара и партийная группа кафедры советской литературы единодушно признали критику статьи Ф. А. Абрамова в партийной печати своевременной…

Вскрывая причины серьёзных ошибок в статье Ф. А. Абрамова, коммунисты пришли к заключению, что эти ошибки не являются закономерным результатом всей его работы на факультете, а представляют собой следствие неопытности молодого научного работника, а также обусловлены тем, что статья до её опубликования в печати не критически обсуждалась на кафедре. Отдельные члены кафедры молчаливо соглашались с мнением Ф. А. Абрамова.

Ф. А. Абрамов, выступивший на партийном собрании и на философском семинаре, признал свои ошибки. Он сказал, что партийная печать правильно и вполне своевременно подвергла критике его статью, в которой он свёл свою оценку послевоенной литературы о деревне к одним недостаткам, забыв о её положительном влиянии в послевоенном развитии и восстановлении сельского хозяйства, в коммунистическом воспитании…»

4 июля Фёдор Абрамов уедет в Архангельск, в родную Верколу, увозя рукопись романа, который, несмотря на все трудности, всё же худо-бедно писался.

В это время, вновь увлечённый написанием своего романа, Абрамов, уже поняв линию партии и игру «в публичность», решил для себя раз и навсегда покончить с критикой, усвоив, что его правда может быть услышана только тогда, когда будет оформлена в силу художественного слова. «Весь сентябрь работал над романом. Успешно!.. Сам удивляюсь творческому подъёму», – из дневника от 18 сентября 1954 года.

Он специально перестал читать газеты, дабы не раздражать себя публикациями, всё ещё появлявшимися в печати по поводу его статьи. В какой-то момент он, словно отрешившись от всего произошедшего, принял ситуацию такой, какая она есть, и даже почти смирился с возможным увольнением из университета, что было вполне вероятно. Университетские коллеги – а Фёдор Абрамов к этому времени был уже старшим преподавателем кафедры советской литературы – вначале хвалили статью, а потом «перевернулись», пошли на попятную и предстали пред ним в новом свете. Он уже не желал бороться с той подлостью, что злым эхом ещё лилась на его правду со страниц газет. Больше не хотелось ни доказывать, ни объяснять. В душе наступила некая немота, которую нужно было срочно, чтобы не скиснуть, не сорваться, заполнить родиной, дорогим Севером. «Любовь моя, чувства и мысли мои – вы все обращены к родному Северу. Жду свидания с ним, как с любимой», – запишет он в своём дневнике за несколько часов до отъезда в Архангельск.

Эпопея со статьёй «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе» закончилась для Фёдора Абрамова внешним поражением, внутренним сломом, потерей надежды на торжество справедливости. Все последующие годы своей жизни он будет помнить то время, тот бой за правду. Об Абрамове ещё не единожды будут говорить в ЦК партии, и его имя как талантливого писателя на многие десятилетия, по сути до конца жизни, попадёт в разряд неугодных власти.

Сполна достанется и новомирцам.

23 июля 1954 года Александр Твардовский постановлением ЦК КПСС будет освобождён от должности главного редактора журнала «Новый мир». А спустя несколько дней после его «свержения» на партийном собрании Московской городской писательской организации Александр Дементьев и Сергей Смирнов, ранее вставшие на защиту абрамовской статьи, принесут «покаянные» речи, признав личные ошибки в редакционной работе.

Фёдор Абрамов очень болезненно переживёт отставку Твардовского. Вынужденное «покаяние» Александра Трифоновича фактически станет для Абрамова душевным крахом и началом переосмысления пройденного пути.

Но, как ни странно, абрамовская статья всё же найдёт свою, пусть и робкую, правду на II Всесоюзном съезде советских писателей, открывшемся 15 декабря 1954 года в Большом Кремлёвском дворце и растянувшемся на 12 дней. Конечно, на съезде не обошлось без речей о «Новом мире», в которых упоминались и «Люди колхозной деревни…». И всё же случилось то, о чём ещё несколько месяцев назад нельзя было и подумать. Вновь занявший должность главреда «Нового мира» Константин Симонов в своём докладе «Проблемы развития прозы» резко осудил «ложные приукрашивания действительности» в ряде произведений советских писателей, в том числе и в романе Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды». Как такое могло случиться, чтобы Симонов, ещё совсем недавно, будучи редактором «Литературной газеты», громившей своими публикациями «Новый мир», не упоминая в выступлении имени Фёдора Абрамова, фактически встал на его сторону? Ответ один – здравый смысл новомирской статьи Фёдора Абрамова восторжествовал. И речь Симонова, за которую, в частности, ему порядком досталось, была тому живым примером.

Чуть раньше, 26 октября, в Москве прошло совещание литераторов, в чьём творчестве затрагивалась тема деревни. Доклад «Новое в колхозной деревне и задачи художественной литературы», сделанный Валентином Овечкиным, содержал многие факты из нашумевшей статьи Фёдора Абрамова, тем самым подтверждая правильность заложенного в ней смысла.

Новый, 1955 год Абрамов по-прежнему встретил в должности старшего преподавателя кафедры советской литературы Ленинградского университета. Его не уволили, смута вокруг его имени улеглась, и он по-прежнему значился одним из ведущих советских шолоховедов и даже подготовил в нужном духе «партийности» смаковатую статью к пятидесятилетнему юбилею Михаила Шолохова, которую опубликовала университетская газета.

А читательские благодарные письма за «Людей колхозной деревни…» всё шли и шли в Ленинград со всех уголков страны. «Пишите Ваши статьи в том же духе, требуйте от писателей правдивого отображения жизни, – призывает в своём письме 18 февраля 1955 года инженер-электрик из села Троицкое Ростовской области П. И. Королёв, отправленном для Абрамова в «Новый мир», – со всеми её мелочами без напыщенного патриотизма, ведь нет же ещё второго “Тихого Дона” наших дней, а это очень желательно.

Пусть писатели отображают жизнь, а не создают её, ибо книги пишутся на материале жизни, а не жизнь строится на материале книг».

Не ведал тогда автор письма из села Троицкое, что пройдёт совсем немного времени, каких-то три с небольшим года, и в своих руках он будет держать «второй “Тихий Дон”», написанный человеком его времени.

Архангельск, Карпогоры, Веркола, Кушкопала… Летний отпуск 1955 года Фёдор Абрамов вновь провёл на Пинежье. Помогая по хозяйству брату Михаилу, не забывал и о романе, черновой вариант которого уже почти был готов.

9 августа Абрамов напишет Людмиле: «В общем, хоть и медленно, но дело идёт к концу. Разумеется, возни с моим опусом ещё много будет. Первые двадцать – двадцать пять глав надо почти переделывать, остальное – основательно чистить. Но к концу августа я, вероятно, уже могу сказать, получится ли что из моей затеи».

А вот из письма Мельникову от 22 августа: «Сегодня я закончил последнюю главу романа… Впереди работы непочатый край. Многие главы надо дописывать, некоторые радикально перерабатывать, есть и такие (в середине), которые надо заново писать, всё-таки полотно выткано. Думаю, что через полгода я сумею закончить его окончательно».

Рукопись романа, прошедшая с Абрамовым через все невзгоды обрушившихся на него перипетий, выстраданная в трудных, жестоких условиях только благодаря трудолюбивому, выносливому и непокорному характеру Абрамова, к осени 1955 года всё же обретёт свой первый черновой вариант.

В январе 1956 года кафедру советской литературы ЛГУ оставил Евгений Иванович Наумов. Конечно, этот шаг был не беспричинным и последовал после решения комиссии Василеостровского районного комитета партии. Должность заведующего кафедрой предложили Фёдору Александровичу Абрамову. После долгих перипетий, согласований, убеждений самого себя назначение Абрамова состоялось лишь в апреле. Ректор подписал приказ.

Конечно, откажись тогда от заведования, свет клином на Абрамове не сошёлся бы, нашли бы другого. Но! Ещё совсем недавно, униженного коллективом кафедры за статью «Люди колхозной деревни…», Абрамова выдвигают главным кандидатом на её заведование! Парадокс?! Или же фарт судьбы?! А может быть, желание таким образом осадить Абрамова-критика, «задобрив» властью?! Думайте, как хотите. Конечно, должность льстила! То, что в 36 лет Фёдор Абрамов стал заведующим кафедрой, где работали известные профессора намного старше и именитее его, говорило о большой степени доверия молодому учёному. И это назначение произошло в то время, когда страна, задрожав, впала в немоту от шокирующего доклада Хрущёва на февральском XX съезде КПСС «О культе личности и его последствиях». «Да, приоткрылись такие факты, которые бросают кровавый отсвет на всю сталинскую эпоху. Сталин рубил головы направо и налево. Он истребил лучший цвет русского народа, партии… Возникает два вопроса. Кто виноват в этом?.. Для чего всё это делается?..» – запишет Абрамов в своём дневнике 4 марта 1956 года. И вот ещё от 9 марта: «На факультете растерянность, подавленность. Во что верить? Надо же во что-то верить, чтобы жить! На чём воспитывать, где образцы принципиальности, стойкости?» Абрамов словно сам себе в растерянности задаёт эти вопросы и… не находит ответа. Как жить дальше? С чем жить? Как воспитывать подрастающее поколение? И как заведовать кафедрой, если идейная платформа, на которой стояла советская литература три десятилетия, обрушилась?

Все эти вопросы для Абрамова отнюдь не были случайными. Они весьма болезненно рождались на основе собственного жизненного опыта и уже начавшейся к этому времени глубокой переоценки ценностей, формирования иного взгляда, перелома внутреннего восприятия того, ради чего он жил. И 1956 год в этом отношении для Абрамова стал своеобразным рубежом.

Часть 5. «Где оно – Пекашино?» Роман «Братья и сёстры»: 1958–1959

Литература делается молодыми. Сия аксиома не нова. Пушкин, Лермонтов, Есенин, Маяковский, Шолохов, Фурманов, Николай Островский, Фадеев, Твардовский, да и много ещё кто из литераторов создали свои главные произведения, ещё не достигнув тридцати – сорока лет. В момент выхода в свет «Братьев и сестёр» Абрамову было уже 38 лет.

А в сентябре 1958 года, взяв в руки «Неву» и увидев перед заголовком романа «Братья и сёстры» имя и фамилию автора, многие не поверили в причастность Фёдора Абрамова к созданию произведения. Он ли это, тот самый Абрамов, которого ещё четыре года назад нещадно «громила» власть и литературная общественность за его статью в «Новом мире»? Не поверили даже те, кто хорошо знал Фёдора Александровича, – преподаватели кафедры, его студенты и аспиранты, бывшие сокурсники, знакомые, рядовые читатели.

Более того, многие, знавшие Абрамова, прочитав его «Братьев и сестёр», не могли поверить, что это первое большое художественное произведение автора, за плечами которого в литературе более нет ничего масштабного.

Летом 1956-го в Верколе Абрамов продолжил работать над романом. Многое было тогда изменено, подчищено, взято в чистовой вариант. Оставалось ещё совсем немного, один рывок, ещё одно усердие, на которое как раз и не хватало времени. Возвращение в Ленинградие нового учебного года вполне могли ещё оттянуть время завершения работы над рукописью на неопределённый срок.

Встревоженный относительно медленными темпами работы Фёдора Абрамова над романом, Фёдор Мельников в августе 1956-го напишет другу в тоне, близком к категорично-назидательному:

«Нужно обязательно кончать с ним в этом году. Оттягивать больше нельзя. Ещё один толчок, который ты должен сделать за эти месяцы, – и твои “Земляки” наконец вырвутся в свет и заставят (я тысячу раз уверен), заставят своим искусством признать своего создателя писателем больших размеров (во всяком случае, по этой книге, не имеющей равного в отражении деревни военных лет. Да что деревни! Просто жизни простых работяг в те жестокие годы)…

Твоя вещь не только правдивая; она глубоко правдивая и оригинально художественная, вынянченная умелыми руками, умной головой, красивой душой. Она великолепная во всех отношениях вещь…

С её выходом в свет ты освободишься от “проклятых завалов”, которые отравляют тебе жизнь, ты обретёшь драгоценную свободу писать…»

Письмо Мельникова возымело успех.

Пройдёт ещё немало времени – пока роман «Братья и сёстры» обретёт ту форму, в которой его и увидят читатели на страницах «Невы». К этому моменту Фёдор Абрамов учтёт все поступившие редакторские замечания, будет старательно «причёсывать» текст, зная, что к рукописи его романа, в каком бы виде он её ни выдал, всё одно будет особое внимание. Иногда в минуты душевного надлома, сомнений в своих силах, сопереживаний о том, за свой ли гуж он взялся, Абрамов сникал, мажорная нотка в его писательстве замолкала, и он впадал в полную меланхолию. «Роман бросил, по крайней мере до каникул, – запишет он в своём дневнике ещё в марте 1954 года. – И вообще, правильно ли я поступаю, трудясь в этой области? Прочитаешь Шолохова и видишь: ты бездарь!» И вновь оглядка на Михаила Шолохова, на слово мастера!

И всё же к концу 1956 года роман «Мои земляки», именно так изначально он должен был именоваться, состоящий из пятидесяти одной главы, был полностью подготовлен к публикации. Фёдор Абрамов ещё не знал, что более полутора лет ему придётся обивать пороги редакций, мучительно сражаясь за жизнь своего первого произведения, отстаивая не только текст, но и само новое название – «Братья и сёстры», оформившееся к середине 1958-го.

В январе 1957 года Абрамов в надежде, что роман всё же будет принят, «первой ласточкой» отдаёт его в журнал «Звезда», а затем и в «Неву», откуда вскоре рукопись вернут с отказом в публикации. Нехорошие предчувствия Абрамова по поводу судьбы романа сбывались.

И тогда – весьма рискованное решение, но на тот момент, наверное, самое правильное – отправить роман в ленинградское издательство, чтобы получить последнее и, может быть, окончательное решение по своему первому детищу, ещё значившемуся как «Мои земляки». После долгого обсуждения в редакции рукопись романа была принята к публикации в журнале «Нева», но с тем условием, что автор доработает текст.

И всё же Фёдор Абрамов, склонный по своей натуре к сомнению, по всей видимости, не совсем доверяя ленинградскому редсовету, а вместе с ним и издательствам, возможно, даже опасаясь, что решение в конечном итоге будет изменено, питая надежду на иную оценку своего романа в Москве, решается отдать роман в столичный журнал «Октябрь», где к этому времени главным редактором ещё был Марк Солнцев (творческий псевдоним Фёдора Ивановича Панфёрова), писатель, драматург, автор знаменитого в своё время романа «Бруски».

Не решившись по каким-то причинам ехать сам, подписав рукопись повести (Абрамов в данном случае решил изменить жанр своего сочинения) псевдонимом Фёдор Веркола, попросил Мельникова, собравшегося по своим делам в Москву, передать рукопись в «Октябрь», что тот в конечном счёте и сделал в марте 1957 года (в воспоминаниях Мельникова и в ряде других работ о творчестве Фёдора Абрамова ошибочно указывается время передачи романа в журнал «Октябрь» как лето 1957 года).

Выбранный Абрамовым псевдоним, конечно же, не был случайностью. По воспоминаниям Галины Михайловны Абрамовой, племянницы писателя, псевдоним слетел с уст Мельникова, который частенько величал Абрамова Верколой:

«“Ну что, Веркола!” – и Фёдору Александровичу это нравилось. Да и сам Абрамов в письмах Мельникову не единожды называл себя Верколой. Так, в письме от 18 мая 1959 года, находясь на пароходе “Карл Маркс” и следуя на нём из Архангельска в Карпогоры, Фёдор Абрамов сообщал Мельникову: “Твоя Веркола всё ещё не добралась до Верколы”».

Ответ из редакции журнала «Октябрь» пришёл неутешительный и был получен лишь после того, как «Фёдор Веркола» решил всё же справиться о судьбе рукописи, направив в редакцию письмо.

Письмо Фёдору Абрамову («т. Веркола») из редакции журнала «Октябрь» по вопросу публикации романа «Братья и сёстры». 28 апреля 1957 г. Публикуется впервые

«28 апреля 1957 года.

Уважаемый т. Веркола,

Вы спрашиваете в письме, каково отношение редакции к Вашей рукописи.

Сообщаю Вам, что редакция ознакомилась с нею и согласна с мнением т. Свирского, рецензию которого мы Вам послали.

В целом, отношение к повести положительное.

Однако редакция не берёт на себя никаких обязательств, т. к. считает, что над повестью автору следует ещё основательно поработать.

Если Вы захотите, после доработки присылайте, пожалуйста, Вашу рукопись снова в нашу редакцию.

Сердечный привет Вам

Зав. отделом прозы <неразборчиво> [подпись]».

Томительное ожидание ответа, да ещё и получение его с наставлениями значительной переработки, ни в коей мере не вяжущейся замыслом: что может быть ещё хуже для уязвления честолюбия творческого человека? Даже прямой отказ в публикации, огульная критика не заставляют роиться стольким думам, сколько порождает отказ, завуалированный необходимостью всякого рода доработок.

Фактически «немым» отказом в публикации «Братьев и сестёр» ответил и «Новый мир», куда в конце зимы 1957 года на имя Александра Дементьева Фёдор Абрамов отправил свой роман.

Тогда на суд редакции был уже предложен иной вариант романа. Все прошедшие месяцы с осени 1957-го Абрамов совершенствовал текст, сократив его объём до сорока одной главы и дав ему новое название, оставшееся за романом навсегда. Именно в это время в конце романа будет поставлена окончательная дата его создания – 1958 год.

К слову, название «Братья и сёстры», родившееся с лёгкой руки Фёдора Мельникова, пришло спустя время раздумий. Первоначально отвергнутое Абрамовым, оно длительное время вообще им не рассматривалось и существовало лишь в одном из писем Мельникова. Уже в который раз, вновь и вновь прорабатывая текст, уже вроде бы прижившееся и даже заявленное в редакции название романа «Мои земляки» вдруг перестало нравиться Абрамову. И вот что вспоминает на этот счёт Мельников:

«В это время начались серьёзные, прямо-таки тревожные сомнения у автора романа насчёт названия “Мои земляки”. Абрамов срочно начал искать другое название. Времени на обдумывание практически не было.

В спешном порядке мы начали составлять новый список названий. Он получился длинным. Как в 1955 году, я вновь предлагал название “Братья и сёстры”. Фёдор соглашался с этим, но опять-таки не очень утвердительно. Помню, очередным и последним рождением названия романа мы занимались в его коммунальной квартире. Фёдор очень торопился, чтобы не опоздать в редакцию журнала “Нева”, где его ждал редактор…»

В «Неве», да и впоследствии в журнале «Роман-газета», где роман будет опубликован чуть позже, название произведения «Братья и сёстры» приняли с неохотой, настороженно, увидев в этом некую «патриархальность» и даже намёк на религиозность, на что Фёдору Абрамову пришлось отвечать, отстаивая свою точку зрения, свою правоту. Но и тут он выстоял, удержав название романа, а вместе с ним и заданную высоту – планку духовности, стойкости и братства, что проложено красной нитью через все его главы.

И всё же Фёдор Абрамов очень надеялся на то, что его «Братья и сёстры» увидят свет в «Новом мире», куда в июле 1958 года на должность главного редактора вновь вернулся Александр Твардовский. Он непомерно хотел этого, видя для себя публикацию в «Новом мире» не просто знаковой, но и судьбоносной.

Но надежды, наивные ожидания Фёдора Абрамова на решение о публикации в «Новом мире», да и вообще о поддержке романа этим журналом не оправдались. Когда Абрамов отправлял рукопись в «Новый мир», у руля редакции ещё находился Константин Симонов, который вряд ли стал бы «марать» страницы журнала весьма нелицеприятной фамилией, стоившей в своё время его предшественнику редакторской должности, да и самому журналу доставившей немало хлопот.

Безусловно, Константин Симонов осторожничал, тем более время яркой «оттепели» уже давно было позади. Не исключено, что, возможно, он и читал абрамовскую рукопись, но иного решения принять не мог. Конечно, для нас это догадки, но так вполне могло быть, и опровержения тому нет.

К слову, вряд ли Александр Твардовский, вновь переступив в июле порог редакции «Нового мира», в одночасье принял бы решение о публикации романа столь нашумевшего в своё время автора.

Отдушиной для Фёдора Абрамова во всех мучительных ожиданиях, как и в прежние лихие годы, стала родная Веркола, куда он, оставив ленинградские дела, семейные проблемы, улетел в начале июля и где пробыл до конца августа. В это веркольское лето, набравшись сил, собрав волю в кулак, вопреки всему, не оборачиваясь на всё то, что могло сбить с намеченного пути, он, ещё не увидев опубликованными «Братьев и сестёр», активно приступил к сбору материала для своего второго романа – «Две зимы и три лета», который изначально был задуман под названием «Встречи и разлуки».

Что двигало Фёдором Абрамовым в это сложное время? Огромное желание писать, работать или же желание доказать самому себе возможности в достижении поставленной цели? А может быть, он боялся упустить время?

В Верколе его творческой лабораторией, как и прежде, стала маленькая тесная комнатёнка в доме брата Михаила.

Но самое главное, он вновь был в своей родной стихии – деревне, в окружении всего того, что так любил с самого детства! Фёдор Абрамов много беседовал с веркольцами, бывал на рабочих станах, сенокосах и, конечно, сам неизменно помогал землякам. Его записные книжки той поры от корки до корки исписаны тем, что ложилось на сердце, что потом станет ярким вкраплением в будущие произведения.

Живя у Михаила, семья которого по-прежнему оставалась главным прообразом пекашинских Пряслиных, он изнутри видел нелёгкую крестьянскую жизнь всего послевоенного периода. Жизнь колхозника – это непосильная работа за ничего не значащие трудодни, привязанность к земле, тяжкое бремя налогов, обязательство займов и много ещё чего, что душило веру в справедливость, надежду на лучшую долю. И он брал на карандаш всё, что касалось первых мирных лет, по крупицам собирая необходимое, выискивая в каждой мелочи то, что могло ярко показать адский труд крестьянина, для которого и после весны 1945-го не закончился трудовой фронт. Часами просиживал в Веркольской библиотеке, листая подшивки Карпогорской районной газеты «Лесной фронт», просматривая периодику той, интересующей его поры.

В августе, когда Фёдор Абрамов уже вернётся в Ленинград, придёт долгожданное известие о подписании в печать сентябрьского номера «Невы» с романом «Братья и сёстры». А выход этого журнала застанет его в Крыму, куда они с Людмилой уедут 1 сентября почти на весь бархатный сезон.

Благодарные читательские отзывы из разных уголков страны посыпались на Фёдора Абрамова с первых же дней после публикации романа. Писали на адрес квартиры на Университетской набережной, писали до востребования, на кафедру советской литературы и даже в Ленинградское отделение Союза писателей, членом которого Абрамов ещё не был. Писали просто: «Ленинград, писателю Фёдору Абрамову», как чеховский Ванька «на деревню дедушке». И что самое интересное, корреспонденция находила своего адресата. Это были сердечные послания с благодарностью за правду, за совесть, за искренность сказанного в романе, в котором многие увидели и свою непростую жизнь. И Абрамов, чувствуя свою ответственность за отклик каждого читателя, непременно отвечал. А письма были такими:

«Уважаемый Фёдор Александрович, здравствуйте!

Прочитала Ваш роман “Братья и сёстры”. Очень и очень мне понравился. Вы так правдиво всё описали – так доступно доходит до читателя Ваше произведение. Легко читается и запоминается, что прочитано. Так разрешите мне Вас поздравить за этот роман. Вас можно назвать вторым Шолоховым…

Катышева Дина, г. Зарайск. 19.10.59».

А вот критика тотчас увидела в романе шолоховский след, и отнюдь не косвенный, а самый что ни на есть прямой.

Не прошло и месяца со дня публикации романа, как в газете «Вечерний Ленинград» от 9 октября появилась статья Ю. А. Андреева с жёсткой критикой художественных недостатков романа, граничащих c плагиатом. «Отмечая идейные и художественные достоинства романа Ф. Абрамова, – говорилось в статье, – нельзя всё же не сказать и о его недостатках. Главный из них – отсутствие в ряде случаев оригинальности. По другим произведениям читателям уже известна ситуация, при которой происходит “падение” хорошего человека, соблазнённого разбитной красоткой. Но ведь о Давыдове и Лушке рассказал Шолохов, зачем же повторять его? Абрамов рассказывает о Лукашине и Варваре? Это уже не творческая учёба у великого мастера, а прямое повторение. Нельзя не отметить, что в речи старого Трофима часто проскальзывают интонации деда Щукаря, а сцена соревнования на пахоте написана в том же ритме и с теми же выражениями, как и соответствующая сцена в “Поднятой целине”. Этого можно и нужно было избежать, направив творческие поиски на изображение того, что увидено впервые, по-своему, как это и происходит с большинством образов и событий романа».

Сотрудник журнала «Новый мир» Борис Закс, прочитав роман ещё в рукописи, прямо заявил Фёдору Абрамову о перепеве романа с произведениями Шолохова, «подражании» определённым шолоховским героям, на что Фёдор Александрович в письме Борису Германовичу касательно образа Варвары Иняхиной отвечал:

«…И, наконец, о Варваре. Скажу откровенно – Ваше отношение к ней меня повергло в уныние. Почему банальна? Кого она Вам напоминает? Немножко Дарью («Тихий Дон». – О. Т.), Лушку («Поднятая целина». – О. Т.). Возможно – хотя она имеет всё же свой характер, свою судьбу. Нет, Варвара не перепев. К тому же она столь распространённый тип в жизни, что всегда будет в каких-то вариантах появляться в литературе, да в моей книге она и не выступает только в роли соблазнительницы – есть у неё и другие грани».

После первой рецензии на роман появились и другие: в той же «Неве», «Смене», «Ленинградской правде». Так, в статье А. Эльяшевича «В тяжёлую годину», опубликованной в газете «Ленинградская правда» от 30 октября 1958 года, в частности, говорилось, что роман «Братья и сёстры» «в целом легко обнаруживает следы могучего влияния писательской палитры М. Шолохова, как известно, в совершенстве владеющего мастерством сюжетосложения». И далее: «От М. Шолохова у Ф. Абрамова и зримая пластичность в изображении человеческих характеров, и любовь к обрисовке тонких душевных переживаний, и умение оттеснить чувства героев лирически проникновенным и взволнованным пейзажем, и внимание к языку и стилю, которое так нечасто встречаешь в творчестве молодых писателей».

О «зеркальности» «Братьев и сестёр» с шолоховской «Поднятой целиной», да и «Тихим Доном» тогда действительно заговорили всерьёз. Замечали такое сходство не только критики, но и читатели. Но так ли это?! Были ли обвинения на этот счёт действительно обоснованны?

Фёдор Абрамов молчал.

Шолохов и Абрамов.

Наверное, за всю историю советской и российской литературы постсоветского периода Фёдор Абрамов был единственным, чьи произведения настолько приблизились к творчеству Михаила Шолохова, что не кем-нибудь, а простыми читателями были поставлены в один ряд с «Тихим Доном», «Поднятой целиной» и даже «Судьбой человека». Конечно, злословная критика сразу же попыталась обвинить Абрамова во всех смертных грехах – в подражании Шолохову, заимствованию сюжетов и речевого оборота, да и ещё много в чём. Но не будем забывать, что и Шолохову на протяжении всей его жизни, да и после кончины, те, кто не желал мириться с великим писательским даром Михаила Александровича, всячески старались вменить плагиат на «Тихий Дон». И в этом непростом эпизоде писательских судеб Шолохов и Абрамов также схожи.

Литературное дарование, как и любой другой талант – это всегда свыше, от Бога. Но путь становления мастерства всегда неразрывен с напряжённой, изнуряющей работой. И какое счастье, когда рядом есть хорошие учителя! Для Фёдора Абрамова таким учителем, в первую голову, был Михаил Шолохов. Он никогда и не отказывался признать влияние Шолохова на своё творчество. Шолохов для него был непревзойдённым мастером слова, по чистоте, силе и мощи которого равных ему не было. Он был одним из тех, кто встал на защиту шолоховского авторства «Тихого Дона». Называя Шолохова феноменом в русской, мировой литературе, гордостью страны и одним из лучших сынов человечества, Абрамов не только заочно учился у мастера, но и шаг за шагом, от ступени к ступени как учёный-филолог постигал его мир, его писательскую «кухню», добившись того, что благодарные читатели поставили «Пряслиных» в одну обойму с творениями Михаила Александровича. Конечно, сам Абрамов к этому не стремился и цели такой не преследовал, следуя лишь золотому правилу писать правду, свидетельствовать глазами очевидца так, как делал это Шолохов.

Спустя годы, в своём выступлении 6 июня 1978 года в Ленинградском доме журналиста, Фёдор Абрамов искренне признается: «Кто читал мою первую вещь “Братья и сёстры”, тем очевидно: влияние Шолохова». На авторском вечере 15 декабря 1980 года, состоявшемся в конференц-зале Библиотеки им. В. И. Ленина в Москве, на вопрос из зала: «Нет ли в ваших произведениях переклички с Шолоховым?» – Абрамов лаконично и очень метко отреагировал ответом: «Это не то, это не перекличка, это связь, если хотите!»

В то же время никогда не заискивающий, не умевший лицемерить Абрамов был крайне суров в критике посредственных произведений не только рядовых писателей, но мог прямо высказаться и в адрес самого Шолохова. После публикации 16 апреля 1954 года в журнале «Огонёк» отрывка из второй части «Поднятой целины» в абрамовском дневнике появились строки:

«Отдельные места неплохие. В целом же отрывок меня разочаровал. Увы! Это не настоящий Шолохов. Даже пейзаж, которым открывается отрывок, не тот. Степь сравнивается с матерью – так, конечно, не сказал бы старый Шолохов. Как и в “Они сражались за Родину” – здесь тоже мелкое комикование…

Вообще вся глава очень дробна, составлена из кусочков… Есть даже повторения.

Не понимаю, что происходит с Шолоховым. Люся уверяет, что это результат отрыва от народа. В этом есть доля правды. Горелов, побывавший в Вёшенской, рассказывал, что дом его огорожен высоким забором (символическая вещь этот забор в жизни писателей) и что в нём тут и там выдавлены сучки: так народ сейчас общается с великим писателем. Через дырку сучка!

Изменился не только стиль, язык Шолохова, изменился он сам. Раньше портрет его изумлял вас своей высокой интеллектуальностью, сейчас на вас смотрит заурядное лицо приказчика с выхоленными усами. Неужели и этот отступился от правды? Жаль, очень жаль!»

Понятно, эти размышления были записаны Фёдором Абрамовым в тяжёлые для него дни весны 1954 года, когда он, боготворя Михаила Шолохова, ждал от него поддержки относительно своей статьи «Люди колхозной деревни…» и… не дождался. Тем не менее со стороны Абрамова это был весьма серьёзный выпад в адрес именитого писателя, который мог иметь далекоидущие последствия. Для такого шага, пусть и искреннего, нужна была не только внутренняя смелость, но и исключительное следование правде слова, поступиться которой Абрамов просто не мог.

Несомненно, абрамовская тетралогия о жизни крестьян северной деревни в военные и послевоенные годы, где во главе повествования – семья Пряслиных, и шолоховская казачья эпопея из четырёх книг о нелёгкой судьбе семьи Мелеховых не просто перекликаются друг с другом, они дышат одним воздухом, воздухом любви к человеку, идущему наперекор судьбе, где во главу угла поставлено желание жить по совести.

Тексты «Братьев и сестёр» и «Тихого Дона» разбиты на главы, где каждая представляет собой законченный, наполненный сюжетом рассказ. Тут и там – десятки героев с накрепко сплетёнными судьбами, представленными в контексте книги единым целым, некой глыбой, которую нельзя ни разбить, ни разделить, без которых повествование просто немыслимо. Тут и там – реалистическое описание природы, при прочтении которого на душе растекается тонкая грустинка радости (такое бывает только у больших мастеров слова!). Тут и там – речевой колорит, дающий почувствовать всю палитру исконного русского слова. Тут и там – война и мир, поломанные войной, но рвущиеся к миру судьбы. Родная абрамовская Веркола стала прообразом романистической деревни Пекашино, как и хутор Калининский, перевоплотившийся в «Тихом Доне» в хутор Татарский. И Пекашино, и Татарский расположены по берегам великих рек – северной Пинеги и южного Дона, являвшихся для Абрамова и Шолохова реками их детства, в романах им отведено не последнее место. Да и много ещё чего, что роднит «Братьев и сестёр» и «Тихий Дон».

И конечно, так глубоко познать творчество Шолохова мог только тот, кто в своей научной деятельности ни на шаг не отступил с этой стези, а Абрамов в свои 40 лет был Шолоховедом с большой буквы. С его мнением считались, к нему прислушивались, и в чём-то оно было непререкаемым.

Вышедший в свет в 1958 году сборник статей «М. А. Шолохов: Семинарий», написанный совместно с вологодским филологом Виктором Васильевичем Гурой, в котором перу Абрамова принадлежало два раздела – «История изучения жизни и творчества М. Шолохова» и «Темы самостоятельных работ», был высоко оценён не только научной общественностью, но и принят простыми читателями, весьма далёкими от университетских кафедр.

Отдельной книгой «Братья и сёстры» вышли в марте 1959 года. Книга почти сразу стала дефицитной, её покупали те, кто уже был знаком с романом по «Неве», и те, кто слышал о ней и впервые открывал для себя имя Фёдора Абрамова. Приобретали в подарок родным, родственникам, друзьям. Это был триумф романа и его автора. Создавалось такое впечатление, что издательства «проснулись» и желали иметь в картотеке своих публикаций «Братьев и сестёр». Даже редакция календарей Госполитиздата 22 июня отправила Абрамову письмо с просьбой разрешить опубликовать небольшой отрывок в настольном календаре на 1960 год.

В марте 1959 года Фёдор Абрамов получил коротенькое прошение из «Роман-газеты», журнала, издаваемого столичным издательством «Художественная литература», прислать «имеющиеся у Вас рецензии, особенно ленинградские, на Ваш роман “Братья и сёстры”». Газетные статьи о романе явно не подходили, и Абрамов вновь пришёл на Невский проспект, 3, в редакцию «Невы», к заведующему отделом художественной литературы писателю Эдуарду Грину. Грин, услышав просьбу Абрамова, откликнулся сразу. Наверное, это была первая серьёзная, короткая, но очень лаконичная и цельная, без всякой напускной мишуры рецензия на «Братьев и сестёр», впоследствии даже представленная Абрамовым в приёмную комиссию Союза писателей. Эдуард Грин писал:

«Почему-то существует мнение, что литературоведу-критику не следует пытаться пробовать свои силы в художественной прозе по той причине якобы, что там его непременно постигнет неудача. Может быть, это мнение в отдельных случаях и справедливо, но пример с Ф. А. Абрамовым вносит в подобное утверждение существенную поправку. Фёдор Александрович Абрамов – автор целого ряда статей по вопросам литературы. Он же один из авторов ценной монографии о М. Шолохове. И он же автор романа “Братья и сёстры”, в котором проявил неожиданно прекрасное знание жизни деревни.

По поводу его литературной деятельности можно гадать и спорить: по призванию он избрал себе профессию или нет. Но что его место в художественной прозе – это теперь неоспоримо. Он написал хорошую книгу о северной колхозной деревне периода Великой Отечественной войны. В отличие от многих других произведений, написанных на эту тему, он не ввёл в свой роман острого конфликта, не пытался искусственно усложнить сюжет. Кажется, будто он умышленно задался целью не дополнять жизнь художественным вымыслом и изобразил деревню такой, какой её увидел. Никаких ярких событий в её жизни не происходило, и люди тоже ничем особенным не блистали. Они трудились не покладая рук, ибо шла война. Для личных радостей у них оставалось мало времени, да и не было поводов для радостей. Ну что ж. Автор всё это и показал, ничего не прибавляя и не убавляя. Но именно потому всё получилось жизненно и убедительно.

24 апреля 1959 года. Э. Грин».

В 1959 году, перед самым отъездом Фёдора Абрамова в Архангельск 7 мая, откуда он намеревался отправиться в Верколу, из «Роман-газеты» пришла последняя, окончательная корректура «Братьев и сестёр», публикация которых была обещана в декабрьском номере журнала.

Понимая необходимость поездки Фёдора на родину, где ждал его слёгший от серьёзного недуга старший брат Михаил, оставшаяся в Ленинграде Людмила взяла на себя все заботы по вычитке корректуры и улаживанию с издательством всех вопросов, по сути, став литературным секретарём Абрамова. Хорошо зная абрамовский стиль, его обороты и диалекты, северную гово́рю, она отстаивала перед редакцией всё то, что казалось тамошнему корректору несущественным, второстепенным, диалектически вычурным и непонятным для читателей. Она держала битву за текст так, как держал бы ее Абрамов – твёрдо и упористо.

Это было первое литературное сражение «один на один» Людмилы Крутиковой за абрамовское слово, за его чистоту и самобытность, которое она с честью выдержала! В этой битве она отстояла не только текст, но и название романа, которое не очень приглянулось редакции. В очередной раз, потрясённая текстом романа, она взволнованно писала Фёдору в Верколу: «Читала с удовольствием. Вещь очень хорошая – глубокая. Поэтичная, правдивая. Задушевная. Пожалуй, одна из сильных сторон книги – в её лирической взволнованности, любви к северному краю и её людям. Очень хорош язык… Твоя первая книга – большой успех».

В свою очередь, Фёдор Абрамов не мог не оценить в Людмиле этот искренний творческий порыв взаимовыручки, надёжной опоры, от всей души разделяя с ней свой первый успех на литературном поприще. Без сомнения, к этому времени в Абрамове начала расти искренняя вера в человека, который его беззаветно любит и готов мириться со всем, поставив во главу угла его писательство. С каждым последующим годом он будет понимать это всё больше и больше, и, забегая вперёд, скажем: быть может, это станет одним из тех звеньев, что впоследствии спасёт в середине 1970-х годов их брак от уже явно наметившегося разрыва (у Фёдора в этот период в Москве появилась любимая женщина). Именно «Братья и сёстры» проложат ту невидимую, но очень крепкую связь между ними, разрушить которую уже не сможет никто и ничто!

Поездка Фёдора Абрамова в Верколу затянулась. Брат Михаил тяжело болел, и все мужицкие хлопоты по дому на полтора месяца легли на его плечи. Этот приезд на родину стал самым длительным после отпуска по ранению в апреле 1942-го.

Конечно, находилось время и для писательского дела. Пополнялись многочисленными записями дневники, появлялись новые черновые страницы будущего романа «Две зимы и три лета», набело строился текст повести «Безотцовщина». И когда наступали часы писательства, просив его не тревожить, он уединялся в малой комнатке дома, устраиваясь за небольшим самодельным столом. И тогда дом затихал. «Дядя Федя работает», – шептала малышне мать и выдворяла озорничать на улицу Вовку и Надю. Да и сама не особо шумела по хозяйству в доме, давая Фёдору осилить задуманное.

Ко всему прочему, в эту веркольскую поездку Фёдор Абрамов приступает к сбору материала для романа о Гражданской войне на Пинежье, мысль о написании которого будет беспокоить его все последующие годы. Он начинает продумывать и разрабатывать сюжет, набрасывать в своих дневниках контуры будущей саги о том суровом и жестоком времени. В письме Фёдору Мельникову от 18 мая 1959 года он сообщает, что по пути в Верколу заехал в архив Карпогорского райкома партии, где «весьма щедро» представлены материалы о Гражданской войне на Пинеге. «Какие страсти, какие судьбы человеческие развёртывались в годы сотворения нового мира! – сообщает Фёдор Александрович. – Но я всё ещё не решил, браться ли за эту тему. Страшит обилие материала и та гигантская работа (подготовительная), которую надо проделать».

Впрочем, «Братья и сёстры» принесли Фёдору Абрамову ещё и дополнительную пользу – получение весомого гонорара за публикацию, что помогло перебраться из «ректорского дома» на Университетской набережной пусть в скромную, малогабаритную, но уже двухкомнатную квартиру на Охте, в дом 66 по Новочеркасскому проспекту, где у Абрамова появился свой писательский кабинет. На недолгий срок, менее двух лет, эта квартира станет для Абрамова писательской лабораторией, где будут совершенствоваться (Фёдор Александрович не мог без этого!) главы уже вышедших в свет «Братьев и сестёр», обдумываться тексты новых произведений – продолжения пекашинской эпопеи, пьесы «Один Бог для всех», повести «Безотцовщина», сюжет которой будет идти от самого сердца, с болью вырываясь каждой новой строкой на лист бумаги, оттого-то и повесть получится, словно слезами умытая.

«Братья и сёстры» были восторженно встречены на родине писателя. И не оттого, что писатель был из местных, а потому, что к истине, изложенной в романе, остаться равнодушным никто не мог. Эта истина была судьбой большинства тех, кто взял в руки роман. Для них, переживших военное лихолетье в трудовых буднях, «Братья и сёстры» были не просто книгой о тяжёлой судьбе колхозника, это была книга о их собственной жизни, потому и восприятие прочитанного было особенное.

Роман-быль, где художественный вымысел отступает перед правдой жизни. И может быть, поэтому книга выстроена на редкость просто, и оттого в ней, по мнению критика Александра Алексеевича Михайлова, «слабая художественная трансформация материала». И там же, в критической статье «Больше требовательности! (По страницам журнала “Нева”)», напечатанной в журнале «Вопросы литературы» № 9 за 1959 год, было определено, что «Сказовый колорит местами невыразителен, “особенные” пекашинские выражения выглядят нарочито. Недостаёт “Братьям и сёстрам” и необходимой композиционной продуманности».

В русской литературе много противоречий. И всё же, так ли уж нужна была роману эта самая «композиционная продуманность» и «художественная трансформация»?! Может быть, именно поэтому и получилось произведение не вычурным, а «чёрным по белому» писанным, ясным и незамутнённым, пронизанным острой драматургией. Убедительность повествования автора, видевшего всё своими глазами, подкупает читателя, впрочем, как и правда «Тихого Дона», многие сюжеты которого прошли перед глазами Шолохова как картинки его собственной жизни. И в этом тоже есть глубокое сходство этих произведений.

Недаром писатель-фронтовик Михаил Николаевич Алексеев в статье «Повесть о стойкости народной», опубликованной в журнале «Дружба народов» № 11 за 1958 год, назовёт «Братьев и сестёр» не романом, а повестью, правда повествования в которой «возникла из знания жизни и бережного отношения к ней». И, наверное, по-своему он был прав.

В мае 1959 года, отправляясь в Верколу, Фёдор Абрамов, конечно же, прихватил с собой для земляков номера «Невы» да несколько отдельных книг «Братьев и сестёр», успевших выйти к моменту его отъезда. Добравшееся до библиотек Карпогор и Верколы произведение Абрамова в одночасье ушло в народ. Роман читали чуть ли не в каждом доме. Кто не знал грамоты – внимательно слушали. Те, кто успел прочитать роман, Абрамова хвалили. Все старались «раскрыть» правду Пекашина, определив в героях романа своих земляков-веркольцев. Но это было сделать непросто даже тем, кто вырос и жил в деревне.

Да что простой читатель! Родная сестра Фёдора Абрамова Мария, знавшая Верколу и её жителей вдоль и поперёк, прочитав «Братьев и сестёр», в письме брату от 10 октября 1958 года сообщала:

«Федя, а я так и не могла догадаться, как ни предполагала, кого ты имеешь в виду в образе Анфисы? Варвары?

А этот огородник? Не Федя Прошин?

А кто этот Андриянович?

А кто в образе Анки? Кто Ваня-Сила?

А так ведь всё ты верно показал в книге. Даже не всё. Хуже ещё жили люди. Ведь я жила в то время в Верколе. Я так понимаю, что Пекашино – это Веркола.

Поясни мне хорошенько в следующем письме…»

Пекашино – это Веркола? Кто они – Анфиса, Варвара, Марфа, Анка, Мишка Пряслин, Лиза, Ваня-Сила, Егорша, да много ещё кто, чьи образы вобрали в себя реальные судьбы тех, на чьё время выпала великая страда военного лихолетья? Кто они, кого обессмертил Абрамов в образе героев? Реальные или собирательные образы? Уж очень выразительными они получились, очень притягательными. Это были не просто образы, а живые портреты, и отнюдь не вымышленные, а вполне реальные, живые.

Конечно, Фёдор Абрамов, работая над текстом, знал, что читатель, особенно свой, веркольский, обязательно задастся этим вопросом, будет думать, гадать, заглядывая в лица земляков, и, не найдя ответа, вновь и вновь будет перечитывать страницы романа в надежде постичь персонажей.

6 июня 1959 года Абрамов сообщал в письме Мельникову: «Земляки меня встретили хорошо, но некоторые едва скрывают досаду: им кажется, что в моих героях выведены некоторые из них, причём выведены не совсем в лестном свете. И бесполезно разубеждать».

Абрамовское Пекашино в «Братьях и сёстрах» – не просто деревня, где происходят события, изображаемые в романе. С описания этого места начинается абрамовская сага. Образ Пекашина зримо и незримо присутствует во всём повествовании. Да и само название деревни непростое, явно говорящее, образно отдающее терпким душком свежеиспечённого сытного житника – ячменного хлеба. И есть в этом названии деревни что-то исконно русское, никогда не стареющее, крепко-накрепко сросшееся с землёй-кормилицей и людским трудом на ней. Абрамовское Пекашино из самого нутра его души, из самого сердца автора, потому и легко воспринимается, по-свойски, как родное, близкое.

Пекашино – по-своему главный герой книги. Отметим, что пролог, который в первом варианте книги открывал её, после написания романов «Две зимы и три лета» и «Пути-перепутья» «перекочевал» в неформальное вступление ко всей трилогии «Пряслины» и до создания Абрамовым романа «Дом» не включался в основной текст первого романа.

Но действительно, где оно, Пекашино? Где это абрамовское Лукоморье, наполненное светом людской доброты, любви к ближнему?

Северяне, архангелогородцы, пинежане после прочтения романа «Братья и сёстры» неизменно пытались отыскать на родных просторах таинственное Пекашино.

В своём письме Фёдору Абрамову от 9 января 1959 года молодая читательница Валентина Коновалова, прочитавшая роман в «Неве», довольно искренне спрашивала писателя: «Ответьте, пожалуйста, а где Ваша родина, в Пекашине? Я не слыхала такой деревни, может быть, её название вымышленное?»

А вот старшая племянница писателя, Галина, которой на тот момент было 22 года, сразу распознала в Пекашине родную Верколу. «…Многое нахожу в романе нашенское, простое, веркольское, – сообщала она в письме Фёдору Александровичу 15 октября 1958 года. – Дядя Федя, даже все новины, эту старую лиственницу, что стоит на горе против Анны Олькиной дома, всё описали!»

Конечно же, прообразом Пекашина стала пинежская Веркола, узнаваемая во многих картинках романа: описанием реки, монастыря, угора, Поповского ручья, колхоза «Новый путь» и, конечно, той самой вековой лиственницы, что и поныне высится у абрамовского косика-тропки, ведущего к реке, совсем рядом с усадьбой Фёдора Абрамова и места его вечного земного упокоения.

Не укажи Фёдор Абрамов в самом начале романа веркольскую примету – лиственницу – и не смени он название романа «Мои земляки» на «Братьев и сестёр», сразу бы угадался в контексте романа образ его малой родины? Наверное, да. И дело здесь вовсе не в реке Пинеге, что одна такая течёт в этих местах, не в монастыре, вид на который только из Верколы, а в другом: чтобы так написать, нужно болеть своей родиной, носить в себе её образ, знать её. Вот почему «Братья и сёстры» пронизаны этой любовью от корки до корки, поэтому в Пекашине и угадывается абрамовская Веркола. «Пекашино – деревня, созданная воображением писателя. Но разве не вошли в художественный мир Пекашино черты реальной Верколы?» – подметит в своей статье «Познание современности» Лев Антопольский, опубликованной в журнале «Юность» № 8 за 1974 год.

Создавая образ Пекашина, Фёдор Абрамов не просто срисовывал Верколу, он до тонкостей продумывал каждую деталь, наполнявшую образ деревни. В его архиве сохранились рисунки Пекашина, которые автор прорабатывал до мелочей, и в этих рисунках без особого труда угадывается родная деревня писателя: вот новины, река Пинега и луга, деревенский большак с пекашинской горой и, конечно же, вековая лиственница, как центральное звено всего рисунка. Автор, создавая образы героев романа, не изменял того антуража, в котором жили реальные прототипы «Братьев и сестёр», и это придавало произведению ещё большую убедительность. Абрамов ушёл от принципа иллюзорности и вычурности в описании фона окружающей обстановки и тем самым создал эффект естества и узнаваемости.

Причём автор, рисуя в романе близкую ему северную деревню военной поры, нисколько не задумывался о том, точен ли он будет в своём изложении, о том, что прототип его Пекашина читатели будут искать на всех просторах, куда придёт роман и откуда родом будут они сами. И те, кому выпала такая же доля, как и героям романа, непременно будут видеть в романе самих себя.

«Я инвалид войны, – напишет Абрамову 16 декабря 1981 года из города Ровно Николай Григорьевич Качанов. – Большое Вам читательское и человеческое спасибо за умные, яркие, жизнеутверждающие романы о людях русской деревни.

Каждый из нас, людей старшего поколения, – человек нелёгкой судьбы, и в Ваших книгах находишь как бы частицу своей пережитой жизни…»

И тут хочется добавить: а сколько на российских просторах было разбросано таких деревень, как две капли воды похожих своей судьбой на романное Пекашино, в ту военную и послевоенную пору? Десятки? Сотни? Тысячи? И в каждой из них была своя семья Пряслиных, а то и не одна, и свой Лукашин с Анфисой Петровной!

План деревни Пекашино, описанной в тетралогии «Братья и сёстры». Рисунок Ф. А. Абрамова. Начало 1950-х гг. Публикуется впервые

Знаменитая пекашинская лиственница на Абрамовском угоре. Веркола. Современный вид. Фото Н. Б. Никифоровой

26 июля 1960 года в Карпогорском районном доме культуры состоялась первая на родине писателя читательская конференция, посвящённая роману «Братья и сёстры», на которой присутствовал и сам Фёдор Абрамов.

Говорили о разном. Выступавших было много. Одна из них, Татьяна Александровна Черноусова, знавшая Абрамова ещё по Карпогорской школе, сказала, что автору романа удалось «нарисовать жизненно правдивые характеры незаметных сельских тружеников, самых обыкновенных, самых будничных, о которых, вместе взятых, говорят: народ-герой, народ-богатырь, народ-победитель». Она же, посетовав на то, что в районе недостаточно имеется книг романа «Братья и сёстры», предложила обратиться в областное книгоиздательство о переиздании романа, «чтобы обеспечить полностью спрос наших читателей».

Не забыли упомянуть выступавшие и о литературной связи Шолохов – Абрамов. Так, к примеру, Александр Диомидович Новиков высказался: «Товарищ Абрамов вполне талантливо создал своё первое художественное произведение, и кто знает, может, из нашего писателя-земляка выйдет талантливый писатель, так как он ученик М. Шолохова». Но говорили не только о том, что Абрамов последователь и «ученик М. Шолохова», но и то, что он «много учился у классиков русской и советской литературы» и в его романе «заметно влияние Н. В. Гоголя».

Сам же Фёдор Абрамов, вызванный за трибуну, говорил долго. Рассказывал о том, как создавался роман и что не написать его он просто не мог, и то, что роман был написан, по сути, в пику лакировочным романам о быте колхозных крестьян и что недостатки романа, высказанные читателями, имеются. Рассказывал о том, как родилась фамилия Пряслины… Абрамов был искренен перед своими главными читателями – в сущности, героями его романа, но о реальных прототипах героев романа, как того ни хотели слушатели, он предпочёл умолчать.

Как в «Тихом Доне» семья Мелеховых является центральным связующим звеном романа, так и в «Братьях и сёстрах» во главе повествования находится многодетная семья Пряслиных, в которой Анна Пряслина, мать шестерых детей, как и все другие жители Пекашина, работает в колхозе «Новый путь» с утра до ночи, вырабатывая свои трудодни.

Фёдор Абрамов (в центре) с родственниками Михаилом Максимовичем Какориным (слева) и Константином Афанасьевичем Абрамовым. Карпогоры. 21 июля 1947 г.

Мемориальная доска на доме, где жила семья Михаила Александровича Абрамова, старшего брата писателя. Веркола

В первый год войны погибает её муж, глава семейства Иван Пряслин по прозвищу Ваня-Сила, и все мужицкие заботы по дому ложатся на плечи старшего сына Михаила, которому едва исполнилось 15 лет, как когда-то, уже в реальной жизни, в такие же годы принял на себя заботы старший брат Фёдора Абрамова – Михаил. Разумеется, «Братья и сёстры» нельзя назвать автобиографическим произведением, хотя многие сюжеты из жизни и быта семьи Пряслиных родились в его абрамовском детстве. Так, упористый характер Анны Пряслиной во многом схож с характером Степаниды Павловны – матери писателя, вместе со старшим сыном поднимавшей своих детей.

Семья Пряслиных не теряется в водовороте событий, происходящих в Пекашине, не затмевается образами других героев романа, их взаимоотношениями, а наоборот, создаётся ощущение того, что пряслинская семья, как и семья донского казака Пантелея Мелехова в «Тихом Доне», стала зеркалом тех событий эпохи, в которых ей пришлось жить.

В семье Пряслиных отобразились все тяготы той лихой военной поры, свалившиеся на плечи тех, кто, живя в деревне, при колхозе, должен был не просто помогать фронту ударным трудом, но и выжить сам: пахать, сеять, косить, заготавливать дрова, зимой работать на лесозаготовках…

Все герои романа – единая семья, как слаженный хор, но у каждого в отдельности своя скрипка, своя нота, своё место в общем исполнении. И как слово не выбросить из песни, так нельзя представить «Братьев и сестёр», потерявших хотя бы одного героя.

И в этом – вновь яркий образец великой шолоховской школы литературного мастерства – особый натурализм в описании быта, который не затмевает главного сюжетного стержня, а лишь дополняет его, высвечивая определённые стороны личности в сложнейшей для неё ситуации: у Фёдора Абрамова – в тяжёлом крестьянском труде в апогее трагизма войны, у Михаила Шолохова – в переломные годы крушения идеалов, поиска нравственного причала также в период Первой мировой и гражданской междоусобицы.

Все без исключения образы романа «Братья и сёстры» – собирательные. Они вместили в себя черты характеров тех, кого лично знал писатель, с кем рос и общался: его друзей, близких и родных, простых жителей Верколы и окрестных деревень, тех, о ком ему рассказывали, о ком говорили, и тех, кого он встречал в своих многочисленных поездках по Пинежью.

Вообще тайну реальных прототипов героев «Братьев и сестёр» Фёдор Абрамов откроет не сразу. Причин тому много. Во-первых, чтобы никого не допускать в свою писательскую кухню, а во-вторых, – и это, наверное, самое главное, – чтобы герои не лишились в романе самостоятельной жизни и не стали заложниками судеб реальных людей, что неизбежно сопряжено со всякого рода сопоставлениями, поисками правды и вымысла. А ещё Абрамов очень жалел прототипов своих литературных героев, ведь быть реальным человеком и прообразом литературного героя не так-то просто!

Спустя время, в беседах с близкими, знакомыми, на встречах с читателями Фёдор Абрамов всё же поведает о том, чьи судьбы в меньшей или большей степени повлияли на рождение того или иного героя, да и всей тетралогии «Братья и сёстры». Абрамов в своей статье «Сюжет и жизнь», опубликованной в «Литературной газете» 13 января 1971 года, скажет так: «За каждым героем так или иначе стоит живая натура, живая модель».

Выхватить в человеческой натуре её суть, малую крупицу, из которой могучим кедром вырастет незабываемый литературный образ, – задача, с которой Абрамов справился на отлично. «Почти все писатели имеют прототипов… – скажет Абрамов 6 мая 1974 года на встрече со студентами и преподавателями Архангельского педагогического института им. М. В. Ломоносова, студентом которого когда-то едва не стал сам. – У меня всегда стоит живой человек перед глазами. Но я не беру человека и не описываю – из этого ничего не вышло бы. Беру деталь и отталкиваюсь от этого. История с прототипами сложная. Критики ходят по Пинеге, смотрят и думают: с кого списано? Когда человек хороший, это всех устраивает. Но когда лезут к человеку с недостатками, то это конфуз…»

Однако при всём многообразии образов у «Братьев и сестёр» есть главный герой. Временами он ненадолго теряется в гуще действующих лиц (да и повествование начинается не с него), и всё же его важность в романе после его полного прочтения явно выступает на первый план.

Мишка Пряслин. Он не просто один из главных положительных героев романа, он его сила, его главная нравственная основа, показатель чистоты помыслов, человечности и самобытности восприятия и видения жизни. По авторскому замыслу, Мишка Пряслин лишён мыслей о лёгкой жизни, для него работа не просто необходимость в силу известных по роману обстоятельств, а в этом его исключительность, его внутренний стержень. «Люди должны включить в своё душевное хозяйство пряслинский нравственный комплекс – это для меня несомненно», – напишет Абрамов Борису Лаврентьевичу Кононову 3 сентября 1976 года, тем самым, в первую очередь для себя самого, подчеркнув особенность образа Мишки Пряслина и всей его семьи.

Так кто же он, Мишка Пряслин? Чей реальный образ помог Фёдору Абрамову создать его облик, оживить в читательских умах, да так, что некоторые из них, сопоставляя свои военные и послевоенные судьбы, видели в нём самих себя? И таких примеров было не счесть! Мишка Пряслин поистине стал народным.

Фёдору Абрамову удалось почти невозможное. Наверное, ни одно из произведений, вышедших из-под пера до, да и после «Братьев и сестёр» (если только «Василий Тёркин» Твардовского да стихотворение Симонова «Жди меня»), не содержало в себе столько тождественности между образами героев произведения и читателями. Абрамов действительно угодил в точку. Он не просто всколыхнул читательское сознание тем, что хотел донести, что у самого лежало на душе, но и заставил говорить о том времени, о котором смолчать не мог, о тех, чьим трудом в войну добывался нелёгкий победный хлеб! И ещё, может быть, самое ценное то, что Абрамов сподвиг говорить об этом устами простых людей, тех, кто непосредственно вынес на своих плечах бремя военных и послевоенных тягот, работая в колхозе один за семерых.

Такие, как Мишка Пряслин, взяв на себя хоть какую-то мужицкую работу, были весомой опорой и подмогой в каждодневном колхозном труде. Помню, как мой отец, встретивший войну одиннадцатилетним подростком, не хуже Мишки Пряслина, помогая матери растить двух малолетних сестёр, с утра до вечера вырабатывал в колхозе трудодни: зимой на заготовке дров, а летом на покосах отбивая косы да укладывая стога… И как мне не вспомнить, что уже в пору моего детства с какой-то определённой гордостью говорили в нашей деревне, что лучшие пахари – бабы, ведь их научила этому война.

Образ Мишки Пряслина был настолько близок многим читателям, в чьей судьбе отразилось то время, что были и такие, кто в своих письмах прямо заявлял Фёдору Абрамову: «Я претендую на то, что бо́льшую часть фактов Вы списали с меня», – как это сделал в своём письме от 20 февраля 1971 года житель Петергофа А. А. Пучинский.

По мнению филолога и критика Андрея Михайловича Туркова, Абрамов, создавая образ Мишки, «оказывается на пороге художественного открытия – изображения и исследования одного из героических и типических характеров, выкованных в горниле тех трудных лет»{38}. И с этим не поспоришь.

Сам же Фёдор Абрамов, когда его однажды спросили о прототипе героя пряслинской саги, сказал следующее: «С Михаилом Пряслиным я встречаюсь на своём Пинежье каждое лето. И не только встречаюсь. Но и беседую с ним.

Но, боже мой, как мало похож этот здоровенный мужчина с твёрдым, упрямым взглядом на того совестливого и самоотверженного парня, которого читатель знает по роману! Да и это понятно. Писатель не фотограф. От реального человека он берёт порой лишь какую-либо поразившую его чёрточку, ту “живинку”, без которой любой созданный им образ всего лишь мёртвая и безжизненная схема».

Говоря о своих «встречах» с Михаилом Пряслиным, Абрамов нисколько не интриговал слушателей. «Мишка Пряслин» действительно существовал в натуре, жил в Верколе, и Абрамов, приезжая на родину, встречался с ним!

Михаил Иванович Абрамов знал о своей причастности к образу Мишки Пряслина, на первых порах воспринимая сей писательский «подарок» по-разному, но к концу своей жизни явно смирился с образом, свыкся.

Тогда, в апреле 1942-го, оказавшись в Верколе, будущий писатель, конечно же, не мог не приметить многодетную семью погибшего на фронте Ивана Абрамова, будущего героя романа Вани-Силы, чей дом стоял на деревенском угоре, совсем рядом с его, родительским. Самым старшим тогда в семье и был пятнадцатилетний сын Ивана – Михаил, а самой младшей, шестым ребёнком, родившейся уже без отца, – дочь Татьяна. С него-то, старшего, Фёдор Абрамов и снял внешний образ Мишки Пряслина: крепкого, жилистого, не по годам упористого в труде парня. И каждодневные заботы этой семьи о хлебе насущном, в которой старший сын заменил погибшего отца, так глубинно легли на душу Абрамову, так стали ему близки, что своя пора безотцовщины, нелёгкого детства крепко-накрепко переплелась с судьбой семьи Вани-Силы, а сокровенная любовь автора к своему старшему брату Михаилу не иначе как выплеснулась в романный поклон Мишке Пряслину, ставшему своей матери надёжной опорой, как когда-то и их коммуния сделала невозможное – сохранив семью, выжила в труде.

Так благодаря литературному мастерству Фёдора Абрамова в судьбе пекашинских Пряслиных отразились, переплетясь, будни двух веркольских семей: Ивана Абрамова – Ивана-Силы в год «великой страды» – и Степаниды Павловны Абрамовой в трудные 20–30-е годы. А в сюжетных закрайках бытописания нашлось место и детству самого автора.

Фёдор Абрамов будет беречь для читателя образ Михаила Пряслина, развивая его в «Братьях и сёстрах» для всей будущей тетралогии. Для автора он будет своеобразным ключиком, которым будет открывать читателю суровый мир душевных исканий главного героя в разные периоды его жизни.

Но если облик Михаила Ивановича Абрамова взрастил внешние подчёркнутые суровые крестьянские черты Мишки Пряслина, то внутренние струны характера этого героя есть не что иное, как зеркальное отражение души Михаила Александровича Абрамова – старшего брата писателя, в котором, по определению знавших его, было само дыхание совести и в груди которого билось сердце, болевшее за всех и вся. Работавший на износ, не щадивший себя, он слёг в сыру землю в свои роковые 55, лишь успев подержать в своих руках заветную первую книгу младшего брата, ставшую началом будущей грандиозной тетралогии, поистине «Тихим Доном» Русского Севера, но так и не узнав, какой широкой поступью зашагает Мишка Пряслин не только по своей стране, но и за рубежом, как заговорит он с театральных подмостков своим изящным, певучим пинежским говорком, живя его душой, его сердцем.

Действительно, такого хождения в народ до абрамовских «Братьев и сестёр» не знало ни одно произведение. Тут и шолоховский «Тихий Дон» несколько отступает перед «Братьями и сёстрами». Даже тех читателей, кого «не роднила» судьба Пряслиных, до глубины души трогала их нелёгкая судьба.

Роман трогал, задевал, ранил, заставлял думать, мыслить, сопереживать… Но в душе Фёдора Абрамова всё ещё были думы о том, как тяжело прорывался роман к читателю, едва не погибнув в застенках цензоров и власти угодных. И вырвавшись из редакторских оков, он обрёл свою силу, принятый и одобренный, прежде всего теми, для кого он и был создан.

Язык романа, словно губка впитавший в себя пинежский диалект, наполненный чистотой и первозданностью, благоухал словом, будто букет июньских полевых цветов, придавая тексту особый северный колорит.

Конечно, вводя в роман эту речевую особинку, Фёдор Абрамов вряд ли при этом не ориентировался на Шолохова, который так умело, ненавязчиво и очень ёмким вкраплением в «Тихий Дон» казачьего говора сумел подчеркнуть не только колорит казачьего быта, но и вкупе с тонким лиричным описанием природы развернуть всю палитру красок той местности, где происходит действие романа. И в этом ракурсе Абрамов стал ярким последователем творчества Михаила Александровича.

Истинного читателя, проникнувшегося силой текстов двух этих произведений, было трудно упрекнуть в предвзятости, чрезмерной эмоциональности в восприятии, ангажированности. Это сравнение было искренним, идущим не только от сердца, но от истины в слове. «Северным Шолоховым» назвал Фёдора Александровича в своём письме челябинец В. Ф. Сафронов, чьи корни по линии матери были с Пинежья:

«Одно я Вам скажу, мы с мамой прозвали Вас нашим пинежским Шолоховым. Мы очень рады, что у нас есть свой северный Шолохов. Вы даже не представляете, какую замечательную вещь [“Братья и сёстры”] Вы написали, для нас эта книга больше, чем книга – это сама жизнь».

И всё же Абрамов был намного искреннее автора «Тихого Дона» и «Поднятой целины» в описании тяжёлой крестьянской доли в военные и послевоенные годы, и это не могло быть не замечено читателями. Так, спустя годы на одной из авторских встреч ему подадут записку с таким вопросом:

«Уважаемый Фёдор Александрович!

Здесь упомянули, что темой Вашей диссертации был Шолохов. Мне кажется, это неудивительно. Шолохов должен был быть Вам близок сочностью и какой-то выпуклостью своего стиля.

Но не кажется ли Вам странным, почему Шолохов, обладая такими возможностями как писатель и деревенский житель, не рассказал нам о той поре, о которой рассказали Вы?»

Безусловно, ответ на вопрос Фёдор Абрамов знал. Но ответил ли?

Абрамов безмерно любил Шолохова – автора «Донских рассказов», «Тихого Дона», «Судьбы человека» – и был резок, а порой и слишком «желчен» по отношению к Шолохову – литературному «маршалу», из уст которого с высоких трибун временами срывались речи, заставлявшие негодовать.

И всё же Фёдор Абрамов до мозга костей был пропитан шолоховским словом и никогда этого не скрывал. Влияние Шолохова-писателя на Абрамова было огромным, и можно прямо сказать, что увлечение Шолоховым в большей степени взрастило в нём любовь к литературному труду и образ автора «Тихого Дона» был всегда с ним. Но Абрамов не был подражателем шолоховскому мастерству, он всего лишь был прилежным «учеником-заочником», сумевшим своим романом «Братья и сёстры» на отлично сдать «экзамен» мастеру, создав при этом собственную школу литературного мастерства. Такое дано не каждому!

Крепким, многогранным «ключом» «Тихого Дона» открыл Фёдор Абрамов своим читателям дверцу в мир «Братьев и сестёр», при этом сумев создать своё, ни с кем другим не сравнимое произведение о жизни русской деревни, напитав его изысканностью, музыкальностью, певучестью исконно русского языка, сплетённого воедино с убеждающей силой слова, обжигающей правдой и любовью к человеку труда, поставив роман в разряд великих произведений мировой литературы XX века и, не подозревая, встав у истоков создания целого направления в отечественной художественной литературе, которое спустя время нарекут «деревенской прозой», а авторов «деревенщиками».

Часть 6. На вольных хлебах литературы: 1960–1965

От «Безотцовщины» к легенде о великом Лохе…

Нужно отметить, что ещё до выхода романа «Братья и сёстры», начиная с 1952 года Фёдор Абрамов успешно дебютировал в ленинградских журналах «Звезда» и «Нева» как прозаик. Были опубликованы несколько его коротких рассказов – «Рассказы деда Онкудина», «Мой друг Алёшка», «Последний взгляд», «В том краю», «Один день её жизни», «Родной», «Записки о необыкновенном», «Горлинка», очерк «Жизнь требует»… Впоследствии некоторые из них в переработанном виде войдут в цикл знаменитой «Травы-муравы». Удивительно, но сам Фёдор Александрович на протяжении всей своей жизни предпочитал молчать об этих первых публикациях, всегда ставя на первое место роман «Братья и сёстры».

26 марта 1959 года Фёдор Абрамов делает весьма серьёзный шаг – обращается в Ленинградское писательское отделение с заявлением о принятии в члены Союза писателей (СП) РСФСР[6].

24 марта 1960 года правление Ленинградского отделения Союза писателей, утвердив ранее принятое решение секретариата от 11 февраля 1960 года, единогласным голосованием примет Фёдора Абрамова в писательский союз.

Той же весной Фёдор Абрамов навсегда простится с Ленинградским университетом, положив конец преподавательской работе, к которой больше никогда не вернётся.

Конечно, полное погружение Абрамова в писательство уже нельзя было назвать авантюрным промыслом. «Братья и сёстры» сделали своё дело, раз и навсегда определив направление его дальнейшего жизненного пути! Он уже имел писательское имя, освещённое путеводной звездой «Братьев и сестёр». Его слышали. О нём говорили. Ему писали восторженные читатели. И это согревало мысли о новых планах, давало пищу для новых свершений, в которые он искренне верил.

Что касаемо публикации литературоведческих материалов, то Фёдор Абрамов стал от этого отходить. Нельзя сказать, что ему эта работа стала неинтересна, просто он увидел себя в иной ипостаси. Литературоведение, которому Абрамов отдал без малого 15 лет, конечно, не могло не наложить отпечаток на всю его последующую творческую деятельность, но оно стало пройденным этапом. Даже заявленное Учпедгизом второе издание книги «Жизнь и творчество М. А. Шолохова: Семинарий» его уже мало интересовало.

В письме от 20 января 1961 года начальник литературного отдела Учпедгиза Бессонов в весьма требовательном тоне сообщал Абрамову:

«Согласно договору 12/IX – 57 № 538 Ленотделение Учпедгиза приступило к переизданию книги “М. А. Шолохов: Семинарий”. Основной автор книги Гура В. В. свою часть работы для переиздания выполнил. Вы же от подготовки рукописи к переизданию уклоняетесь.

Учитывая, что из общего объёма книги 21,53 а. л. Ваша часть работы составляет 4,13 а. л., мы вынуждены подготовку Ваших разделов книги к переизданию (дополнение материалами после 1957 г.) передать другому лицу».

Абрамов на это письмо не ответил. Право быть самим собой было для него всегда выше всех обременений, от которых веяло казённой грубостью и назиданием.

В 1960 году Фёдор Абрамов окончательно укрепился в мысли о написании романа о Гражданской войне на Пинеге.

В письме Алексею Москвину от 22 марта 1960 года из Ленинграда он волнующе сообщал:

«Есть и ещё один замысел (и над ним я уже года два размышляю) – гражданская война на Пинеге. Материал интересный. Недавно я, напр., напал буквально на золотую жилу. Познакомился с одной политической ссыльной, скоротавшей свою молодость в Карпогорах, и одним из главных приказчиков богачей Володиных.

Но всё это замыслы. А сейчас – работа в университете.

Надоела она мне до чёртиков…»

Отныне с каждым последующим годом тема Гражданской войны будет ещё настойчивее въедаться в абрамовские помыслы и намерение написать книгу, которая спустя время будет наречена «Чистой книгой», теперь будет не просто мечтанием, а ясно поставленной целью, к которой он будет идти все последующие два десятилетия своей жизни, и лишь смерть оборвёт его чаяния на воплощение в реальность столь грандиозного замысла.

Летом 1960 года состоялось знаменитое абрамовское путешествие на плоту по Пинеге. За основу был взят маршрут отряда красных партизан в 1918 году, которым те шли на Карпогоры и Усть-Пинегу.

Для Фёдора Абрамова, искавшего образы для нового задуманного им произведения, было важным не только побеседовать с людьми – живыми свидетелями той эпохи, но и воссоздать для себя самого картину того революционного лихолетья. А это было возможно только благодаря личному посещению деревень и сёл, жители которых видели тогда красноармейские отряды. Надо было постараться погрузить себя в ту обстановку, что сопровождала бойцов на всём их пути. Прежде всего, рядом была река, её берега, что ещё крепко держали память той поры, так как природа есть самый цепкий свидетель и хранитель времени. И в этом пинежском путешествии Абрамов не превратится в простого созерцателя, а станет глубоким исследователем, до тонкостей интересовавшимся всем, что будет укладываться в рамки его интересов, и об этом нам расскажут его записные книжки, ставшие копилкой бесценной информации. Изо дня в день их страницы «впитывали» новую информацию, становясь важным подспорьем в сохранении необходимых сведений. Частушки и песни военной поры, быт пинежан, образы и биографии людей, чью судьбу затронула братоубийственная война, описание каких-то событий, мелькнувших в том времени, но всё же успевших «зацепиться» за память очевидцев, – всё это интересовало Абрамова.

Он записывал даже самые невзрачные моменты, которые, казалось бы, должны были навсегда раствориться в потоке времени. Но именно из таких крупиц и складывалось абрамовское восприятие действительности. То, что кому-то могло показаться незначительным, для Фёдора Александровича было важным и существенным. Он словно заново увидел родное Пинежье, ещё глубже проникся историей, культурой этого сурового, но такого прекрасного края. Родившийся на севере, он ещё глубже полюбил своих земляков. Вернувшись в Ленинград, который, кстати, в своих письмах частенько именовал Питером, он ещё долго оставался под впечатлением своего путешествия. Спустя несколько месяцев, в марте 1961 года, в письме своему земляку Александру Максимовичу Минину он уверенно сообщал:

«…Да, я намерен писать книгу о событиях на Пинеге в годы гражданской войны. В этом году я с двумя бывшими партизанами объехал всю Пинегу, встречался почти со всеми участниками Пинежской эпопеи. Словом, материал у меня собран большой. Дело теперь за написанием. Однако раньше, чем через 2 года, я едва ли возьмусь за эту работу».

Вследствие разных причин, может быть, отчасти для себя непростительных, Фёдор Абрамов от года к году будет отодвигать, откладывать основную работу над книгой о Гражданской войне на Пинеге и примется за неё лишь в последние месяцы своей жизни, в 1983 году, начерно осилив лишь 18 глав.

Осенью 1960 года Фёдору Абрамову работалось исключительно хорошо. Он был доволен собой. Творческие планы переполняли его. Хотелось писать, писать и писать. Его маленькая уютная комнатка на Новочеркасском проспекте, служившая и спальней, и писательским кабинетом, а также любимый 38-й номер Дома творчества в посёлке Комарово превратились в эти месяцы в волшебные литературные терема. Жить и работать в зимние месяцы в Комарове с начала 1960-х годов стало для Абрамова не просто традицией, а писательской потребностью – он очень любил это местечко за уют и покой.

Ещё никогда за столь короткий срок он не писал так споро, выдавая в чистовых вариантах свою малую прозу – рассказы, сюжеты которых были «подарены» ему пинежанами во время летнего путешествия. Фёдор Абрамов ликовал!

Уже после возвращения в город за два месяца в который раз были вычищены и приготовлены к печати рассказы «Шура» (названный впоследствии «Однажды осенью») и «Собачья гордость». Ко всему тому был написан и новый рассказ «В Питер за сарафаном», сюжет которого был поведан писателю одной из жительниц деревни Ваймуша во время его пинежского путешествия. Вскоре рассказы были переданы Абрамовым в редакцию журнала «Звезда», где уже готовилась к печати его первая повесть «Безотцовщина». В черновиках зародились рассказы «Сосновые дети», «Последняя охота» и «Пролетали лебеди», «Медвежья охота» и «Жизнь в легенде», «Могила на крутояре». Появились многочисленные наброски и варианты глав повести-сказки «Жила-была сёмужка», разрастались первые черновые варианты глав романа «Встречи и разлуки», который спустя без малого десятилетие придёт к читателям со страниц «Нового мира» великолепным продолжением «Братьев и сестёр» – романом «Две зимы и три лета».

1961 год открылся для Фёдора Абрамова радостным событием – в журнале «Звезда» № 1 под общим циклом «На северной земле: Повесть и рассказы» были напечатаны повесть «Безотцовщина», рассказы «Однажды осенью», «В Питер за сарафаном» и «Собачья гордость».

Абрамов, не скрывая, очень ждал этой публикации – первой после его утверждения в составе Союза писателей, которая, по сути, должна была закрепить его положение как прозаика.

Спустя время критик Феликс Светов в статье «Окна – настежь», опубликованной в журнале «Знамя» № 7 за 1962 год, так скажет о публикации произведений Фёдора Абрамова в «Звезде»: «…Рассказы, опубликованные в “Звезде” из цикла “На северной земле”, открыли нам писателя думающего, верного своей теме, дорогим ему мыслям, рука которого с каждой новой вещью становится всё увереннее».

Но Фёдор Абрамов по-прежнему «стучался» в «Новый мир». Ещё в январе 1959-го, надеясь, что редакция примет повесть «Безотцовщина», а вместе с ней и несколько рассказов к публикации, терпеливо ждал ответа от Александра Твардовского, возлагая очень большие надежды на то, что все эти творения увидят свет в дорогом ему «толстом» журнале. Но Твардовский молчал. И вот в конце марта Абрамов получил весьма нелицеприятное письмо от Дементьева с «хитрым» отказом в публикации:

«24 марта 1959 года.

Дорогой Фёдор!

Я уже давненько прочитал твои рассказы, но в связи с путешествием в Казахстан только сейчас собрался ответить тебе.

Писать ты стал хорошо. И люди у тебя живые и интересные, и разговаривают они по-человечески. Но рекомендовать твои рассказы новомирцам я не решился. Почему?

I. В рассказе “Шура” не слишком ли много недосказанного? Почему Шура стала такой “свободной” женщиной, что заставляет её сходиться с каждым встречным и поперечным? Или на неё клевещут? Зина очень определённа, а Шура слишком (жирно подчёркнуто автором. – О. Т.) загадочна.

II. Рассказ “Собачья гордость” человечен, но лишён примет времени, уж слишком внеисторичен, вне времени.

Я думаю, что тебе следует (если не согласишься со мной) послать рассказы в “Огонёк”. Но прошу иметь в виду, что мне и другим товарищам очень хотелось бы встретиться с тобой на страницах “Нового мира”.

Будь здоров и весел. Привет Люсе.

А. Дементьев».

Фёдор Абрамов никоим образом не думал, что его новые вещи не только не будут приняты в «Новом мире», но и вовсе не дойдут до отдела прозы и до главного редактора. Конечно, он прекрасно понимал: всё то, что изложено в письме Александра Дементьева, было всего лишь «верхушкой айсберга», так как мотивы отказа в публикации были куда серьёзнее.

Это письмо стало ударом, которого он не предвидел. Можно было вполне понять позицию Дементьева по отношению к «Братьям и сёстрам» в период редакторства журналом Константина Симонова. Но теперь?

Осторожный Александр Дементьев, уже однажды допустивший серьёзный «прокол» с абрамовской статьёй в 1954-м, на этот раз просто перестраховался, решив вовсе не связывать редакцию с автором, в чьих работах «слишком много недосказанностей», а вместе с тем и поберечь Александра Твардовского, меньше года назад возвратившегося в «Новый мир», от автора, публикация которого когда-то стоила ему редакторского кресла. Вероятнее всего, Твардовский в этот раз вовсе остался в неведении относительно того, что Абрамов вновь попросился на страницы «Нового мира».

Нет, после дементьевского письма отношение Фёдора Абрамова к «Новому миру» осталось прежним. Он всё так же ценил его, интересовался всем, что печаталось на его страницах, но своих сочинений к публикации больше не предлагал. С марта 1960 года дружба Абрамова с «Новым миром» стала как бы заочной. Он не искал прямых встреч с Твардовским, да и сам Александр Трифонович, словно на какое-то время забыв о существовании Абрамова, не зазывал его встретиться на страницах «Нового мира».

Но накануне каждого нового года Фёдор Александрович будет получать из «Нового мира» маленькие поздравительные открыточки с автографами всех членов редакции. Это была давняя традиция новомирцев – поздравлять своих авторов с Новым годом. И это будет говорить о том, что Абрамова в «Новом мире» помнили.

Начало рукописи повести «Жила-была сёмужка». 1961 г. Публикуется впервые

Без всякого сомнения, в цикле «На северной земле: Повесть и рассказы», опубликованном в «Звезде», главенствовала повесть «Безотцовщина».

Сюжет её весьма прост. В деревне Грибово, что стоит на берегу реки Черемшанки, родившийся без отца, один у матери растёт пятнадцатилетний паренёк Володька Фролов. В работе «не грозен», учиться не хочет, валяется в избе, по выражению автора, «дурея от сна и скуки», слоняется по деревне со своей собакой Пухой… Да всё у него как-то неладно. «Паскудным парнишкой рос», как определил его земное существование один из главных героев повести. И если бы не приехавший в колхоз бывший фронтовик Кузьма Васильевич Антипин, взявшийся за воспитание паренька, то, может быть, и вырос бы Володька человеком никчёмным, без цели в жизни, а так…

Фёдор Абрамов, поставив многоточие в финале повести, в свойственной ему манере пытается заставить работать читательское воображение, как бы даёт возможность поразмыслить о дальнейшей судьбе Володьки без авторской подсказки.

Так, казалось бы, на простом материале с лёгкой руки Фёдора Абрамова заиграла весьма жизненная тема – судьба детей в неполных семьях, где нет отца. Это была «безотцовщина», порождённая уже не отгремевшей войной, да и от катаевского «Сына полка», опубликованного в журнале «Октябрь» в боевом 1944-м, до января 1961-го прошло без малого почти два десятилетия. Кроме того, Абрамовым была обрисована проблема куда глубже – мужская воспитательная роль отца в семье. И так, как это сделал Абрамов, до него ещё никто не делал. А почему повесть «Безотцовщина» стала именно такой, и о том, что подтолкнуло Абрамова к её написанию, в этой книге ещё будет сказано.

Уже в год выхода в свет повести «Безотцовщина» ею заинтересовались сразу несколько издательств. 3 июня издательство «Советская Россия» настойчиво просит у Фёдора Абрамова разрешения на издание повести отдельной книгой в серии «Короткие повести и рассказы». Причём книгу планировалось сдать в производство уже в июне.

Пришедшее из «Советской России» письмо завалялось в почтовом ящике на Новочеркасском проспекте, и о планах публикации там «Безотцовщины» Фёдор Абрамов, пребывавший в это время в комаровском Доме творчества, узнал лишь из телеграммы: «Телеграфируйте согласие сдачи производству повести Безотцовщина срочно позвоните телефону К5-34-25 Издательство Советская Россия – Янковская».

Видимо, спешность получения абрамовского ответа для издательства была действительно рождена не на пустом месте.

Но Фёдора Абрамова, по всей видимости, не очень интересовало это предложение. Ещё в марте он отнёс сборник «На северной земле», состоящий из опубликованного ранее в «Звезде», в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель», где он вскоре был поставлен в план издания на 1962 год. А пока со сборником шла допечатная работа, формировались гранки, Абрамов к концу 1961 года успел закончить повесть-сказку «Жила-была сёмужка», «отшлифовать» рассказы «Медвежья охота» и «Сосновые дети», которые также были направлены в «Советский писатель». Название сборника автором было изменено по первой, уже знаковой для читателей повести.

Ленинградский критик Пётр Иосифович Капица в своей рецензии на новую, ещё не вышедшую в свет абрамовскую книгу 31 марта 1961 года напишет: «В Ленинграде появился очень интересный, хорошо знающий северную деревню писатель, имеющий острый глаз и твёрдую руку художника».

И уже после выхода в свет «Безотцовщины» читатель из Львова, военнослужащий Василий Абакумов, сокровенно поведает в письме Абрамову: «Вы писатель, который создал довольно мало, но если бы найти такую меру весов и подсчитать качество трудов (имею в виду количество книг), то Ваши две книги ценнее, чем четыре пухлых романа другого писателя (чего греха таить, если есть ещё такие писатели, стремящиеся богатство литературы советской пополнить количеством книг, а не качеством)».

1961 год, начавшийся для Фёдора Абрамова с весьма громкого литературного успеха, ознаменовался ещё и переводами «Безотцовщины» на французский и эстонский языки. Бесспорным подарком автору стал и перевод «Братьев и сестёр» на чешский в одном из пражских издательств. А рассказ «Последняя охота» был поставлен в одном польском издательстве в план сборника – «Избранные рассказы советских писателей. 1962 год».

Что можно было ещё желать автору, который лишь год тому назад получил писательское удостоверение? Несомненно, этот литературный успех упрочил положение Абрамова-прозаика.

Ко всему тому, спустя два года, 24 октября 1963 года, творческое объединение «Юность» киностудии «Мосфильм» в лице его редактора Галины Павловны Хоревой обратится к Абрамову с предложением о создании сценария художественного игрового фильма по повести «Безотцовщина».

Тогда вследствие масштабной всесоюзной критики Фёдора Абрамова за повесть «Вокруг да около» реализация этого кинематографического проекта отложится на целых десять лет, и лишь в 1973-м режиссёру Петру Тодоровскому всё же удастся снять на её основе фильм под названием «Своя земля». Абрамов не был привлечён к сценарной работе и, может быть, потому относился к фильму довольно сдержанно и прохладно.

Как всегда, при любых условиях оставаясь самим собой, Фёдор Абрамов был очень осторожен в отношении замыслов киностудий на экранизацию своих произведений и каждый раз отказывался от поступающих предложений. Может быть, это было причиной того, что «Безотцовщина» стала его единственным творением, получившим вторую жизнь на киноплёнке. «Боюсь я киношников! Я не встречал таких, которым был бы близок мир моих людей», – признался он однажды в своём выступлении 15 декабря 1980 года на встрече с читателями в Ленинке – центральной библиотеке страны.

А предложений от «киношников» было немало. Так, к примеру, 27 сентября 1978 года главный редактор ПТО художественных фильмов киностудии «Беларусьфильм» В. Булавина, желая получить согласие Фёдора Абрамова на возможность экранизации его произведений, в коротком письме писала: «…мы бы с удовольствием учли Ваши предложения и пожелания при составлении тематического плана на 1981–1985 годы…» Но Фёдор Абрамов и на этот раз промолчал.

Рассказывая о повести «Безотцовщина», нельзя не упомянуть ещё об одной ранней повести Абрамова, стоящей особняком во всём его творчестве. Эту повесть издательство «Советская Россия» в 1962 году едва не опубликовало отдельной книгой в серии «Короткие повести и рассказы», а спустя время она дала название целому абрамовскому сборнику. Именно её выделял во всём абрамовском творчестве Виктор Петрович Астафьев, и именно ею в качестве дорогого подарка потчевал Фёдор Александрович в Новый, 1970 год Ивана Сергеевича Соколова-Микитова.

Речь идёт о весьма необычной повести «Жила-была сёмужка».

Эта натуралистическая повесть-сказка о жизни «царь-рыбы» сёмги по имени Красавка станет единственным произведением Фёдора Абрамова, написанным в нехарактерном для него стиле, никак не вяжущемся с мотивами близкой для автора деревенской прозы. Скорее всего, её можно поставить в один ряд с произведениями писателей-природолюбов, скажем, Виталия Бианки или же Эрнеста Сетона-Томпсона.

Как ни странно, но ни в одной критической статье, а их было немало, никто из авторов не сделал даже малого намёка на то, что сюжет повести, как и образы рыб, является глубокой аллегорией, что Фёдор Абрамов проводит параллель по отношению к людям и их взаимоотношениям, и этому есть прямое подтверждение.

8 мая 1962 года Фёдор Абрамов получил письмо от читателя Н. С. Любинцева, который, в частности, относительно повести сообщал следующее:

«А теперь “Жила-была сёмужка”. Если читать этот рассказ просто, не вникая в глубь, то чудесная повесть из жизни рыб, так сказать, повесть для детей старшего возраста. Но если будут искать в ней иносказание, то и всыплют же Вам и “Звезде”! Попадёт и за Лоха, и за конец жизни красавицы сёмужки. Быть беде! <…> Безобразник, да и только, этот Абрамов!»

Чего же такого узрел Любинцев в повести, что стало неподвластно взору редакторов-цензоров?

В том, что в основе повести лежит аллегория, должно было насторожить критиков одним тем, что рыбы в ней мыслят, думают, рассуждают, общаются, как люди. Да и те эпитеты, которыми для образности автор наделил своих героев, уж очень напоминали характеристики людей: налимы-притворщики, ерши – ужасные нахалы, разбойники окуни, злые щуки… И кто такой всемогущий Лох, рождённый в сёмужьем племени, способный повести за собой, говорить на сёмужьем языке, которого так ждала Красавка и с мыслью о котором погибла, получив удар острогой?

8 января 1962 года критик Пётр Капица в своей рецензии на повесть отмечал:

«В этой были смущает конец. Слишком он неожиданный. Рассказ ведётся как бы от лица сёмги на 24 страницах и вдруг… появляются люди с острогой и убивают Красавку. Создаётся впечатление, что автору надоело рассказывать о Красавке и он решил с ней разделаться на двух последних страницах.

Кроме того, неясен вывод. Неужели автору хотелось этим рассказом провозгласить, что всякая охота на сёмгу преступление? Или сказать, что рыбы живут и размножаются естественно, а человек – грубое и жестокое животное, ни с чем не считаясь, нарушает законы природы, и тем он отвратителен?..

В этом рассказе следовало бы внимательнее отнестись к языку. Если повествование ведётся с позиции сёмги, то и лексикон должен быть соответствующим. Рукопись незачем насыщать такими дурными человеческими штампами, как: “Несказанная тоска сдавила сердце Красавки”, “Молитвенно шептали рыбы” и т. п.

Нельзя в таком рассказе писать “огнепёрые разбойники-окуни”, потому что сравнение с огнём навряд ли возникнет у существа, не видевшего огня. Кроме того, красный цвет под водой не виден.

Слово “ощетинившийся” к ершу не подходит по тем же причинам. Откуда у рыбы понятие о щетине?

Так же выглядят “кисея икры”, “рыбье вече”, “Красавка плакала” и другие подобные выражения…»

Понимал ли Капица, что Абрамов, рисуя Красавку и мир, в котором она живёт, держал в уме общество людей? Впрочем, следует отметить, что Фёдор Александрович далеко не всё принял из рецензии Капицы, и в этом нетрудно убедиться, прочитав текст повести.

Г. Трефилов в статье «Чтобы теплилась жизнь…» в разделе «Книжное обозрение» в журнале «Новый мир» № 8 за 1962 год находит в «Сёмужке» «достоверность абрамовского слова» как «сильную сторону таланта Ф. Абрамова». Что в этом случае имел в виду Трефилов? Объективную или непосредственную категорию достоверности в абрамовском слове?

Интересны были и читательские отзывы на повесть.

«По-моему, эта “сказка” (в соответствии с характером народных былей и легенд) должна быть более романтической, – напишет Абрамову из Верколы 25 ноября 1961 года двоюродный брат Пётр Абрамов. – Пусть будет несколько мягче и наивнее (для сёмужки), и тогда трагедийность (или драматичность) образа будет ещё более сильной».

Давний друг Фёдора Абрамова писатель Юрий Бирман в письме от 3 марта 1966 года, прочитав повесть, спросит автора: «Откуда сей Лох? Мне почудился в нём отзвук каких-то карело-финских сказаний. И показалось, что ты затронул некий фольклорный пласт, наукой не задетый. Или я ошибаюсь?»

Отголоски карело-финского эпоса, сказка с характером народных былей или притча о вреде браконьерства… И подо что только не «привязывали» повесть, кроме одного – привязки к миру людей.

Впрочем, сам Фёдор Абрамов нисколько не старался раскрыть тайну внутреннего содержания «Сёмужки», как он сам иногда любезно называл повесть, предпочитая по-прежнему именовать её сказкой. И лишь единожды, спустя многие годы, 19 ноября 1974-го, в письме врачу, давнему приятелю Григорию Кулижникову на вопрос последнего, как появился сюжет повести, довольно пространно признавался:

«“Жила-была сёмужка” не совсем сказка. Да, легенду о великом Лохе мне пришлось сочинить самому и, разумеется, весь сюжет сочинить, но что касается ихтиологии – тут всё в полном соответствии с наукой. Но я согласен с Вами: возможно, “Сёмужка” лишь выиграет, если её немного разгрузить от этой конкретности.

И последнее – по поводу Вашего удивления насчёт моего знания царь-рыбы. Тут всё просто: я ведь с Пинеги – сёмужьей реки, вернее, бывшей сёмужьей».

Кстати, Кулижников настолько вдохновился повестью, что 17 мая 1974 года написал директору студии «Союзмультфильм» Михаилу Михайловичу Валькову письмо, в котором, в частности, было следующее:

«У известного и очень талантливого писателя Фёдора Абрамова есть необычное для его творчества произведение – северная быль “Жила-была сёмужка”. Она воспринимается как чудесная сказка с удивительными переживаниями малютки-сёмужки при её естественных странствиях, и автор сумел передать их с изумительным лиризмом и перевоплощением.

Право, эта сказка-быль достойна мультипликационной экранизации!»

Но решение по экранизации «Сёмужки» на «Союзмультфильме» так и не было принято.

Разгадать тайну истинного внутреннего содержания повести «Жила-была сёмужка» мне позволили многочисленные черновые наработки писателя, касаемые непосредственно сюжета произведения и, самое главное, характеристик рыб, не только упомянутых на страницах повести, но и не удостоившихся этой чести. Так, в записи от 19 декабря 1960 года есть следующая пометка, проливающая свет на рыбьи образы:

«Акулы – космополитки. Лещ – трудяга. В конце концов со всем мирится. Ничего не надо. Только бы дали жить и размножаться. Налим, щука – откровенные грабители. Сёмги разные: одни верующие, видящие смысл жизни в исполнении закона великого Лоха; другие – скептики. Закон Лоха – чепуха. Не надо заблуждаться, приукрашивать жизнь. Она проста. Треска – энергична, но жадна до жизни. Цинична. Никаких поэтических покровов. Из другого мира. Почему так? Потому что я живу на большой дороге. Давно знаю мир. Угорь – скептик. Пинагор чем-то напоминает леща. Больше всего понравилась колюшка».

Фёдор Абрамов действительно очень конкретен в применяемых аллегориях, что ещё раз подтверждает, что эта драматическая повесть вовсе не простенькая сказка с говорящими рыбами и таинственным Лохом, которого так ждала Красавка, и даже не моралистическое сочинение, а грустная правда жизни, умело облеченная Абрамовым в качественное слово. Наивная любовь Красавки в призрачного Лоха погубила её и её род, точно так же как гибнет от рук человека красота, не найдя своего продолжения в природе. Эта трагичная история есть сказочная притча о добре и зле, в которой зло, творимое руками людей, побеждает добро, данное человеку природой. И в этой степени абрамовская повесть, как бы это ни казалось странным, очень близка к знаменитой повести Гавриила Николаевича Троепольского, где образ сеттера Бима всего лишь удачно завуалированная лакмусовая бумажка, в цвете которой сочно проступают характеры и поступки людей, и где зло, в частности развязке повести, также берёт верх над добром.

А ещё в этой северной сказке-были о Красавке во всей красе раскрылась напоказ вся душа Фёдора Абрамова, ранимая и очень отзывчивая. Очень жаль, что это прошло мимо большой критики всех последующих лет как при жизни Абрамова, так и после его ухода.

«К чему зовёшь нас, земляк?»

В мае 1961 года Фёдор Абрамов вновь поменял свой ленинградский адрес, оставив свою малометражку на Охте, в которой прожил совсем недолго.

1 мая он с нескрываемой радостью писал своему давнему знакомому Михаилу Федосеевичу Щербакову: «…А я вот на узлах сижу: получил новую квартиру, и надо срочно переезжать».

В своём письме Фёдор Александрович имел в виду квартиру в писательском доме на улице Ленина, 34, на Петроградской стороне. В этой квартире Абрамов встретит седьмое десятилетие XX века, и здесь же им будут написаны многие знаковые в его творчестве произведения, в том числе ставшая для писателя роковой повесть «Вокруг да около», вторая часть «Братьев и сестёр» – роман «Две зимы и три лета», где уже в первом варианте черновиков определятся «Костры осенние», будущий роман «Пути-перепутья» – третья часть «Братьев и сестёр». Здесь же будет создана повесть «Деревянные кони», которой впоследствии, без преувеличения, будет суждено стать визитной карточкой Русского Севера в творчестве Фёдора Абрамова.

Но 1961 год принёс Фёдору Абрамову не только радость от творческой работы и переезд в новую благоустроенную квартиру на Петроградке, но и безумное, ничем не утешное горе – 13 августа в Верколе безвременно, в возрасте пятидесяти пяти лет, от лёгочной болезни скончался брат и крёстный отец Михаил.

О плохом здоровье брата Михаила писал Фёдору Александровичу из Верколы 25 апреля 1961 года двоюродный брат Пётр Абрамов:

«…Да, Михаил незавидный человек, в смысле здоровья, только кости и кожа, как говорят.

Из больницы он приехал несколько живее. А дома? Где бы следовало ещё поправиться, ему стало хуже. Ходил на дорогу трушничать (упавшее с возов сено собирать. – О. Т.). Шутки сказать! Перенёс с Кеврольского берега сени… Угробляет сам себя. Прямо надо сказать.

Я ему говорю всё время, что, если раньше не сделал, сейчас уже поздно. А ему, да разве наговоришь! Побрани его своим письмом.

Но думай, что к осени Михаила надо навестить. Со своей стороны, я думаю, он долго не заживётся. Ты ему этого не пиши.

Вот всё. Когда его не будет, и в Верколу слабее потянет».

14 августа, на следующий день после получения печального известия, Фёдор Абрамов, не планировавший в этот год посещения Пинеги, заторопился на родину. До Архангельска самолётом, а до Верколы речной дорогой.

По воспоминаниям племянника писателя – Владимира, сына брата Михаила, Абрамов, искренне любивший старшего брата, во время траурной процессии попросил мужиков не ставить гроб с телом брата-отца на извоз, а пронести от дома до погоста на полотенцах, отдав тем самым знак особого уважения усопшему.

Эти скорбные полмесяца – Абрамов покинет Верколу лишь в начале сентября – дадут писателю ещё и дни глубокого осмысления намечавшейся повести-очерка «Вокруг да около», которую он решит посвятить памяти брата-отца и публикация которой, уже через год, вновь напомнит всем того бескомпромиссного, ершистого в своей жгучей правде о людях колхозной деревни Фёдора Абрамова, каким он сошёл к читателям со страниц апрельского номера «Нового мира» 1954 года.

Записи, черновые наброски повести-очерка и постоянные думы об ушедшем в иной мир брате и об оставшейся без кормильца его вдове Анне. Их младшим детям – Вовке с Надей, которым не исполнилось ещё и десяти лет, Фёдор Абрамов отныне станет дядькой-отцом.

Конечно, схоронив Михаила, Фёдор Абрамов хорошо понимал, что отныне забота о семье брата вновь, и теперь уже в полную меру, ляжет на его плечи. Понимал и принимал это как должное. Да и иначе поступить он бы просто не смог. В свои 40 «с хвостиком» лет, уже как следует познав жизнь во всех «оттенках», он хорошо понимал, сколь тяжко остаться в детские годы без отца. А как овдовевшей Анне, работающей в колхозе за трудодни, не получающей за свой труд ни гроша, теперь без помощи мужа поднимать детей, кормить, одевать, учить? Как одной, при помощи лишь неокрепших детских рук справляться по хозяйству – носить воду, колоть дрова, управляться со скотиной? Как пережить зиму, студёные месяцы которой на Пинеге годом кажутся?

И потекли Фёдору Абрамову после его отъезда в Ленинград простенькие, коротенькие, порой наполненные детскими горючими слезами письма, в которых, как в зеркале, отражалось всё, чем жила семья покойного брата: каждая мелочь, каждая кроха и то, что городскому жителю могло вовсе показаться в диковинку, для деревенского жителя было обыденной необходимостью.

Как правило, все эти письма начинались одинаково – «Привет из Верколы», с обязательным указанием в конце о том, кто писал и во сколько. Писали по-особому, с пинежским акцентом. Чаще всего за написание письма по поручению матери усаживалась Надя, выводя на тетрадном листе ещё нетвёрдым, но уверенным почерком по-детски наивный текст, в котором густо излагались сведения о нехитром житье-бытье, о радости от полученной посылки, о постоянной нужде и нехватке денег, о делах школьных, с обязательным вкраплением деревенских, самых важных новостей – кто женился и кто помер, о дорожной распуте, да и обо всём том, что показалось весьма необходимым и заслуживающим внимания. И почти в каждом письме ничем не восполнимая тоска об ушедшем отце.

Вот они, выдержки из тех самых писем, в которых не забывалось и ответное, сердечное слово «дяде Феде» за доброту и заботу (орфография и пунктуация сохранены):

«…Дядя Федя сено из Преслой. Но корова не ест. Мама купила 500 кг сена да Валя за отпуск получил дак купил 300 кг сена. Дверку сейчас будем кормить а вперёд видно будет. Так живём пока хорошо но без папы пусто. И всё скучаем о папе.

Писано 30 декабря 1961 года. Писала Надя»;

«…Дядя Федя мы от вас получили 20 рублей денег Большое спасибо дядя Федя и тётя Люся что, нас незабываете…

Писано 16 февраля 1963 года»;

«…Дорогой дядя Федя пошли нам денег пожалуйста. Мама хочет купить комод и поэтому пошли пожалуйста денег…

24 января… Владимир»;

«…У нас корова Дверка не доит. Живём всё также, но без молока суховато… Молоко на завод не носим, так живём без денег… дядя Федя пошли нам сколько нибудь денег…»;

«У нас в избе очень холодно, без печки не обойтись…»;

«…Дядя Федя мы твою посылку получили с валенками, белые валенки я ношу, а серые никто не носит. Вове большие так на другую зиму. Дядя Федя мы купили валенки Вове 23 номер, а мне 22 номер. Мама то говорит, что папы нету, платить некому, в двоих валенках доле проходите…»;

«…Мы получаем 19 рублей за папу. Но только всё скучаем об папе».

И совсем не о детских заботах, а о своих трудовых буднях писал в своих письмах любимому дядьке одиннадцатилетний племянник Вовка. Из письма от 27 февраля 1963 года:

«…Сейчас я на каникулах колю и пилю дрова на зиму. У нас очень холодно 45 мороза, ночи светлые, поэтому у нас в избе тоже не тепло тоже холодно… Навоз возили…»

И, конечно же, детские чаяния о рыбалке (куда же без неё!), и Вовка не забывал о ней в письмах:

«…Дядя Федя когда ты мне пошлёшь посылку с удочками и лесками и сачок и блёсны. Дядя Федя я жду весну. Знаешь как рыба клюёт весною. Эх, кабы у меня дядя Федя была лодка и спиннинг и сеть я бы ловил метровых хариусов. Дядя Федя эх кабы я был настоящим рыбаком. Да мал, понимаешь, что поделаешь. Дядя Федя если правда был бы спиннинг у меня, я бы пошёл за сёмгой…»

Фёдор Абрамов откликался на каждую просьбу племянников, не отказывая ни в чём, если на то была возможность, всячески помогал, и порой не только деньгами, но и вещами.

И тем не менее, если это было необходимо, был по-отцовски строг.

«…Временами ты крутой и, как мне кажется, надменный… А доброты всё-таки у тебя куда больше, чем зла…» – напишет Фёдору Александровичу 14 марта 1962 года средний сын брата Михаила – Валентин, явно получивший по «заслугам» от дядьки.

Не скоро по возвращении в Ленинград после похорон брата жизнь Фёдора Абрамова войдёт в прежнее русло. Потребуется немало времени, чтобы перебороть боль утраты, восстановить душевное равновесие, тот определённый ритм работы, который был прежде и который был так необходим. Не спасала ни новая квартира, ни комаровский Дом творчества. Думы о брате дённо и нощно точили абрамовскую душу: «Каждый раз уж снится всё один и тот же сон: с того света возвращается брат Михаил. Возвращается в страду, чтобы помочь своим и колхозу с заготовкой сена…» Этот рассказ-новелла будет родом из того тяжёлого для Абрамова времени, времени ещё больших трудных раздумий о судьбе крестьянства, деревни, дум о сгубившем себя работой старшем брате Михаиле, о своём собственном предназначении.

Это будет время глубокого внутреннего осмысления уже пройденного собственного пути в литературе и определения творческого кремнёвого стержня на все последующие годы. Это будет время второго этапа рождения беспощадной, обострённой до оголённого нерва абрамовской правды, искренней борьбы за справедливое отношение к русской деревне.

И стремительным выплеском этой правды станет публикация в январском номере «Невы» в разделе «Публицистика и очерки» повести «Вокруг да около», которая была написана в считаные месяцы рубежа 1961–1962 годов. Даже подготовка к публикации в «Неве» пьесы «Один Бог для всех», которая увидит свет в восьмом номере журнала за 1962 год, и работа над сборниками «Безотцовщина» и «Братья и сёстры», в который впервые вошли все крупные вещи и некоторые уже публиковавшиеся рассказы, нисколько не отвлекали его от воплощения задуманной очерковой повести, первые черновые записи которой появились ещё в Верколе в августе 1961-го.

Создавая повесть-очерк «Вокруг да около», а по сути, самую настоящую документальную повесть, написанную на живой суровой колхозной правде и на основе подлинных материалов, Фёдор Абрамов знал, на что шёл.

По сюжету председатель колхоза «Новый путь» Ананий Егорович Мысовский в пору заготовки силоса ввиду нежелания колхозников выйти в страду и убрать в рекордные сроки покосы завлекает колхозников на работу тем, что обещает им от заготовленного сена 30 процентов в личное пользование. Колхозники соглашаются, и уборка сена проходит в рекордные сроки. Перед читателем проходят образ самого Мысовского и образы жителей деревни, которых ещё «не увёл» город. Содержание повести охватывает всего лишь один колхозный день.

Фёдором Абрамовым в повесть была заложена мысль о том, как побороть безответственность, но предложение Мысовским выплачивать колхозникам вознаграждение в виде передачи части заготовленного сена никак не вязалось с общими принципами сознательного коллективизма, где общее превалировало над личным.

В свете последних решений партии, определённых первым секретарём ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущёвым на XXII съезде 31 октября 1961 года, под «шапкой» бодрых лозунгов «Догнать и перегнать Америку» и «Коммунизм за двадцать лет», жизнь рядовых колхозников по-прежнему гнобилась всё теми же трудоднями, «палками», немыслимой «добровольно-принудительной» системой займов, что крошила и изводила последнюю нажитую трудом копейку. Сказать обо всём этом и о пресловутой «политграмоте», как червь точившей колхозную жизнь, с большой трибуны, в том числе и с писательской, не решался никто. Для этого мало было определённой гражданской позиции! Тут нужна была глубокая нравственная сила воли, твёрдая уверенность в своей правоте и вера в то, что сможешь устоять если что, при этом понимание того, что, скорее всего, в этот момент останешься один на всём этом раздольном «поле брани».

6 апреля на стол Хрущёва легла докладная записка заведующего идеологическим отделом ЦК партии по сельскому хозяйству Владимира Степакова, в которой сообщалось о «клеветническом… критиканском очерке Ф. Абрамова», который «встретил похвальные отзывы редакционной прессы капиталистических стран». Не обошёл стороной Степаков и позицию «Литературной газеты», поддержавшей на своих страницах абрамовскую повесть. И как вывод: необходимо «поручить Ленинградскому промышленному обкому КПСС обсудить вопрос об ошибке, допущенной журналом “Нева”, и принять меры, исключающие появление в печати идейно неполноценных произведений: редакции газеты “Правда” выступить с критикой очерка Ф. Абрамова».

Заседание секретариата ЦК КПCC, состоявшееся 9 апреля, на котором было принято постановление «Об ошибке редакции журнала “Нева”», ещё больше упрочило положение относительно начала публичной травли Фёдора Абрамова.

Но не с «Правды», не с проработок в Ленинградском обкоме и Союзе писателей, а с газеты «Советская Россия» разразился над головой Абрамова сокрушительный вихрь «негодующей» критики по поводу повести «Вокруг да около», которая действительно была замечена за рубежом.

Справедливости ради отметим, что, вероятнее всего, не только, вернее совсем не чистое абрамовское слово привлекло к себе издателей из недружественного зарубежья. В эпоху холодной войны там замечали всякое, даже самое малое, что хоть как-то могло идеологически изнутри самой страны больно ударить по Союзу «республик свободных». Вполне возможно, что и абрамовская повесть «Вокруг да около» изначально была отмечена именно этой меткой – меткой критики советского общества, социалистического реализма, а сам автор повести в конечном итоге мог бы вполне рассматриваться как «жертва социалистического строя», как «мученик свободы слова». Ведь недаром сотрудник одной из лондонских газет Дэвид Флойд (именно он сделал британский перевод повести) в своей статье-рецензии «Жизнь в русской деревне сегодня» писал: «Техника Абрамова похожа на технику Солженицына в том, что он даёт нам картину всей сельской России (которая всё ещё составляет почти половину двухсотмиллионного населения) через жизнь одной маленькой деревни и глазами одного человека». Автор явно ликует, делая такое сравнение.

О повести «Вокруг да около» действительно заговорили не только на Туманном Альбионе, но и в Западной Германии, Франции и даже в США, где её, естественно, не случайно поставили в один ряд с «Одним днём Ивана Денисовича» Александра Солженицына. Опубликованная в июне 1963 года в английском издательстве «Flegon Press» под заголовком «Хитрецы», что, естественно, привлекло к потере некоторого авторского смыслового корня, повесть получила большое число отзывов в местных газетах, тексты которых просто «ломились» от негодования по поводу царивших в СССР безобразий. Вслед за лондонским издательством в кратчайшие сроки повесть была опубликована в ФРГ, а затем и в одном из нью-йоркских издательств США.

Конечно, это ныне, памятуя о том времени, когда опубликоваться советскому писателю в капиталистической стране было смерти подобно, особенно тогда, в начале 1960-х, когда мир был в полушаге от новой войны, и глядя на всё это сквозь призму теперешней свободы мирового книжного пространства, наличия крепких литературных мостов, можно лишь предположить, что могло стать с Фёдором Абрамовым в свете публикации его повести на территории капиталистического лагеря. Конечно, его вполне могла ждать участь литераторов Андрея Синявского и Юлия Даниэля или того же Александра Солженицына, который за публикацию во Франции своего «Архипелага ГУЛАГ» будет лишён гражданства и выслан из страны. Да мало ли ещё что могло произойти, но из всего этого следовало бы одно: Абрамов больше никогда не увидел бы в СССР своих книг! И это было бы самое страшное и невыносимое для него, не мыслящего себя без России, быть не с Россией в слове, в делах! Но и сделать из Абрамова диссидента было за гранью возможного! Он слишком любил свою страну и не покинул бы её предела ни при каких обстоятельствах, даже под угрозой полной литературной и общественной изоляции.

О том, что в отношении журнала «Нева» принято постановление ЦК партии, Фёдор Абрамов узнал от главного редактора, объявившего об этом на внеочередном заседании редакции. А спустя ещё день, 13 апреля, в газете «Советская Россия» была опубликована едкая статья под саркастическим заголовком «Действительно, вокруг да около», автором которой стал агроном одного из совхозов Гатчинского района Ленинградской области В. Колесов. Автор данной статьи, окрестив Фёдора Абрамова «любителем отбросов», ходящим «вокруг да около мусорной кучи», не желающим видеть хорошее в современной колхозной деревне, где все его «герои – дураки, карьеристы, пьяницы…», поставил его в один ряд с Александром Солженицыным и Александром Яшиным, чьи произведения «Матрёнин двор» и «Вологодская усадьба» также показывали «иную» деревню. В. Колесов спрашивал Фёдора Абрамова: «Где же ты, инженер душ человеческих, на каких задворках выискал такое село, в жизни которого, как в нарисованном тобой пейзаже, нет ни единого просвета? Куда же ты зовёшь колхозников?» Он явно смаковал всей этой пышностью набора фраз, не жадничал с их употреблением, желая как можно ярче выставить Абрамова перед читателями в неприглядном свете.

Фёдор Абрамов, уже имевший за плечами достаточно опыта в подобных ситуациях, не мог не понимать, что коли «Вокруг да около» попало «на зуб» центральной печати, значит, быстро всё это не закончится.

На следующий день после принятия резолюции ЦК КПСС в отношении журнала «Нева» Александр Твардовский успевает в спешном порядке снять из уже «испечённого» апрельского номера «Нового мира» (ох уж этот несчастливый для Фёдора Абрамова месяц апрель!) статью Игоря Виноградова «Тридцать процентов», написанную в поддержку «Вокруг да около». Автор «Василия Тёркина» не решился на этот раз рискнуть с публикацией и принял для себя весьма верное в данной ситуации решение, отведя «Новый мир» с «боевых» позиций, орудия на которых уже во всю силу начинали бить по «Неве» и Абрамову. Твардовский не хотел для «Нового мира» повторения 1954 года. Да и обратись Абрамов к Твардовскому чуть раньше с вопросом о публикации «Вокруг да около», вряд ли Александр Трифонович удовлетворил бы желание автора, хорошо понимая глубину написанного.

Лишь спустя более двадцати лет, уже после кончины Фёдора Абрамова, статья Игоря Виноградова будет опубликована в «Литературном обозрении» № 1 за 1984 год.

К слову, о том, что творилось тогда в редакции «Нового мира», мне поведал в своё время Владимир Николаевич Войнович, чей рассказ «Хочу быть честным» был опубликован в «Новом мире» № 2 того же 1963 года и точно так же, как абрамовская повесть «Вокруг да около», вскоре был подвергнут жёсткой критике. «Придя в один из апрельских дней в редакцию, – рассказывал Войнович, – было ощущение того, что она замерла, словно все разъехались по командировкам. Не было и самого Твардовского. На мой вопрос, будет ли главред, секретарша, лишь двусмысленно пожав плечами, промолчала, не проронив ни слова. Я прошёлся по коридору. Тишина. Попытка открыть два попавшихся кабинета не увенчалась успехом. Были закрыты». Явно, что в редакции ждали бури, может быть, сродни той, 1954 года. И конечно, при таких обстоятельствах поддерживать правоту Фёдора Абрамова «Новому миру» никак не хотелось. «Вот она, линия партии, и от неё никуда, даже Трифоныч сдался», – добавил тогда мой собеседник.

Не будем пенять на Александра Твардовского. Не один «Новый мир» отступил тогда от Фёдора Абрамова. Отступились все! Отвернулись! Зажмурились! Никто более не выступил в его поддержку. Многие редакции в экстренном порядке снимали уже набранные материалы, которые так или иначе могли бы стать для Абрамова некой защитой. Никто из главредов не желал угодить в котёл, в котором уже крепко «варился» главный редактор «Невы» Сергей Александрович Воронин, которого всё же вынудили признать ошибочность публикации абрамовской повести-очерка и вскоре сняли с должности постановлением Ленинградского райкома партии от 17 мая 1963 года. Главред, подписывая в набор номер, в котором была новая повесть Абрамова (а Фёдор Александрович с 29 мая 1962 года был ещё и членом редакционного совета журнала, введённый в его состав вместе с Юрием Рытхэу по личному ходатайству Воронина), конечно же хорошо понимал, что «Вокруг да около» вещь непростая. По воспоминаниям Людмилы Крутиковой-Абрамовой, повесть тогда специально «упрятали» на задний план издания, дабы «смягчить её обобщающий смысл», но и это не помогло.

Когда снимали главного редактора «Невы», Фёдор Абрамов вместе с Людмилой был в Чехословакии. Командировка была продолжительной, чуть меньше месяца, но и там Абрамов ничуть не расслабился от всей этой панической, отчасти истерической круговерти вокруг его имени и повести «Вокруг да около».

1960-е – не 1950-е, и либеральность «Нового мира» в эти годы была предельно сдержанной. Александр Твардовский, для которого это десятилетие станет непростым временем, как в литературной деятельности, так и на посту руководителя «Нового мира», в конечном итоге всё же «переступит» ту невидимую черту, которую считал для себя гранью дозволенного в редакторских делах, столкнувшись лоб в лоб с той системой, которой он служил и от которой ему будет суждено погибнуть. А тогда, в 1963-м, он, кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета РСФСР, лицо, «приближённое» к руководству страны в полном понимании этого слова, не мог пренебрегать теми постулатами, которые диктовались свыше. Сумев протолкнуть в «Новый мир» «Матрёнин двор» и «Один день Ивана Денисовича» ещё никому не известного Солженицына, Твардовский, конечно же, не мог поставить с ним в один ряд Абрамова, уже имевшего к этому времени имя в литературе. Да и нужен ли был тогда Фёдор Абрамов «Новому миру»? Ведь любое его произведение, напечатанное в «Новом мире», без сомнения, только ориентируясь на имя автора, однозначно навлекло бы цензуру, а вместе с ней и внимание ЦК партии. И уж тем более, поставь Твардовский абрамовскую «Вокруг да около» в «Новый мир», его участь как главреда была бы предрешена раз и навсегда.

Так может быть, в самом имени Фёдора Абрамова, так «пугавшего» цензоров, и таится секрет вселенского молчания «Нового мира», редакция которого на протяжении всех лет литературной изоляции Абрамова ни разу не пригласила его на страницы журнала, который он так любил и боготворил. Может быть, в этом есть ещё одна трагедия Абрамова не быть услышанным со страниц дорогого для него издания, когда-то открывшего его большому читателю.

Весь 1963 год печать всех уровней, «от мала до велика», что есть силы, не уступая друг другу, лила со своих страниц в адрес Фёдора Абрамова нравоучительные статьи, наполненные всенародным «негодованием» в адрес очернителя социалистической действительности. Наверное, не было такой газеты, которая не отметилась бы такого рода публикацией в адрес Фёдора Александровича. «Правда» и «Литературная газета», «Известия» и «Литературная Россия», «Знамя» и «Ленинградская правда», даже журнал «Крестьянка» и тот не остался в стороне… Причём публикации выходили с таким завидным постоянством, что можно было вполне подумать, что их планирует какой-то один единый редакторский коллектив.

Масла в огонь травли Фёдора Абрамова подлила газета «Правда Севера», опубликовав в 135-м номере от 11 июня открытое письмо односельчан писателя под вопрошающе-многозначительным заголовком: «К чему зовёшь нас, земляк?», под которым стояла 21 подпись веркольцев, лично знакомых Абрамову: Н. Минин, В. Семьин, П. Абрамов, А. Серебренников…

Это уже потом, спустя время, выяснится, что земляки писателя вроде как и не имели никакого отношения к «открытому письму», а те, что подписали его, вовсе не читали ни самого письма, ни повести Абрамова, в отношении которой подписывались, – то есть ни о чём слыхом не слыхивали.

Метод «открытых народных писем» в печати как «гласа общественности» был весьма популярен в СССР. Особым шиком для подавления всякого рода инакомыслия и искоренения «заблуждения» были «открытые письма земляков». Имея заказной характер, такие бумаги писались, как правило, в стенах местных районок, а на коллективных собраниях после небольшого агитационного выступления пускались по рядам, собирая подписи присутствовавших, которые в большей степени и не вникали в текст написанного.

«Открытое письмо…» и стало своеобразной затравкой, предтечей основательного бичевания Фёдора Абрамова на родине, в родной Верколе, что позволит вынести эту «народную» критику на общесоюзное общественное обсуждение. Именно он, «голос снизу», должен был проявить «степень» возмущения рядовых граждан-веркольцев повестью, написанной земляком, и уже под давлением общественного обсуждения заставить повиниться автора за свой «явный промах».

Письмо было отточено в слове, что лишний раз наталкивало на мысль о том, что руку к его написанию приложили, увы, не тракторист или доярка веркольского колхоза, а человек, умело пером владевший и при написании статьи желавший не столько пройтись по повести, сколько «взять за бока» самого автора как пишущего о деревенской жизни, но вовсе не знающего её действительности.

Написанное в стиле классических «проработочных» статей, его текст прямо-таки обливался якобы «неопровержимыми» фактами благосостояния деревни, которые Абрамов не желает замечать. Тут и немалый рост трудовой копейки за один трудодень, и прирост в сдаче мяса и молока, овощей и картофеля. И самое главное – вся эта прибыль давалась трудами добросовестных колхозников, которым в повести «не досталось» места, за исключением «нескольких девушек-доярок, работающих на погрузке силосной массы», а колхозники, по мнению автора (или авторов) письма, «забыли уже, когда по деревне ходили с коробкой на руке». Да и сама деревня «строится быстро», и даже есть «сельпо, почта, клуб, библиотека, медпункт… две начальных и одна восьмилетняя школы» и радио, а уж чтение газет и журналов и вовсе обычное дело для колхозника.

Фёдору Абрамову не забыли напомнить о том, что в повести совсем ничего нет о «роли коммунистов в деревне», и на фоне этого пробела автором повести умаляется «деятельность парторганизации и типизируется только отрицательное». Ну а уж «авансирование колхозников» в «день выборов в местные Советы» в письме названо придумкой автора. «Из советских людей Вам, конечно, никто не поверит. Но недруги наши, враги социалистического строя, постараются выдать это за истину. “Вот, мол, что делается в СССР”, – скажут они. Там без денег народ даже не голосует, – резко восклицается в письме. – Собрав только отрицательные факты, отразив настроение некоторых отсталых колхозников, Вы нарисовали неприглядную картину. Не понимаем, зачем это Вам понадобилось и какую цель Вы преследовали».

Прошлись в «Письме» и по «заблуждениям» автора повести относительно единоличных хозяйств, где якобы «разумно используется приусадебный участок», отчего есть возможность и заниматься «торговлишкой». Много в чём попрекнули Фёдора Абрамова «земляки», сделав итоговый вывод: «…не туда нас зовёте, земляк», и предложили «побывать в передовых хозяйствах, изучить их хорошо и написать такое произведение, которое бы помогало нам, воодушевляло. А “вокруг да около” не советуем ходить. Такое хождение несёт в литературу пессимизм и упадничество, не вдохновляет нас, читателей, которым вы обязаны служить и которых так огорчил… Ведь от такого произведения, как очерк “Вокруг да около”, только и обидно за Вас, Фёдор Александрович!»

Поставленная авторами открытого письма земляков в «Правде Севера» цель была достигнута в кратчайшие сроки.

Уже на третий день после публикации ею, как «красными революционными шароварами», уже трясли на состоявшемся в Белом зале Ленинградского дома писателей собрании, от и до посвящённом нашумевшей абрамовской повести.

Первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Василий Сергеевич Толстиков, выступая в Смольном на июльском пленуме Ленинградского промышленного обкома КПСС, подверг абрамовскую повесть «Вокруг да около» уничтожающей критике, назвав её вредной и искажающей реальное положение дел в колхозной деревне, наполненной желанием придать чуждым социалистическому обществу частнособственническим, по выражению Александра Рубашкина, инстинктам некую возвышенность. Так Фёдор Абрамов вновь оказался под прицелом не только огульной литературоведческой критики, но и, как тогда, в 1954-м, под «оком» всевидящей партии.

А вот интерес зарубежных издательств, стран «капиталистического лагеря» к повести «Вокруг да около» после её «реабилитации» в СССР в начале 1970-х годов крепко поугаснет. Нет, конечно, она ещё будет некоторое время на слуху, да и «масштабные» рецензии на неё нет-нет да и будут появляться в зарубежной прессе. И даже под занавес уходящего 1965 года под говорящим заголовком «Один день в “Новой жизни”» она будет переиздана в Австрии в одном из венских издательств. Но всё это будет походить на долгое эхо того ажиотажа вокруг повести, что был прежде.

И вот, на пике разгрома «Вокруг да около», проходившего по «всем фронтам», 22 февраля 1963 года принято неожиданное постановление Совета министров РСФСР под названием «О некоторых вопросах развития сельского хозяйства Архангельской области». Оно наделало немало шума в кабинетах архангельских чиновников, заставив их (что бы вы подумали!) обратить пристальное внимание на реальное положение дел в колхозах с позиций немедленного разрешения накопившихся острейших вопросов, о существовании которых прямо указал в своей повести Фёдор Абрамов. В кратчайшие сроки с целью увеличения численности колхозников, укрупнения материальной базы, укрупнения сельхозпредприятий на Пинеге, как и во всей Архангельской области, прошло укрупнение колхозов путём слияния отстающих объединений с более жизнеспособными. Конечно, это был лишь первый шаг в реанимировании колхозной жизни на севере, но, может быть, он и был самым главным и трудным, и без помощи повести Фёдора Абрамова он бы вряд ли состоялся. Конечно, кто-то может и усомниться, высказав мысль о преувеличении роли «Вокруг да около» в принятии важных, а отчасти судьбоносных законов относительно колхозов и колхозников, но тем не менее именно с момента её опубликования по стране действительно прокатилась волна всякого рода правовых новшеств, направленных на улучшение жизни колхозников. И это факт!

И во всей этой нездоровой круговерти, разразившейся вокруг абрамовской повести, изолировать Фёдора Александровича от литературной и в целом общественной жизни было делом немыслимым. Слишком высок был его писательский авторитет в среде литераторов не только отечественных, но и зарубежных.

Член правления Ленинградской писательской организации (в январе 1965-го его кандидатура на отчётно-выборном собрании организации вновь была утверждена большим числом голосов), руководитель секции прозаиков Ленинградского отделения Союза писателей Фёдор Абрамов будет регулярно ездить в творческие командировки по стране, активно выступать перед читателями. В июне 1964-го он в составе писательской делегации примет участие в работе выездного заседания пленума правления Союза писателей РСФСР, которое будет проходить в столице Кубани городе Краснодаре. А годом позже Фёдору Абрамову постановлением секретариата СП СССР протоколом № 52 от 22 декабря 1965 года в связи с проведением симпозиума советских и финских писателей, проходившего в Ленинграде с 20 по 27 сентября 1965 года, в числе других писателей будет объявлена благодарность за активное участие в работе съезда с занесением в личное дело.

Но вот новых абрамовских публикаций, ни в толстых журналах, ни в отдельных книгах, сборниках читатели не увидят.

Успевший выйти в Лениздате в начале 1963 года сборник повестей и рассказов «Белая лодка» будет его единственной книгой на последующие три года. Лишь в 1966 году каким-то чудом в Ленинградском отделении «Худлита» всё же увидит свет его авторский сборник с произведениями, уже хорошо знакомыми читателям, после чего вновь на несколько лет Фёдор Абрамов «выпадет» из издательских планов.

Не отставали от книжных издательств и редакции журналов, как, впрочем, и другой периодики, от которой ещё совсем недавно не было отбоя, не желающие себя «связывать» с Фёдором Абрамовым. Это не было следствием какого-либо негласного запрета или же циркулярного письма свыше и уж тем более порождением «закулисной» редакторской возни. Нет. Всё было гораздо проще. Издательский вакуум, созданный вокруг Абрамова, тогда зиждился лишь на обычном страхе, страхе редакторов быть уличёнными в «общении» с ним. Никто не хотел принимать в редакционный издательский портфель какую-либо новую работу писателя, уже заранее видя в ней «красную тряпку» для власти. Имя писателя Фёдора Абрамова для редакций, наверное, для всех без исключения, стало олицетворением неминуемых проблем со всеми вытекающими последствиями. Даже «Новый мир» по-прежнему осторожничал в общении с ним. Нет, не отталкивал, но и не зазывал под свой кров с новыми публикациями.

А Фёдор Абрамов по-прежнему тянулся к «Новому миру», к журналу, который, по сути, не жаловал его и порой даже, наоборот, отталкивал. Ведь за все годы, начиная с 1954-го, на его страницах не было опубликовано ни одной абрамовской вещи. Без всякого сомнения, была обида и за отвергнутых «Братьев и сестёр». И тем не менее «Новый мир» был для Абрамова «своим» лишь только из-за того, что когда-то, пусть всего лишь один раз, позволил высказать на своих страницах правду, что не могли себе позволить сделать другие издания. А ещё из-за того, что там был Александр Твардовский.

Фёдор Александрович искренне верил в Твардовского, в его честное редакторское слово, в его исключительную порядочность, как и многие другие, боготворил его, и всё же их новая, пусть и недолгая встреча в редакции журнала в январе 1964-го была встречей не редактора и писателя, а встречей обыкновенных людей, хорошо понимавших друг друга и умевших, по меткому выражению самого Абрамова, «идти против ветра».

Вот только Фёдор Абрамов в силу своего характера и обострённого чувства справедливости не умел идти этой дорогой в полшага и на этом пути совсем не щадил себя, то и дело попадая в такой «порыв ветра», который готов был вывернуть его с корнем. В своём запале отстаивания правды, нежелания предавать совесть, он совершенно забывал о себе, словно ему вовсе было чуждо чувство самосохранения. Он забывал о своём литературном будущем, о судьбе своих творений, загоняя себя в угол системы, не желавшей мириться с его правдой.

Говорил ли ему об этом Твардовский? Советовал ли поберечь себя, быть сдержаннее? Вероятнее всего, разговоры на эту тему всё же были, ведь Александр Трифонович хорошо понимал, чем может закончиться для Абрамова это противостояние с властью, у которой он уже давно был на особом счету. А понимал ли Абрамов? В одной из дневниковых записей от 12 октября 1965 года есть ошеломляющие строки: «Ночью приснилось: арестовали, надели наручники. Наверное, не мне одному снятся такие сны». А ведь сны не возникают на пустом месте! Наука доказала, что глубокая работа мозга во время сна видит действительность. Значит, понимал!

Да и эта прямолинейность, болезненная бескомпромиссность, чрезмерная горячность Абрамова в отстаивании правды отводили от него многих, даже тех, кто знал его длительное время. Находились даже и такие, кто делал такой разрыв с умыслом, желая избавить себя от общения с Абрамовым, с которым можно было, мягко выражаясь, и «греха нажить». Понимал ли это Фёдор Александрович? Думается, что не всегда.

И всё же, несмотря на доброе общение с Фёдором Абрамовым, новых его произведений Александр Твардовский в «Новый мир» не брал! А может быть, Абрамов сам не предлагал? Вряд ли. Впрочем, Твардовский вполне мог и сам предложить писателю выдать для редакции что-нибудь свеженькое, но по каким-то соображениям этого не делал. Даже два новых абрамовских рассказа, в общем-то весьма далёких от колхозной темы – «Медвежья охота» (в ряде последующих переизданий, в том числе и в одном из последних прижизненных изданий – сборнике «Трава-мурава», «Современник», 1982 год – рассказ будет иметь иное название – «Дела российские…») да «Пролетали лебеди», Твардовский в «Новый мир» не принял. Эти рассказы, пробив каким-то чудом брешь в издательской изоляции Абрамова, пришли к читателю в журнале «Звезда» № 10 за 1965 год.

Для читателей это был праздник. Из вологодской Тимонихи писатель Василий Иванович Белов восторженно писал Абрамову, что журнал «Звезда» с его рассказами ныне самый ходовой в Вологде и в библиотеках не залёживается, оттого и сам ещё его не читал.

А вот журнал «Звезда» за то, что опубликовал Фёдора Абрамова, вскоре получил «по заслугам». Ситуация как с «Невой», к счастью, не повторилась, но Георгий Константинович Холопов, тогдашний редактор журнала, был вызван на «ковёр» в Ленинградский обком и получил крепкий нагоняй от самого Толстикова, который, в свою очередь, скорее всего в целях острастки других редакторов, подверг резкой критике новые рассказы Абрамова, опубликованные в «Звезде», выступив на мартовской областной партийной конференции, проходившей в преддверии XXIII съезда КПСС.

Конечно, после такого очередного нападка на произведения Фёдора Абрамова на столь высоком партийном уровне ни о каких дальнейших публикациях в ленинградских толстых журналах не могло быть и речи.

И как следствие, за все годы, начиная с января 1964 года до выхода в свет романа «Две зимы и три лета» в январе – марте 1968-го, напечатаны всего два рассказа в «Звезде» и авторский сборник с «Братьями и сёстрами», «Безотцовщиной» и несколькими рассказами, что когда-то публиковала всё та же «Звезда». Правда, было ещё несколько зарубежных переводов, в том числе и румынское издание «Братьев и сестёр».

Вообще 1960-е годы, несмотря на все перипетии вокруг Фёдора Абрамова, станут для него светлыми годами в творческом плане. Все абрамовские повести, за исключением «Мамонихи», обретут законную «прописку» в 1960-х. Родом из этих лет будут и знаменитые «Деревянные кони», «Алька» и, конечно же, роман «Две зимы и три лета». Да и романы «Пути-перепутья», «Дом» будут зарождаться именно в эти годы.

Фёдору Абрамову по-прежнему хорошо работалось на вольном комаровском воздухе, в тиши соснового бора, куда он спешил уехать уже не только в снежные зимние месяцы, но и летом, осенью, стараясь как можно больше прихватить для себя «невыездных» деньков. Возможно, что Комарово чем-то сглаживало ему думы о Верколе, а воды Финского взморья образно напоминали родную Пинегу. Здесь, в Комарове, он немного успокаивался, погружаясь в дорогую для него атмосферу творчества.

Приезжая в Дом творчества, чаще всего один, он, не выходя из своего номера, до полудня работал, и работал так, что, казалось, текущий день в его жизни последний и нужно неизменно успеть всё. И уже потом, выполнив намеченное, смотря по настроению, шёл гулять или вновь усаживался за письменный стол. Времени для работы ему действительно всегда не хватало, а отдыхать Фёдор Абрамов не умел. Людмила, остававшаяся в ленинградской квартире, отвечая на телефонные звонки знакомых, желавших увидеть Абрамова, говоря, что он в Комарове, неизменно в назидательном тоне добавляла, чтобы писателя ни в коем случае не тревожили в первой половине дня.

Часть 7. «…Давно не читал такой рукописи…»: 1966–1971

«Я ведь написал честную книгу…»

В июле 1966 года Фёдора Абрамова «ударил» микроинфаркт. Случилось это в Архангельске.

В те дни в городе работала конференция, посвящённая памятникам культуры Русского Севера, и Фёдор Абрамов присутствовал на ней. Он не держал докладов, но сумел быть на многих заседаниях, послушать выступавших и даже побывать на ряде экскурсий, организованных для участников конференции: остров Мудьюг в Белом море, где в годы Гражданской войны интервентами был создан концентрационный лагерь, деревушку Заостровье с удивительными храмами деревянного зодчества и, конечно же, Соловки – жемчужину Русского Севера, с непростой историей… «Соловки меня потрясли всем – своим былым великолепием и тем варварством, которое прокатилось через них за советские годы», – восторженно напишет он Людмиле 11 июля.

Впрочем, для тех, кто близко знал Фёдора Абрамова, его сердечный недуг не стал неожиданностью. Да и сам он нисколько тому, что с ним случилось. Сердце уже давненько давало о себе знать. Ещё 6 июня 1959 года, будучи в Верколе, Абрамов с тревогой сообщал в письме Фёдору Мельникову: «Как ни благотворны родные края для человека, но самочувствие у меня неважнецкое. Вялость, сердце пошаливает и т. д. Отчего это? Переутомился?»

Лечение в Архангельской городской больнице было успешным, и Фёдор Абрамов вскоре пошёл на поправку. Спустя две недели после случившегося он вместе с приехавшей к нему Людмилой вылетел в Ленинград, а затем и в Комарово. В Дом творчества Абрамов приехал в приподнятом настроении. И было чему радоваться! Роман «Две зимы и три лета», рукопись которого после нашумевших весенних событий отказалась публиковать «Звезда», по всей видимости, приживался в «Новом мире».

В июле, когда Фёдор Абрамов ещё находился на больничной койке, на его ленинградский адрес пришёл толстый конверт из «Нового мира», в котором вместе с письмом и возвращённым текстом романа для доработки был и авторский договор.

А ведь ещё четырьмя месяцами ранее Фёдор Абрамов, вовсе не надеясь на публикацию «Двух зим…», огорчённо записал в своём дневнике: «…В четверг, 17 марта, сдал роман в “Звезду” и “Советский писатель”. Но радости никакой. И полное безразличие к своему детищу. Так у меня всегда. Книга честная. А напечатают ли? Всего скорее – зарежут». И совсем горькая запись 8 апреля: «Роман в “Звезде” почти зарезан. Смолян (Александр Семёнович Смолян, писатель, в 1960-х годах был заведующим отделом прозы в журнале «Звезда». – О. Т.), наговорив мне кучу всяких лестных слов, посоветовал забрать его (“В Ленинграде не пойдёт”)…

Я было крепко приуныл. А потом одумался. Пусть они, подлецы, нос вешают. А мне-то что? Я ведь написал честную книгу».

Письмо Смоляна от 19 апреля 1966 года, напечатанное мелким машинописным шрифтом на трёх листах, которое Александр Семёнович просил «рассматривать… в качестве редакционного заключения», ещё раз подтвердило правоту Фёдора Абрамова – роман в «Звезде» никогда не выйдет.

Отправляя «Две зимы…» в «Новый мир», Фёдор Абрамов вряд ли был уверен, что роман будет напечатан и там. Уж очень велика была в нём правда колхозной жизни послевоенных лет.

Да и сама отправка рукописи «Двух зим…» для Фёдора Абрамова больше походила на очередной отчаянный шаг, нежели на вполне само собой разумеющееся действие с положительным результатом. И всё же надежда была. Да и что тут рассуждать, отправка рукописи в «Новый мир» могла быть для Абрамова вообще единственной возможностью подарить читателям своё новое творение – продолжение «Братьев и сестёр», которого они так ждали. Отвергни Твардовский публикацию – роман наверняка надолго бы лёг в писательский стол и вряд ли бы осилил рубеж 1970-х годов, когда над Абрамовым вновь крепко сгустились свинцовые тучи критики. А без «Двух зим…» вряд ли бы получились «Пути-перепутья» и вершина пряслинской эпопеи – роман «Дом», завершивший в 1978 году грандиозную тетралогию, задуманную автором ещё в середине 1950-х годов.

Впрочем, изначально Фёдор Абрамов видел свой новый роман отнюдь не в «Звезде» и «Роман-газете» и даже не в «Новом мире». Он желал, чтобы роман сразу же вышел отдельной книгой в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель», и уже 30 ноября 1964 года, как и положено, заблаговременно сделал заявку на включение её в план 1966 года с просьбой заключить авторский договор.

«События в этой книге, – пишет в заявке Абрамов, – развёртываются в первые послевоенные годы. Задача автора – показать в художественных образах и картинах переход нашей деревни от войны к миру, её трудности и противоречия, связанные с культом личности и войной, и вместе с тем раскрыть те здоровые начала народной жизни, которые, несмотря ни на что, пробивали себе дорогу».

Действительно ли надеялся Фёдор Абрамов, что его новое произведение может выйти отдельной книгой уже в 1966 году? Неужто он не чувствовал всей той нездоровой атмосферы вокруг себя, когда просил «Советский писатель» заключить с ним авторский договор? Или во всём была виновата всё та же природная наивность Абрамова, которая частенько обходилась ему боком. Кто ответит?

Разумеется, «Советский писатель» тогда не заключил с писателем никакого договора, вовсе не соизволив написать Фёдору Абрамову какой-либо ответ.

Работу над текстом нового романа «Две зимы и три лета», который до осени 1964 года имел рабочее название «И наступил мир…», Фёдор Абрамов закончил к весне 1966 года, оформив к этому времени окончательный черновой вариант рукописи. Позади долгие шесть лет нелёгкого кропотливого труда над каждой строкой, над каждым образом. В копилке писательского архива сохранились сотни черновых листов с замечаниями, исправлениями, добавками – всем тем, что рождало время работы над романом вкупе с огромной исследовательской работой.

За годы работы над романом «Две зимы…» Абрамов сделал не одну его рукописную рабочую копию. По крайней мере на настоящий момент известно о четырёх вариантах романа, три из которых хранятся в Пушкинском Доме и один, по всей видимости последний, содержащий самое большое количество авторских правок, в Архангельском литературном музее.

За несколько месяцев до сдачи рукописи в машинопись в письме от 16 ноября 1965 года Фёдор Абрамов с явной ноткой усталости сообщал Юрию Буртину, к этому времени уже члену редакционного совета журнала «Новый мир»: «Роман вчерне написал – это верно, но работа над ним по существу начинается… хочется переписать всё заново».

Вот так, даже поставив финальную точку в романе, Фёдор Абрамов ещё несколько месяцев по-прежнему продолжал колдовать над текстом романа, жить им.

И даже вся эта многомесячная работа над рукописью перед тем, как отправить её в «Звезду», была ничтожно мала по сравнению с той титанической правкой «Двух зим…», которую Фёдор Абрамов проделал для «Нового мира». По предложению редакции журнала он должен был не просто «пройтись» по тексту, но и в корне перелопатить его. Более полугода изнурительного труда – и это после перенесённого микроинфаркта. Обещанная публикация романа в «Новом мире» заставила отложить на потом все другие литературные дела и даже в какой-то степени изолировать себя от общественной писательской жизни.

Осилив работу над рукописью к лету 1967 года, фактически переписав роман заново, Абрамов собственноручно отвёз «Две зимы…» в «Новый мир».

И даже выправив роман, мужественно «переломив» себя, сократив многие значимые, а отчасти и ключевые моменты в тексте, он по-прежнему мало верил в его публикацию даже в таком виде.

Потекли дни томительного ожидания, наполненные тревогой безызвестности о судьбе рукописи. Примут или вновь вернут на доработку? Думалось всякое. А ещё Фёдор Абрамов хорошо понимал, что его рукопись пришла в «Новый мир» не в лучшее для журнала время.

В 1966 году «Новый мир» за излишний либерализм и отход от «линии» партии вновь угодил под пресс идеологической проработки, который в конечном итоге в феврале 1970 года всё же выдавил Александра Твардовского с поста главреда. Твардовскому, чьё имя, что вполне естественно, отождествлялось с «Новым миром», припомнят всё разом: и собственного «Василия Тёркина на том свете», и поэму «За далью даль», и солженицынского «Одного дня Ивана Денисовича», и то, что отказался поддержать большинство и одобрить судебный приговор Синявскому и Даниэлю… Всё разом, всё скопом! Руководство Союза писателей СССР настойчиво требовало разобраться с «Новым миром», а уговоры Твардовского председателем правления Союза писателей СССР Константином Фединым признать ошибки успехом не увенчались. И за всё это, как мера предупреждения, скорый вывод из состава ЦК и Верховного Совета РСФСР, яростное бичевание в Союзе писателей.

И вот тут-то сам по себе напрашивается ответ на очень непростой вопрос: почему Александр Твардовский в такой сложный для журнала период принял решение о публикации абрамовского романа, в котором, по его же словам, всё было «нелегально»? Захотел ещё одной чёрной метки для себя и журнала?

Единого мнения на этот счёт нет. Можно предположить, что у Александра Твардовского, жутко уставшего от всей закулисной возни вокруг «Нового мира», крепко взыграло чувство собственного достоинства и нежелание мириться с навязываемыми постулатами угодничества и усаживания литературы в «клетку». Но, вероятнее всего, ключевую роль в публикации «Двух зим…» всё же сыграло несколько иное.

Александр Твардовский, понимая, что его уход с поста главреда в ближайшем будущем уже предрешён и что без него роман вряд ли будет вообще напечатан в журнале, просто пошёл «напролом», не считаясь с собой, взяв на себя большую долю ответственности за публикацию (хотя весьма серьёзные предостережения сотрудников редакции на этот счёт были), подписал «Две зимы…» в печать, предварительно, ещё задолго, проанонсировав его, заключив с Фёдором Абрамовым авторский договор (ещё до доработки текста!), что было также своего рода умелым редакторским ходом.

Вполне возможно, что это была своеобразная компенсация Твардовского Абрамову, которого в силу различных обстоятельств на протяжении довольно длительного срока не желал публиковать «Новый мир». Вопрос на этот счёт открыт. Впрочем, ответить на него мог лишь сам Твардовский!

Более двух месяцев Фёдор Абрамов был в неведении о судьбе рукописи. Думы резали душу и сердце. И самое главное – прочитает ли роман Александр Твардовский? Как оценит? И даже если прочитает, всё одно, надежды на публикацию были мизерные.

По воспоминаниям Людмилы Крутиковой-Абрамовой, в этот период ожидания весточки из «Нового мира», словно убегая от назойливых дум, Фёдор Абрамов уехал в Верколу, отчасти тем самым компенсировав несостоявшееся из-за болезни прошлогоднее путешествие.

29 августа Александр Твардовский, прочитавший роман, ответил письмом:

«Дорогой Фёдор Александрович!

Пишу Вам под свежим впечатлением только что прочитанной Вашей рукописи. Всего, конечно, я не скажу в этом письме ни в смысле её значительных достоинств, ни в смысле некоторых недостач и слабостей, но не могу просто пребывать в молчании впредь до встречи с Вами, которая, полагаю, должна состояться в ближайшее время.

Я давно не читал такой рукописи, чтобы человек несентиментальный мог над нею местами растрогаться до настоящих слёз и неотрывно думать о ней при чтении и по прочтении.

Словом, Вы написали книгу, какой ещё не было в нашей литературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет. Впрочем, содержание её шире этих рамок – эти годы лишь обнажили и довели до крайности все те, скажем так, несовершенства колхозного хозяйствования, которые были в нём и до войны, и по сей день не полностью изжиты.

Книга полна горчайшего недоумения. Огненной боли за людей деревни и глубокой любви к ним, без которой, вообще говоря, незачем браться за перо. Конечно, многое в тех нечеловеческих трудностях деревенского бытия, которых вы касаетесь, можно отнести за счёт местных, северных условий, но так же, как нельзя во всём винить одну войну и всё ею объяснять, так и “местные условия” не покрывают всего.

Книга населена столькими прекрасными по живости и натуральности своей людьми, судьба которых не может не волновать читателя. Они, эти люди – и старики, и дети, и юноши, и женщины, и редкие мужчины среднего возраста – невольно воспринимаются как его, читателя, деревенская родня, сверстники и друзья, оставшиеся там по многосложным обстоятельствам. Незабываемы картины первого возвращения кормильца Михаила с лесоповальных и лесосплавных работ с гостинцами и подарками оголодавшей вдовьей семье. Здесь впервые обрисовывается с исключительной сердечностью и нежностью образ Лизы (как-то не хочется называть эту чудную девчушку-девочку Лизкой), который ещё развернётся потом с необычной щемящей привлекательностью в картинах проводов её Михаилом в лес, с обучением по дороге тяжёлому, не девичьему искусству управляться с топором; в её новогоднем посещении семьи, наконец, в отчаянном её замужестве “из-за коровы”.

Да и не одна Лиза, я начал с неё, потому что она истинное открытие художника, и человеческое обаяние этого образа просто не с чем сравнивать в нашей сегодняшней литературе. Но я не хочу сказать, что другие образы написаны слабее – “матерь” (лучше всё-таки в именительном падеже – мать), ребята-близнецы, председательша Анфиса Петровна, “поп” Мошкин, жуликоватый и “прожиточный”, но и симпатичный. Вопреки, может быть, намерениям автора Егорша – не буду всех перечислять, не статью пишу, – даже на редкость сильно показан первый секретарь райкома, на долю которого в литературе обычно выпадает роль “бога из машины”. Замечательно, что этот фанатик “выполнения плана”, страшный тем, что он не откуда-нибудь извне, а здешний, знающий труд земляков, “бессердечный бурмистр, окаменевший в инертных понятиях, всецело зависящий от указаний”, при ближайшем рассмотрении тоже человек.

Словом, в книге есть то, что делает книгу явлением – образы людей, явившиеся в ней во плоти, которых не спутаешь с образами других книг…»

Заседание редакции «Нового мира» по вопросу публикации абрамовских «Двух зим…» состоится 27 сентября 1967 года.

Для Фёдора Абрамова, приглашённого на сия «смотрины» романа, мнение Александра Твардовского о «Двух зимах…» уже было известно. Но что скажут Дорош, Хитров, Марьямов, Айтматов и другие? Не станут ли они убеждать Твардовского в обратном? Или вновь вернут рукопись на доработку? А вдруг на заседание придёт Федин, также состоявший в редсовете?

На самом деле Фёдор Абрамов, уставший ждать, был готов к любому повороту событий, даже самому худшему, остро чувствуя напряжённую атмосферу вокруг журнала, нагнетаемую недоброжелателями.

После долгого обсуждения в конечном итоге за публикацию романа проголосовали без исключения все члены редсовета. Конечно, были определённые рабочие замечания по тексту, которые автору надлежало устранить в кратчайшие сроки, но тем не менее «Две зимы…» выходили на финишную прямую после долгого нелёгкого марафона на пути к читателю.

И вот он, итог многочасового заседания, звучащий как приговор – протокол с постановлением, подписанный ответственным секретарём редакции Михаилом Николаевичем Хитровым и заверенный новомирской печатью:

«Рукопись одобрить. Поручить редакторскую работу Дорошу Е. Я., запланировать публикацию романа на 1–3-й номера 1968 года».

В Ленинград Фёдор Абрамов вернулся с рукописью, на которой были пометки, сделанные рукой Александра Твардовского. Предстояло ещё некоторое время напряжённой работы по вымарыванию из романа всего того, на что указали главред и члены редакции. Отстаивать то, на что указали в «Новом мире», было бессмысленно. В противном случае публикации не видать! 20 ноября 1967 года Абрамов сдал рукопись в «Новый мир». Больше к тексту он не прикоснулся. Именно эта дата авторского окончания работы над романом и будет указана в конце новомирской публикации романа.

Но и последней версии «Двух зим…» от новомирской цензуры достанется порядком. 1 декабря Фёдор Абрамов запишет в своём дневнике: «…Лакшин и Кондратович меня изумили – вырубили все самые острые места (биография Е. Мошкина, заём, причины падения коммуны). В общем, и в “Новом мире” цензура».

«Благодаря» работе редакционных цензоров в романе появится довесок – «Вместо эпилога», вовсе не уместный, меняющий ход авторской мысли и по-своему, по-оптимистически, завершающий роман. А самое главное, поставленный в текст вопреки желаниям автора, да ещё и увязав его имя с Пекашином-Верколой. Так, в эпилоге вдруг ни с того ни с сего сам автор становится «героем» романа – пекашинцем, и в письме другу, зазывая его в Пекашино, с гордостью сообщает: «Это ты когда-то, прочитав моих “Братьев и сестёр”, подал мне мысль рассказать про жизнь Пряслиных после войны». Но Абрамову ничего не оставалось, как с этим согласиться.

И даже когда публикация романа была окончательно одобрена, и в таком «урезанном» виде, Фёдор Абрамов всё равно не верил в положительный исход дела. Непростая ситуация вокруг «Нового мира», Твардовского, да и его самого заставляла думать о худшем.

4 января 1968 года, вычитав последние листы присланных гранок, Фёдор Абрамов с нескрываемой тревогой за судьбу «Двух зим…» запишет в дневнике: «Сегодня прочитал и отправил вёрстку романа… Две недели, только две недели отделяют от счастья и несчастья».

Тревога ожидания, что публикацию романа в конечном итоге всё же прикроет цензура, была настолько велика, что даже редакция «Нового мира» не могла дать Фёдору Абрамову полной гарантии, что роман «не зарежут».

Публикация первых глав в январском номере именитого журнала, который пришёл к читателям с явным запозданием, ещё больше усилила тревогу Фёдора Абрамова за судьбу романа. Тишина со стороны критики, молчание в писательской среде, словно затишье перед грядущей бурей, наводили на грустные мысли.

Ко всему тому, мартовский номер «Нового мира», сданный в набор в конце января, вышел в свет с большим опозданием – лишь в середине апреля, заставив Фёдора Абрамова крепко понервничать. Но теперь все тревоги позади: «3-й номер “Нового мира” в руках! Итак, творческая история романа вступила в свою завершающую фазу. Пресса и – главное – указующий жест сверху», – запишет он в своём дневнике, уже хорошо понимая, что вряд ли удастся избежать очередного витка «проработок», а может быть, и чего ещё похлеще.

И вот она, первая недобрая весточка с родины – «Пинежская правда», дав в нескольких апрельских номерах главы романа, вдруг прекратила их публикацию.

22 мая в журнале «Огонёк» № 22, главредом которого был Анатолий Владимирович Софронов, личность в литературном генералитете весьма не простая не только по части своей одиозности, но и относительно участия в литературном процессе того времени, была опубликована статья Петра Сергеевича Строкова «Земля и люди», подвергшая разгромной критике роман «Две зимы и три лета». Это была своего рода аналитическая статья, написанная в самых лучших традициях жанра советской критики, которая, вероятнее всего, должна была стать своеобразной затравкой для нового бичевания Абрамова, и возможно не только его.

Не прошло и месяца, как следом за статьёй «Земля и люди» появилась новая статья Строкова «Просчёт или заданность?», опубликованная уже в газете «Литературная Россия» от 7 июня теперь уже как противовес в полемике с критиком Александром Михайловым, чья статья «Пролог к новой жизни» была напечатана в этом же номере многотиражки. Причём редакция «Литературной России» не осталась в стороне и дала свой собственный весьма обширный комментарий к полемике двух критиков, определив «Две зимы…» как «талантливый роман Фёдора Абрамова», но при этом явно поддержав позицию Петра Строкова.

В свою очередь, Александр Михайлов, отмечая в статье тесную связь «Двух зим…» с первым абрамовским романом, анализируя жизнь в Пекашине после войны, пишет: «Роману Абрамова свидетельские показания не нужны, он искренен и правдив внутри себя, хотя локальная замкнутость действия в деревне Пекашино и ограничивает несколько масштаб повествования».

И на всём этом фоне критики, словно гром среди ясного неба, – неожиданное решение Твардовского о выдвижении романа «Две зимы…» на соискание Госпремии, что выглядело по меньшей мере авантюрой, заведомо обречённой на провал. Не исключено, что так думал и Александр Трифонович. Но для Твардовского этот шаг был ещё и своеобразным жестом неповиновения тем, кто его уже давно «гнал» из «Нового мира».

Как само собой разумеющееся, выдвижение Фёдора Абрамова на Госпремию породило волну новых критических статей о романе, где среди положительных были и весьма отрицательные, в которых говорилось о нежизнеспособности абрамовской прозы, так как она якобы оторвана от реальной жизни и автор не желает изображать те положительные процессы, которые происходили в послевоенной деревне. Так, в рецензии А. Шеляпина «Серые будни Пекашино», выданной под грифом «Обсуждаем произведения, выдвинутые на соискание Государственной премии», отмечалось:

«В жизнь вступает новое поколение, для которого Великая Отечественная война уже история. Было бы драматической ошибкой показать ему искажённую картину жизни той поры и первых послевоенных лет, упрятав за житейской неустроенностью и приземлённостью, бытовизмом громадную силу народного духа, готовность к лишениям ради высокой цели. Будь роман Ф. Абрамова частным фактом литературного процесса, тогда можно было бы поберечь копья. Но реакция журнала “Новый мир” выдвинула его на соискание Государственной премии, придав тем самым этому произведению высокую общественную значимость, да и сам роман, как уже говорилось, наделён весьма внушительными достоинствами. Но наделён он и внушительными просчётами, которые складываются из различных сторон идейно-эстетической позиции писателя.

О двух зимах и трёх летах исключительной деревенской маяты рассказал Фёдор Абрамов… Он решительно взял сторону тех, кто судит вчерашнюю деревню кодексом отвлечённого гуманизма и ждёт на этой ниве богатой жатвы. Внеисторический, с изрядной долей передержек подход к теме может рассчитывать на короткий успех среди некоторой части читающей публики».

И статей, подобных шеляпинской, было в прессе предостаточно.

Следует отметить, что обсуждение произведений, выдвинутых на соискание Госпремии, происходило в очень нервозной обстановке для «Нового мира». И даже более того, судьба Александра Твардовского как главного редактора уже давно висела на волоске. Да и сам журнал «Новый мир», по сути, был на грани закрытия.

После того как Александр Твардовский отказался подписать коллективное письмо писателей в поддержку действий советского руководства, направленных на подавление Пражской весны, рассчитывать на то, что ему этот либерализм сойдёт с рук, уже не приходилось. И даже вынужденное во благо сохранения журнала решение новомирцев согласиться с правильностью решения о введении советских войск в Чехословакию не спасло редакцию от уничтожения.

А тут ещё «подоспело» и исключение из Союза писателей Александра Солженицына, последовавшее осенью 1969 года, которое только подлило масла в огонь. Александр Твардовский и новомирцыи это решение. Осудил его и Абрамов, который оказался верен «Новому миру». Впрочем, Фёдор Абрамов был одним из немногих писателей, кто не испугался и высказал свою точку зрения относительно Солженицына письменно.

«Всё думаю который уже день, как быть: писать или не писать по поводу исключения Солженицына из Союза писателей… Ибо последствия могут быть самые неожиданные, – запишет Фёдор Абрамов в дневнике 17 ноября 1969 года. – Может вообще ничего не быть, а можно и оказаться за бортом литературы, вернее, журналов, ведь существуют же проскрипционные списки… Вот и решай, как тебе быть. За Солженицына вступиться легко, для этого требуется мужество на минуту, а вот для того, чтобы Абрамовым быть в литературе, потребуется мужество на всю жизнь». И вот запись следующего дня: «Решился. Посылаю письмо. Никакими соображениями, доводами нельзя оправдать рабское молчание. И мой голос в защиту Солженицына – это прежде всего голос в защиту себя. Кто ты – тварь дрожащая или человек?»

И снова запись о «Новом мире», Солженицыне, о писательской совести, долге: «Растоптана последняя духовная вышка… Если бы провести референдум, 97 % наверняка одобрят закрытие “Нового мира” – вот что ужасно. Двадцать пять писателей подали голос протеста против исключения Солженицына. Двадцать пять – из семи или восьми тысяч. Вдумайтесь только в эти цифры!..»

В канун праздника 7 Ноября Фёдор Абрамов получает из «Нового мира» поздравительную открытку за подписью Александра Твардовского и всего состава редакции:

«Дорогой Фёдор Александрович!

Сердечно поздравляем Вас с 52-й годовщиной Великого Октября! С праздником!»

Дружеское новомирское поздравление несколько снизило душевный накал, и всё одно Абрамов очень тяжело переживал всё, что происходило с «Новым миром». Даже десятидневная поездка во Францию в декабре 1968 года в составе писательской группы не дала успокоения и не развеяла в нём тех тревожных мыслей, в объятиях которых он пребывал последнее время, размышляя о судьбе журнала.

Свидетельство тому – его подробные дневниковые записи, многочисленные пометки в записных книжках, воспоминания близких… Его письма Твардовскому тех лет от первого слова до последнего пронизаны искренней теплотой, с обязательной припиской – «Ваш Фёдор Абрамов». Так Абрамов подписывался нечасто. Он слишком любил Твардовского и остался верен этому чувству всю свою жизнь, при этом никогда не делал на этот счёт обильных словоизлияний даже в своих воспоминаниях, понимая, что это лишь опустошает чувства.

А премию Фёдору Абрамову тогда, конечно же, не дали. Но шанс её получить вопреки всему всё-таки был. Даже в комиссии по присуждению были те, кто по достоинству оценил «Две зимы…». «Схватка на заседании большая, – сообщал в письме Абрамову заместитель главреда «Нового мира» Алексей Иванович Кондратович, присутствовавший на обсуждении. – Итог: шесть на шесть. Не хватило одного голоса для перевеса…» Решающий голос в пользу украинского поэта Андрея Самойловича Малышко, которому тогда и присудили премию, отдал представитель ЦК КПСС, входивший в состав комиссии. «У Абрамова, – обратился он к присутствовавшим, – тьма в романе такая, что её можно ножом, как повидло, резать».

Сам Фёдор Абрамов 10 ноября 1969 года отметит в дневнике: «Премию не дали. Это надо было ожидать. Макогоненко по этому поводу мне прочитал целую лекцию. С чего дадут очернителю, автору “Нового мира”? Да ведь это признать правильность линии журнала, оправдать его. А кроме того, не забывай: премии – это бизнес…»

«Пелагея»

В июньском номере «Нового мира» за 1969 год была опубликована новая повесть Абрамова «Пелагея», вызвавшая очередной поток резкой критики не только в адрес автора, но и самого журнала «Новый мир». И всё это накануне решения вопроса о Госпремии.

«Если напечатаем “Пелагею”, премии Вам не видать… Вот и выбирайте – премия или литература». Эти слова Александра Твардовского Фёдор Абрамов по памяти записал в своём дневнике. Были ли они пророческими?

Иное дело, если бы разговор шёл о выдвинутом на премию романе «Две зимы…». А тут какая-то повесть о старушке, доживающей свой век! Да и вряд ли Фёдор Абрамов мог предполагать, создавая свою «Макариху» (такое рабочее название было у повести, задуманной ещё в середине 1958 года), что она вызовет столько шума и критиканского ажиотажа в прессе, особенно в ленинградской.

В статье «Сюжет и жизнь» в контексте повествования о прототипе Пелагеи Фёдор Абрамов признается, что окончательно найти сюжет «Пелагеи» помог Александр Твардовский: «Помню, как, прочитав повесть, он сказал: – Как будто бы всё есть. Есть характеры, есть среда, есть слово, а вещи нет». И далее Абрамов раскрывает: «Я и сам не был удовлетворён своей “Пелагеей”, но, конечно, только выслушав мнение такого авторитетного и глубокоуважаемого мной человека, я начал “прозревать”. Короче говоря, после долгих раздумий я пришёл к выводу, что ошибка моя заключалась в концовке повести, где после смерти Пелагеи у меня в первом варианте шла ещё довольно подробная история жизни Альки в городе. И вот оказалось, что эта история, сама по себе любопытная и, кажется, неплохо написанная, в этой повести лишняя…»

Вполне возможно, что это было именно так, и Твардовский внёс значительную лепту не только в сюжетную линию окончательного варианта «Пелагеи», но и в само название повести, так как в первом её варианте Александр Трифонович читал её именно под заголовком «На задворках».

Тем не менее стоит признать, что стержневой корень «Пелагеи», имея своё начало в несостоявшейся повести «На задворках», вызрел у Фёдора Абрамова куда раньше, нежели с её текстом ознакомился Александр Твардовский.

Впрочем, то же самое можно сказать и о повести «Алька», появившейся на свет в первом варианте ещё задолго до прочтения её Твардовским и о которой Абрамов ни словом не обмолвился в вышеупомянутой статье. А ведь первый вариант «Альки» был создан писателем практически одновременно с повестью «Пелагея». Но у неё, увы, будет другая судьба.

Без преувеличения, повесть «Пелагея» социально острая, заставляющая думать и сострадать главной героине – Пелагее Амосовой, простой колхозной пекарихе, на плечах которой не только работа, но и больной муж, заботы по хозяйству и дочь Алька, у которой «единственная работа, которую она в охотку делает, это вертеться перед зеркалом да красоту на себя наводить». Пелагея не принимает, чем живёт Алька. Оттого и «война у Пелагеи с дочерью из-за работы идёт давно… с того времени, как Алька к нарядам потянулась». А война эта порой доходила до того, что Пелагее казалось, что, «не будь рядом чужого человека, лопату бы обломала об неё». Но не смогла одолеть Пелагея Альку, всё одно укатившую в город. Так и окончила свои дни Пелагея в одиночестве, схоронив мужа, упустив в город дочь, что даже и на похоронах матери не была и приехала лишь неделю спустя, но тем не менее «оплакала дорогих родителей, справила по ним поминки – небывалые, неслыханные по здешним местам». И всё же не осталась на родительском корню и, распродав всё, нажитое матерью, «заколотила дом на задворках, возложила прощальные венки» на могилы и уехала.

Вроде бы и состоявшееся примирение поколений звучит в финале повести, а всё-таки Алька не принимает деревню в том виде, в котором она есть, пожертвовав даже отчим домом. По сути, в «Пелагее» звучит всё та же избитая проблема отцов и детей, к которой не единожды обращалась как отечественная, так и мировая литература, но представленная Фёдором Абрамовым несколько иначе, не только через призму межличностных отношений, но и сквозь борьбу деревни и города, проявившуюся в нежелании молодого поколения взваливать на свои плечи крестьянский труд на земле. Тут и социальная проблема нравственного долга, и мораль молодого поколения, выдернутая автором из простой деревенской жизни вопреки бытовавшему в стране стандарту соцреализма, выступают на первый план. Сюжет повести продиктован жизнью, а значит, Пелагея в своей нелёгкой судьбе не одинока.

Как и все произведения Фёдора Абрамова, в которых отражены образы реально существовавших людей, «Пелагея» не исключение. Прототипом Пелагеи Амосовой стала Екатерина Макаровна Абрамова, жившая в Верколе и до последних своих дней отказывавшаяся принимать главную героиню повести, примеряя к себе каждый штрих Пелагеи и не желая понимать, что она стала лишь внешней оболочкой для образа, а его начинка – во многом художественный вымысел, но взятый автором из жизни. Абрамов при случае старался объяснить, но его реальная Макариха и слушать об этом не хотела.

И всё же Пелагея во многом впитала в себя не только личностные черты веркольской Макарихи, но и истинный антураж её трудовых будней, её пекарню, без которой, если сказать словами самой Пелагеи, «ей и дышать нечем». А реалистичность образа Пелагеи позволила автору не только оживить повесть, но и наполнить её особым знаковым колоритом, создав тем самым ещё большую атмосферу подлинности событий.

«Пелагея», встав в один ряд с повестью «Алька», ставшей фактически её продолжением, рассказом «Деревянные кони» и повестью «Мамониха», работа над которой растянулась без малого на десять лет, стала зачином своеобразной тетралогии абрамовских произведений, пусть и не объединённых единым сюжетом, но имеющих один замысел – рассказать о судьбе русской женщины. И ведь недаром Юрий Петрович Любимов, затевая в начале 1970-х годов на «Таганке» постановку своих знаменитых «Деревянных коней», принял в сценарий и «Пелагею» с «Алькой», сотворив тем самым своеобразный триптих, который великолепно смотрелся на сцене как единое целое.

Почти сразу же после публикации «Пелагеи» в печати появились статьи с негативными отзывами. Такой, к примеру, была обличительная публикация Антонины Васильевны Русаковой «Итог одной жизни», опубликованная в «Ленинградской правде» 10 января 1970 года и носящая явно заказной характер «сверху».

18 августа писатель Ефим Яковлевич Дорош, работавший в «Новом мире» и читавший «Пелагею», хорошо понимая состояние Абрамова после взвалившейся на него критики, успокаивая, в частности писал:

«Дорогой Фёдор Александрович!

…Уже само название рассказа расположило меня, и я не ошибся в своих ожиданиях. По-моему, рассказ очень хорош.

Прежде всего хороша старуха, очень верно и интересно написана и молодая. Да и всё вокруг – “настоящее и прошлое” – верно, умно, наполнено поэзии…

“Пелагею” все вокруг очень хвалят, а “Литгазета” и прочие – бог с ним…

Ваш Е. Дорош».

Спустя некоторое время критик Игорь Александрович Дедков в статье «Межа Пелагеи Амосовой», опубликованной в «Новом мире» № 9 за 1972 год, так отозвался о повести:

«Есть у Фёдора Абрамова восхищение “по-русски неброской, даже застенчивой” красотой, “сделанной топором и ножом”. Книга написана человеком, жадным до людей, до всё новых и новых людей, до самых обыкновенных. Если б признан был жанр житейских “встреч”, то можно было бы сказать, что значительная часть книги исполнена в нём».

И как долгое эхо дедковской статьи – мысль литературоведа Андрея Туркова в статье «Великий след» в журнале «Дружба народов» № 2 за 1973 год: «Но всё-таки источник заветнейших мыслей Фёдора Абрамова, в первую очередь, не в литературе, а в жизни… а это есть голос нрава…»

И если статьи в прессе появились, выдержав определённый, пусть и малый срок после выхода «Пелагеи», то читательские письма обрушились на Фёдора Абрамова почти сразу же, как только повесть получила выход в народ. Такие письма приходили не только на ленинградский адрес писателя, но и в редакцию «Нового мира». Как и статьи, по своему содержанию они были разными. Помимо добрых отзывов были и упрекающие Абрамова за ненужное обличительство и нравоучение, которого и без того с лихвой в литературе.

Одним из первых откликнулся на «Пелагею» Василий Белов.

Вообще письма Василия Ивановича Абрамову, а их в писательском архиве немало, всегда искренни, по-дружески совестливы, без потаённой зависти в слове, тёплые и, как говаривала моя бабушка, хоть руки о них грей. Белов всегда считал Абрамова своей путеводной звездой, строгим критиком и порой публично, по-отечески, признавался в этом. Но и в своей оценке абрамовских творений Белов был честен и прямолинеен.

«…Да, “Пелагею” я прочитал, – сообщал Белов, – и скажу честно, что она оставила очень противоречивое впечатление. Те места, где ты писал жалея, а не обличал, эти места, по-моему, изумительны. А этих мест меньше, и они не увязываются с общим пафосом, с общим настроем (извини за эту надуманность, не знаю, как сказать проще). Чего это ты? Разве мало у русского мужика обличителей без тебя? Ну да ладно, ты наверняка это и сам чувствуешь и знаешь всё лучше меня. Не стоило только, наверное, печатать повесть в “Н. мире”, там, по-моему, есть силы определённые, эти самые обличительские, оправдывающие беды народа его собственной тупостью и далёкостью и всякой классовостью. Твардовскому наверняка приходится сдерживать этот обличительский пыл, и, по-моему, ему нелегко вдвойне. Не знаю, конечно, но мне так кажется.

Хорошо, что на роман есть статьи (тут, по всей видимости, Белов имел в виду роман «Две зимы и три лета». – О. Т.)… А как ты к этим статьям? Ишь ты, нашли козла отпущения – Егоршу… А, по-моему, мне неизвестно, такой ли уж отрицательный этот Егорша. А может, это просто способ спасти роман от нападок со стороны ортодоксов. Ладно, пятого ноября всё узнаем. Вот когда получишь звезду, тогда я попрошу рублей триста взаймы. А может, и раньше… потому что за “Бухтины” мне дадут всего рублей 400… Ну ладно, это всё ерунда.

А что за “Деревянные кони”? Начал только или уже много сделал? Черкни. Передай поклон Люсе и Фёдору (Мельникову. – О. Т.). Пусть он, Фёдор Фёдорович, как следует прочихается на прежнюю должность, да живёт нормально. Живы будем не помрём. Привет от Олюхи и от мамы, которая засела в Тимонихе и не хочет ехать в Вологду. Уж больно там ей хорошо – есть дрова и мука, родина, товарки, тишина и лес. Кормила меня блинами и рыжиками. Жаль, не смог ты с Люсей приехать.

Пока! Крепко обнимаю, не забывай.

Твой Белов».

10 октября 1969 года Абрамов после прочтения беловского письма, явно переваривая прочитанное, несколько нервозно запишет в своём дневнике:

«Получил письмо от Белова. Упрекает за обличительство в “Пелагее”. Дескать, и без тебя хватает у нас обличителей.

Но где, какое обличительство в “Пелагее”? Я никогда в жизни своей не занимался этим ненужным делом. И вообще я не знаю, что такое восхваление и обличениее. Я стараюсь писать то, что есть. Правда, правда и ещё раз правда. А в “Пелагее” если и есть обличительство, то разве оно против Пелагеи направлено? И вообще, как не понять, что Пелагея – жертва, жертва, которую нельзя не пожалеть».

А вот писатель Алексей Александрович Садовский в письме Абрамову от 26 сентября 1968 года не просто подверг критике повесть, усмотрев в ней «провинциализм», но и даже определил, какую она, по его мнению, должна была иметь концовку:

«Язык повести рыхловат. Порой колорит оборачивается обыкновенным провинциализмом. А порой и недостатки замечаешь…

Но на одном эпизоде мне хотелось бы, всё-таки, попридержать твоё внимание. Я имею в виду конец 21-й и начало 22-й глав. Думается, их надо изменить несколько. В конце первой из этих глав ты рассказываешь, как умирающую Пелагею согревает надежда, что дочь её, Алька её, вернётся. Вот этим (так я думаю) и надо закончить главу, а следующую 22-ю начать энергично, просто: “Вернулась Алька”. Или чем-нибудь в этом роде».

Конечно, Садовский не знал, что у «Пелагеи» есть продолжение – «Алька». Не упомянул об этом в ответном письме и Абрамов.

Сам же Александр Твардовский, успевший опубликовать повесть в журнале, не оставил отзыва о ней. По крайней мере нам такие рецензии неизвестны.

А вот Мария Илларионовна, супруга поэта, уже после его кончины прочитав «Пелагею» и «Альку» в сборнике «Последняя охота», изданном в «Советской России» в 1973 году, открыто признавалась в письме Абрамову:

«Дорогой Фёдор Абрамович! (так в оригинале. – О. Т.)

Хочу напомнить о добром намерении Вашем – прислать копии писем Александра Трифоновича. Жду. (Абрамов выполнил просьбу, отправив подлинники писем. – О. Т.)

Симпатичную книжечку Вашу с одним (“деревянным конём”) получила и за неё Вас благодарю.

Думаю, что после наших столичных газет, недавно обсуждавших (я имею в виду “Л. Г.”) Ваше творчество и особо повесть об Альке, мой читательский отклик покажется Вам пресным уже в силу того, что не несёт в себе заряда гласности и должной ответственности, это просто два слова читателя о том, что ему (читателю) понравилось.

Понравилась, конечно, “Пелагея”. Эта Ваша вещь поживёт. Большой подтекст (не выпирающий, но чувствующийся, который в любую минуту может быть призван для аргументации образа) – подтекст этот придаёт книге (и образу Пелагеи в первую очередь) объёмность, книга имеет и большую протяжённость, чем собственно текст, занимающий менее сотни страниц.

Судьба этой женщины заставляет читателя задуматься, как задумывались мы о героине Флобера, о пушкинской Татьяне, о Вассе Железновой.

– А что, если бы?

Извечный вопрос, вызванный сопереживанием читателя и его заинтересованностью в судьбе образа, нарисованного правдиво, т. е. со всеми жизненными противоречиями.

– А что, если бы Пелагея? Кем могла бы быть такая идущая к своей цели без компромиссов натура, для которой потеря цели явилась и потерей жизни?

Повесть, повторяю, хорошая, очень хороша, написана хорошим языком, без сентиментальностей (которые в других рассказах иногда мелькают).

Другие вещи Ваши послабее. Конечно, ничего в них стыдного нет. Они тоже обнаруживают талантливость автора. Они послабее перед “Пелагеей”, но не стоит объяснять, что только зубья в гребне одной высоты.

И хотя в других рассказах тоже много хорошего и много наблюдённого у жизни, есть ощущение некоторой этнографичности в подаче людей старинных, против параллельно идущего описания людей сегодняшних, – такие описания грешат всегда некоторой искушённостью и идеализацией.

Само заранее помеченное противопоставление предопределяет ослабленность и некую ущербность одной из противостоящих сторон.

Мне кажется, что материал такого рода (о прошлом и его людях) лучше втаптывать в большие вещи, где он на фоне раскрытых характеров “большого полотна” может говорить сам за себя без тенденциозности, которая, повторно, заранее обрекает половину героев на “голубые” роли.

Словом, как заключил бы наш дорогой А. Т., обобщая самого себя: человек Вы талантливейший и талант Ваш от Бога, а всё остальное – от себя.

Работать, работать.

Всего Вам доброго, и успешной работы более всего.

М. И. Твардовская…»

Несколько забежав вперёд во временном отрезке в биографии Фёдора Абрамова, давайте снова вернёмся в конец декабря 1969 года, когда для него все споры о «Пелагее», разом померкнув, отступили далеко на задний план – 22 декабря умер Василий – средний и последний из братьев Фёдора Александровича, живший в селе Подюга Архангельской области и работавший там же директором сельской школы. Сгорел на работе, как потом говорили. В последний день своей жизни провёл уроки, дошёл до дому, повернулся к окну и… инфаркт, в 55 лет.

Роковые 55! Жизненный рубеж, который не осилил ни один из старших братьев Фёдора Абрамова. Как мы помним, брат Михаил тоже умер именно в этом возрасте.

Фёдор Абрамов подспудно ощущал это как недобрый знак. Последующие пять лет, приближающие его к этой жизненной черте, – постоянные размышления, невольные думы о скорой смерти. Нечасто говорил он об этом вслух, но близкие подтверждают, что такие разговоры были.

А в Ленинграде споры вокруг «Пелагеи» ещё долго не умолкали, и критика, взяв в приоритет статью Антонины Русаковой, резала вдоль и поперёк абрамовскую повесть, не обращая внимания на положительные отклики в прессе.

Но случилось то, о чём Фёдор Абрамов не мог и подумать: в его защиту, в защиту его «Пелагеи» выступили ленинградские писатели, вызвав огонь критики на себя.

Ещё 22 октября 1969 года на заседании бюро секции прозы Ленинградского писательского отделения выступавшие единодушно говорили о «Пелагее» как об интересном, значительном явлении современной прозы. Ряд ленинградских писателей – Михаил Слонимский, Ефим Добин, Адриан Македонов, Борис Бурсов, Наум Берковский, Глеб Горышин, который к тому же являлся председателем бюро секции прозы, – 28 января 1970 года подписали и направили в газету «Ленинградская правда» открытое письмо, в котором опровергли позицию автора «Итога одной жизни», подчеркнув следующее: «Выводы рецензии А. Русаковой неосновательны, предвзяты, находятся в разительном противоречии с гуманистическим пафосом повести Абрамова “Пелагея”. Рецензия эта дезориентирует читателя, она вредна для писателя, который работает сейчас особенно много и плодотворно… Повесть “Пелагея” явилась естественным продолжением, развитием главной темы Абрамова: материального и духовного становления северной колхозной деревни… проникнута чувством личной сопричастности, партийной заинтересованностью в нелёгком, но, несомненно, поступательном движении, которое происходит сейчас на селе».

Так, под проработку попали не только писатели, выступившие в защиту Абрамова, но и само писательское отделение, допустившие такой просчёт в идеологической работе. Возглавлявший писательскую организацию Даниил Александрович Гранин был вызван по этому вопросу в обком.

Ко всему тому, на уровне Ленинградского обкома была создана комиссия, задачей которой было немедленное проведение работы по выявлению просчётов в идеологической работе писательского отделения и даже принято по этому поводу соответствующее решение.

На состоявшемся писательском партбюро, куда был приглашён и Фёдор Абрамов, его повесть «Пелагея» была ещё раз окрещена «очернительской». И как приговор, итоговое решение бюро – срыв в идейно-теоретической работе организации. Но, несмотря на резкую критику в адрес Абрамова, покаянных оправданий от него бюро не услышало.

Фёдор Александрович вновь попал в какой-то невидимый, но очень мощный водоворот страстей, разразившихся вокруг его имени, но казавшихся, и не только ему одному, какими-то вычурными, надуманными, нелепыми и очень походившими на те, что уже когда-то случались, когда в отношении его выносились постановления ЦК.

«…А может быть, это расчёт со мной за письмо в поддержку Солженицына?» – отметит в эти дни Абрамов в своём дневнике, размышляя над происходящим. Ну что же, может быть и так.

«Такие старухи есть в деревнях…»

Под самый занавес 1969 года, и без того не располагавшего к спокойной творческой обстановке, грустное известие из «Нового мира»: отказ в публикации рассказа «Материнское сердце». Причина отказа – в письме Ефима Дороша от 21 ноября:

«Рассказ всем нравится. Все за то, чтобы печатать, однако все понимают, какие трудности вызовет известное Вам место… Ваши рассуждения о патриотичности рассказа и т. д., разумеется, верны, однако бывает и иное понимание этого, что хорошо, что плохо, и с этим приходится считаться.

Только что прочитал новые Ваши рассказы. Скажу честно, что “Деревянные кони” значительно сильнее. Однако дело не в этом. “Материнское сердце”, мне думается, ничего нового не прибавляет к тому, что уже было в романе, это как бы кусок из него – сильный своей правдой, однако очень трудный для публикации.

А вот рассказы бабки Олёны, по-моему, монтируются с “Конями”. Если чуть-чуть почистить, я имею в виду некоторые вопросы и реплики Вовки, как бы взятые из детгизовской литературы – это рассказ, мне думается, будет хорош… с этим я и дал его сегодня Алексею Ивановичу (по всей видимости, Кондратовичу. – О. Т.)».

И всё-таки, несмотря на положительную оценку повести, оптимизм Ефима Дороша относительно дальнейшей судьбы «Деревянных коней» в «Новом мире» был весьма призрачным. И дело даже вовсе не в Алексее Кондратовиче. Ещё не было понятно, какое именно решение примет лично Александр Твардовский в такое серьёзное для «Нового мира», да и для него самого время.

Лишь получив от Александра Твардовского телеграмму, отправленную 3 января, в которой в двух словах будет значиться – «“Коней” запускаем», мрачные думы Фёдора Александровича относительно «Деревянных коней» несколько улеглись.

Повесть Твардовскому действительно очень понравилась. Для себя самого, видимо тотчас по прочтении «Коней», 19 декабря 1969 года он запишет в дневнике: «Ф. Абрамов, его великолепный рассказ “Деревянные кони” (заглавие несколько натянутое)…»{39}

Повесть «Деревянные кони» – ещё одна многострадальная абрамовская вещь, которой был уготован счастливый, но чрезвычайно трудный путь обретения массового читателя. И если бы не Александр Твардовский, под чью редакторскую руку успел лечь текст и который смог убедить Фёдора Абрамова «отутюжить» «Коней» так, чтобы внимание цензуры было минимальным, повесть так бы и осталась «заслуженно» лежать в редакционном портфеле на неопределённый срок.

Больше похожая на рассказ, повесть написана в особом ритме повествования-исповеди, рассуждения о пережитомльном, в форме внутреннего диалога автора с жизнью, свойственного абрамовской прозе.

Ему, приехавшему в «тихий уголок» – старую деревушку Пижму, где «всё под рукой: и охота, и рыбалка, и грибы, и ягоды», была поведана судьба старой Милентьевны, пожаловавшей всего-то на три дня к сыну Максиму и снохе Евгении, и после отъезда которой даже просторный дом с конём, «развёрнутый фасадом вниз по течению реки», начинённый всякой «крестьянской утварью», не смог удержать автора – без Василисы Милентьевны и дом уже был не тем домом. А почему? Так всё же в рассказе объяснено. Прототипом Милентьевны стала Евдокия Ивановна Стахеева, жительница ныне канувшей в Лету деревни Смутово, в чьём доме в августе 1967 года, спасаясь от тяжёлых дум о судьбе «Двух зим…», жил Абрамов.

До Смутова, что от Верколы стояло на другом берегу Пинеги и в паре вёрст от Ежемени, путь был недолог, почитай, что в Верколе живёшь. Фёдор Абрамов оказался в стахеевском доме Евдокии Ивановны не случайно. Его пригласил погостить сын хозяйки Андрей, с которым Абрамов был давно знаком.

Тогда на короткое время рабочим кабинетом Фёдора Абрамова стала небольшая уютная комнатка, оборудованная на чердаке дома – «вышка с резным балкончиком», вход на которую был с пахнущей травами повети, под которой был «двор с разными стайками и хлевами».

Так, между прочим, за охотой и рыбалкой, походами в лес по грибы да ягоды, долгими разговорами и рождались зарисовки новой повести «Деревянные кони», которой суждено будет не только издаваться на разных языках, но и идти на театральных подмостках по всему миру.

А вот окончательно повесть «Деревянные кони» дорабатывалась Фёдором Абрамовым уже летом 1969 года в комаровском Доме творчества. Тогда на вопрос приехавшего к нему погостить Глеба Горышина: «А что теперь за работа?» – Абрамов ответил: «Большой пишу рассказ, листа на два. О старой русской крестьянке. Судьба её поучительна, тесно сплетена с историей страны. Такие старухи есть в деревнях – я готов на колени перед ними стать». Великой крестьянкой с «кремневым характером» назовёт Абрамов свою героиню, которая вполне могла стать в рассказе Василисой Прекрасной (именно так изначально должна была называться повесть), за то, что всю жизнь, делая добро людям, жила «настоящей жизнью», работала так, что и в свои преклонные годы не могла сидеть сложа руки. И деревянные кони на крышах всех пижемских домов – красота и особинка домов-богатырей – «вскормлены» ею. Труженица, созидательница, мать, простая, но очень мудрая женщина. «…По её способностям ей бы министром быть… Тупицы все руководители, она это видит. Разве она так бы руководила?» – вопрошает автор. И в борьбе за жизнь наперекор власти заявляет: «А как мне коммунаркой-то быть? Всю жизнь только одно слышу: дай! дай! Дай налог, дай молоко, дай работу… А мне чего давали? Может, хлебом накормили, может… Дак чего же вы говорите: Пелагея для себя? Кто для меня сделает, ежели не я? Кто?» К слову, во всех прижизненных изданиях «Пелагеи» данная цитата была исключена.

И даже если бы Фёдор Абрамов не был автором цикла романов о судьбе Пряслиных, и не было бы за его плечами «Безотцовщины» и «Пелагеи», то благодаря только одним «Деревянным коням» он бы наверняка заслужил безмерную славу у простого читателя за то, что «подарил… радость познания жизни, до сих пор… незнаемую, что… открыл её» и дал увидеть «человека, которого не знал бы никогда». «Автор с неповторимым миром духовным, неисчерпаемым, сердцем впитавший всё то, что носит имя жизнь – предстал перед тобой в “Деревянных конях” как явление той же жизни, ощутить которую большое уже счастье», – с нескрываемым восторгом отзовётся о повести в своём письме от 19 марта 1976 года поэтесса Вера Фёдоровна Бабич.

Критик Александр Михайлов, сам северных корней, одним из первых прочитавший «Деревянных коней», сообщал в письме Абрамову 1 мая 1970 года:

«Лежу на диване, в гостях у тёщи, в Серпухове, и думаю, думаю горькую думу о наших бабках и матерях, о судьбе русской крестьянки, думаю о том, откуда шла, какого корня прирастала народная сила, которой хватило стоять насмерть перед судьбой-мачехой и злым врагом…

Хорошо ты написал, с болью сердечной и с великой благодарностью женщине-крестьянке. Нашей северянке. Спасибо тебе».

И всё-таки не таких «Деревянных коней», что читал Михайлов в гостях у тёщи, желал увидеть Абрамов в «Новом мире».

Конечно, в свете всей той суеты вокруг и внутри опального журнала, над которым реально нависла угроза закрытия, эта новая абрамовская вещь могла вовсе затеряться. И то, что она в конечном итоге всё же обрела свою жизнь на его страницах, уже было огромной победой Фёдора Абрамова, хотя сам автор на этот счёт мыслил иначе.

В связи с редакторскими изменениями «Деревянных коней» в «Новом мире» Фёдор Абрамов едва не испортил отношений с редакцией, в частности с Ефимом Дорошем. 4 января 1970 года, отправляя новую правку повести, Абрамов, несколько смягчив тон сопроводительного письма, писал Дорошу:

«Мне очень жаль, что мои последние письма вызвали у Вас неудовольствие. Правда, за самое последнее письмо я полностью не ручаюсь: оно писано не в лёгкую для меня полосу жизни, и потом – поймите волнения автора, не имевшего возможности взглянуть на свою рукопись перед сдачей её в набор… А, впрочем, стоит ли выяснять отношения? Одно мне ясно: я очень ценю и люблю Вас и как человека, и как писателя, и мне не хотелось бы, чтобы Вы на меня были в обиде… Я хочу поблагодарить Вас за внимательное отношение к моей рукописи, за стилистические поправки, хотя некоторые сокращения вызывают у меня возражения… В цензурной правке есть некоторые переборы… Дорогой Ефим Яковлевич! Посмотрите ещё раз так наз. “уязвимые” места. Может, всё-таки можно кое-что из них сохранить?»

Конечно, позиции Абрамова и Дороша в контексте работы над повестью коренным образом не могли не расходиться. Если Фёдор Александрович старался отстоять текст от чрезмерной редакторской правки, то Ефим Яковлевич, отлично понимая, что повесть привлечёт весьма пристальное внимание цензоров, прежде всего пытался сохранить её в «Новом мире», пусть и в несколько усечённом виде.

Впрочем, противоречие, возникшее между Абрамовым и редакцией «Нового мира» по поводу правки «Деревянных коней», лишь ещё больше усугубило разросшийся конфликт. Тогда «Деревянные кони» могли быть вообще не напечатаны в «Новом мире» не только по цензурным соображениям, но и, как ни странно, по решению самого автора. В январе 1970-го повесть чуть было не была снята с набора и не возвращена автору.

Но вовсе не в «Деревянных конях» таилась суть причины охлаждения отношений между Фёдором Абрамовым и «Новым миром». Возможно, он не доверял определённому ряду сотрудников редакции, вторично не пропустивших, как он полагал, в печать рассказы «Материнское сердце» и «Могилу над крутояром», или он просто устал от ожидания публикации, тем более что вокруг «Нового мира» сложилась нервозная ситуация.

Из письма Ефима Дороша Фёдору Абрамову от 20 января 1970 года:

«Возвращаю Вам “Материнское сердце”, “Могилу на крутояре”, посылаю также второй экземпляр “Из рассказов Олёны Даниловны”, может быть, Вам пригодятся. Признаться, я не могу понять, почему тон Ваших последних писем столь нервен и раздражителен. Что до этих двух рассказов, то Вам я и другие товарищи говорили, что они нам не подходят, и объясняли почему. Но Вы зачем-то снова дали их Александру Трифоновичу, хотя с нами как будто и не спорили. Далее, заявление Ваше относительно “Деревянных коней”, что это первый вариант, прозвучало для меня, признаться, несколько неожиданно. Рассказ у нас довольно давно, причём сразу же Вам было заявлено, что он нам нравится, что мы постараемся его напечатать, и вдруг, когда рассказ в наборе, оказывается, что он недоработан. Не очень понравились мне слова – “оставляю за собой право”. Это звучит как цитата из юридического документа, как заявление, так называют стороны. Мне кажется, что наш журнал, печатав роман, а затем “Пелагею”, высказал в отношении Вас и Ваших работ и внимание, и заботу, и прямую заинтересованность в том, чтобы ничто не мешало читателям почувствовать всю силу правды, заключённой в Ваших произведениях. Право, мы не заслужили упрёков в робости, и едва ли справедливо ставите нам в пример смелость “Советского писателя”.

Искренне уважающий Вас – Е. Дорош».

И ещё – отказ «Нового мира» в публикации повести «Алька» подлил больше масла в огонь разбушевавшегося конфликта. Фёдор Абрамов негодовал. Знал ли об этом конфликте Александр Твардовский? Конечно, знал. Но отчего-то вовсе не пытался потушить весь этот накал страстей, вспыхнувших между редакцией и Абрамовым.

В итоге, какими силами – мы не знаем, конфликт всё же удалось погасить. «Деревянные кони», как и обещал Твардовский, шли во втором номере, и Абрамов с нетерпением ждал выхода публикации. Но февральский разгром редакции, когда из её состава были выведены шесть человек, и последующий вынужденный уход Твардовского с поста главреда внесли свои коррективы в публикацию «Деревянных коней».

12 февраля Александр Твардовский отправленным в секретариат правления Союза писателей СССР заявлением попросил снять его подпись как главного редактора с февральского номера журнала. Этот шаг означал не только сложение полномочий главного редактора, но и как следствие приостановление выхода в свет второго номера «Нового мира» за 1970 год на неопределённый срок.

О решении Твардовского оставить редакцию Абрамов узнал из телефонного разговора с Дементьевым уже 13 февраля. Всё случившееся с «Новым миром» стало для него настоящим потрясением. Он воспринял разгром «Нового мира» как личную трагедию.

«Нет, мы ещё не отдаём себе отчёта в том, что произошло, – запишет он в дневнике 15 февраля 1970 года. – Катастрофа! Землетрясение!»

Переживания о ситуации в «Новом мире», о Твардовском, о судьбе «Деревянных коней» – всё тогда перемешалось в абрамовских думах. Он был готов ехать, бежать в столицу, неоднократно звонил Кондратьеву, Лакшину, Хитрову… и, в конце концов, бросив все дела, вырвался к Твардовскому, но уже в Красную Пахру, став одним из немногих авторов «Нового мира», кто навестил бывшего главреда в самые трудные для него первые дни ухода из редакции.

В мартовском номере «Информационного бюллетеня Союза писателей СССР» за 1970 год была опубликована официальная информация об изменениях в составе редколлегии журнала «Новый мир», в которой, в частности, говорилось: «Секретариат правления Союза писателей СССР удовлетворил просьбу А. Т. Твардовского – освободил его от обязанностей главного редактора журнала “Новый мир”. Главным редактором журнала “Новый мир” утверждён В. А. Косолапов».

Эпоха «Нового мира» Александра Твардовского теперь уже закончилась навсегда. Наступали новые времена.

А как же «Деревянные кони»?

О том, что повесть снята и не пойдёт в февральском номере журнала, Фёдору Абрамову скажет ещё Александр Твардовский при их февральской встрече в Красной Пахре. А в конце марта, приехав в «Новый мир», Абрамов вновь погрузится в тягостную работу, ядовито навязанную ему цензурой, но, как потом выяснится, и этого будет мало. В конечном итоге, без ведома автора, не только сцена раскулачивания, но и само словесное понятие этого действа будут изъяты из текста повести. Абрамов узнает об этом только после того, как сам прочитает уже напечатанный в журнале текст.

Реакция Абрамова на этот удар в спину была резкой. В отправленном в адрес Валерия Алексеевича Косолапова письме были не просто ноты негодования, – а Абрамов умел высказаться весьма сурово, – но и настрой на полный разрыв творческих отношений с редакцией. Понятно, что такое решение принималось Абрамовым спонтанно, на пике эмоционального всплеска, как безудержная ответная реакция на отношение не только к нему самому, но и в знак солидарности с Твардовским, да и, наверное, как памятка на отказ в публикации «Двух зим…» в «Роман-газете».

При таких обстоятельствах Косолапов мог вполне не отвечать на это гневное абрамовское письмо. Но ответил. И весьма щедро. Почему? Да ещё и не просто ответил, а ещё и предложил Абрамову проанонсировать что-то новенькое на будущий 1971 год.

Вот это заслуживающее внимание письмо:

«27 мая 1970 года.

Уважаемый Фёдор Александрович!

В августовском номере “Нового мира” редакция будет, как обычно, публиковать перечень основных произведений, планируемых на 1971 год. Для коллектива редакции и для меня лично Вы – желанный автор, давно полюбившийся читателям журнала. Думаю, что редакция вправе рассчитывать и впредь на Ваше сотрудничество. Хотелось бы получить от Вас сообщение о том, над чем Вы сейчас работаете и что можно анонсировать на 1971 год.

Теперь о Вашем письме об опечаткахх в рассказе “Деревянные кони”. Провёл самое тщательное расследование. Дело в том, что я был в курсе дела только касательно замены слова “раскулачили” словом “обидели”. Два других огреха явились для меня загадкой.

Что же выяснилось?

Фраза на стр. 84-й – “И вот сама сколько-то так пожила…” – именно в таком виде была набрана и никем, в том числе и автором, не правилась. Передо мной лежит сейчас экземпляр вёрстки, вычитанный и выправленный Вами, подписанный Е. Я. Дорошем и М. Н. Хитровым, экземпляр, с которого корректора переносили всю авторскую и редакторскую правку.

Фраза на стр. 78-й исключена по вине корректоров журнала. Набрана она была так: “Всяко, думаю, не для того, что по грибы в первую ночь бегать…” (К сожалению, Вы, вычитывая рассказ, также не обратили внимания на набранное “что” вместо “чтобы”.) Затем следовал абзац: “Ох, как тут сверкнули тихие голубые глаза у старой Милентьевны! Будто гроза прошла за окошком”. И вот эту фразу Вы на полях вёрстки дополнили словами: “будто там калёное ядро разорвалось”. И хоть Вы корректорским знаком правильно обозначили, в какое место рассказа должны быть поставлены эти слова, корректора, перенося правку, всадили их в конец предыдущей фразы. Соответствующую беседу с корректорами я, разумеется, провёл. Люди это опытные, добросовестные, давно работающие в “Новом мире”. Но, как говорится, “и на старуху бывает проруха”. Они очень переживают случившееся. Откровенно говоря, мне бы не хотелось наказывать их в административном порядке: я ведь понимаю, что работа над номером шла в обстановке довольно нервной, а рассказ ставился в номер дополнительно, на последнем этапе.

Что касается замены слова “раскулачили” словом “обидели”, то сделано это было буквально перед самым матрицированием номера, и отнюдь не по моему желанию. Учитывая, что до этих слов идёт текст – “Робила-робила – да ты виновата. Вот какое время у нас было. ‘Да я-то, говорит мама, ничего, я-то бы стерпела. Да каково, говорит, людей под монастырь подвести’ ”; учитывая также, что вслед за словами “– Каких людей? Разве кого обидели?” идёт абзац: “Евгения быстро обернулась ко мне. В её чёрных немигающих глазах опять появился накал”. А Вы ещё усилили этот абзац словами “но она сцепила зубы и надолго замолчала…” – учитывая всё это, я дал согласие на замену слова.

Право же, читателю всё абсолютно ясно! Единственно, в чём винюсь, – не заказал телефонного разговора с Ленинградом и не известил Вас о сложившейся ситуации: Вам и так мы немало нервы потрепали с “Деревянными конями”.

Очень прошу принять извинения редакции и не настаивать на публикации Вашего письма. Во-первых, любой печатный орган делает это, откровенно говоря, всегда очень неохотно, лишь в самых крайних случаях. Во-вторых, если уж давать поправку, то немедленно, в следующем же номере журнала. А у нас положение сейчас такое: третий номер вышел, четвёртый заматрицирован и печатается. Таким образом, читатель увидел бы эту поправку через несколько месяцев после публикации рассказа. Наконец, публикация исправлений повлекла бы за собой наказание виновных. А этого, повторюсь, мне не хотелось бы.

С искренним уважением и самыми добрыми пожеланиями

В. Косолапов».

Вот так, с лёгкой руки Валерия Косолапова, вполне честно и искренне, напряжение между Фёдором Абрамовым и «Новым миром», к счастью для обеих сторон, было снято.

А вот «Деревянные кони» с иллюстрациями Фёдора Мельникова, запланированные к выходу в свет отдельной книгой на 1970 год, появятся в «Советском писателе» лишь два года спустя. Литературовед Михаил Слонимский в своей внешней рецензии на готовящийся к изданию сборник ещё 30 декабря 1969 года напишет: «Все семь произведений, включённых в эту книгу (Абрамов впоследствии ещё дополнил сборник, в который вошли «Пелагея», «Деревянные кони», «Жила-была сёмужка», «Могила на крутояре», «Из рассказов Олёны Даниловны», «Однажды осенью», «Материнское сердце», «Собачья гордость», «Последняя охота». – О. Т.), написаны превосходно. По богатству, красочности, меткости, выразительности языка мало кто может соревноваться с Ф. Абрамовым».

Академик Дмитрий Лихачёв, одним из первых получивший от Фёдора Абрамова «Деревянных коней», воодушевлённо ответит автору:

«Дорогой Фёдор Александрович!

Спасибо Вам большое за “Деревянных коней”. Очень ценю Вас.

Всегда Ваш. Д. Лихачёв. 18.IX.72».

И в конце письма приписка: «Пишу с завитушками, так как подарок всегда вызывает у меня праздничное настроение (так с детства)».

«Я ведь праздников не люблю»

И надо же было тому случиться, что именно в этом високосном феврале, когда рухнул «Новый мир» Александра Твардовского, Фёдору Абрамову исполнилось 50 лет.

Через десять лет, 25 августа 1980 года, вологодский поэт Александр Александрович Романов по поводу своего полувекового юбилея напишет Абрамову: «Пятьдесят лет даются человеку не зря: надо в эти годы доставать своим делом, как якорем, до незамутнённых глубин родного слова, чтобы удержаться в русской поэзии». Прямо скажем, Абрамов же к своим пятидесяти годам достиг бо́льших глубин!

В свою очередь, Юрий Бирман, обращаясь в письме 13 апреля 1970 года к Фёдору и Людмиле Абрамовым, писал:

«Сегодня я узнал, что в этом году Феде исполнилось 50 лет… Итак, ещё один мой старый знакомец перевалил за полвека. Шёл он, как я понимаю, не всегда разбирая дорогу, било и трепало его сильно, но почти всегда он в главном был самим собой…

Я вас обоих обнимаю и желаю хорошей и спокойно-беспокойной жизни, спокойной – без травли и трёпки, беспокойной – чтобы всё было интересно и ново, как “в первый день творения”».

А вообще Фёдор Абрамов не любил своих дней рождения, как, впрочем, праздников вообще. Ещё в письме Михаилу Щербакову от 10 ноября 1967 года он открыто признавался: «Я ведь праздников не люблю. У меня какая-то тоска в праздники».

Из всех официальных изданий на юбилей Фёдора Абрамова откликнулась лишь «Литературка», поместив 11 марта небольшую заметку о писателе, украсив её, видимо для солидности, фотографией юбиляра. Впрочем, для Абрамова и этого было достаточно. После всех тех перипетий, что произошли с ним на литературном поприще за последние несколько лет, он не ждал большего.

И если бы не друзья, знакомые, близкие люди, то и столь значимый для Фёдора Абрамова юбилей наверняка прошёл бы для него незамеченным, за письменным столом в маленькой комнатке комаровского Дома творчества, где он с осени усердно работал над новым третьим романом о жизни Пекашина, да в думах о «Новом мире», в котором он вновь почувствовал опору своему творчеству.

Скупая, равнодушная природа,

Приветствует Вас раз в четыре года.

Исправим мы лукавый календарь!

Февраль мы подравняем под январь,

Разделим вместе это наважденье –

И будет праздник Вашего рожденья!

Не один, не два, а десятки подобных шуточных стихотворных экспромтов получил Абрамов в день своего юбилея. Но были среди них и такие, которые вновь и вновь заставляли переживать его новомирскую трагедию.

Вот Вам ручки именинные,

Пожелание – простое:

Повести писать предлинные,

Слово молвить золотое,

Золотое, по-таковски,

Чтоб печатал Вас Твардовский!

Писавший эти поздравительные строки, конечно же, не знал, что ещё 20 февраля Александр Твардовский последний раз переступил редакционный порог «Нового мира».

С юбилеем для Фёдора Абрамова началось ещё одно, последнее, десятилетие его жизни. Как в житейском, так и в творческом плане оно не станет для него простым, но и не будет таким суровым, как предыдущее, и уж тем более таким несправедливо жестоким, как первые два с небольшим года 1980-х. Оно определит новые горизонты его творчества, подарит Абрамова-прозаика театру, а его читателям новые произведения. И в то же время заставит вновь и вновь тревожиться за судьбу России, за свой родной север.

И вот уж совсем удивительно: не обласканный властями, а, наоборот, битый ими, не имевший никаких литературных наград, проработав в прозе всего лишь чуть больше одного десятилетия, к началу 1970-х годов Абрамов имел такой авторитет в писательском цехе, что не считаться с ним было просто нельзя. Его правдивое литературное слово, подкреплённое искренней читательской благодарностью, было сильнее любого чиновничьего ранга, и это хорошо понимали те, кто стоял у руля Союза писателей. На приводимые Абрамовым аргументы было тяжело отвечать, с ним было непросто спорить. Он всегда знал, о чём говорил, и в отстаивании правды, увы, не знал предела. Его боялись и уважали, порой сторонились, дабы не вызвать на себя гнев его разящего слова. Он не был чужим в литературных кругах, но и не был приближённым к вершителям писательских судеб. У него была своя правда, непримиримая и бескомпромиссная.

8 июня 1970 года постановлением секретариата правления Союза писателей РСФСР Фёдора Абрамова вводят в состав совета правления СП РСФСР по русской прозе. Смысл этого назначения можно расценить по-разному: от полного творческого признания до нежелания Союза больше держать Абрамова на длинном поводке. Гадать не будем, у каждого на этот счёт могут быть свои мнения.

А вот как отнёсся сам Фёдор Абрамов к такому назначению? Был ли готов? И как принял его? Наверняка он бы больше возрадовался выходу в свет своей новой книги, чем записи в строй чиновников от литературы, ведь членство в совете обязывало ко многому, но не к самому главному – занятию литературой. А для Абрамова второе было куда важнее первого. Заседания, секретариаты, семинары… всё то, от чего он ушёл в конце 1950-х, возвращалось к нему, только в новом, несколько изменённом виде.

2 июля 1971 года указом Президиума Верховного Совета СССР за «заслуги в развитии советской культуры, литературы, искусства, активное участие в коммунистическом воспитании трудящихся и успешное выполнение заданий пятилетнего плана» Фёдора Абрамова наградили орденом «Знак Почёта».

Никогда не страдавший головокружением от номенклатурных успехов и всякого рода назначений, Абрамов сдержанно отнёсся к награде, а получив письмо Михаила Щербакова с поздравлениями на этот счёт, взволнованно и резко ответил последнему:

«13 сентября 1971 года. Федосеич, ты ли это? Неужели ты придаёшь какое-то значение всей этой х… – и выборам в правление, и награждению орденами (да, да, меня наградили) и пр. и пр.? Нет, я думал, ты умнее.

В составе правления сейчас что-то около 200 человек. Порядочно, верно? А писателей сколько там? А писателей пересчитаешь по пальцам. Вот тебе и цена всем почестям. Нет, друг мой, в литературе чины ерунда, в литературе книги имеют значение. Книги – и больше ничего!»

В этом абрамовском ответе не только его отношение к настоящей, подлинной литературе, но и к облику писателя, который так легко потерять, поддавшись всякого рода соблазнам. 1 ноября 1970 года он напишет тогда ещё совсем молодой, но очень даровитой вологодской поэтессе Ольге Александровне Фокиной:

«Одного боюсь: захвалят Вас, заласкают. Бойтесь этого, как огня. Идите своей дорогой. Не изменяйте себе, слушайтесь своего внутреннего голоса. Только ему одному доверяйте. И, конечно, ещё один совет: учитесь! Думайте, смелее думайте. Держитесь зубами за родную почву, но и охватывайте духовным взором всю страну. Помните: настоящая литература, да и вообще искусство – это всегда вызов. Вызов существующему, устоявшемуся. Вызов привычным представлениям».

Это было не просто напутствие от Фёдора Абрамова, в этой выраженной им мысли было его собственное видение творчества и отношение к нему самого писателя.

Так случилось, что в год своего юбилея Фёдор Абрамов обрёл новый ленинградский адрес. Им стала квартира в доме 58 на 3-й линии Васильевского острова, в которой в своё время больше тридцати лет прожил известный писатель-натуралист Виталий Валентинович Бианки. После его кончины в 1959 году квартиру распределили университетскому профессору Владимиру Владимировичу Мокринскому и его супруге – известному на всю страну геологу Ирме Эрнестовне Вальц. Именно она после смерти супруга в 1969 году и предложила Абрамову совершить весьма выгодный для обеих сторон квартирный обмен, который и произошёл годом позже.

Это была просторная трёхкомнатная квартира на третьем этаже с большой кухней, выходящая всеми окнами на светлую сторону 3-й линии. Абрамову квартира очень понравилась. Под кабинет им была облюбована дальняя комната. А в первых двух устроили гостиную и кабинет Людмилы. Кабинеты, в свою очередь, служили и спальнями.

1971 год пройдёт для Фёдора Абрамова без Пинежья. Увязнув в делах, он так и не выберется на родину, не сумев выкроить в своём плотном графике пару-тройку безмятежных недель. Не принесла душевного спокойствия и сентябрьская поездка на воды в Кисловодск. «Кажется, немножко окреп, подлечился, – напишет он на родину в письме Александру Минину 16 октября 1971 года, – а вообще-то тоска смертная эти санатории. Я второй раз за свою жизнь был на курорте и второй раз волком выл. Ей-богу!»

Он подолгу будет жить в Комарове, и его писательский стол, как и всегда, будет покрыт исписанными от руки листами бумаги.

В этот год он много раз будет выезжать за границу, побывает в Румынии, Дании, Швеции, и откликом на его зарубежные поездки станут новые дневниковые записи.

Вообще все 1970-е будут наполнены для Фёдора Абрамова многочисленными зарубежными поездками, когда творческими, а когда и просто экскурсионными. Нельзя сказать, что его так манила заграница и он был бы столь падок на такого рода поездки. Нет, Абрамов достаточно много ездил и по стране. Тем не менее никогда не упускал возможности отправиться за рубеж. Для него это были не просто путешествия по миру с восторженным созерцанием красот, а сопоставление увиденного с тем, чем живёт Россия. В какой бы из стран он ни был, с ним везде был его народ, его Россия. Однажды на вопрос племянника Владимира: «Дядя Федя, а зачем так много за границу ездишь?» – Абрамов ответил: «А оттуда все наши проблемы как в зеркале видны!»

«Алька»

1971 год выдался для Фёдора Абрамова напряжённым и в творческом плане. Пребывание в Комарове всё же не давало оторванности от обыденного мира, да и его творческая атмосфера не была той деревенской, к которой очень тянулся Абрамов и которой ему постоянно не хватало в городе. За длительное время ленинградской жизни он так и не сделался горожанином до мозга костей, хотя внешне вполне походил на него. Город, давший ему образование, работу, возможность воплощения его литературных замыслов, не смог вытеснить из его сердца деревню, думы о которой были всегда с ним. И в этом смысле спасением для него стал небольшой домик давней знакомой Ирины Столяровой в деревне Опальнево в Ярославской области, куда он стал частенько наведываться начиная со второй половины 1960-х годов. Столярова была сотрудницей кафедры истории русской литературы Ленинградского университета, а в прошлом студенткой филфака, ученицей Фёдора Александровича. Её отчий дом на Борисоглебщине приглянулся Абрамову не только как место отдыха, но и как уединённый уголок, где ему неплохо работалось. Здесь, в Опальневе, в конце 1960-х и родилась «Пелагея», а также некоторые главы будущего романа «Пути-перепутья». Весной 1970 года тут появился на свет и последний черновой вариант многострадальной «Альки».

Почти два года Фёдор Абрамов будет дорабатывать «Альку», прежде чем в июле 1971 года отправит некогда отвергнутую «Новым миром» повесть в журнал «Наш современник», где её примут и почти сразу поставят в план январского номера 1972 года. Конечно, это была уже не та «Алька», которую видел Александр Твардовский.

Он упорно делил «Альку», чистовой вариант которой был готов за месяц до отправки в редакцию, с новым романом о Пряслиных, который планировал закончить к апрелю 1972 года.

Так «Алька» рождалась в третий, последний раз. Пройдя период своего существования в контексте повести «На задворках», а потом и в той форме, от которой отвернулся «Новый мир», Абрамов всё же смог придать повести уверенную самостоятельность, сумев сделать так, что «Пелагея» стала для «Альки» своеобразным фоном, благодаря которому образ главной героини повести – Альки, её помыслы, её метания между городом и деревней высветились ещё сильнее.

Нет ничего удивительного, но память о «Пелагее» крепко засела в «Альке». Она присутствовала не только в образе заглавной героини, вернувшейся в родную деревню Летовку год спустя после смерти матери, но и в ностальгических воспоминаниях о детстве, в запахах листвы в лесу, в который она ходила с матерью по ягоды, в «паладьиной меже» – тропинке, что тянется от реки в деревню, по которой Пелагея каждый день проходила дважды (больше её по этой тропке никто не хаживал, говорили в деревне), в состарившемся материнском доме. Да и в Алькиных словах «мама, я пришла» всё так же оживает образ Пелагеи. Воскрешается её образ и в Алькиных упрёках самой себе, что «город на мать променяла», и в слезах, что «текли по её щекам», и в том, что Алька принялась убирать материнский дом и вдруг поняла – как хорошо «с утра топить печь, самой мыть полы, греть самовар… и ходить босиком по чистому, намытому полу!». И то, чем жила её мать и от чего бежала сама Алька, вдруг стало ей близким и родным, и она даже решила вернуться в деревню и пойти работать дояркой.

Но как ни старался автор вернуть Альку в деревню, откуда её корни, где могила матери, ему это не удалось. Работа стюардессой куда престижнее профессии доярки, и Алька, приняв заманчивое предложение, собралась продать дом, решив навсегда порвать с Летовкой.

И вот когда повесть была уже в редакции «Нашего современника», случилось то, чего вообще не могло быть, – в процессе редакторской работы, во время пересылки Абрамову, гранки повести были безвозвратно утеряны.

Сей казус выяснился случайно – редакцию насторожило молчание Фёдора Абрамова по поводу предложенных правок.

За полтора месяца до запланированной публикации «Альки», 12 ноября, Фёдор Абрамов вновь получает письмо из «Нашего современника», в котором содержится просьба срочно поднять копию набора повести и уже теперь, ввиду нехватки времени, разрешить все редакторские вопросы по телефону.

Так, несмотря на суету и спешку в редактуре, «Алька» всё же вышла в назначенный срок, сразу приковав к себе читательское внимание. Появление «Альки» стало событием. И не случайно спустя несколько месяцев её публикация вновь повторится в литературном сборнике «Сельские страницы» за 1972 год, что ещё больше расширит читательскую географию этой повести.

Так что же могло так тронуть читателя в «Альке»? Какие душевные струны заставил звучать Фёдор Абрамов своей новой и весьма неоднозначной повестью? В прямом смысле – неоднозначной.

Казалось, сюжет весьма прост, но ни одна из повестей Фёдора Абрамова не вызвала столько споров. Спустя несколько лет критик Виктор Иванович Переведенцев в статье «Феномен Альки Амосовой», опубликованной в журнале «Литературное обозрение» (№ 9 за 1975 год), назовёт Альку «маргинальным человеком… который от села уже отстал, а к городу ещё не пристал», и по-своему будет прав. Сам же Абрамов нашёл в образе Альки «самый распространённый, самый массовый тип нынешней молодёжи – чувственный, эгоистичный, с ярко выраженными потребительскими запросами».

И всё же если в «Пелагее» для Альки «хлеб, которым жила Пелагея… не хлеб», «у девчонки иной аппетит», «не хлеб насущный занимает её в жизни» и «память о матери нисколько не дорога ей»{40}, то в «Альке» мы видим дочь Пелагеи совсем другой. И не Алькина в том вина, что она решается продать материнский дом и окончательно переехать в город. Именно такой воспитала её мать! И не бесшабашность с распутностью движут ею, а слова матери: «Ладно уж мы наработались, мы наломали спину, так пусть хоть дети наши поживут по-человечески». И Алька просто не желает повторять трудового пути матери. И нелюбовь Альки к пекарне вовсе не олицетворяет её нелюбви к труду. Она очень трудолюбива и не раз это доказывала на деле. Просто она другая, и такой сделала её мать.

В 1976 году в журнале «Литературное обозрение» (№ 7) была помещена статья Бориса Андреевича Можаева «Запах мяты и хлеб насущный», в которой, рассуждая о нравственном разрыве Пелагеи и Альки, автор приходит к выводу, что больше всего в этом виновата сама Пелагея: «…Страсти её честолюбия исключают давний крестьянский идеал – в поте лица своего добывай хлеб насущный. И ты, и дети твои, и внуки. Всем очерчен круг единый: жить в согласии и довольстве, но не в алчной зависти, не в жадности, а в умеренности. То, что для себя Пелагея считала ещё законным, для дитя своего считала вовсе не обязательным. Погоня за достатком во имя того, чтобы освободить от тяжкого труда дочь, стала самоцелью». А в этом и есть яблоко раздора между матерью и выросшей дочерью, по-иному взглянувшей на жизнь, отодвинувшей от себя не только «ненавистную работу», но и всё, что с ней связано. И что самое удивительное, Фёдор Абрамов не осуждает Альку, хорошо понимая, что она является ещё и заложником тех процессов урбанизации деревни, которые развернулись в конце 1960-х годов. Образ Альки для Абрамова как повод для глубокого размышления над судьбой деревни и молодого поколения, уезжающего в город. «Мы живём в век великого передвижения. Все сидели на своей земле – мои родители никуда не уезжали. А тут вся Россия пришла в движение. Вся Россия стала летать из конца в конец. Кто же сядет пассажиром в эти самолёты? Конечно же, молодёжь садится прежде всего. Алька втянута в общий, в новый поток жизни, совершенно неизвестный для её матери», – скажет Абрамов об Альке в интервью корреспонденту журнала «Молодой коммунист» Георгию Амберовичу Амбернади в 1976 году.

И всё-таки в большинстве случаев читатели видели в главной героине повести именно отрицательного героя, ищущего лёгкой жизни.

С момента выхода повести не умолкала и критика. Статьи были разные – хвалебные и бранные, уличающие в простоте и нераскрытии сюжета и, наоборот, поднимающие повесть в глазах читателей. И всё же повесть была принята и критикой, и читателями, а ярким показателем этого будет её скорое воплощение на театральных подмостках.

В декабре 1972 года за повести «Алька» и «Деревянные кони» Фёдор Абрамов был удостоен весьма необычной награды – читательской премии совхоза «Алёховщина», что находился в Лодейнопольском районе Ленинградской области. Конкурс «Труженики земли», учреждённый Лодейнопольским городским комитетом КПСС, проводился среди предприятий Ленинграда и области и был посвящён пятидесятилетию образования СССР, причём сезон 1972 года был уже третьим. Так, 7 января 1973 года «Правда Севера» сообщала, что «рабочие совхоза “Алёховщина” высоко оценили “Деревянные кони” и повесть “Алька”, единодушно присудив писателю памятную награду», которой явился диплом 1-й степени.

По-доброму, с нескрываемым интересом была принята «Алька» и на родине писателя в Верколе. Не одно восторженное читательское письмо получил Абрамов с Пинежья, а 1 апреля 1974 года в веркольском Доме культуры, по просьбе земляков, состоялась ещё и большая читательская конференция по повестям «Пелагея» и «Алька».

Конечно, Фёдору Абрамову очень хотелось бы услышать мнение Александра Твардовского о «новой» «Альке», но бывшему главреду «Нового мира» уже не суждено было узнать о её публикации. Он умер у себя на даче месяцем раньше, 18 декабря 1971 года. Прощание в Московском доме литераторов было людным. Абрамов не лез в кадр, не светился у гроба дорогого для него человека, не грохотал пламенными прощальными речами, как некоторые, использующие место у гроба в качестве трибуны. Он был в тиши, со своей душевной скорбью, трогательно простившись с усопшим ещё накануне в траурном зале при больнице.

А вот вдова Твардовского в своём письме Фёдору Абрамову, пусть и вскользь, причём, по всей видимости, вовсе не читая самой повести, но коснулась и «Альки»:

«С одного приступа (судя по отзыву, вещи я не читала) Альку Вы не покорили. Думаю, что это закономерно, но тема эта обязательно Вам покорится. Глубоко убеждена. Идёте Вы, постепенно расширяя свою писательскую территорию. Алька – проблема новая, проблема не только самая современная, но, может быть, самая главная для нас сегодня, только не говорят и не пишут об этом. Обкатать эту тему, и не один раз – победа будет за Вами.

М. Т.».

Что именно имела в виду под словом «не покорили», Мария Илларионовна в письме не пояснила.

Часть 8. «Пути-перепутья»: 1972–1975

«Очень просим в случае несчастья…»

В октябре 1973 года Фёдор Абрамов в составе группы советских писателей едет в творческо-экскурсионную поездку в Англию. По этому поводу в архиве писателя сохранился очень любопытный документ, создание которого было явно продиктовано серьёзнейшими опасениями за их с Людмилой жизни. Речь идёт о своего рода завещании, написанном рукой Фёдора Александровича:

«Уважаемые товарищи, друзья!

Едем в Англию, и где гарантия, что с нами ничего не случится? Очень просим в случае несчастья все вещи наши и деньги, хранящиеся в сберкассах, передать нашей племяннице Абрамовой Галине Михайловне.

Знаем, это не документ.

И всё же очень и очень просим принять все меры, чтобы выполнить нашу волю.

Что касается до моих рукописей и всех бумаг, то их передать другу моему Мельникову Фёдору Фёдоровичу.

Ф. Абрамов

Л. Крутикова

15 октября 1973 г.

22 ч. 25 мин.».

Однозначно, что такая записка не могла появиться на пустом месте. И в самом деле, чего боялся Абрамов? Действительно ли опасался за свою жизнь? И если такие опасения были реальностью, то чем они были вызваны?

В начале 1970-х годов Фёдор Абрамов находился в зените не только читательской славы. К этому времени он – один из ведущих советских прозаиков, известных не только в стране, но и за рубежом, номенклатурное лицо в Союзе писателей – член правления, автор трилогии «Пряслины», последний роман которой «Пути-перепутья» вышел в свет в первых двух номерах «Нового мира» за 1973 год. Его «Братья и сёстры» продолжают шествовать по стране и миру.

Ещё 14 марта 1972 года в письме Валерию Косолапову в «Новый мир» Фёдор Абрамов попросит отсрочить сдачу романа «Костры осенние» (впоследствии «Пути-перепутья») до 1 июня 1972 года. Косолапов, который неплохо относился к Абрамову, пошёл навстречу.

В следующие два месяца Абрамов не разгибая спины усердно выправляет текст, и 3 мая, за месяц до определённого для себя срока, выведет его набело.

Но и в таком виде роман будет отвергнут редакцией. На состоявшемся 30 мая заседании редколлегии «Нового мира», помимо общего одобрения рукописи и заочного принятия её к публикации, был высказан ряд замечаний, которые автору было необходимо устранить. В редакторском заключении говорилось:

«1. Представляется заметно утрированной сцена на пароходе, в результате которой Подрезов был подвергнут критике. Вряд ли следует вводить в эту сцену несколько секретарей райкомов.

2. Хотелось бы, чтобы сцена заседания районного актива, сейчас несколько однолинейная, была художественно и психологически обогащена (полнее выписать характеры и мотивы выступления защитников и противников Подрезова, что дало бы, кстати, новые краски и самому образу Подрезова).

3. Это же замечание относится и к завершающей главе, когда Михаил Пряслин собирает подписи в защиту Лукашина.

4. Некоторые замечания касаются отдельных реплик, формулировок и частных сюжетных положений, либо недостаточно психологически убедительных, либо преждевременных для начала 50-х годов, к которым относится действие романа. Работа над этого рода замечаниями возможна уже в ходе конкретной подготовки рукописи к набору».

«Новый мир» вместе с этим документом вернул Фёдору Абрамову и текст романа с предложением исправить замечания к сентябрю текущего года.

Столь скорый возврат рукописи Абрамова вряд ли удивил. Отправляя роман в «Новый мир», он нисколько не надеялся на то, что его новая вещь будет принята именно в том виде, в котором он её видел сам. И не ошибся. Предложенные редакцией замечания не представляли собой легковесного поверхностного налёта на текст романа, а были весьма резким вторжением в сюжет и требовали его полной переработки. На всё лето ему пришлось вновь погрузиться в работу, фактически переписывая текст заново.

Оригинал «завещания», написанного Фёдором Абрамовым перед поездкой в Англию. 15 октября 1973 г. Публикуется впервые

Ещё весной 1972 года, опасаясь за судьбу романа в «Новом мире», Фёдор Абрамов в надежде опубликования «Костров осенних» отдельной книгой отправляет рукопись в издательство «Современник». Но и тут его надежды не оправдались. Рукопись с пометкой об отказе в публикации вернули вместе с отрицательной рецензией Виктора Андреевича Чалмаева, в которой, в частности, говорилось:

«Следует сразу же сказать, что для самого писателя по объёму и, главное, по содержанию, уровню письма этот роман, на мой взгляд, явно меньше, “мельче”, одностороннее предшествующих произведений. <…>

И всё же в данном романе – и не только в изображении “руководства”, где реализм нередко вытесняется шаржем, стилем газетного фельетона, – происходит досадное сужение горизонтов, “русла” мужицкой жизни, “приспособление”… картин крестьянской жизни для целей фельетонного изобличения культа личности, изобличения на определённый лад. И с философско-социальной, и с художественной стороны эти страницы скудны, малохудожественны…

По сути дела, в рукописи утверждается старый тезис В. О. Ключевского: “Народ хирел, государство крепло”…

Следует сделать вывод о явном сужении, односторонности авторского взгляда на события, саму эпоху 1948–1950 годов; Ф. Абрамов написал роман в известной мере противоположный прежним. Тема разоблачения культа личности (понятая на особый лад) привела его к утрированному, заданному конфликту (погонялы и “надсмотрщики”, руководители и бессильная жертва “бессмысленных”, юбилейных поборов…), к сужению диапазона народной жизни и характеров, к бедности содержания. Народа-освободителя нет, есть гонимая, усталая, сбираемая масса. Рукопись, возможно, будет дорабатываться автором в сотрудничестве с журналом, где её будут печатать… Хотелось бы, чтобы и данные замечания были поняты правильно, не как догматические наставления, а как действительная забота о сохранении таланта художника…»

Старший редактор «Современника» Т. Ильина в редакционном письме от 2 августа 1972 года всецело подтверждала позицию Чалмаева: «В романе сместились смысловые, идейно-художественные акценты… В рукописи есть ряд недозавершённых сцен, есть повторы, неточности… автору следует рекомендовать доработку романа».

По своей сути это была не просто резко негативная рецензия на произведение, а резкий выпад критики в сторону абрамовского литературного таланта, ведь под сомнение была поставлена не только правильность всей сюжетной линии романа, но и вообще его литературная ценность. И в этой ситуации Фёдору Абрамову было сложно не пасть духом и сохранить творческий настрой. Естественно, «подбивать» роман под чалмаевскую рецензию Абрамов не станет, и в назначенный срок в «Современник» будет отправлена всё та же переработанная для «Нового мира» рукопись, работа над которой завершится к сентябрю.

Уже когда роман находился в «Новом мире» в процессе вёрстки, Фёдор Абрамов срочно просит Валерия Косолапова снять название «Костры осенние».

Поводом к такому решению послужит короткое письмо читателя – жителя села Россошь, что на Воронежской земле, корреспондента местной газеты, а в прошлом учителя русского языка и литературы Петра Чалого, присланное Фёдору Абрамову на адрес «Литературной газеты»:

«День добрый, Фёдор Александрович!

Пишет Вам читатель Ваших книг, почитатель Вашего таланта. В новогодние дни хочется пожелать Вам доброго здоровья, а остальное – часто говорит моя мама – дай бог, само приложится.

Фёдор Александрович, письмо-записку я решил написать вот почему – в “Литературной газете” да и в других изданиях читал о Вашей новой книге “Костры осенние”. Но роман (или повесть) с подобным названием – “Костры осенние” – год-два назад издавался в Воронеже. И вроде бы запланирован к переизданию в Москве на 1972 год. Если не ошибаюсь, то в “Советском писателе” в “Тематическом плане” видел. Автор книжки – Ф. Певчев.

Впрочем, значения это большого не имеет, главное ведь не в этом. Но на всякий случай решил сказать Вам.

Ещё раз всего Вам хорошего!

Спасибо за Ваши книги.

Петро Чалый.

Воронежская область,

с. Россошь,

ул. Алексеева, д. 26.

19 декабря 1971 года».

Абрамов тогда немедленно принял решение об изменении названия. Так появились «Пути-перепутья». А Петру Чалому по указанному им в письме адресу Фёдором Александровичем было отправлено письмо с благодарностью.

Стоит отметить, что в своей книге «В поисках истины» Людмила Крутикова-Абрамова, со ссылкой на абрамовский дневник, пишет, что новое название у романа появилось 1 августа во время их совместной поездки в Комарово.

«– “Пути-дороги”, – сказал я.

– Нет, “Пути-перепутья”, – уточнила Люся.

Я сперва отверг начисто, а потом, дня через два, решил: это как раз то, что надо. В духе поэтики других названий, соответствует смыслу книги…»

Возможно, Людмила не знала о письме Чалого и приняла переименование романа как само собой разумеющееся, как желание самого Абрамова.

Впрочем, не исключено, что название «Пути-перепутья» долгое время рассматривалось Фёдором Абрамовым как одна из версий, и всё-таки до декабрьского письма Петра Чалого явное предпочтение отдавалось «Кострам осенним».

Продолжения пряслинской эпопеи читатели ждали. Многие в своих письмах, адресованных Абрамову, спрашивали, будет ли продолжение романа. Так, к примеру, М. Г. Дейнеко из Северодвинска в письме от 24 февраля 1970 года напрямую спрашивал писателя: «Очень прошу Вас ответить, будет ли написано Вами продолжение романа “Две зимы и три лета”?.. Если напишете, примерно когда?.. Мне уже 70 лет». Переживание читателя в данном случае можно объяснить.

К счастью, отданные в «Новый мир» «Пути-перепутья» были приняты к публикации, проанонсированы и запланированы к выходу в первых двух номерах будущего года. Но в какой-то момент уже отредактированный и набранный роман перед самым выходом сигнального первого номера был снят с публикации и передан в высокие инстанции.

«Из меня уже снова пытаются сделать очернителя, снова раздуть вокруг моего имени скандальные слухи и кривотолки. Почему? На каком основании? Кому польза от того, что у нас повсеместно открыта зелёная улица для серости, для бескрылой и спекулятивной посредственности и с великими муками пробивает себе дорогу подлинный талант, по-настоящему, всем сердцем заинтересованный в росте и преуспевании своей страны? – напишет Абрамов 2 января 1973 года секретарю ЦК КПСС, кандидату в члены политбюро Петру Ниловичу Демичеву, в котором коснётся не только романа «Пути-перепутья», но и состояния журнала «Новый мир» в целом. – Я верю, я хочу верить, что в Центральном комитете партии, куда, как я полагаю, отправлен сейчас мой роман, найдутся люди, способные спокойно и объективно оценить моё произведение. Вместе с тем, как писатель-коммунист, хочу обратить Ваше внимание на то, что нельзя больше терпеть создавшееся положение в журнале “Новый мир”. В журнале нет авторитетного хозяина, среди сотрудников его нет должного единства, а между тем этот журнал, несмотря на то что за последние годы претерпел немало невзгод и утратил былую славу, в глазах нашего, серьёзного и взыскательного читателя и в глазах читателя зарубежного всё ещё имеет репутацию ведущего журнала. Именно по нему в первую очередь судят о состоянии советской литературы».

Письмо Демичеву будет не просто отчаянным шагом Абрамова вернуть «Пути-перепутья» в «Новый мир», но и, как видно из текста, возможностью высказаться о «Новом мире». Письмо не было случайным, так скажем, всплеском абрамовских эмоций. Он верил Демичеву, и эта вера не была напрасной. Ведь именно Пётр Нилович после встречи с Абрамовым 30 апреля 1972 года сыграл огромную роль в снятии запрета на публикацию повести «Вокруг да около», сохранявшегося без малого целое десятилетие.

4 января 1973 года, уже на следующий день после отправки письма Петру Демичеву, Фёдор Абрамов, явно находясь в подавленном состоянии, сообщал писателю Василию Ивановичу Юровских в город Шадринск: «У меня началась новая трудная полоса в жизни».

Обращение к Демичеву и в этот раз возымело успех. Поразительным образом и в весьма короткий срок «Пути-перепутья» были возвращены в «Новый мир» и даже успели попасть в январский номер. Абрамову лишь было предложено дописать концовку романа. Так в «Путях-перепутьях» появилась небольшая третья подглавка десятой главы с «летящими журавлями» и причастностью Мишки Пряслина к «делам всей страны», которая, по мнению редакции, придала роману оптимистическое завершение.

Возможно, хотя этому нет прямых подтверждений, абрамовское письмо Петру Демичеву сыграло свою роль и в судьбе «Нового мира», где вскоре сменился главный редактор. К руководству журналом пришёл Сергей Сергеевич Наровчатов – именитый поэт, довольно заметная фигура не только в происходящем литературном процессе, но и в общественной писательской жизни.

Третий роман пекашинской саги, как и предыдущие два, был восторженно встречен читателями. И как прежде, письма с благодарностями от читателей находили Фёдора Абрамова и в ленинградской квартире, и в Комарове. Те, кто не знал адреса писателя, писали в «Новый мир» с неизменной просьбой переправить письмо Фёдору Александровичу. Так, некий Турченёв в своём письме от 15 марта 1973 года, сравнив Абрамова с Толстым, а «Пути-перепутья» с «Казаками», привёл отрывок из рецензии Евгения Тура на «Казаков» из «Отечественных записок» 1863 года: «В этой повести бездна поэзии, художественности, образности. Повесть не читаешь, не воображаешь, что в ней написано, а просто видишь: это целая картина, нарисованная рукою мастера, колорит которого поразительно ярок и вместе с тем верен природе; в нём с ослепительной яркостью соединена правда красок… Это сама жизнь с её неуловимой прелестью».

Профессор Московского университета, литературовед Александр Иванович Овчаренко, прочитав «Пути-перепутья», писал автору романа:

«Эх, дорогой Фёдор Александрович, знали бы Вы, сколько рукописей приходится мне читать! Иногда берёт огорчение, изработан что ли русский язык? Иссякло художественное воображение? И вдруг – Ваш роман, написанный таким первозданно чистым, таким отвеянным языком. Горсть за горстью рассыпали Вы такие круглые, ёмкие слова, что за ними хочется ползать по полу и собирать, как жемчужины, выброшенные на берег морским царём. Слова отливают у Вас, как отливает гранями хорошо отшлифованный алмаз. Я равнодушен к драгоценностям, но, читая Ваш роман, чувствовал себя богачом, перебирающим, пересыпающим из руки в руку алмазы… великолепных, очищенных от шелухи русских слов».

Но находились и такие, кто вместе с восторженными отзывами о романе находил в нём незаконченный лейтмотив повествования о Пекашине и его обитателях.

«Я не согласна с таким концом Вашего романа “Пути-перепутья” и прошу продолжить его, – писала 20 апреля 1973 года О. Дубровина из Киева. – Нельзя обрывать на таком остром моменте. Читатели хотят знать, чем же закончилось с Лукашиным и с авторами защитительного письма, и с Зарудным. И хочется ещё встретиться с симпатичным Михаилом и его сестрой Лизой. Дайте же нам это свидание».

Солидарен с Дубровиной был и Л. Лебедев, написавший в «Новый мир» 24 апреля 1973 года: «Жаль, что повесть не доведена до конца, а надо бы…»

Оборвав роман, по мнению читателей, на самом интересном, Фёдор Абрамов поставил точку в последней строке, но не поставил таковой в умах читателей, призвав их тем самым глубоко поразмыслить, проанализировать судьбы Михаила и Лизы Пряслиных, подписавших письмо, и Егорши, не пожелавшего этого делать, Лукашина, оказавшегося под следствием, и многих других героев романа, чьи образы, как бы отступив за кулисы действа, стали своеобразным фоном для драматической развязки, концовку которой должны были довершить сами читатели. Заставить читателя думать – вот цель абрамовского слова! И в то же время Абрамов, выводя в свет «Пути-перепутья», понимал, что читатель неминуемо запросит продолжения, вот только с этим продолжением Фёдор Абрамов отступит во времени на целые 20 лет.

Но ни публикация романа «Пути-перепутья» в «Новом мире», ни получение огромного числа благодарных читательских откликов, ни выход в свет сборника «Последняя охота» с реабилитированной повестью «Вокруг да около», ни январская поездка в Японию и короткий десятидневный выезд в Верколу с заездом в Суру не принесли абрамовской душе спокойствия.

7 апреля в письме писательнице Галине Яковлевне Симиной, просившей у Фёдора Александровича предисловие к своей книге сказок, Абрамов поделится с ней тревожными мыслями: «Мой новый роман “Пути-перепутья” начали громить в Москве, причём в очень высоких инстанциях. В этих условиях моё предисловие не только не поможет Вам, а лишь повредит… Надо мной разразилась или разражается очередная буря. Тяжело и горько всё это, но будем мужаться».

Кроме того, после выхода в свет романа «Пути-перепутья» в ряде периодических изданий стали появляться сомнительного содержания критические статьи, в тексте которых были намёки на несовершенство произведений Фёдора Абрамова.

Так, в журнале «Нева» (№ 3 за 1973 год) была опубликована статья литературоведа Юрия Андреева «Большой мир (о прозе Фёдора Абрамова)», породившая массу вопросов как у самого Абрамова, так и у читателей. В частности, в статье говорилось: «Я думаю (смею высказать гипотезу), что Ф. Абрамов исподволь готовится к самому трудному в писательском ремесле делу: к созданию образа современника, который будет ему самому по сердцу, будет близок авторскому пониманию того, каким должен быть человек сейчас. Многочисленными и непростыми подступами к решению этой трудной задачи он уже овладел». Словно всё, что было создано Абрамовым прежде в литературе, имело всего лишь промежуточный характер и не воспринималось самим автором должным образом. Столь странный вывод автора статьи не мог не вызвать абрамовского негодования, и письмо Фёдора Александровича в «Неву» не заставило себя долго ждать.

Помимо статей такого рода были и содержательные публикации, раскрывающие в той или иной мере объективность абрамовской прозы, и их было значительно больше. Это статьи Феликса Кузнецова «Люди деревни Пекашино: полемические заметки» в «Комсомольской правде», Шамиля Галимова «Конфликты и характеры» в журнале «Москва», Всеволода Сурганова «От романа к роману» в «Литературной газете» и Владимира Новикова «В галерее реальных характеров» в «Литературном обозрении».

Но и положительная критика, и поддерживающие писателя читательские письма не смогли загасить разгорающегося костра травли «Путей-перепутий», что заставило Фёдора Абрамова изменить планы. Пришлось отложить поездку в Северодвинск, где совет работников библиотеки Дворца культуры им. Ленинского комсомола наметил на 13 мая читательскую конференцию по романам «Братья и сёстры» и «Две зимы и три лета». Отправив приветственное письмо участникам конференции, извинившись, что не может приехать, Абрамов срочно уехал в Москву спасать «Пути-перепутья», выход которых отдельной книгой в издательстве «Современник», запланированный на 1974 год, был поставлен под угрозу. И снова хождение по высоким инстанциям, разговоры в «Новом мире» и в издательстве «Современник», долгая встреча с Демичевым, который с 14 ноября 1974 года станет руководить Министерством культуры СССР, сменив Екатерину Алексеевну Фурцеву.

С редакционным непониманием столкнулись не только «Пути-перепутья» в «Современнике». Новый абрамовский рассказ «О чём плачут лошади» не смог преодолеть цензурного заслона в журнале «Дружба народов». 5 апреля 1973 года он был возвращён автору с сопроводительным письмом заместителя главного редактора журнала Леонида Арамовича Теракопяна. Предлагалось изменить название рассказа, так как в нём «невольно звучит мотив тоски по прошлому, плача по нему, причём по прошлому доколхозному», а также «ввести в рассказ мысль о диалектическом прогрессе, который несёт с собой не только обретения, но и утраты». При этом Теракопян ссылался на то, что «восстановить прежнее отношение к лошадям невозможно, однако счастливые времена для лошадей не всегда были добрыми к человеку. И, кажется, сказать об этом не было бы лишним. Хотя бы фразой».

Так, Фёдор Абрамов был вынужден дать рассказу новое название – «Сказки старой лошади» – неблагозвучное, грубое, словно топором вырубленное, но позволившее усыпить бдительное око цензоров. Вскоре после публикации Абрамов вернул рассказу прежний заголовок.

Небольшой по объёму, лиричный и в то же время до краёв наполненный неисчерпаемой грустью рассказ, основанный на детских воспоминаниях, был глубже, чем просто повествование о лошадях. И Рыжуха, которой досталось в работе «не меньше, чем её подругам», но «сумевшая сохранить свой весёлый, неунывающий характер, норовистость молодости», и прямая ей противоположность Карько, превратившийся от работы на лесоповале в доходягу, стали определённым фоном для раскрытия человеческих взаимоотношений. В самый День Победы старого коня Карько подвели под несчастный случай, обрушив ему на спину тяжёлые брёвна со штабеля, чтобы в великий праздник на столах было мясо, так редко достающееся колхозникам. За передрягами с лошадьми, как сквозь вуаль, явственно проступали судьбы крестьян-колхозников, которым Победа не принесла облегчения в тяжёлом труде, а, наоборот, возложила на их плечи ещё бо́льшую ношу на многие последующие годы.

На этот, казалось бы, незамысловатый рассказ с налётом «детскости» было много читательских откликов, но самым точным, пронзительным было письмо всё той же Веры Бабич. Понимая глубину мысли, заложенной автором, словно заглядывая в потаённые закрайки абрамовской души, в апреле 1976 года она напишет:

«Какая тоска живёт в тебе! После этого рассказа я посмотрела на твой портрет и увидела в твоих глазах тоску не “тяжёлую лошадиную”, а глубоко человеческую… Всё лучшее, что тебе дала земля родная… живёт в тебе, и никому его не вытравить. Оно светло, оно благородно это всё, оно человечно… В каждой строчке твоей трепетное сердце, сердце твоё. Всё, что ты написал, будет долго жить, будет волновать сердца людей, потому что ты твой талант перелил в слово, в котором великая любовь к народу, и он тебе ответил своей любовью. Талант настоящий, глубокий всегда рождает в сердце читателя грусть, волнение, радость, боль и всё то, что вызывает в нас чудная музыка – и слёзы, и любовь, и всё то, что невозможно выразить словами».

И как заключение – короткое стихотворение, тонко передающее смысл рассказа:

Есть тоска лошадиная,

В ней судьба непроглядная, длинная,

В ней покорность старинная,

Вечный труд и готовность трудиться

И на бунт никогда не решиться.

Не будем забывать, что рассказ «О чём плачут лошади» создавался в сложное для Фёдора Абрамова время, что не могло не отразиться на внутреннем содержании рассказа.

И словно спасение от всего этого кошмара, стоившего немало потраченных нервов и времени, которое можно было вполне использовать на писательство, – майская длительная командировка в Сибирь к берегам Енисея и последующий выезд в начале июля на два месяца на Рижское взморье в Дом творчества «Дубулты».

Эта ненужная кутерьма вокруг имени Фёдора Абрамова и его нового романа, сопряжённая с ложью и завистью, разворачивалась ещё и на фоне очень неприятных обстоятельств, в которые Фёдор Александрович не по своей воле всё же был втянут, – кампании против Александра Солженицына в связи с выходом за рубежом его документального романа «Архипелаг ГУЛАГ» и академика Андрея Сахарова, обвиняемого в клевете на социалистический строй.

В начале августа Фёдору Абрамову, уже находящемуся в «Дубултах», позвонят по телефону с предложением подписать подготовленное в правлении Союза писателей коллективное письмо с осуждением действий Солженицына и Сахарова. В частности, в тексте письма говорилось, что «поведением таких людей, как Сахаров и Солженицын, клевещущих на наш государственный строй, пытающихся породить недоверие к миролюбивой политике Советского государства и, по существу, призывающих Запад продолжать политику “холодной войны”, не может вызывать никаких других чувств, кроме глубокого презрения и осуждения».

Фёдор Абрамов категорично, со свойственной ему экспрессией наотрез отказался подписывать писательскую коллективку. С его стороны это был явный вызов против совершающейся над людьми несправедливости, мириться с которой он просто не мог и уже не хотел. Ему с лихвой хватило той яростной борьбы с космополитами, в которую он втянулся в начале 1950-х и которой стыдился на протяжении всей своей жизни.

Когда 31 августа в вечерней программе «Время» диктор зачитал письмо писателей, то среди оглашённых подписей значились имена Чингиза Айтматова, Валентина Катаева, Расула Гамзатова, Сергея Михалкова, Михаила Шолохова, Константина Симонова, Георгия Маркова, Константина Федина, Сергея Наровчатова (в то время ещё и первого секретаря Московского отделения Союза писателей), но фамилии Абрамова в этом перечне не было.

По возвращении в Ленинград Фёдор Абрамов запишет в своём дневнике:

«На глазах всего мира совершается очередная русская трагедия: великого патриота (Сахарова. – О. Т.) клеймят как изменника Родины, как предателя своего народа.

И кто клеймит? Всё тот же народ… О, Россия, Россия… Когда же ты хоть немного поумнеешь?»

Какой же была цена этому абрамовскому поступку?

Отказываясь подписать открытое письмо писателей в газету «Правда», Фёдор Абрамов не мог не понимать, что́ могло повлечь за собой такое свободомыслие. Трудно сомневаться в том, что об абрамовском поступке вскоре узнали в ЦК КПСС, ведь письмо предназначалось для публикации в главной газете страны. При таком раскладе Абрамов, с учётом его прошлых «заслуг», запросто мог оказаться в одном строю с Сахаровымным. По сути, это был ещё один осознанный абрамовский акт самосожжения, говорящий о нежелании быть чиновничьей марионеткой. И не в этом ли поступке сокрыта разгадка его октябрьского «завещания»? Абрамов вряд ли надеялся на то, что этот демарш сойдёт ему с рук, вот и подстраховался на всякий случай перед дальней заграничной поездкой, в которой могло случиться всё что угодно.

Тогда, реально опасаясь ареста и обыска как и после публикации повести «Вокруг да около», спешно упаковав свои дневники и записные книжки по чемоданам, он раздал их самым надёжным для него людям – бывшим своим студентам, аспирантам, тем, к кому уж точно с обыском не придут.

В августе этого года «Вопросы литературы» снимают с публикации запланированное и уже анонсированное интервью с Фёдором Абрамовым. Редакционный аргумент прост – обязательства перед ранее поступившими материалами Константина Симонова и Сергея Залыгина. Между тем Абрамову также предлагается доработать интервью «более подробным рассказом о последней… и самой значительной!.. работе (“Пути-перепутья”)» – именно так будет значиться в ответном письме главного редактора Виталия Озерова 27 ноября 1973 года.

Едва вернувшись из Дома творчества «Дубулты», уже в первых числах сентября Фёдор Абрамов уезжает на Пинегу. Нежелание мириться с тем, что происходило в это время в писательских кругах по отношениюну и Сахарову, влекло его подальше от Москвы и Ленинграда. 2 сентября он запишет в дневнике: «Я скоро еду на Север, и одного боюсь: как бы меня как члена секретариата Ленинградской организации автоматически не поставили под каким-нибудь верноподданническим письмом…»

Трудно сказать, как бы дальше складывалось отношение к Абрамову со стороны властей да и Союза писателей, если бы не новое вмешательство Петра Демичева, с которым Абрамов встретился в Москве 1 ноября, как раз в тот самый день, когда в храме Архангела Гавриила, знаменитой на всю столицу Меншиковой башне, что на Чистых прудах, отпевали скончавшегося двумя днями раньше Бориса Викторовича Шергина, перед творчеством которого Абрамов низко склонял голову и о чистом слове которого однажды в своих дневниках сделал такую пометку: «Аввакумовский язык, только в смягчённом варианте. Вот бы так писать!» Несмотря на важность предстоящей встречи, Абрамов всё же успел проститься с Борисом Викторовичем, а вот проводить знаменитого поморского писателя, автора удивительных «Архангельских новелл», в последний путь на Кузьминское кладбище уже не смог: отложить столь высокий приём в секретариате ЦК КПСС Абрамов был не в силах.

С определённой долей вероятности можно предположить, что встреча с Петром Демичевым и на этот раз помогла Фёдору Абрамову разогнать грозовые тучи, плотно сгустившиеся над его непокорной головой.

14 ноября состоялось очередное заседание секции прозы и критики Ленинградского отделения Союза писателей. На повестке был всего лишь один вопрос – обсуждение нового произведения Фёдора Абрамова – романа «Пути-перепутья».

Выступающих было много, и мнения были разными. Кто-то, как это сделал Юрий Андреевич Андреев, председательствовавший на секции, расхваливая роман от корки до корки, не забыл помянуть и «Тихий Дон», поставив в один ряд с Мишкой Кошевым пекашинского Мишку Пряслина – эдакого «неистового сельского Марата». Он же, впав в безудержные, отчасти нелепые сравнения, «разоблачая» образ Егорши, заявил, что тот – «тип не социальный, но психологический, страшная фигура, которая существовала во все времена – от черносотенцев 1903 года до фашистов 1933-го, власовцев 1943-го и чилийских погромщиков 1973-го», чем сильно удивил всех присутствующих и самого Абрамова.

Литературовед Исаак Станиславович Эвентов, прежде чем охарактеризовать новое абрамовское творение, заострил внимание на начале литературного пути Фёдора Абрамова, вспомнил «оттепельный» 1954 год, когда автора статьи «Люди колхозной деревни…» характеризовали не иначе как «требовательная доброта» и «сражающийся современник». Говоря о «Путях-перепутьях», Эвентов отметил, что «сущность труда Абрамова в том, что он не может пройти мимо тех драматических обстоятельств, которые пережила деревня в 50-е годы», и что роман нужно воспринять как «звено в летописи деревенской жизни», за которым последует «звено 4-е, где действия и все герои будут перенесены почти на 15 лет», и что «наш гражданский и писательский долг – отмести от Абрамова хулу и напраслину, которая мешает ему работать, а читателям понимать его произведения».

Весьма кратким и лаконичным было выступление Юрия Сергеевича Рытхэу: «Абрамов романом “Пути-перепутья” доказал ещё раз, что писатель должен быть честным. Рецензии на роман обтекаемы. Книга у каждого вызывает своё. Это защита нашей истории от легковесного её восприятия, истории в её трудностях, истории, вырастающей в труде. От собратьев Абрамову – доброе слово».

Владимир Исаакович Соловьёв, тогда самый молодой 31-летний литератор в секции, впоследствии ставший диссидентом, а ныне известный российско-американский писатель, проживающий в Нью-Йорке, по-своему оценил композицию романа: «…В романе ощущается и некоторый мелодраматизм. Композиция романа не совсем ровная, слишком последовательная, “просторная”, словно глубокий вдох. После такого начала ждёшь и широкого продолжения. Вторая же часть какая-то торопливая, прерывистая, усечённая, автор словно хочет быстрее связать концы с концами (Михаил и Рая), углы сглажены. Вдох глубокий, но нет соответствующего выдоха».

Упрекнуть Владимира Соловьёва в высказывании о композиции романа вряд ли было возможно, да и сам Фёдор Абрамов в ответном выступлении на этот счёт не смолчал:

«…Из кожи вон лезешь, пытаешься быть честным, сказать со своей точки зрения важные слова, а получаешь – “очернитель”, “прохожий с тросточкой”. За границей же подхватываются негативные оценки. И, стараясь сделать бизнес на наших ошибках, радостно хвалят – “разоблачители”, “бросает вызов”, “очернитель-патриот”…

Был и буду писателем критического направления. Но главное в моей работе не отрицательный пафос, а с первой странички разговор о России, о своей стране, о нашем человеке, о нашем времени.

Не только не отрицаю, что являюсь бытописателем, но считаю, что словес нашей литературе хватает, а вот конкретного – что люди едят, о чём думают, сколько зарабатывают – вот этого не хватает. И счастлив, что люди замечают – я бытописатель. Стараюсь, чтобы в моих произведениях было больше “мяса” жизни».

И под конец, словно принимая в чём-то критику, со свойственной ему прямотой добавил: «Недостатки 3-й книги объясняются не только слабостью, но и довольно сложной судьбой книги. Она дошла до читателя не в самом лучшем виде». И в этом нелестном в свой адрес признании тоже была его абрамовская правда – сказать так, как есть, не кривя душой.

А роман «Пути-перепутья» был принят не только на родине, но и за рубежом, куда только мог добраться «Новый мир».

21 ноября Фёдор Абрамов получил письмо от Моники Слодзиан, французской переводчицы, преподавательницы Института иностранных языков им. Мориса Тореза: «Недавно я предложила нашему издательству (Соединённое французское издательство) перевести один из ваших романов – “Две зимы и три лета” или “Пути-перепутья”, и наши товарищи согласились». И как выяснится впоследствии, французское издательство не станет делать выбора между этими двумя романами, они оба выйдут в свет на французском языке в 1975 году в переводе Моники Слодзиан. Затем будут переводы на польский, финский, румынский…

Триумфальное шествие романа «Пути-перепутья» по Европе порядком снизило накал страстей вокруг него, дав ему полный зелёный свет и на родине.

«Дом-то мой… самый жалкий в деревне»

1974 год.

Год не только многочисленных читательских встреч, но и время реализации больших планов как в творческом, так и в житейском отношении, и у Абрамова на всё это будет хватать сил. Это был рубежный год, накануне 55-летия, которое Фёдор Александрович ждал с явной тревогой. Работа над сценарием и постановкой «Деревянных коней» на «Таганке», что заставит разрываться между Ленинградом и Москвой, создание романа «Дом» и цикла рассказов-миниатюр «Трава-мурава», завершение воспоминаний об Александре Твардовском и продолжение почти двадцатилетней работы над повестью о войне «Кто он?», которая так и останется в сотнях черновых листов. А ещё будут работа в совете по прозе Союза писателей СССР, краткосрочная творческая командировка в Западную Германию…

В этом году после долгого перебирания «за» и «против» «Современник» всё же издаст отдельной книгой «Пути-перепутья», один из экземпляров которой Фёдор Абрамов в знак искренней благодарности за первую публикацию привёз в «Новый мир» Валерию Косолапову, которого в этот момент не оказалось на месте.

Спустя время Валерий Алексеевич ответил писателю благодарным письмом:

«26.06. 1974 года.

<…> Вчера впервые после длительного перерыва приехал на работу в журнал и порадовался, увидев на столе Вашу новую книгу. Огромное Вам спасибо за подарок и за внимание. Как Вы, очевидно, понимаете, роман “Пути-перепутья” мне очень дорог, и как давнему поклоннику Вашего писательского таланта, и как редактору “Нового мира”».

«Характер великого человека всегда сложный», – скажет однажды Абрамов о Твардовском, и эти слова можно в полной мере отнести и к самому Фёдору Александровичу.

По воспоминаниям знавших Фёдора Абрамова людей, он был наделён натурой взрывной, запросто входил в раж, но и быстро отходил, не умел долго держать зла. «Заслуга» Валерия Косолапова в публикации «Двух зим…» в «Роман-газете», «Путей-перепутий» и «Деревянных коней», как только прошла череда всех этих эпопей, была Абрамовым просто-напросто забыта. Даже после ухода Косолапова с поста главреда «Нового мира» между ними остались дружественные отношения, несмотря на то что по-прежнему находились те, кто пытался напомнить Фёдору Александровичу о роли Косолапова в «продвижении» его творчества. Но у Абрамова на этот счёт, по всей видимости, всё же было своё мнение.

Но самым главным событием этого года для Фёдора Абрамова станет обретение собственного дома в Верколе. Ради этого он сделает невозможное, – откажется от участия в майском пленуме правления СП РСФСР и целый месяц проведёт в родных местах, занимаясь реставрацией своей веркольской избы.

Все годы, приезжая на родину в качестве гостя, он неизменно будет жить с мечтой о собственном доме, и воплощение её в реальность станет самым настоящим подарком, пусть и требующим немало хлопот. Конечно, дом семьи брата Михаила давненько стал для Фёдора Александровича родным. И всё же свой дом – другое дело.

Вопрос о приобретении дома в Верколе решился в самый канун Нового года.

17 декабря 1973 года Абрамов получил долгожданное письмо от Таисии Мининой, работавшей директором школы в посёлке Новолавела.

Письмо было действительно желанным, так как оно касалось одного небольшого пустующего домика в Верколе, который Абрамов приметил уже давненько, да вот только решение о его покупке принял по весне, во время своего очередного приезда на родину.

В своём письме Минина сообщала:

«Многоуважаемый Фёдор Александрович!

Письмо Ваше получила. Бабушкин дом мне тоже очень дорог, так как это последняя связь с родной Верколой. У меня там родных и близких не осталось: отец убит в 1943 г., мать умерла в 1947 году (я ещё училась в 9-м классе Карпогорской школы), братьев и сестёр у меня не было. Учила бабушка, а после института она жила у меня в Ловеле.

Да, жаль… а жить в Верколе муж и дети не хотят, т. к. в Лохнове (Покшеньге, муж оттуда) есть большой, хороший дом. Летом ездим в Покшеньгу отдыхать.

Фёдор Абрамов. Дружеский шарж. Художник Н. Лисогорский

Автограф Андрея Вознесенского, поставленный на программке Фёдора Абрамова во время встречи редакции «Нового мира» с читателями в Выборгском Дворце культуры. Ленинград. 1973 г.

Если дом Вам понравился, я не возражаю. Правда, нужен ремонт печи, крылечка, изгороди (изгородь Вам надо поставить хорошую), ведь Вы для нас, земляков, большой авторитет, наша гордость.

Поэтому домик небольшой, продавать Вам неудобно как-то, вот я и молчала.

Сколько стоит, спрашиваете? Я не знаю, могу подарить, если он Вам дорог. Да и у бабушки о Вас были тёплые воспоминания…»

Не откладывая в дальний ящик разрешение вопроса о приобретении дома, заняться оформлением купчей Фёдор Абрамов попросил Нину Клопову, жену двоюродного брата Фёдора Клопова, которой и перевёл требуемую денежную сумму. По всей видимости, Фёдор Александрович за ценой не особо стоял. Хоть и плохонький был домишко, а принять его в дар он всё одно не мог. Всё же дом приобретал!

Конечно, Фёдор Абрамов мечтал не о таком веркольском жилище. Но место! Место, где стоял этот осиротевший дом, – вот что его прежде всего привлекло! Высокий угор на семи ветрах, простор полей под ним и бегущая лента Пинеги, а за ней, как и в его детстве, белоснежные стены построек Веркольского монастыря и бескрайняя даль лесов, таких, что взором не окинешь. И эта огромная «пекашинская» лиственница из далёкого прошлого, что выросла на откосе, словно живой памятник его «Братьям и сёстрам». А ещё его неизменно влекла родительская усадьба, что была совсем рядом на его родном абрамовском печище, до которой было всего-то дорогу перейти.

Обременяя себя небольшим домишком на угоре, Фёдор Абрамов в душе надеялся, что ему невдолге удастся приобрести стоящий рядом, с левой стороны от фасада, уже нежилой ветхий большой дом, принадлежавший Анастасии Андреевне Абрамовой, после сноса которого можно будет поставить настоящий дом с конём. Но на уговоры Абрамова продать старенький дом Анастасия Андреевна ответила отказом, и с мечтой о строительстве большого дома на угоре Абрамову пришлось расстаться. Дом этот в конечном итоге всё же уберут, но случится это тогда, когда Фёдора Александровича уже не будет.

Хлопоты по дому начались в мае, ещё задолго до черёмухового цвета, когда Пинега, едва освободившись ото льда, ещё не согнала полые воды с прибрежных луговин – самая пора распуты, время разбитых дорог.

Забота о приведении в жилое состояние собственного дома настолько захватила Фёдора Абрамова, что он на время превратился из писателя в прораба и плотника, решив лично решать вопросы не только с доставкой необходимого материала, но и принимать непосредственное участие в строительстве.

Почти сразу после покупки веркольского дома Абрамов рассказал об этом в письме Михаилу Щербакову, попросив помочь в стройке. Вероятнее всего, Щербаков не одобрил приобретения.

Вот по этому поводу строки из щербаковского дневника:

«Мнение веркольцев – не дом, а гнильё. Под гору бы срыть бульдозером. Развалюха и т. д. А между тем передняя часть дома рублена из соснового сухостоя. Брёвна смолистые, крепкие. Стены под наружной обшивкой будут стоять век. В общем, дом будет хороший».

И тут же в дневнике находим запись с прямо противоположным мнением:

«Советую Ф. А. строить новый дом из бруса. Брус – в Ваймуше. Но он купил небольшой старый дом (500 руб.).

Место очень хорошее. По сути дела, не дом, а место купил. Приглашает недели на 2 в Верколу помочь ремонтировать этот дом. Я дал согласие».

И все эти две недели, пока чинился дом, Фёдор Абрамов неотлучно находился при стройке. Помогал всем, чем мог. Ездил за стройматериалами в Карпогоры, помогал плотникам, да и сам столярничал…

Вот так в мае 1974 года в Верколе, в самом красивом месте деревни, у Фёдора Абрамова появился свой собственный дом в одну небольшую, но просторную и уютную комнатку, которая будет служить ему и спальней, и столовой, и писательским кабинетом. Рядом Пинега, за ней монастырь и простор лесов – всё то, что он видел в детстве. «Волнами, пёстрыми табунами ходит разнотравье по лугу… а за лугом поля, Пинега, играющая мелкой серебристой рябью, а за Пинегой прибрежный песок-желтяк, белые развалины монастыря, красная щелья и леса, леса – синие, бескрайние, до самого неба…» – так описывал Абрамов то, что окружало его дом.

Уже в своих поздних дневниковых записях 1981 года Фёдор Александрович запишет: «Дом-то мой едва ли не самый жалкий в деревне. Маленький. В три окна… Впрочем, ощущение бедности, малости лишь на первых порах. А потом пройдёт какая-то неделя, и я уже бесконечно влюблён в свой дом».

Действительно, уж очень невелик, но уютен получился абрамовский дом всего-то в три оконца. Не так просторна комната, служившая и местом отдыха, и гостиной, и столовой, и писательским кабинетом. Из всей мебели – самое необходимое да печь-столбок почти у самого входа.

Благоустройство веркольской усадьбы, как и самого дома, займёт у Фёдора Абрамова ещё не один год. Но это уже не будет тем марафоном, что случился в мае 1974 года. Постепенно будут устраняться все шероховатости и недочёты спешной стройки. Спустя некоторое время летняя веранда превратится в кухню и рамы в доме по-городскому «заиграют» петлями. Уже на следующий год рядом с домом появится свежесрубленная новенькая баня, разобьются клумбы, и лишь амбарчик в углу усадьбы, доставшийся в наследство от прежней хозяйки дома, будет напоминать о её прошлом, и Абрамов наотрез откажется его сносить. «В амбаре жизнь моих предков», – будет отвечать он на все предложения освободить усадьбу от неказистого замшелого векового строения, давно потерявшего хозяйственную надобность.

Со временем на усадьбе появятся и берёзки с осинками, и кусты смородины с малиной. Их посадит по просьбе писателя племянник Владимир со своей женой Анисией.

Домик в Верколе станет для Фёдора Абрамова не просто райским приютом на летние месяцы всех последующих лет жизни, но и ещё более тесной связью писателя с родиной, без которой он себя просто не мыслил. Под его крышей он закончит последний свой роман «Дом», будет обдумывать «Чистую книгу», здесь родятся рассказы-этюды «Травы-муравы», записи его дневников и записных книжек, да и много ещё чего, что станет впоследствии литературным наследием писателя Фёдора Абрамова. Конечно, в жизни Абрамова по-прежнему будут Комарово с Опальневым, дальние заграничные поездки и путешествия по своей стране, но с лета 1974 года его главным притяжением станет скромный дом, без которого он уже не мыслил своей Верколы.

«Премию дали… Счастлив ли я?»

В 1975 году постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР за трилогию «Пряслины» Фёдору Абрамову будет присуждена Государственная премия СССР.

Он принял эту награду без показной радости, хотя первое время лауреатскую медаль на лацкан пиджака нет-нет да и прикалывал. Через несколько дней после свершившегося лауреатства, 28 ноября 1975 года, Абрамов писал Галине Симиной в ответ на её поздравление:

«Должен, однако, сказать, что хлопот с премией этой не оберёшься. Знаете, например, что я сейчас делаю? Скрываюсь от людей – от корреспондентов, всяких делегатов и пр. Сижу дома взаперти, выхожу на улицу только в темноте, а Люся всем отвечает: нет дома. Срочно уехал в Архангельск».

Он по праву мог гордиться этой заслуженной, выстраданной им наградой, которая и в этот раз вполне могла пройти мимо его порога, ведь вместе с ним на первое место претендовали не кто-нибудь, а Даниил Гранин со сборником «Прекрасная Ута» и Виктор Астафьев с трогательной автобиографической повестью «Последний поклон», противостоять которым при голосовании было весьма непросто. На этот счёт в абрамовском дневнике есть такая запись: «24 октября 1975 года… Премию – дали… Самое удивительное: прошёл единогласно. Но борьба была великая… Счастлив ли я? Не вышибло ли ум от радости? Нет. Довольно спокойно всё принимаю, хотя премия – событие. Ведь это что же? Критическое направление в литературе утверждается… Ни единого шага не предпринял я, палец о палец не ударил, чтобы получить премию. Никого не просил, никому не звонил. И так держать впредь».

По сути, присуждение премии трилогии стало полной реабилитацией «Пряслиных» на высоком партийном уровне и торжеством абрамовской правды. Разумеется, сам Фёдор Александрович хорошо это понимал, но верил ли в то, что своим словом сумел побороть безропотное время «застоя» в чиновничьих умах, долгое время не желавших признавать реальные тяготы послевоенной деревни? Неужели ему простили все «заслуги»: «письмо 31-го» и чуть раньше единоличное письмо в защиту Солженицына, которого 12 февраля 1974 года арестовали, лишили гражданства и выслали из страны? Забыты два постановления ЦК КПСС по его творениям и много чего ещё в выбранномом направлении литературы? Вряд ли Абрамов мог на это ответить. К тому же это были годы решительной борьбы государства с инакомыслием – диссидентством, которое, принудительное или добровольное – не важно, расцвело в стране махровым цветом. А Абрамов, чьё произведение «Вокруг да около» издавала заграница от Европы до США? О нём словно забыли! И вот – Государственная премия. И не только!

Ещё до присуждения премии Фёдору Абрамову в октябре 1975 года поступит предложение возглавить Ленинградское отделение Союза писателей РСФСР, на что он ответит категорическим отказом. Чиновничество было не его стезёй. Тогда-то он и запишет в своём дневнике: «Всё сразу: секретарь СП РСФСР, секретарь СП СССР, член обкома, делегат 25-го съезда… издания во всех республиках, неограниченные поездки за границу, по стране. И цена за всё это – возглавить ленинградских письменников. Подкуп это?»

Спустя несколько месяцев после получения Фёдором Абрамовым Госпремии Вера Бабич, поздравляя писателя с заслуженной наградой, 3 апреля 1976 года написала: «Я воздвигаю в своём сердце памятник людям твоих книг, в которых живёшь ты и для которых ты родился, чтобы нести им ответную любовь твою. Книги твои, как музыка – их принимаешь сердцем, сердцем оцениваешь».

И как хорошо, что эту самую музыку абрамовской прозы наконец-то услышали там, в верхах, в октябре 1975 года.

Часть 9. Абрамов и театр: «Превыше всего не люблю халтуру»

«…Не было охоты, да нужда заставила»

Поразительно, но Фёдор Абрамов отказывался работать с режиссёрами и сценаристами даже после того времени, когда, казалось бы, успех его романа, повести или рассказа на сцене или в кино был уже предопределён. Он безумно ревновал к чистоте русской речи, к выразительному слову, пронизывающему, словно изящная шёлковая нить, каждое его произведение. И, наверное, если бы не упорство маститого Юрия Любимова и настойчивость студентов Ленинградского театрального института, то вряд ли свершилось бы чудо «Деревянных коней» и «Братьев и сестёр» в таком масштабе, который мы имеем сегодня. Ведь был неудачный опыт работы с провинциальным Магнитогорским драматическим театром и столичным Малым академическим, решившими поставить роман «Две зимы и три лета». Да, тому было несколько причин, и мы о них ещё обязательно расскажем. И всё же главной из них была непомерная трудность работы с абрамовским текстом. Как автор, он не позволял упрощать при инсценировке свой текст, не принимал неточностей и даже намёка на легковесность. Он неистово возмущался в ответ на доводы о том, что постановка не должна полностью повторять мотив произведения, и отказывался от постановки спектакля. Очень примечательно письмо, написанное неким режиссёром Шуровым и Э. Н. Пилепенко 4 марта 1969 года в ответ на письмо Абрамова по поводу готовящегося при их участии спектакля «Две зимы…»:

«Нам кажется, Вы можете поверить в искренность наших намерений, ведь Ваш роман не бестселлер, не детектив с десятью убийствами, который с упорством, достойным лучшего применения, ищут театральные деятели, чтобы поддержать пошатнувшиеся театральные дела периферии. Но мы убеждены, что инсценировка, даже в настоящем виде, представляет интерес для театра… Ваша искренность в понимаемых Вами вопросах, в характерах заставляет видеть в них перспективу развития, а следовательно, и созвучие наших дней.

Нам нужны будут Ваши советы по ряду вопросов относительно инсценировки… Инсценировщик ни в коей мере не собирается создавать инсценировку по мотивам романа. Ему хочется сохранить и дух, и течение Вашего романа, дав ему возможность жить на сцене, сохранить характеры, которые и без воли инсценировщика развиваются (это, собственно, и увлекло режиссёра и инсценировщика).

К нашему большому сожалению, мы поняли не все Ваши замечания в самом тексте (почерк). Очень просим Вас найти возможность ещё раз вернуться к интересующему нас вопросу и не считать, что я собираюсь перекраивать Ваш роман или толкаю Вас на это. Согласны с Вами, что название выбрано мною неудачно.

Вы пишете, “автор совершенно не верит в возможность написания пьесы по роману ‘Две зимы и три лета’ ”. Режиссёр продолжает верить и видеть будущий спектакль. А мне, как инсценировщику, что прикажете делать? Согласитесь, что уговаривать режиссёра мне не очень хочется. И больше хочется уговорить Вас на это “злодейство”!

Нам очень хочется оставить за собой право видеть так людей, о которых Вы писали, на сцене, может быть, несколько иначе, чем видите Вы. Это вовсе не значит, что эти люди должны говорить несвойственным им языком или поступать так, как поступает сугубо городской житель.

Мы, простите нас за откровенность, почувствовали некую крепость, за стены которой Вы не хотите нас допустить. Театр иногда открывал ворота самых неожиданных крепостей…»

Нетрудно догадаться о реакции Фёдора Абрамова, последовавшей после прочтения этого письма. Разумеется, разрешения на инсценировку в таком виде «Двух зим…» он не дал.

Почти аналогичная, но уже весьма конфликтная ситуация (Фёдор Абрамов мог решительно постоять за своё произведение!) произошла во время общения с режиссёром Владимиром Николаевичем Токаревым и была напрямую связана с постановкой «Двух зим…» на сцене Малого театра в Москве, которая была запланирована на июль 1971 года.

Изначально «Две зимы и три лета» в постановке Токарева предполагались к показу на сцене Театра им. Моссовета. При работе над пьесой Токарев изменил не только концепцию «Двух зим…», но и обезличил роман, жестоко стерев удивительную полифонию песенного северного говора – визитной карточки всей абрамовской прозы. О целостности авторской речи и языка героев, напрямую связанных с показом характеров персонажей абрамовского романа, очень ёмко напишет Шамиль Галимов в своей статье «Дума о народном подвиге», опубликованной 4 мая 1973 года в газете «Правда Севера». В частности, он отметит: «У Абрамова поразительно тесно сближаются авторская речь с языком героев. Часто они образуют единый поток, звучат слитно. Писатель глубоко вживается в образы, проникает во внутренний мир каждого своего героя, который появляется на его сцене, и как бы думает вместе с ним, живёт его чувствами, мыслит его словами. Отсюда полнота и ёмкость в показе душевных движений героев, внутреннее высвечивание характеров». Именно это мастерство автора полностью вытравилось из токаревской инсценировки.

Более того, пьеса в двух действиях была построена Токаревым как воспоминание Анфисы Петровны Мининой о далёких послевоенных годах. Ко всему тому, он оставил за собой единоличное авторство в создании пьесы.

Но этот первоначальный вариант спектакля по роману «Две зимы и три лета», к счастью, не был принят Управлением театров, музыкальных организаций и концертной работы Моссовета, что уберегло театр от реализации этого плана.

Поставить роман на сцене вызвался Малый драматический театр, директор которого народный артист СССР Михаил Царёв и главный режиссёр Борис Равенских проявили к «Двум зимам…» живейший интерес.

Если в подготовке инсценировки для Театра им. Моссовета Абрамов участия не принимал, то с Малым театром, как и в ситуации с Владимиром Токаревым, был заключён авторский договор на подготовку пьесы.

Как впоследствии вспоминал Фёдор Абрамов, он за три дня отредактировал пьесу от и до, добавив больше родного текста и исключив многое из того, что вообще не принадлежало роману.

Из письма Фёдора Абрамова в секретариат Ленинградского отделения СП РСФСР от 1 ноября 1971 года:

«В результате моего творческого вторжения в инсценировку – именно так я определил бы характер своей работы – был создан новый вариант…

Этот вариант существенно отличается от первоначального, токаревского, как в чисто композиционном отношении, так и в языковом. По существу, я заново переписал первоначальный, токаревский, вариант и уж, во всяком случае, не ограничился лишь редактированием…»

Мучительная работа над текстом токаревской инсценировки позволила Абрамову вернуть «Двум зимам…» не только колорит языка, но и само авторское слово.

6 апреля 1971 года Абрамов довольно раздражённо писал Токареву:

«Итак, Владимир Николаевич, вы “единственный автор” инсценировки, а Абрамов тут ни при чём. Более того, Абрамов хочет примазаться к Вам, нажиться на Вашем труде, и вообще, послушать Вас, так Абрамов даже чуть ли не мешал Вам в работе над инсценировкой (это автор-то романа!)…

И вот тут, Владимир Николаевич, я должен прямо сказать, что Ваша инсценировка, её первый вариант… оказался несостоятельным. По крайней мере, с точки зрения языка. Да это и неудивительно. Вы ведь совершенно не знаете ни крестьянской жизни, о которой идёт речь в моём романе, ни тем более живого народного языка (да ещё в его северной разновидности), на который я опираюсь как художник, и надо было обладать поистине Вашим бесстрастием, чтобы взяться за инсценировку такого произведения. Так что нет, не от хорошей жизни, Владимир Николаевич, я “пристроился” к Вам. Как говорится, не было охоты, да нужда заставила.

Да, да, да! Давайте возьмём Ваш первоначальный вариант и последний, тот, что был представлен Малому театру (у меня они, кстати, сохранились) – ведь это просто несоизмеримые вещи! Примеры? Да начнём прямо с первой страницы – со вступительного монолога Анфисы. Вы ведь как его сделали? Две-три строчки сочинили сами, затем поработали ножницами (выстригли кусок из письма автора к другу), потом приписали ещё две-три строчки от себя и всё – готово. Надо ли говорить, что получился совершенно несъедобный винегрет, лишённый всякого языкового единства, и что мне пришлось коренным образом переработать его! И таких примеров множество. Их можно найти на каждой странице, где Вы так или иначе внесли свою лепту.

В своём письме моё участие в работе над инсценировкой Вы со свойственной Вам деликатностью называете “совместным редактированием”. Нет, Владимир Николаевич, это было не редактирование, это была каторга. Я целыми днями в поте лица, при ожесточённейшем сопротивлении с Вашей стороны (заметьте, я всё время воздаю Вам должное) вымарывал, вытравляя из текста Ваши слова и Ваши выражения, столь чуждые всему стилистическому строю моего романа, правил и вписывал заново целые куски в репликах, ремарках, возвращал характерам их изначальное звучание (это уже, замечу в скобках, по части драматургии). А сколько я выбросил, изъял разных сцен и эпизодов, сочинённых Вами в духе плохой брошюры и псевдонародности!»

Но и этому варианту пьесы «Две зимы…» не суждено было оказаться на театральной сцене. Что же не устроило тогда дирекцию театра? Письмо Царёва и Равенских в себе причины отказа в постановке такой версии пьесы, и отправленное ими Фёдору Абрамову письмо говорило лишь о необходимости дальнейшей работы:

«Дорогой Фёдор Александрович!

Получили Ваше письмо и новый вариант инсценировки. Большое спасибо.

Пьеса стала совершеннее по языку персонажей; каждый человек заговорил своим собственным голосом. А слово для актёра – великое богатство. Рука мастера чувствуется и в этой работе очень крепко.

Что же касается перевода романа на язык сцены, перевода прозы в драматургию, то здесь предстоит ещё труд и труд! Пока что инсценировка столь беднее и “прямее” романа, что ставить её в таком виде – значит не уважать и не понимать Ваше творчество.

Будем работать, Фёдор Александрович!

Будем вместе с Вами выстраивать спектакль, который и по духу, и даже чисто жанрово, по принципу одновременности действия, по полифоничности звучания тем и т. д. будет максимально приближен к Вашим “Двум зимам…”.

Выпуск спектакля намечен на июль этого года.

Просим Вас, дорогой Фёдор Александрович, – и настоятельно просим, – до создания окончательного сценического варианта пьесы в Малом театре инсценировку ни в коем случае не считать законченной и соответственно не передавать её никаким другим театрам.

Постановку “Двух зим…” на театре, как Вы знаете, разрешили (и не без скрипа!) именно Малому. Под нашу ответственность – художественную и партийную. И мы крайне озабочены тем, чтобы спектакль состоялся – достойно и без помех».

Могло ли разочаровать Фёдора Абрамова это письмо, в котором ясно говорилось, что пьеса в том виде, в котором она уже во второй раз подана, в театре не пойдёт? Впрочем, для себя Абрамов вряд ли мог поставить этот вопрос именно так. Понятно, что работать с Токаревым ему не хотелось. К тому же в Ленинградском государственном театре им. Ленинского комсомола (в 1991 году театр получил новое название – Государственный театр «Балтийский дом») уже шла работа над третьим вариантом инсценировки «Двух зим…», в основе которого лишь частично лежал второй вариант пьесы. Да, Абрамов нарушил возложенное на него Малым театром обязательство не передавать незаконченную инсценировку другим театрам. Но и Абрамова можно понять. Он устал от неопределённости Малого театра, да и отвергнутый вариант пьесы с его собственными правками уже был сигналом, что данную постановку в этом театре зрители вряд ли вообще увидят, хотя в письме Токареву Абрамов вроде бы и отметил справедливость руководства Малого театра и даже согласился с тем, что пьеса ещё действительно далека от романа и нуждаетсяной, а может быть, и в коренной переработке. И всё же для себя он уже принял иное решение. И, наверное, был прав.

7 января 1971 года в коротком письме Михаилу Царёву и Борису Равенских, словно освобождая себя от ненужных обязательств в отношениях с Малым театром, Фёдор Александрович напишет:

«В ответ на Вашу телеграмму от 30 декабря прошлого года сообщаю, что окончательный вариант пьесы вручён Вашему театру В. Н. Токаревым 29 декабря 1970 года…

Театры других городов страны проявляют большой интерес к пьесе, интерес, на мой взгляд, вполне закономерный, так как роман “Две зимы и три лета” хорошо принят советским читателем и критикой.

Сохраняя за Вашим театром право первой постановки в Москве, я не нахожу никаких оснований препятствовать их желанию поставить пьесу на своей сцене».

Инсценировка, которую готовил ленинградский Ленком вместе с Фёдором Абрамовым, давшим согласие на постановку, была совершенно иной, принципиально отличающейся от той, что готовилась в Малом театре.

«Вариант Малого театра и конструктивно, и сюжетно строился на образе Анфисы, – как следует из письма директора театра Рубина Сергеевича Милонова, режиссёра Геннадия Михайловича Опоркова и режиссёра-постановщика Олега Константиновича Овечкина директору Ленинградского отделения Всесоюзного управления по охране авторских прав товарищу Краморевой Н. И. 3 ноября 1971 года. – В центре же нашего варианта стали образы и судьбы молодых героев романа – Михаила и Лизки Пряслиных, Егорши. Это привело к изменению ряда побочных линий, к необходимости написания новых сцен, к изменению самого конкретного приёма инсценировки».

В ленкомовском варианте пьесы «Две зимы…», по сути, уже четвёртом, Владимир Токарев участия не принимал. Его можно было без проблем убрать из числа авторов инсценировки, если бы, как ни парадоксально, не заступничество Фёдора Абрамова, который изначально был настроен, как мы видим, куда более радикально.

Из письма Абрамова Токареву 6 апреля 1971 года: «Ленинградский вариант даёт мне право вообще отказаться от Вашего соавторства. Да, да! Стоило бы мне только переписать несколько страниц, на которых есть следы Вашей работы, изъять три-четыре куска, написанных Вами и, каюсь, мной недостаточно выправленных, и я бы мог распрощаться с Вами навсегда. Но я этого не сделал. Я не хочу перечёркивать вовсе Вашу работу…»

И когда в сезоне 1971 года спектакль «Две зимы и три лета» уже шёл на сцене Ленинградского театра им. Ленинского комсомола, его руководство по-прежнему считало несправедливым указывать имя Владимира Токарева как автора пьесы.

«Таким образом, по существу, инсценировка театра была создана Ф. Абрамовым совместно с театром. И обе эти стороны имели право ставить вопрос об исключении фамилии В. Токарева из афиши спектакля. Однако по этическим соображениям, а также учитывая, что В. Токарев является одним из соавторов варианта инсценировки, который послужил источником новой инсценировки, театр, и в первую очередь сам Ф. А. Абрамов, не сочли себя вправе ущемлять интересы и авторские права В. Н. Токарева. В результате фамилия В. Н. Токарева стоит на афише как фамилия одного из инсценировщиков романа, хотя это и нельзя считать справедливым» – эти строки из обращения ленкомовцев от 3 ноября 1971 года являются ещё одним ярким примером абрамовского благородства. Согласно инструкции по применению постановления Совета министров РСФСР от 27 июля 1966 года № 623 «Об авторском вознаграждении за драматические и музыкальные произведения», авторский гонорар за инсценировку произведений, охраняемых авторским правом, составлял три процента валового сбора от продажи билетов, из них: полтора процента автору романа и полтора процента авторам инсценировки, то есть по 0,75 процента каждому. Так, Абрамов должен был получить три четверти от суммы сбора, а Токарев лишь одну четверть. Так вот Абрамов отказался от одной четверти в пользу Токарева, тем самым поделив причитающийся гонорар поровну, причём об этом своём решении Абрамов 9 марта 1971 года уведомил и Токарева.

Пьеса «Две зимы и три лета» на сцене Ленинградского театра им. Ленинского комсомола будет идти не один год и соберёт немало оваций благодарных зрителей. А вот отношения между соавторами инсценировки наладятся лишь спустя семь лет, когда режиссёр Эдуард Семёнович Симонян решит поставить «Две зимы…» на сцене Архангельского драмтеатра. Фёдор Абрамов первым протянет Владимиру Токареву руку дружбы в знак примирения, откликнувшись душевным письмом на старый адрес Владимира Николаевича. Абрамовское письмо будет долго скитаться по Москве, пока не доберётся до Кронштадтского бульвара, где теперь жили Токаревы. «Это такая радость, что все недоразумения между нами наконец рассеялись! – напишет Владимир Николаевич Абрамову в ответном письме от 15 мая 1978 года. – Я всегда считал Вас одним из выдающихся прозаиков нашего времени, внимательного и заинтересованного, несмотря ни на что, следил за Вашим творчеством, и наш нелепый конфликт всё это время тяжёлым камнем лежал на моей душе». Нельзя упрекнуть Токарева в неискренности. Ещё 6 мая 1972 года он отправит Абрамову письмо, на которое тот не ответит: «Мы написали друг другу много резкостей и колкостей. Отношения испорчены полностью. Никто на этом ничего не выиграл».

Интересно, но в конечном итоге Фёдор Абрамов разрешит Токареву стать единоличным создателем пьесы, убрав свою фамилию из авторов инсценировки. Вот он момент истины душевного благородства Фёдора Абрамова. С этим уж не поспоришь!

А Владимир Токарев, в свою очередь, в своих письмах будет по-прежнему убеждать Фёдора Абрамова, что оригинал и инсценировка – вещи разные. Он напишет ему 16 сентября 1978 года:

«Дорогой Фёдор Александрович,

как мне убедить Вас, что совершенных инсценировок не бывает в природе – потери неизбежны. А впрочем, отклониться от первоисточника не всегда является “потерей”».

Но Абрамов уже прекратил по этому поводу все споры. Они ему были не нужны.

Так, несмотря на все перипетии вокруг инсценировки «Двух зим…» начала 1970-х, 1971 год можно считать годом открытия театрами прозы Фёдора Абрамова. Именно с этого времени о желании поставить на своих сценах произведения Абрамова заявят десятки театров страны от Калининграда до Петропавловска-Камчатского. «В случае, если уже кто-либо работает над инсценировкой, то это не может помешать нам создать свой вариант, учитывая творческие особенности театра…» – так, к примеру, писал Абрамову о намерении поставить роман «Две зимы и три лета» у себя на сцене Михаил Львович Лейн – главный режиссёр Московского литературного театра Всероссийского театрального общества.

Но, увы, не всем режиссёрам и артистам удастся показать всю мощь абрамовской прозы на сцене. И, конечно же, вершиной, триумфом театрального творения по Абрамову, без всякого сомнения, станут любимовские «Деревянные кони», «Братья и сёстры» и «Дом» Льва Додина, трамплином для которых, без всякого преувеличения, станет блестящая студенческая постановка «Братьев и сестёр» в 1978 году на сцене учебного театра Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК) при непосредственном участии профессора кафедры режиссуры Аркадия Иосифовича Кацмана и преподавателя кафедры, режиссёра Льва Абрамовича Додина.

Первая половина 1970-х годов – это не только успех абрамовской прозы на театральных подмостках, но и время глубоких огорчений. Так, ленинградский Ленком, успешно поставивший у себя на сцене «Две зимы…», отказался работать с предложенными «Путями-перепутьями». Инсценировку, подготовленную самим Фёдором Абрамовым, театр вернул автору.

Расстроенный этим событием, Абрамов летом 1972 года отправил один экземпляр пьесы в Большой драматический театр Георгию Александровичу Товстоногову, и как следует из письма Дины Морисовны Шварц, заведовавшей литературной частью театра, Товстоногов, уезжая в санаторий, прихватил рукопись с собой, пообещав обязательно прочесть. Но постановка романа «Пути-перепутья» на сцене БДТ так и не состоялась.

Не пошли «Пути-перепутья» и на сцене Московского театра им. Маяковского, работа над которыми должна была начаться в сезоне 1972/73 года. Причин тому могло быть много, достаточно вспомнить, что́ это было за время для самого Абрамова. Тогда Фёдор Александрович, согласившись на предложение Андрея Александровича Гончарова о совместной работе над постановкой, так и не дождался ответа главного режиссёра и расценил это как проявление неуважения. 13 марта 1973 года Гончаров с тревогой за исход дела, да и, по всей видимости, в своё оправдание, сообщал Абрамову в Комарово: «Глубоко убеждён, что произошло явное недоразумение. Я ответил на Вашу первую телеграмму и 7 марта ответил на вторую, поблагодарив Вас за согласие и прося встречи с театром в начале апреля в связи с двухнедельными гастролями в Польше. Кроме того, основываясь на Вашем принципиальном согласии, сообщил о нашей работе над романом в своей статье в “Правде” 1 марта. Мне казалось, что в наших отношениях существует полная ясность, поэтому Ваша телеграмма 10 марта со ссылкой на моё молчание явилась полной неожиданностью. Вновь подтверждаю наше горячее желание работать над Вашим романом, готовность встретиться в начале апреля. Надеюсь, возникшее недоразумение не помешает нашему творческому содружеству». Но эта история так и не имела дальнейшего продолжения. И наверное, к счастью для Абрамова.

«По душе мне и Ваша смелость…»

Несмотря на весьма непростой первый опыт инсценировочной работы, в середине 1971 года судьба неожиданно свела Абрамова с драматургом из города Куйбышева (ныне Самара) Владимиром Ильичом Молько, уже успевшим значительно поработать на театральной ниве. Его пьесы успешно шли не только в Самарском драматическом театре, но и во многих других городах Советского Союза.

Владимир Молько увидел в произведениях Фёдора Абрамова огромную силу, способную покорить зрителя. Возможно, со стороны драматурга это был своеобразный шаг в пропасть, ведь добиться расположения Абрамова, да ещё в такой сложный для него период, было непросто. Однако настойчивость Молько поборола все абрамовские предубеждения, по большей части порождённые сотрудничеством с Владимиром Токаревым, и согласие на совместную работу над инсценировкой повестей «Пелагея» и «Алька» было получено.

В планы Владимира Молько входила работа над полным сочинением пьесы. Фёдор Абрамов видел совместную работу куда скромнее. В своём первом письме Молько от 23 ноября 1971 года Абрамов с присущей ему категоричностью, с опаской за исход дела, но и тем не менее давая свободу в работе, писал:

«Как же будете домысливать, развивать характеры, которые рождены не Вами? Может быть, лучше всё-таки остановиться на инсценировке?

Впрочем, Вам, как говорится, виднее. Я только о чём хочу заранее предупредить Вас: я не смогу много работать над пьесой – у меня нет для этого времени. И давайте уж ещё об одном договоримся: если пьеса Ваша мне не понравится, не обессудьте: я так и скажу Вам – не получилось…»

Фёдор Абрамов, как и всегда, ответил категорично и прямолинейно. Конечно, обратись к нему в тот момент, скажем, Юрий Любимов, он, что было бы вполне естественно, отказался бы от предложения Владимира Молько. Но ситуация обязывала! В начале 1970-х годов Абрамова, как нам известно, подобными просьбами не баловали. А тут, как в известной пословице, на безрыбье и рак рыба!

Но союз с Владимиром Молько вопреки скептическому настрою Фёдора Абрамова оказался довольно плодотворным и дружественным, несмотря на излишне резкие высказывания писателя в адрес Молько (разумеется, только в процессе творчества).

Владимир Молько был очень заинтересован в данной инсценировке, опасался, что их сотрудничество, основанное на устной договорённости, может в любой момент прерваться, уговаривал Абрамова отказываться от других предложений, включая Театр на Таганке. Чтобы подстраховаться, Молько заявляет о создании пьесы по двум повестям Фёдора Абрамова в Минкульт РСФСР и спешно приступает к работе.

К осени 1972 года пьеса Владимира Молько «Пелагея и Алька» была написана.

Быстро не всегда хорошо. Сжатые сроки работы вполне могли отразиться на качестве. И Молько, отправляя Абрамову рукопись, опасаясь резкой критики, писал (дата не сохранилась):

«Умоляю, сохраните доброе ко мне отношение и личное мужество в тех случаях, когда Вам покажется (по первому впечатлению!), что я был излишне “резок” по отношению к Вашим повестям. Не гневайтесь и на мою “наглость” в создании некоторых реплик и сцен, не обращайте внимания на отдельные композиционные просчёты, а просто… редактируйте, прописывайте, сокращайте, делайте пометки (резкие и добрые – какие угодно) на полях, пишите мне, звоните… Где-то в глубине души я уверен, что эту работу Вы просто не сможете не принять как свою кровную. Я уж не говорю о том, что это пока только “основа”.

Что же касается творческой стороны, то я готов работать сколько угодно… только с единственным условием – единственности нашего с Вами драматургического воплощения повестей. Всякое иное (халтурное) инсценирование механически немедленно выводит меня из этой работы».

На самом деле Молько посылал Абрамову вовсе не «основу» – черновой конечный вариант пьесы, а её первый чистовой. Но, боясь определить его таковым, на случай абрамовского гнева подстраховался.

Спустя время, 1 октября 1972 года, Фёдор Абрамов отвечал:

«Пьеса получилась. И скажу даже больше: она, на мой взгляд, обещает быть серьёзным, незаурядным произведением драматургии… Вы молодчина! Я даже и не ожидал, что Вы, городской человек, сможете “вжиться” в деревню. По душе мне и Ваша смелость… Чего, по-моему, не хватает пьесе сейчас? Прежде всего драматизма, напряжения, более острой сшибки людей и характеров. Как всё это усилить? Во-первых, сократить, сжать, сделать “жёстче” некоторые диалоги и монологи… Но главный путь дальнейшей “драматизации” повести – углубление её проблематики, актуальности звучания, её, так сказать, философии. Заострить разговор о коренных вопросах, которые волнуют сегодня молодёжь: о счастье, о том, как жить…

Далее. Отцы и дети. Пелагея вся “соткана из противоречий, как её характер”.

Образ тропинки и города с его соблазнами. Как это сделать? Возможно, в виде сияющих огней с его соблазнами на заднем плане и т. д. Но это надо. Тогда совершенно по-другому, вернее, острее будет читаться вся пьеса. Алька раздирается. Алька мечется! Вот что ни на минутку не надо упускать авторам, вот что должен чувствовать постоянно зритель.

Пелагею кое-где надо бы сделать посложнее, полукавее, поигривее…

Надо кое-что прочертить и в Альке. Крупнее её метания. В конце пьесы она чуть ли не совсем навострила лыжи в деревню. А ведь побеждает-то город. Сомнения, сомнения, вздохи и ахи по деревне и ослепляющие соблазны города… В этот нерв сегодняшнего душевного и нравственного бытия молодёжи».

И вновь тонкая абрамовская работа со словом: «Мешок я исправил на кузовок. На Севере с мешками траву не собирают…»

И в заключение письма:

«Никогда (подчёркнуто автором. – О. Т.), никогда больше не присылайте мне невычитанного экземпляра. Мне это не только отравило всё настроение, меня это привело в бешенство. Превыше всего не люблю халтуру и недобросовестность. Человек любую свою работу должен делать добротно, в том числе и черновую.

Пьесу пришлите, пожалуйста, в двух экз. Один – для правки, а другой я отдам Товстоногову или в театр Ленинского комсомола.

Должен сказать, что язык пьесы меня ещё далеко не во всём удовлетворяет.

Спорьте со мной. Отстаивайте свою правоту. Я никогда не считаю, что я во всём прав. Возможно, где-то и я маху дал…

Не жалейте сил. Не спешите! Не порите горячку! Повторяю, пьеса – а не просто ремесленная инсценировка! – обещает стать серьёзной вещью, и над ней нужно, необходимо работать.

Да! Разговоры о любви, о счастье, о том, как жить, не должны быть нудными, назидательными. Это как жизнь, как вспышки в серой повседневности, как внезапно пронизывающий прозу жизни ослепительный свет фар. В общем, вы понимаете меня, не так ли? Для разжигания Вашего воображения посылаю превосходную рецензию на “Альку” из “Авроры”… Рецензию на “Пелагею” почитаете в “Новом мире” № 9».

Такой абрамовский ответ не мог не обрадовать Молько. Пусть и с жёсткой критикой, но всё же в письме было самое главное – Абрамов принял именно пьесу, а не инсценировку.

Над каждым присланным её вариантом Фёдор Александрович работал с присущей ему дотошностью. Потребовалось ещё немало времени, прежде чем рукопись пьесы устроила Абрамова.

О сложностях с распространением пьесы в Минкульте РСФСР Молько неоднократно писал Абрамову. В чём была эта сложность, Владимир Ильич особо не распространялся. Для ознакомления её брали многие театры, и даже столичный Малый, но к постановке не принимали.

Первым, кто принял решение о спектакле «Пелагея и Алька», был Сызранский драматический театр и его главный режиссёр-постановщик Александр Михайлович Трубай. Несмотря на молодость (36 лет), за его плечами был хотя и небольшой, но весьма успешный опыт работы в Орском театре драмы. Пьеса Александру Трубаю понравилась, и за два месяца работы она была поставлена в театре. Абрамов в постановке не участвовал, и о том, как шло дело, опять-таки узнавал лишь из писем Молько, хвалившего антураж сценической постановки и репетиционную работу артистов.

Когда работа в Сызрани шла полным ходом, Владимиру Молько неожиданно позвонили из Управления культуры с сообщением о снижении авторского гонорара на 50 процентов, что едва не сорвало премьеру. Встревоженный Молько писал Абрамову: «Как быть?! Ведь не забирать же пьесу из театра?»

Такое решение было вызвано тем, что кому-то из чиновников Министерства культуры показалось, что «Пелагея и Алька» не пьеса, а всего лишь инсценировка, поэтому и причитающееся вознаграждение, разумеется, должно быть ниже. А для этого нужно было вновь пересмотреть условия договора.

Фёдор Абрамов с этим не согласился, хотя и особо настаивать не стал. В сущности, он и на этих условиях был не внакладе. Сложнее было Владимиру Молько, изначально задумавшему пьесу и полностью написавшему её первый вариант.

Чувство уважения к труду соавтора подсказало Фёдору Абрамову следующий ход разрешения данного вопроса: он попросту отказался от причитающегося ему более высокого процента от гонорара и вместе с Молько письменно уведомил об этом Министерство культуры. «Если Министерство культуры РСФСР откажет в нашей просьбе – признать пьесу “Пелагея и Алька” оригинальным произведением, – говорилось в заявлении, – то авторский гонорар распределяйте так: 1,5 % – Ф. Абрамов и 1,5 % – В. Молько».

Премьера «Пелагеи и Альки» состоялась в Сызранском драматическом театре 15 марта 1973 года.

Фёдор Абрамов, не видя постановки, по просьбе Владимира Молько откликнулся поздравительной телеграммой:

«Сызрань Драматический театр Главному режиссёру Трубай Горячо поздравляю Вас и весь коллектив премьерой хочется надеяться что Пелагея и Алька с Вашей лёгкой руки выйдут на широкие просторы России. Благодарно обнимаю. Фёдор Абрамов».

Инициативу Сызрани подхватили театры Куйбышева, Саратова, Фрунзе (Бишкека), Архангельска… Пьеса действительно пришлась по душе зрителю.

Окрылённый таким триумфальным шествием по театрам страны «Пелагеи и Альки», 3 июня 1973 года Молько написал Абрамову: «Вы серьёзно и внимательно отнеслись к нашей работе, словом и делом создавая пьесу… Очень я люблю Вас, люблю Вашу горьковскую принципиальность. Это-то и привлекло меня».

Почти в каждом своём письме Фёдору Абрамову Владимир Молько восторженно поздравлял его с состоявшейся премьерой в том или ином театре страны. При этом в постановках явно наблюдались просчёты, которые Молько старался не замечать, но о которых всё одно заговорила театральная критика.

Уже после ряда показов пьесы в театре Сызрани газета «Волжский комсомолец» 3 июня 1973 года в статье Е. Жоголева сообщала, что «ряд актёров не освоился со своими ролями, хотя со времени премьеры прошло более месяца».

Возможно, в премьерный показ в Сызрани спектакль действительно был сыроват. И дело, наверное, не в подборе актёрского состава или плохой игре, просто он, как часто говорят в театральной среде, ещё «не оброс мясом», не отшлифовался, не претерпел ряда исправлений в ходе проката, почти сразу лишившись поддержки того человека, чьими трудами был создан, – 23 октября 1975 года в возрасте тридцати восьми лет от тяжёлого онкологического заболевания скончался Александр Трубай. «Но самое большое и тяжёлое событие, – писал Молько Абрамову в ноябре 1975 года, – смерть дорогого Александра Михайловича Трубая, давшего сценическую жизнь “Пелагее…”. 38 лет!»

23 февраля 1974 года спектакль «Пелагея и Алька» в постановке Б. Второва прошёл на театральной сцене Архангельского драматического театра им. М. В. Ломоносова. Ещё 28 июня 1973 года заведующий литературной частью театра Е. Чистиков обратился к Фёдору Абрамову с просьбой помочь найти для репертуара следующего сезона пьесу «Пелагея и Алька», так как театру самостоятельно найти её нет возможности. «Наш театр, – сообщалось в письме, – хотел бы иметь с Вами крепкую связь и дружбу; нам очень нужны пьесы северные, на местные темы. Ведь те, кто далёк от Севера, не поймут так, как северяне, обычаи, нашу северную речь, юмор её, патриотизм северян…»

Абрамов откликнулся на просьбу. Но почему-то работа над спектаклем долго не начиналась, и первая репетиция прошла лишь 15 января 1974 года, меньше чем за полтора месяца до намечавшейся премьеры.

О том, что в Архангельске всё же идёт работа над спектаклем «Пелагея и Алька», Фёдор Абрамов узнал совершенно случайно от редактора Северо-Западного книжного издательства В. Лиханова, сообщившего в письме, что театр уже работает над «Пелагеей и Алькой», а в издательстве скоро выйдет и книга с этими повестями.

А вот более точная информация о готовящемся спектакле придёт к Абрамову лишь в последний день января, за три недели до премьеры, в письме Чистикова: «С 5 февраля пойдут репетиции. Сдача спектакля 22 февраля, премьера – 23 февраля. Музыку написал – архан. композитор Кольцов П. Ф., танцы ставит балетмейстер Северного хора Меркулов И. В., в массовке будут заняты учащиеся культпросветучилища».

Уже сама по себе необъяснимая волокита, а затем спешка в постановке в конечном результате не обещали ничего хорошего.

Но Фёдор Абрамов всё же принял приглашение и приехал на премьеру. Он внимательно следил за игрой артистов, делая особые пометки на листке своей программки, на которой вскоре не осталось ни островка чистого места: недочёты в игре актрис – главных героинь, декорация сцены и многое другое. Его волновало всё, даже самая малость, которая была бы чужда воплощаемым на сцене образам и времени, в котором жили герои. В какой-то момент Фёдор Александрович решил прервать просмотр и уйти из зала.

Нельзя сказать, что спектакль вовсе Абрамова не впечатлил, но и восторга не вызвал, как это будет впоследствии с «Деревянными конями» в Театре на Таганке и «Домом» в Малом драматическом в Ленинграде. Он просто принял его по-своему, сродни очевидцу описываемых в повестях событий, с тем внутренним содержанием, которое, увы, неподвластно обычному зрителю. От этого и острая требовательность к актрисам, игравшим главных героинь, ко всей внешней составляющей, антуражу, подчёркивающему внутреннюю человеческую драму.

6 мая 1974 года Фёдор Абрамов на встрече со студентами и преподавателями Архангельского педагогического института так скажет об архангельской постановке: «“Алька и Пелагея” в Архангельске. Это было чудовищно… Я сбежал. Есть достоинства и просчёты. Мне многое хотелось видеть иначе. Авторы немного отступили от инсценировки. Вся социальная драма потеснена семейной, бытовой коллизией, поэтому пострадал образ Пелагеи… Спектакль грешит стилизацией. Спектаклю не хватает достоверности и северного колорита. Артисты играют городских людей».

Шамиль Галимов, чуть позже посмотревший «Пелагею и Альку» в постановке Архангельского драмтеатра, сообщал 28 марта 1974 года Абрамову:

«Пьеса мне понравилась, основное содержание повести (особенно “Алька”) она отражает. Пелагея в пьесе бледнее, чем в повести, заметно, но всё-таки и её можно играть, материал есть.

Спектакль в целом, мне думается, тоже удался, хотя мог бы быть поставлен лучше. Главное: серьёзная, глубокая, содержательная получилась вещь, зритель это очень чувствует и хорошо смотрит, хорошо принимает…

Но вот заглавные актёры, особенно Пелагея (Уколова), оказались не совсем удачны. Пелагея “играется”, демонстрируется, а не живёт органично на сцене. Не пинежская это баба…»

Впечатления Шамиля Галимова от спектакля подтвердила и Т. Шахова в своей статье «Крушение», опубликованной в «Правде Севера»: «Не всегда звучал со сцены истинный Абрамов, продираясь сквозь сценарное переложение В. Молько. Не увидели зрители в оформлении и северных изб с наличниками, с резными деревянными коньками сверху, не почувствовали до конца нашего Севера».

Читая эти строки Шаховой, мне невольно вспоминаются декорации к додинскому спектаклю «Дом», выполненные художником Эдуардом Кочергиным. Всё там до предела просто – многочисленные охлупни с конями в изголовье, и всё! Но они есть олицетворение деревенского дома и его нехитрого убранства. Они, и скамья, и стол… Весь спектакль завинчен вокруг образа северного дома, и вот он, колорит северной деревни, на театральной сцене, прост и понятен любому зрителю.

А вот на предложение Владимира Молько поставить «Пути-перепутья» в их новом, современном прочтении Фёдор Абрамов ответил отказом, и это несмотря на очень убедительное письмо Молько от 23 марта 1980 года:

«А театр у меня есть. Хоть и не академический, но ведь именно он дал жизнь “Пелагее и Альке”, после чего “мать и дочь” побывали (успешно!) и на академической сцене. А всего, если я не ошибаюсь, к настоящему времени эту нашу работу, эту мою инсценировку по Вашим прекрасным, глубоким повестям, видели в Куйбышеве, Сызрани, Саратове, Фрунзе, Бугуруслане, Архангельске, Шадринске, Владивостоке, Прокопьевске, Новокузнецке, Нижнем Тагиле, Ачинске…

Меня глубоко волнуют вопросы духовной эстафеты поколений, передачи нравственного опыта прошлого. Быть может, потому я так привязался к Вашему литературному роднику, к Вашему народному истоку и гражданскому самосознанию Большого художника!»

Отказ Абрамова в инсценировке романа «Пути-перепутья» не был безапелляционным. Ещё в середине 1970-х, вскоре после премьеры «Пелагеи и Альки», Молько загорелся инсценировать роман «Две зимы и три лета». Работа была сложной не только для Владимира Ильича, но и для Абрамова. Два варианта инсценировки «Двух зим…» были полностью им забракованы. Абрамов категорично запретил Молько где-либо их распространять. По всей видимости, именно эта история и наложила свой отпечаток на их дальнейший творческий союз.

Никакие убеждения Владимира Молько не могли разубедить Фёдора Абрамова в его отказе от дальнейшей работы над инсценировкой «Путей-перепутий». К сожалению, «Пелагея и Алька» так и осталась единственным детищем драматургического дуэта Абрамов – Молько.

В январе 1975 года «Пелагею и Альку» увидели и в Ленинграде: пьеса была поставлена режиссёром Юрием Ефимовичем Аксёновым на сцене Театра им. В. Ф. Комиссаржевской. Приглашённый на премьеру Абрамов прибыл вместе с Крутиковой. В спектакле, шедшем в двух частях, были заняты ведущие артисты этого театра: Пелагея – Мария Ганицкая, Алька – Татьяна Самарина, Лида – Ирина Асмус. В роли Павла были задействованы Иван Краско и Константин Кадочников – сын известного артиста Павла Петровича Кадочникова. Художником спектакля выступил Эдуард Кочергин, служивший в это время в Ленинградском БДТ.

Спектакль удался. Впрочем, по своей природе он и не мог быть другим. И всё потому, что очень часто на репетициях присутствовал сам автор. Пригласить Фёдора Абрамова в качестве консультанта на время работы над спектаклем было инициативой не только Юрия Аксёнова, но и самих артистов. И они в этом не ошиблись. Абрамовские советы, замечания, подчас острая критика очень помогли артистам вжиться в роли, глубже понять воплощаемые ими образы главных героев, их слабые и сильные стороны. Доволен был и Аксёнов. На подаренной Абрамову премьерной афише он в числе всех тех, кто создавал спектакль, сделал такую запись: «За одну из самых больших радостей в моей жизни – спасибо!»

Без всякого преувеличения, премьера «Пелагеи и Альки» в Театре им. В. Ф. Комиссаржевской действительно стала событием в театральной жизни города на Неве. Успех отмечали не только зрители, но и критика, которая ещё совсем недавно очень нелестно отозвалась о «Двух зимах…», поставленных в Театре им. Ленинского комсомола.

В статье А. Романова «О жизни задуматься», опубликованной в газете «Вечерний Ленинград» 5 февраля 1975 года, о постанове «Пелагеи и Альки» в Театре им. В. Ф. Комиссаржевской говорилось:

«После не во всём удачной интерпретации романа “Две зимы и три лета” в Театре им. Ленинского комсомола мы встречаемся теперь с другими героями писателя – Пелагеей и Алькой – на сцене Театра им. В. Ф. Комиссаржевской Ю. Аксёнова…

Алька в исполнении молодой актрисы Т. Самариной – дитя своей матери. Те же неукротимость, резкость и резвость, только душевности, мудрости не хватает. Алька Т. Самариной полна обаяния молодости, красоты, бесшабашной удали…»

И таких положительных статей, подобных романовской, было много.

«Вы мою Альку играете лучше, чем я её написал!»

2 марта 1974 года в Ленинградской государственной академической капелле им. М. И. Глинки состоялась премьера ещё одной «Пелагеи и Альки», только теперь, как значилось на афише, в виде литературного вечера. Для постановки был выбран довольно оригинальный приём – много диалогов, музыки.

В основе такой необычной интерпретации повестей находилась сценическая композиция Лидии Петровны Сухаревской, народной артистки РСФСР, лауреата Сталинской премии 1-й степени и Государственной премии им. К. С. Станиславского. Режиссёром-постановщиком выступил заслуженный артист РСФСР Александр Ефимович Азарин. Весь этот спектакль-дуэт в двух частях, где Сухаревская сыграла Пелагею, а Алла Азарина воплотилась в образе Альки, сопровождался ещё и игрой на баяне, в которой был задействован Валерий Жестков (впоследствии его сменит Виталий Яналин). Диалог от первого лица, чтение авторского текста, умение изобразить шумную деревенскую гульбу и даже передать пинежский говорок… И это всё в двух лицах!

Путь к зрителю этой постановки был очень непрост и едва не сорвался в пропасть, приняв на себя, и весьма заслуженно, резкую критику Фёдора Абрамова.

А дело было так.

Осенью 1973 года, перед самой поездкой в Англию, Абрамов получил по почте конверт, отправителем которого была Лидия Сухаревская – артистка Театра на Малой Бронной, внутри которого находился машинописный текст театральной композиции по повестям «Пелагея» и «Алька», автором которого была сама отправительница письма. Конечно, Фёдор Абрамов хорошо знал Лидию Сухаревскую не только по её театральным работам, но и по фильмам, среди которых были и такие культовые, как «Анна Каренина», «Звезда», «Мусоргский» и ряд других, где она играла роли первого плана.

Сухаревская была ещё и неплохим драматургом, отчего присланная инсценировка не могла не вызвать у Абрамова доверия хотя бы в плане прилежности её написания.

Но случилось непредвиденное: после прочтения нескольких страниц Фёдор Абрамов, ошеломлённый небрежностью текста, немедленно отправил сценарий по обратному адресу, вложив в конверт ещё и письмо, переполненное негодованием.

Получив сценарий композиции обратно, Сухаревская не растерялась и тотчас телеграфировала Абрамову на 3-ю линию Васильевского острова:

«Сегодня явилась с гастролей нашла обратную бандероль покорно каюсь все неряшливости текста исправлю. В исполнении их уже выправили перепечатав вышлю пожалуйста не негодуйте. С уважением Сухаревская».

– О том, что Лидия Петровна состояла в переписке, я даже и не догадывалась, – вспоминала в беседе со мной, сидя за столиком одного из уютных столичных кафе на Тверской, Алла Александровна Азарина, в ту пору молодая, но уже ярко показавшая себя на сцене Москонцерта актриса. – В моём репертуаре моноспектаклей уже были роли Айседоры Дункан, Джульетты… И вдруг деревенская девушка Алька, на роль которой совсем неожиданно пригласила меня Сухаревская, что было для меня весьма странным. Деревня не была для меня близка и прочитанные повести «Пелагея» и «Алька» изначально не захватили меня. Затем было чтение сценария спектакля, его первого варианта. Да и вообще, предложение участвовать в спектакле было принято мной только потому, что это исходило от самой Сухаревской.

Репетиции спектакля, которые занимали по много часов, проходили в квартире на Большой Никитской, где и жила Лидия Петровна вместе со своим супругом, народным артистом СССР Борисом Михайловичем Тениным.

Сухаревская, отказавшись от режиссёров, очень хотела поставить спектакль сама.

Уже с первых дней репетиций ей удивительнейшим образом удалось создать атмосферу полной свободы творчества. Проза Абрамова была ей близка – Лидия Петровна сама была родом из деревни. А ещё она на мой вопрос, почему Пелагея и Алька, прямо отвечала: «Здесь есть тема!» Так она говорила всегда, когда хотела подчеркнуть особую значимость ею выбранного.

И вот когда наши репетиции закончились, мы решились показать, что получилось. Пригласили на нашу закрытую «премьеру» в большой репетиционный зал Театра на Малой Бронной самых близких: она – супруга, а я отца – Александра Азарина, служившего также в Москонцерте.

К нашему стыду, «премьера» оказалась провальной. Наши зрители схватились за головы, а мы обе сникли.

Впрочем, дело было вовсе не в нашей игре, а в том, что мы играли, в сценарии. Сухаревская очень много выбросила авторского текста, много чего перевела в диалоги, вставила какие-то известные ей частушки…

Отец понял, в чём дело, и сам предложил Сухаревской переработать сценарий.

И вот тут, прерывая рассказ Аллы Александровны, нужно добавить, что, скорее всего, именно в этот период «распуты», возникшей в процессе работы над спектаклем, доверив полную перетряску сценария Александру Азарину, Сухаревская, рискнув, всё же отправила его первый вариант Абрамову и, получив крайне отрицательный отзыв, полностью смирилась с тем, что её текст сценария плох. Негодование Абрамова по поводу первого варианта сценария осталось тайной для всех.

– Александр Ефимович вернул в сценарий авторский текст, убрал все «нововведения» первого варианта, – продолжила моя собеседница. – И надо же, Сухаревская согласилась со всем. Репетиционной площадкой стал для нас Концертный зал на Волхонке, теперь там знаменитая Картинная галерея Ильи Глазунова. И вот наступил показ «Пелагеи и Альки» в Московском доме актёра при худсовете.

Наше волнение зашкаливало. В какой-то момент во время игры Сухаревская даже забыла текст…

Спектакль у нас тогда так и не приняли.

Началась дальнейшая работа над текстом сценария, игрой. И даже когда была подписана афиша спектакля и его официальное рождение всё-таки вопреки всему состоялось, то встала новая проблема с его показом – не все залы его принимали.

Спектакль шёл от имени Москонцерта, и мы, естественно, ставили его на Волхонке. Показ его на сцене академической капеллы в Ленинграде был нашим гастрольным туром.

О том, что на спектакль пришёл сам Абрамов, мне сказала перед самым выходом на сцену Сухаревская. И сказала так, словно небеса с землёй сошлись!

Уже после показа спектакля в капелле, придя за кулисы, Абрамов, проходя мимо Сухаревской, бросил в её адрес резкую фразу: «У вас много своего текста». Состояние Сухаревской можно было понять.

Но и после этого абрамовского всплеска эмоций спектакль не умер, а продолжил жить ещё долгие годы. Мы ставили его на разных площадках, играли перед разным зрителем, при этом постоянно оттачивая игру. Естественно, были показы и на селе. Там особая публика. И Сухаревская, видя, с какой любовью и эмоциональной составляющей воспринимается там спектакль, говорила: «Вот что такое Абрамов для деревни! Его проза – это сама земля! Его проза от народа!» Сухаревская действительно искренне любила абрамовскую прозу.

Афиша авторского вечера Фёдора Абрамова в ЦДЛ. 24 ноября 1974 г.

С Владимиром Солоухиным в ЦДЛ. Москва. 24 ноября 1974 г.

А мне он однажды сказал так: «Вы мою Альку играете лучше, чем я её написал!» Такое абрамовское признание дорогого стоит!

Нужно отметить, что постановка «Пелагеи и Альки» Сухаревской – Азариной вовсе не была последней в судьбе этих двух абрамовских повестей. Да и вряд ли возможно перечислить все театры страны, на сценах которых были поставлены спектакли о Пелагее и Альке. Причём инсценировка не всегда называлась именно так, как именовались повести. Так, например, в Саратовском драмтеатре в 1976 году состоялась премьера спектакля «Жили-были мать да дочь», поставленного Александром Дзекуном и Валентиной Ермаковой, к тому же ещё и исполнившей роль Пелагеи. В 1988 году эта театральная постановка была отмечена высокой наградой – Государственной премией РСФСР.

Подчас провинциальные драматурги, режиссёры-постановщики искали свои оригинальные подходы, как это было, например, в Камчатском драматическом театре, где спектакль был поставлен по инсценировке Бориса Гутина, который удачно справился не только с текстом повестей, но и их постановкой на сцене.

Разумеется, Фёдор Абрамов видел не все варианты инсценировок, и вряд ли бы он все их одобрил, принял, «обнял», как было в случае с пьесой Владимира Молько. Но сам факт того, что спектакль «Пелагея и Алька» настолько интересовал театры страны, говорит о многом. И нельзя сказать, что его постановка была простой. Скорее, наоборот! И всё же «Пелагею и Альку» ставили, потому что это был честный, искренний разговор о жизни, понятный всем.

«Ржут “Кони” на Таганке»

Первая постановка спектаклей «Две зимы и три лета», затем «Пелагея и Алька» в разных вариациях инсценировок… Без сомнения, при всей сложности работы, всё это было очень заметным явлением в отношении постановок «по Абрамову», но до тех пор, пока в Театре на Таганке не появились «Деревянные кони», ставшие поистине легендарной постановкой на все времена. Это был спектакль, без которого уже не мыслился ни один театральный сезон любимовской «Таганки», который ещё при жизни Фёдора Абрамова был поставлен на сцене более ста раз. Сотый, юбилейный выход «Деревянных коней» на сцену 29 января 1977 года приветствовал сам автор, приехавший в столицу на несколько дней. «Я не обижен вниманием театров, – скажет Фёдор Александрович в 1981 году на одной из своих встреч с читателями. – Все мои крупные вещи идут на сцене или даже на сценах отдельных театров. Первая, самая дорогая для меня вещь, которую я вспоминаю с особым счастьем, – это “Деревянные кони” на “Таганке”. На моей любимой “Таганке”… Конечно, было жутко. Были опасения, произойдёт ли нужная, необходимая стыковка? Получилось! И мне кажется, получился очень, очень неплохой спектакль, который идёт и поныне, идёт восьмой или девятый год…»

Но, скажем честно, ведь была затея и в Архангельском драмтеатре поставить «Деревянных коней», да не увенчалась успехом. Может быть, оттого и брали Фёдора Абрамова сомнения за успех постановки на «Таганке». Справятся ли?! Но ведь там Любимов! И надежда на положительный исход дела брала своё.

1974 год был для Театра на Таганке особенным – десять лет со дня основания. Спектакль «Деревянные кони» должен был стать подарком зрителям к юбилею.

Но почему Юрий Любимов выбрал именно Фёдора Абрамова? «Любимов взялся за материал чужой ему, но не чуждый», – напишет в своей статье «Парадоксальные параллели», опубликованной в журнале «Смена» 20 октября 1974 года, Владимир Соловьёв и будет прав! По его словам, Абрамова и Любимова связало время, тем самым дав возможность произвести на свет спектакль, о котором будут спорить, «потому что он живой, а о живом спорят, в отличие от мёртвого, о нём, о мёртвом, ничего не говорят или говорят одно хорошее: de mortuis nil nisi bene».

Фёдор Абрамов, не раздумывая, принял предложение Юрия Любимова поставить на сцене «Деревянных коней». А вот когда режиссёр предложил соединить в пьесе три повести – «Деревянные кони», «Пелагея» и «Алька», Абрамов засомневался. Не слишком ли громоздко будет? Да и как сюжет вытянуть? Если с «Пелагеей» и «Алькой» куда ни шло, а как быть с «Деревянными конями»? Как их увязать в единое целое?

Не исключено, что Юрий Любимов хорошо понимал, что, возьмись он за написание пьесы, то замечаний от Фёдора Абрамова насобирал бы вдоволь. Писатель вряд ли бы пошёл на изменение, возможно, ключевых моментов в тексте.

И тут Юрию Петровичу пришла гениальная мысль – дать бразды правления в написании пьесы лично Фёдору Абрамову! Безусловно, это был риск обречь пьесу на долгое и мучительное хождение по цензурным инстанциям, так как не факт, что абрамовский текст разом бы осилил эти высокие чиновничьи барьеры. Впрочем, так оно и случилось. Но это решение Любимова предопределяло не только сохранность оригинала абрамовского текста, но и снятие определённого напряжения, которое неизбежно возникло бы между соавторами в ходе написания пьесы.

Безусловно, пьеса «Деревянные кони» была совместным детищем Абрамова и Любимова, но первой скрипкой в нём была именно абрамовская. Даже на театральных афишах «Деревянных коней» автором пьесы значился только Абрамов. Юрий Петрович благородно оставил за собой лишь режиссуру постановки.

Спектакль «Деревянные кони» был не просто изящным творением, синтезом двух искусств – литературы и театральной режиссуры, но и объединил зрителя театра и читателя, и это не могло остаться незамеченным критикой, как литературной, так и театральной.

19 октября 1974 года завотделом искусств еженедельника «Литературная Россия» Александр Пистунов, желая получить статью-отклик о спектакле «Деревянные кони» от самого Абрамова, писал ему: «Ваш спектакль в Театре на Таганке… соединил несоединимое: зрителей этого театра и читателей Вашей прозы… Нам очень бы хотелось, чтобы на страницах “Литературной России” Вы рассказали о том, как шла эта работа, что она дала Вам, художнику, что у Вас отняла. Что Вы думаете о театре и Ю. П. Любимове, как могли сочетаться в одном столь дальние друг от друга стилевые основы. Впрочем, о чём бы Вы ни писали в связи с этой темой, всё было бы с благодарностью опубликовано в еженедельнике. Видимо, наступает время синтеза искусств, время разносторонней духовной жизни, и “Деревянные кони” тому доказательство».

Впрочем, ведь именно Юрий Любимов потребовал в Управлении театров, музыкальных организаций и концертной работы Моссовета заключения авторского договора с Фёдором Абрамовым, и тому в подтверждение выдержка из ответного письма Любимову от начальника управления В. Ронова:

«Январь 1974 года…

Что касается Вашей просьбы о заключении договора с автором Ф. Абрамовым на пьесу “Деревянные кони” и финансировании её, то сообщаем, что Главк поддержал эту просьбу и направил 25 февраля с. г. соответствующее письмо заместителю министра культуры РСФСР Зайцеву».

Прочитав эти строки, можно с уверенностью сказать, что пьеса «Деревянные кони» стала ещё одной победой таланта писателя Фёдора Абрамова, нашедшего своё воплощение в гениальной любимовской постановке, о которой до сих пор не сказано в полную силу.

Юрий Дмитриевич Черниченко в статье «Живая вода», опубликованной в журнале «Театр» (№ 11 за 1974 год), так скажет о пьесе: «За десять лет любимовского режиссёрского творчества мы были свидетелями постановок поэм, писем, статей, анекдотов, научных трудов, лирики, прозы, Брехта и Шекспира… Теперь мы увидели постановку просто новой, современной, по-русски написанной пьесы».

Из-под пера Фёдора Абрамова вышел не один вариант пьесы, и всякий раз она вновь и вновь направлялась к Юрию Любимову, а от него снова возвращалась к автору с пометкамии того или иного монолога или сцены в целом, которые вызывали у цензоров серьёзные возражения. Причём все шишки критики получал именно Любимов, который, вероятнее всего, до конца работы так и не сознался высокому начальству, что единоличным автором пьесы всё же является Фёдор Абрамов.

Так, в одном из писем В. Ронова, возглавлявшего сферу культуры в Моссовете, на имя Юрия Любимова и директора Театра драмы и комедии Николая Дупака значилось: «К сожалению, наши замечания и пожелания… крайне недостаточно учтены Вами… Исходя из интересов общего дела, мы просим вас ещё раз внимательно отнестись к ранее высказанным замечаниям и пожеланиям… Без внесения нами поправок в текст не считаем возможным направить пьесу в Главлит».

Было предложено вовсе исключить из пьесы эпизод раскулачивания с пояснением, что это была классовая политика партии в деревне, которая твёрдо опиралась на поддержку масс и сломила сопротивление кулаков, к которым были применены чрезвычайные меры. Предлагалось пересмотреть многие реплики, в том числе такие как «сноп жита унесла с поля», «а смех… тоже витамин!» или «Вот и сказал! Начали было за детей, а теперь не знаю и за что» (Пелагея). Предлагалось подумать над иным воплощением сцен «у Петра Ивановича», похороны Павла, да и вообще над заключительной сценой спектакля (цензуре не понравилась фраза «снова заливисто ржут деревянные кони»).

Но самое неприятное было даже не жестокое вымарывание текста, заставлявшее раз за разом переписывать сценарий, а неизвестность того, сколько ещё продлится это цензорское издевательство над текстом.

Переживания, сомнения, в какой-то момент даже желание бросить работу над пьесой… Фёдор Абрамов, не скрывая, изрядно нервничал. Успокаивало лишь то, что, пока шла работа над правкой текста, Юрий Любимов, ещё не получив одобрения Главлитом первого варианта, не теряя даром времени, уже настойчиво репетировал пьесу и убирал из сцен и монологов то, что не одобрила цензура в ходе работы.

На одной из встреч с представителями Управления театров, музыкальных организаций и концертной работы Моссовета, состоявшейся в кабинете Юрия Любимова по поводу создания новой редакции пьесы, Фёдор Абрамов изрядно вспылил. Любимов в своей книге «Рассказы старого трепача» по этому поводу вспоминал: «Я помню, как в моём кабинете Фёдор Александрович вскочил и закричал: “Да я весь израненный, – как это я свою родину не люблю?! Может, это вы настоящие патриоты, а не я?!”».

Репетиции «Деревянных коней», начавшиеся ещё в ноябре 1973 года, шли всю зиму. И Фёдор Абрамов был вместе с театром. Его частое присутствие на репетициях, строгое и требовательное отношение к артистам, внесение своих предложений и замечаний привносили не только определённый авторский смысл в постановку, но и давали соответствующую установку правильной актёрской игре.

Актриса театра Татьяна Жукова спустя годы в интервью газете «Советская Россия» от 3 января 1982 года вспоминала, что Фёдор Абрамов, приходя на репетиции спектакля, много читал, говорил с артистами, что даже захотелось перенести достоверную мелодику его речи, которая свойственна жителям его родины, в спектакль.

Изольда Фролова, которой в спектакле досталась роль Мани-большой, в своих воспоминаниях «Ржут “Кони” на Таганке», опубликованных в книге «Воспоминания о Фёдоре Абрамове», так описывает мастерство Абрамова-драматурга:

«Умение этого крепкого, небольшого роста человека сосредоточить внимание нашего актёра, во многом искушённого, избалованного посещениями театра знаменитостями, поразило меня. Абрамов в своей читке сразу вылепил характеры героинь (Василисы Милентьевны, Пелагеи и Альки) сочно, зримо, артистично. Воссоздавая особенности каждой, смог передать взаимоотношения их “голосов”. Сразу стало ясно: автор не прост, не уступит свои позиции. Многие из нас переглядывались, как бы говоря: “Видали какой!” И продолжали с улыбкой слушать смелое чтение автора. Его интонации – внешне суровые, изнутри разгорячённые. Речь его мелодична: то частушечная, то сурово-песенная; сочетание чистоты родниковой и страстности горького слова. В речи автора ощущается замысел спектакля, который будет называться “Деревянные кони”…

Конечно, Абрамов обладает даром драматургическим: он артистичен. Скопировать его трудно, но зато в читке улавливаешь абрамовскую речь…

Абрамовский ум цепко схватил направление сценического замысла, он дал ему “добро”… Скрупулёзно выверял текст, будучи на репетициях, и впоследствии писал новый, исходя из игры актёра. Часто выступал против театральной престижности, ажитации, компромиссности в театре. Видел “отходы в сторону”, ругал, но и любил».

Удачно найденное Фёдором Абрамовым название повести «Деревянные кони» дало ёмкое заглавие всей пьесе. И это было очень символично. Черниченко по этому поводу в уже упомянутой выше статье писал: «Деревянные кони – образ труда и достатка, старины и надежд, образ и бытовой, и художественный, под коньком на крыше начиналась жизнь, под ним и отходила – к другим поколениям».

Дом Василисы Милентьевны и дом Пелагеи Амосовой – два разных действия спектакля, объединённых одной большой крышей дома-богатыря Русского Севера.

«Здесь всё подлинно – берестяные короба, пестери, бабкины прялки, лавки вдоль стен…» – напишет Юрий Черниченко. Антураж этого сценического дома был действительно изысканным, и всё благодаря работе художника спектакля Давида Боровских. По этому поводу Фёдор Абрамов в своём выступлении перед студентами Архангельского педагогического института 6 мая 1974 года скажет: «Мне очень нравится жёсткое, сухое, графическое оформление. Это сценограф, как сейчас говорят… Давид Боровских. Он специально ездил в Вологодскую область, вывез оттуда всякие берестяные, деревянные изделия, всё это на сцене создаёт, производит определённое впечатление».

Да и сам зрительный зал был оформлен по-особому. Был закрыт традиционный вход и оформлен специальный проход в зал через фойе. Пришедшие на спектакль как бы сами оказывались гостями в большом деревенском доме, попадая в переднюю часть избы – горницу по мостку, через сени, украшенные ситцевыми занавесками до самого пола, шли по домотканым дорожкам мимо подлинной крестьянской утвари и, по сути, сами становились частью происходящего на сцене действа. Все эти художественные изыски помогали зрителю ещё больше почувствовать дух атмосферы деревенской жизни, ещё глубже проникнуться содержанием пьесы.

В постановке Юрием Любимовым были задействованы ведущие артисты театра. Юрий Черниченко в уже упомянутой статье так скажет об актёрском составе: «Три людских поколения, три женские судьбы проходят перед нами: Василиса Милентьевна, годящаяся ей в дочери Пелагея и наследница их Алька. Остальные “действующие лица и исполнители” – аккомпанемент. Но какой!.. И не было в театре Любимова спектакля с таким разнообразием характеров и натур!»

Действительно, обе части спектакля – «Василиса Милентьевна» и «Пелагея и Алька» – просто светились от своего звёздного состава: Василиса Милентьевна – Алла Демидова, Евгения – Татьяна Жукова и Елена Корнилова, Пелагея Амосова – Зинаида Славина, Павел Амосов – Иван Бортник, Алька – Нина Чуб и Татьяна Иваненко… Некоторые актёры приняли на себя и по две роли, как это было с Жуковой, сыгравшей помимо Евгении, невестки Милентьевны в «Василисе Милентьевне», ещё и Маню-большую в «Пелагее и Альке». Корнилова, вышедшая на сцену и в образе Евгении, невестки Милентьевны, и Анисьи, в «Пелагее и Альке», играла роль сестры Павла. Две роли достались и Юрию Смирнову, сыгравшему жителя деревни Пижма Прохора в «Василисе Милентьевне» и Петра Ивановича во второй части спектакля.

Фёдор Абрамов был восхищён игрой артистов.

«Славина – великолепная Пелагея, удивительный артистизм. Одна из лучших артисток нашего времени, играет роль с подъёмом. В роли Милентьевны хороша Алла Демидова. Великое проникновение в психологию возраста, старческого мироощущения», – взволнованно скажет он об игре актрис в своём выступлении перед читателями в Ленинградском доме писателя им. Вл. Маяковского 28 января 1976 года.

Но не просто дались артистам их роли в «Деревянных конях». И если бы не помощь Фёдора Абрамова, то навряд ли сценические образы героев его повестей были бы такими насыщенными правдой деревни, какими они получились в спектакле.

О своей Милентьевне хорошо рассказала в книге «Зеркальный лабиринт» Алла Сергеевна Демидова:

«Перед спектаклем “Деревянные кони” я старалась приходить в театр в хорошем, добром настроении. До его начала, сидя за кулисами, мирно болтала с актёрами, разгадывала их сны, предсказывала будущее. Расспрашивала про детей. Рассказывала про свою бабушку, которая прожила до 90 лет и никому не делала зла…

И я готовила себя на встречу с людьми, со зрителями…

Постепенно на репетициях “Деревянных коней” я стала подбирать для себя и телогрейку, и белый платок, а сверху ещё один – вязаный, и фартук, и кофту – светло-серую, нужно было перебить мой высокий рост разными цветами юбки и кофты (на эскизе у Боровского было коричневое платье в мелкий жёлтый цветочек). Репетиции шли туго. Сначала решили отказаться от пояснительного авторского текста, который читал Золотухин. Сразу же вся вводная часть – характеристика Милентьевны – вылетела. Роли фактически нет, есть тема. А как эту тему играть, на чём строить роль? Как играть видения? Например, с братьями: “Братья-то как услыхали…” На репетициях за моей спиной вставали четыре брата, и каждому было дано по реплике: “Одно только словечушко, сестра… Мы дух из Мирона вышибаем…” и т. д. Потом и от этого отказались, всё перешло в рассказ Тани Жуковой, игравшей невестку. А я братьев “видела” перед собой только мысленно – причём видела не впрямую по рассказу, а по-своему, по своей ниточке воспоминаний…»

Рассказала Алла Демидова в своей книге и о том, как училась образу Милентьевны у двух старушек, что гуляли по переделкинскому писательскому посёлку, с которыми ей всё же удалось познакомиться: «…Пока зрители рассаживались по местам… сидела за кулисами в костюме Милентьевны и вспоминала Переделкино и двух старух, бредущих по дорожке. У одной за спину закинута рука открытой ладонью наружу. Вспоминала… владимирскую бабушку, как она молилась перед закатом, вспоминала добрые поступки людей, вспоминала своё одинокое детство. Успокаивалась. Шла на сцену».

Писатель Сергей Павлович Залыгин, побывав на премьере спектакля, в своей статье «“Деревянные кони” в Театре на Таганке», опубликованной в разделе «Литература и сцена» «Литературной газеты» от 15 мая 1974 года, так писал об игре актёров: «Я знаю абрамовскую прозу – неторопливую, обстоятельную, проникновенную, реалистическую и повествовательную. И по языку, да и по многим событиям – локальную, северную… “Деревянные кони” – наряду с тем, что спектакль режиссёрский, – ещё и актёрский спектакль. Из всего того, что я у Любимова видел, это, пожалуй, самый актёрский спектакль, с самой реалистической игрой, можно даже сказать, с игрой то и дело традиционной, классической…»

Близкий друг Фёдора Абрамова Леонид Якименко восторженно, но и с критическим анализом сообщал в письме:

«Чувство потрясённости, видимо, испытал не один я. Конечно же, прекрасна режиссёрская и актёрская работа, но главная заслуга всё-таки твоя – автора. Давно уж мы не слышали со сцены такой поразительной по богатствузию народной речи, как в твоей пьесе.

Не всё я принимаю, не всё мне понравилось.

Мне показалось, что второе действие проигрывает по сравнению с первым.

Что-то утратила Пелагея в спектакле с повестью, и это “что-то” очень существенно. Какие-то живые ветви отсечены, и характер Пелагеи в спектакле “ожесточился”, “огрубился”. Не знаю, может, это показалось, но впечатление именно такое. Происходит нагнетание драматизма, особенно усиленное некоторыми “эффектными сценами”: песня пьяных мужиков и т. п.

Не знаю, какая будет судьба у спектакля. Хочется верить, что он станет достойным и значительным явлением. Всех благ тебе!»

Не остались равнодушными к спектаклю и в Управлении культуры Моссовета. «Хвалили за актуальность проблематики, за яркую режиссуру, за актёрские удачи, но не обошлось и без критики», – запишет Фёдор Абрамов в дневнике 10 апреля 1974 года. Тем не менее спектакль с огромным трудом пришёл к зрителю. Юрий Любимов вспоминал, что спектакль «буквально вырвали у начальства».

И вот уже с первых дней, как спектакль вышел к большому зрителю, билетов на «Деревянных коней» было недостать: желающие посмотреть спектакль выстраивались у театральных касс за месяц-два до ожидаемого показа. Землякам, желавшим посмотреть спектакль, Фёдор Абрамов, безусловно, помогал с поиском билетов, покупал сам, но чаще всего, пользуясь добрым отношением к себе со стороны руководства театра, направлял от своего имени к директору театра Николаю Лукьяновичу Дупаку или же к самому Любимову, разумеется, через служебный вход.

Во время гастролей «Таганки» по Прибалтике в Риге спектакль посмотрела и Валентина Эйсуле, по-своему отметившая игру актёров и соотношение содержания пьесы и оригинала повестей. «Видела Ваши “Деревянные кони”, когда Театр на Таганке осенью был в Риге, – сообщала Абрамову Валентина в письме от 25 декабря 1974 года. – Интересная постановка, хотя повесть, по-моему, намного глубже».

Возможно, Валентина Эйсуле и была права – спектакль заставлял думать, да вот только откуда ей было знать то, в каком варианте дошла пьеса до театральной сцены и сколько сил потребовалось Любимову и Абрамову, чтобы сохранить её театральную жизнь!

«Удивительная атмосфера в этом спектакле…»

В 1976 году у Фёдора Абрамова в Верколе гостил главный режиссёр Архангельского драмтеатра Эдуард Симонян. Приезд был неслучаен. Давний знакомый писателя в преддверии большой работы над спектаклем «Две зимы и три лета» сам решил наведаться на его историческую родину. Безусловно, было и приглашение, которое Эдуард Семёнович с благодарностью принял.

Решение Симоняна, пришедшего в Архангельский драмтеатр в 1976 году, поставить «Две зимы и три лета» по инсценировке Владимира Токарева было весьма рискованным занятием, и даже не потому, что первая постановка «Пряслиных», вышедшая в Ленинграде, в общем-то не удалась, и Фёдор Абрамов этого не скрывал. Новый театральный эксперимент с романом грозил скатиться в ту же пропасть, став посредственным, затерявшимся среди других театральных работ. Разумеется, Симонян понимал, какую ответственность он взваливает на свои плечи, берясь за Абрамова, да ещё отправляясь к нему в Верколу, что многократно усилит спрос за чистоту абрамовского слова.

Для Эдуарда Семёновича работа над постановкой «Две зимы и три лета» станет всего лишь началом долгой последовательной работы над театрализацией цикла пряслинской эпопеи, где ещё будет спектакль «Пути-перепутья», завершением которой в 1980 году станет инсценировка последнего абрамовского романа «Дом». Симонян воплотил грандиозный замысел, на что годом позже решится не только МДТ, но и другие театры страны.

Истины ради скажем, что пусть спектакли Эдуарда Симоняна и не достигнут такого апогея славы, как додинские «Братья и сёстры» и «Дом», но они, безусловно, будут ярким явлением в театральной жизни северного театра и их постановку увидят во многих городах страны, куда театр будет выезжать на гастроли, включая Ленинград.

Невдолге после премьерного показа спектакля весной 1978 года в статье «Герои сцены – пинежане» газета «Пинежская правда» 23 мая 1978 года сообщала: «Режиссёру Э. С. Симоняну удалось создать спектакль, наполненный страстным гражданским звучанием».

Без сомнения, Эдуарду Симоняну действительно удалось не только донести до зрителя остроту абрамовской прозы, воплотить на сцене всю сложность характеров, но и заставить думать, размышлять, уходить со спектакля под большим впечатлением от увиденных образов пекашинцев, борющихся за свои судьбы и в целом за свою землю.

Впечатляли и декорации спектакля. На сцене свежие нетёсаные балки строящихся изб. На заднике сцены два чёрных извилистых берега врезаются в светлую голубизну реки, уходящей вдаль за горизонт. Огромные в высоту сцены деревянные бабы, освещаемые лучами софитов.

В спектакле были заняты ведущие актёры театра: заслуженная артистка РСФСР Татьяна Гончарова, сыгравшая Анфису Минину, Николай Войтюк, исполнивший роль Мишки Пряслина, Светлана Невоструева, отметившаяся в роли Лизки Пряслиной, Владимир Казаков, сыгравший Егоршу…

«Анфиса-Гончарова, – читаем в статье «Герои сцены – пинежане», – не только интересна проявлением своего неповторимого характера, вобравшего в себя лучшие черты северных женщин. Много в Анфисе-Гончаровой личного, цельного, человеческого обаяния, доброты. Нет, не сюсюкающей, не бьющей на эффект доброты. У неё эта доброта естественна, как само дыхание. Люди верят в человеческую отзывчивость и сами творят её тихо, повседневно… Михаил Пряслин (артист Н. М. Войтюк), с сильным характером и, несмотря на молодость, уже с немалым жизненным опытом… Его ровесник – Егор Суханов, или Егорша (артист В. А. Казаков) по идейному мировоззрению – полная противоположность Михаилу… Он не лентяй. Умеет преодолевать трудности…»

Музыку к спектаклю написал известный композитор, уроженец Вологды Валерий Александрович Гаврилин, последние годы живший в Ленинграде и хорошо знавший Абрамова.

Фёдор Абрамов принял постановку «Двух зим…» и спустя время после состоявшейся премьеры, 26 апреля 1978 года, отправил срочную телеграмму в адрес Облдрамтеатра на имя Симоняна:

«Горячо поздравляю Вас и коллектив театра с премьеройым успехом. От всей души радуюсь вместе с Вами. Хочется верить, что спектаклю, прославляющему исторический подвиг русской бабы, русского народа, суждена большая жизнь. Ваш Фёдор Абрамов».

Почему Абрамов не откликнулся сразу после премьерного показа? Ответ прост – он переваривал увиденное и делал это весьма критически. Его программка с портретом Ломоносова на главном листе, как это бывало довольно часто, к концу спектакля больше походила на плотный вопросник, где от пестроты чернильных строк уже был едва различим печатный текст. Он примечал в сценах не только крупные прорехи, режиссёрские просчёты, но и всякую мелочь, и даже то, что можно было вообще оставить без внимания, простить актёрам да и режиссёру также: «Как Лукашина отправили в лес? Непонятно» или «Баба в туфлях на Пекашине?». Да кто из зрителей поймёт, глядя на актрису, играющую деревенскую бабу, что на её ногах городские туфли, которых просто не могло быть в глухой северной деревне в первый послевоенный год?! Да и в этом ли суть образа? Но для Абрамова это была не мелочь, пусть малая, но важная деталь образа.

После спектакля разговор с режиссёром и артистами был серьёзный. Фёдор Абрамов был жёсток и безапелляционен в критике. Оттого ли Эдуард Симонян всякий раз, где бы ни гастролировал театр с «Двумя зимами…», словно исправляясь перед Абрамовым, сообщал ему о том, как работают артисты и как принимается спектакль зрителями. Вот и из Донецка 31 мая 1978 года Симонян писал: «Весь город и театр до сих пор находятся под впечатлением от спектакля. В день, когда идут “Зимы”, в театре за кулисами атмосфера особенная, необычная, приподнятая. Даже ругаться все перестают».

Эдуарда Симоняна нельзя упрекнуть в преувеличении факта принятия спектакля зрителями. После майских гастролей архангельского театра в Донецке от представления «Двух зим…» там осталось доброе послевкусие. «Народность повести Абрамова, – напишет 5 августа 1978 года в своей статье «Северная быль» Н. Дунаевская, – бережно сохранённая в инсценировке В. Токарева, как живой водой наполняет спектакль от первой до последней картинки». И такие отзывы о спектакле были не только в Донецке. Г. Кошуняева, трактористка колхоза «Заостровский» Приморского района Архангельской области, после просмотра спектакля писала в газету «Правда Севера» (номер от 27 мая 1978 года): «По душе мне Анфиса Минина… Не хвастаясь, скажу: я сама такого характера, как Минина, не во всём, может быть, но всегда считала, что за делом надо видеть прежде всего людей и работу любить всем сердцем. Дочек своих к тому же приучаю. Нынче довольна – Ольга, старшая, решила по моим следам идти, станет трактористкой. Ей было полезно посмотреть постановку».

Но, конечно, самым строгим зрителем спектакля по-прежнему оставался Фёдор Абрамов.

В августе 1978 года Архангельский театр драмы привезёт «Две зимы…» в Ленинград и поставит на сцене Дворца культуры им. А. М. Горького. Абрамов будет приглашён на спектакль, и Симонян вместе с артистами будет с тревогой ждать строгой оценки автора. По этому поводу Симонян в интервью газете «Правда Севера» сказал так: «Нам очень важно было знать, как вновь, спустя почти полгода после премьеры, встретит нашу работу писатель. К тому же мы знали, что спектакль “Две зимы…” несколько лет назад шёл на сцене одного из ленинградских театров, но заслужил суровый отзыв автора».

Да, полгода для театральной постановки – срок, достаточный для того, чтобы обкатать инсценировку, убрать шероховатости, выправить монологи, отработать до автоматизма сцены, вжиться в образы.

Среди привезённых в Ленинград спектаклей, в числе которых были «Король Джон», «Бременские музыканты», «Ожидание», «Две зимы и три лета» были самыми желанными. Заядлым ленинградским театралам было с чем сравнить. В эти дни газета «Вечерний Ленинград» много писала о новой театральной постановке абрамовского романа теперь уже земляками писателя, тем самым ещё больше подогревая интерес публики. Спустя некоторое время ленинградский журналист В. Потёмкин в статье «Судьбы людские», опубликованной в газете «Вечерний Ленинград» 16 октября 1978 года, напишет: «Хорошо, что актёры, за редким исключением, не приукрашивают своих героев, но “выправляют” их характеры».

Накануне предстоящих гастролей Светлана Григорьевна Невоструева, предваряя желанную встречу, будет телеграфировать Фёдору Абрамову: «С большим волнением и радостью жду встречу в Ленинграде всегда помню обнимаю Вас и Людмилу Владимировну».

А чуть раньше, 8 августа 1978 года, она же откровенно и трогательно, с тревогой за здоровье писателя напишет:

«Фёдор Александрович, а Вы, говорят, болели… Вы уж берегите себя. Есть подозрение, что на износ работаете, очень это на Вас похоже.

Выздоравливайте и не болейте больше никогда. Это и пожелание, и просьба…

Но так случилось, что и наша встреча, и моя личная человеческая привязанность к Вам, и волнение, которое никогда не покинет меня в моей Лизке, всё это стало единым целым и непосредственно связано с Абрамовым. Я очень дорожу вашими добрыми словами, всегда о Вас помню и, как все мы, жду встречи в Ленинграде».

Нужно отдать должное Светлане Невоструевой – она была одной из немногих актрис, которые после апрельской премьеры и резкой абрамовской критики поехали в далёкую Верколу воочию постигать азы пекашинской жизни. И эта поездка на Пинегу не только даст свои плоды – повышение актёрского мастерства, но и больше сблизит с Фёдором Абрамовым и его творчеством, ведь именно благодаря роли Лизы Пряслиной в спектакле «Две зимы и три лета» в 1979 году Невоструева будет удостоена высокой награды – звания заслуженной артистки РСФСР. И это в 33 года!

Её глубокая привязанность к Фёдору Абрамову будет сквозить в светлых, пусть нечастых, письмах, до краёв наполненных дочерней благодарностью за встречу с ним лично и с его чистой родниковой прозой.

«И сколько бы я ни возвращалась к Вашему роману, – будет писать Светлана Невоструева, – каждый раз нахожу новое, ещё несыгранное. В этой роли я отношусь к себе требовательно и беспощадно. Я помню каждое Ваше слово, каждое замечание. Я иногда дома проигрываю сцены, которых нет в инсценировке, – из “Путей-перепутий”, особенно эпизод, когда Лиза подписывает письмо в защиту Лукашина. Вот где красота духовная, сила и бескомпромиссность русской бабы… А Симонян молодец! Как зеницу ока бережёт спектакль, не прощает и малейшей расхлябанности…

Удивительная атмосфера в этом спектакле. А Вам спасибо! Спасибо за Ваше беспощадно честное абрамовское слово, за Вашу силу и мужество…»

И так будет до последних дней Фёдора Александровича.

Сама же Невоструева, будучи моложе Абрамова почти на три десятилетия, точно так же, как и он, отмерит свой земной срок всего лишь шестьюдесятью тремя годами. Чистая случайность или нечто большее? Кто знает…

А тогда, в августе 1978 года, Фёдор Абрамов вновь и вновь с огромным вниманием смотрел спектакль и опять… с ручкой в руках. Он то и дело низко нагибался над листком программки, что-то строчил ручкой и вновь, с присущим ему прищуренным взглядом, внимательно следил за происходящим на сцене. А потом, как и требовалось, была беседа с артистами, сложная, трудная, ничем не мягче той, первой, что была в Архангельске, и вновь авторская критика, наставления, желание что-то видеть иначе, образнее или, наоборот, от чего-то отказаться.

Однако, несмотря ни на что, спектакль Абрамову нравился. Ещё 6 мая 1978 года он писал в Вологду Ольге Фокиной, чьё стихотворение «Звёздочка моя ясная», положенное на музыку, распевала вся страна: «Вот бы Вам посмотреть “Две зимы” в архангельском театре. Хорошо поставили. Я смотрел – всё время у глаз слёзы были».

«Диво дивное эти ихние “Братья и сёстры”!»

Когда в 1980 году в Архангельске Эдуард Симонян задумал поставить на сцене театра роман «Дом», вернее, главы из него, создав собственную сценическую композицию, то в Ленинграде Лев Додин уже плотно работал над сценарием своего «Дома», и у Фёдора Абрамова, что ни говори, уже был выбор. Зная то, что́ мог сотворить Додин, Абрамов был в полном праве отказаться от услуг Симоняна, отдав приоритет режиссёру, чей студенческий спектакль «Братья и сёстры» покорил его. Но нет, Абрамов остался верен слову и вновь принял присланный Симоняном материал на проверку и утверждение. В сопроводительной записке, вложенной в конверт, значилось: «Посылаю Вам сценическую композицию “Дома” в том виде, в котором она идёт в нашем театре. Все Ваши замечания по тексту и по композиции нами учтены и реализованы». К письму были приложены две титульные странички композиции, на которых Абрамову надлежало поставить свою разрешительную надпись.

Фёдор Александрович ещё раз проверил присланный сценарий, внёс в текст существенную корректировку, подписал титулы и отправил всё в Архангельск.

Вообще к этому времени очередь на «Дом» среди театральной режиссуры была впечатляющая. Не успели поставить Валерий Соловьёв и Юрий Подсолонко в Ярославском академтеатре им. Фёдора Волкова свой «Дом», не отгремели ещё аплодисменты актёрам Архангельского драмтеатра, как на инсценировку романа замахнулся Вологодский драмтеатр во главе с главным режиссёром Владимиром Валерьевичем Дроздовым, причём решившим в корне переработать инсценировку ярославских коллег. В своём письме Дроздов сообщал:

«Уважаемый Фёдор Александрович!

Посылаю Вам нашу – вологодскую инсценировку “Дома”.

Назвал я её “Пряслины”. У нас на сцене ещё не шли спектакли по Вашим романам, и я думаю, что правильнее нашу работу назвать так.

Ярославская инсценировка мне не совсем понравилась, я, как мы договорились с Вами по телефону, начал её доделывать. И в результате изменения значительные. Естественно, я старался, чтобы все изменения шли в строку духа и буквы Вашего романа. Мне кажется, что наша версия намного ближе к роману, чем ярославская.

Фёдор Александрович, у меня к Вам убедительная просьба. Пришлите письменный отзыв. Я, конечно, буду Вам звонить, и Вы мне всё можете сказать по телефону, но для устранения всяких сложностей прохождения пьесы в Управлении культуры и т. д. необходим отзыв автора.

Спектакль я хочу посвятить 110-летию со дня рождения Ленина. Думаю, что честный разговор о сегодняшнем дне лучший подарок к юбилею!..»

Фёдор Абрамов согласился с предложением Владимира Дроздова и пообещал помочь с правкой. Но что-то не сложилось, и постановка пошла без абрамовского вмешательства в текст.

И всё же Фёдора Абрамова пригласили на премьеру вологодского варианта постановки «Дома». Он внимательно следил за игрой артистов, не упуская даже малых штрихов, и, как всегда, делал пометки на купленной перед спектаклем программке, которые сохранял, отводя им достойное место в своём архиве.

В тот же день, сидя в квартире у Василия Белова, он напишет Дроздову честное письмо по поводу увиденного на сцене: «Первое действие получилось. Скажу больше: крепко сколочено. И половина второго действия вполне приемлема. А дальше – извините за откровенность – пошла окрошка. Всё скороговоркой, обо всём галопом. А под конец ещё одна беда – уход от глубинной проблематики романа, сентиментально-идеалистический финал. Почему это случилось?.. Над инсценировкой надо ещё много и много работать (в частности, сделать более строгий отбор событий, не пытаясь охватить всё) или вернуться к ярославскому варианту».

Фёдор Абрамов, как всегда, не кривил душой. Неудачу с «Домом» Владимир Дроздов списывал на малое число репетиций и спешку, своё неумение проталкивать нужное. В ответ на письмо Абрамова он сообщал: «Простите меня за всё, Фёдор Александрович! Но умирать буду, не пожалею, что брался за “Дом”, может быть, для меня и неподъёмный».

Но Абрамову хотелось помочь молодому режиссёру. В июле – августе 1980 года, отложив в Верколе свои литературные дела, он за короткое время доработал дроздовскую версию, заново переписав все основные сцены и финал спектакля. Причём авторство оставил за Дроздовым.

Не все инсценировки приходились Абрамову по сердцу. Что-то принимал, что-то, видя не близкое, разом отчуждал, не давая и шанса на повторное обращение. Но отвечал он всем – это было его правилом, хотя занимало немало времени, и самое главное – отвлекало от собственного творчества. Однажды в ответ на письмо писателя Степана Ильина, приславшего ему своё произведение, 27 января 1975 года написал: «Только, бога ради, не ждите от меня сплошных похвал. Не могу. Не могу кривить душой в таком деле, как литература. Ведь это моя жизнь, моя работа, моя честь».

Вот и композитору Жанне Кузнецовой Фёдор Абрамов отказал и не дал согласие к написанию оперы «Пряслины», которую она намеревалась поставить на сцене одного из провинциальных театров: «В основу данной оперы предполагаю взять в первую очередь Ваш роман “Дом”. Возможно, опера будет называться “Лиза Пряслина”. Мне очень близок весь Ваш писательский строй мышления, и особенно поразил последний названный роман…»

Что именно смутило Абрамова в предложении Кузнецовой? Согласись он тогда, может быть, из этой оперной постановки и вышло что-нибудь стоящее, дельное. Но, вероятнее всего, на такие эксперименты он тогда не был готов. В опере вряд ли мог быть сохранён авторский текст – его родное, кровное, то, чем он так дорожил и в чём не позволял вольничать. А может быть, ему вспомнился моноспектакль Лидии Сухаревской с иной Пелагеей?

И всё же, что бы ни предлагали Фёдору Абрамову в эти годы, у него уже был Лев Додин.

15 октября 1978 года Абрамов писал Дмитрию Клопову в Верколу: «Студенты театрального института шлют тебе привет – они всё ещё тебя вспоминают. У меня с ними тоже дружба. Они молодцы! Поставили спектакль по моим произведениям и с успехом показывают ленинградцам».

В этот год Фёдор Абрамов действительно торжествовал.

В своём дневнике 3 ноября 1977 года он запишет:

«С утра переживания: как встречусь со студентами театрального? Не перечеркнёт ли сегодняшняя встреча нашу летнюю дружбу, любовь?

Нет, опять радость, опять восторг. И удивительно. Удивительно! 23 студента, и все 23 – сама чистота, сама непосредственность. Такого мне ещё не встречалось. Единицы – да, но чтобы коллектив… нет…

А в общем, благодарение Богу, что на моём пути попались эти студенты».

И ещё: «Единственная в эти дни радость – мои юные друзья с Моховой. Ух, как они играли сегодня! Диво дивное эти ихние “Братья и сёстры”! Порой мне казалось: их спектакль сильнее даже “Деревянных коней” на Таганке».

Это действительно был удивительный кацмановско-додинский класс товстоноговской кафедры Ленинградского госинститута театра, музыки и кинематографии. Андрей Краско, Наталья Фоменко, Александра Иванес, Игорь Скляр, Сергей Власов, Наталья Колотова, Наталья Акимова, Елена Попова, Александр Чабан, Николай Ежов, Александр Завьялов, Сергей Бехтерев, Игорь Иванов, Владимир Захарьев, Елена Соловьёва, Галина Щепетнова, Лидия Никитина – многие из которых ныне народные, заслуженные, завоевавшие безграничный почёт и зрительскую симпатию ведущие актёры театра и кино, режиссёры, и для многих из них додинская театральная гавань стала единственной на всю жизнь.

А тогда, в 1977-м, они, мальчишки и девчонки, едва примерившие на себя таинство лицедейства, ещё не постигшие во всей мощи актёрского мастерства школы Станиславского, ещё только-только вступали на стезю нелёгкой профессии актёра, требовавшей от них не просто полной самоотдачи, но и совершенного погружения в мир театрального искусства.

– Мы ночевали и дневали в институте, – вспоминает Наталья Валентиновна Акимова, сыгравшая в «Братьях и сёстрах» Лизу Пряслину. – Мы забывали, что за окошком бывает светло. Мы заходили рано утром до рассвета и уходили поздно вечером уже в темноте. Мы не просто учились, мы жили театром. Нагрузки были неимоверные. И такое можно было вынести только по молодости. Мы очень любили своих мастеров. У нас был замечательный курс, и всё же жаль, что многие из ребят так и не встретили своего режиссёра.

– Так всё же почему «Братья и сёстры» Фёдора Абрамова стали дипломным спектаклем курса? – спрашиваю Наталью Акимову.

– Я была в числе учеников, – поясняет Акимова, – и какие там были идеи у мастеров, я, конечно же, не знала. Только вот сейчас припоминаю, что они собирались что-то другое ставить. Нам же дали задание (это было на втором курсе) приносить отрывки из того, что мы читаем. Отрывки с каким-то законченным событием, чтобы была маленькая сцена. Нам разрешалось что-то даже записать, придумать текст в действии. И мы начали носить отрывки из произведений разных авторов. И так возник Абрамов. Изначально приоритета на Абрамова не было однозначно. Один-другой отрывок из произведения этого писателя – и вроде бы всем понравилось, и как-то сразу появилась мысль, что как было бы хорошо с этим выйти на курс. Одним словом, на душу лёг абрамовский материал. Почему? На тот момент было ещё неизвестно. Среди нас были немногие, кто знал деревню, а в общем мы были очень далеки от неё. И всё же Абрамов.

В сдержанном рассказе Игоря Борисовича Скляра, чей образ Юры в «Братьях и сёстрах» восхитил Абрамова, было всё достаточно прозаично, но интересно:

– А что касается того, почему Абрамов, то здесь вообще можно начинать с принципа обучения в театральном институте. Первый курс – этюды, занятия с речью… Второй – выбор отрывков из прозы и выбор именно того, что можно было худо-бедно играть. В общем-то, у любого писателя есть определённые сцены в рассказе или в повести, которые можно сыграть драматургически, в которых существуют событие, интересные обстоятельства и которые впоследствии можно было вынести на экзамен. А у Абрамова таких отрывков масса и в рассказах, и в повестях, и тем более в романах. Конечно, мы очень много читали, и нами мастерам показывались многие авторы от Достоевского до Вампилова, даже киносценарии типа «Доживём до понедельника». Дело доходило даже до мультфильмов! Одним словом, Фёдор Абрамов в приоритете точно не был, и мы «не искали» Абрамова. У нас была иная задача – найти спектакль для учебной сцены, благодаря которому студенту, занятому в нём, будут выставлены оценки по мастерству. По сути, этот вопрос нас начинал терзать с первого курса. И вот в конце 1976 года нами стали выбираться очень удачные отрывки как раз из Абрамова, из его «Двух зим…». Совсем не специально! Всё это происходило очень спонтанно. Так возникла довольно сумасшедшая мысль поставить Абрамова. Все вспомнили о «Деревянных конях», шедших на «Таганке». И даже когда в конце 1976 года нам было дано задание планомерно «смотреть» Абрамова, то последнего романа тетралогии «Братья и сёстры» ещё не было и в нашем распоряжении была лишь трилогия «Пряслины». Вот оттуда планомерно начали выбирать какие-то отрывки, и так потихоньку, шаг за шагом стала создаваться драматургическая основа – сценарий пьесы, или, правильнее будет сказать, – инсценировки. Это очень долгая и кропотливая работа, потому что хотелось сыграть много, а временные и вообще театральные рамки, естественно, ограниченны.

Слушая Игоря Скляра, его обстоятельный рассказ, я начинал понимать, за что этих ребят – студентов ЛГИТМиКа, воплотивших в ноябре 1978 года в своём учебном театре на Моховой улице, 35[7], «Братьев и сестёр», так сильно полюбил Фёдор Абрамов. Было за что! Но в первую очередь за неспешность работы над инсценировкой, за желание продумать всё до мелочей – каждое слово, каждый жест, каждую сцену. Не месяц, не два и не три работы, как это было когда-то с «Двумя зимами…» в Театре им. Ленсовета, да и на других сценах, а больше года каждодневного труда, не жалея ни сил, ни времени, потребовалось им для того, чтобы Абрамов не только принял постановку, но и отныне и навсегда стал их близким другом и наставником. И стоя у могилы одного из авторов студенческих «Братьев и сестёр», Аркадия Иосифовича Кацмана, упокоившегося на Комаровском кладбище, и читая воспоминания другого – Льва Абрамовича Додина, сегодняшнего руководителя Малого драмтеатра – Театра Европы в Питере, поддержавших и воплотивших в свет идею своих студентов поставить Абрамова, я думал, как умело они смогли зародить в своих воспитанниках непроходящую любовь к Абрамову, увидев их жажду познания, пропустив через себя то, что видел и чувствовал сам Абрамов. Именно этот своего рода синтез в искусстве и дал тот самый плод, которым наслаждается зритель уже не одно десятилетие.

А когда было решено попросить у Абрамова разрешение на постановку, то студентами уже был накоплен немалый сценический материал.

«И вот тогда сели, подумали, – вспоминает Наталья Акимова, – и решили послать самых храбрых, самых эффектных девчонок с курса – Лиду Никитину и Шуру Иванес, впоследствии Яковлеву, прославившуюся великолепно сыгранной ролью стюардессы Тамары в фильме Александра Митты “Экипаж”».

А вот о том, как это было, рассказывает уже Лидия Александровна Никитина: «Сначала мы поехали на квартиру, но Абрамова дома не было. Он в это время в Доме творчества в Комарове работал. Мы туда. Приехали поздно. Нашли Дом творчества, поднялись к номеру, где жил Абрамов. Подошли к двери, слышим – душ работает. Выждали время, постучали. Фёдор Александрович открыл дверь и после недолгого объяснения, кто мы такие и откуда, предложил нам прогуляться по парку вокруг Дома творчества. Сидели на лавочках. Когда мы пояснили цель нашего приезда, Абрамов наотрез отказался давать нам разрешение на спектакль».

А вот уже как сам Абрамов вспоминал об этой встрече во время останкинского выступления 1981 года: «Однажды в Дом писателей под Ленинградом приезжают ко мне три девчушки: “Фёдор Александрович, мы приехали за разрешением, хотим ставить Ваших Пряслиных”. Я говорю: а кто это вы? “А мы – студенты театрального института. Мы хотим дипломную работу по Вашим произведениям ставить”. Я говорю: хорошо, а вы деревню знаете? “Нет, деревни мы не знаем, но у нас Сергуня (Сергуня – это студент, очень талантливый студент, как я потом узнал, Бехтерев) каждый год ездил к бабушке в деревню”. А все остальные? Тут меня начинает, понимаете ли, немножко заводить и заводить… А почему вы вообще остановили свой выбор на “Братьях”, на моих произведениях, это же довольно серьёзно? “Вот нам как раз ваши произведения и понравились серьёзностью”. Мне это было лестно, но я сразу же одумался и начал кричать на них, я чуть ли не затопал ногами, потому что – ну что это такое, понимаете ли? Какие-то желторотые соплюхи и хотят играть войну, хотят играть трагедию русской бабы. Да вы что, с ума сошли?!»

«Реакция Абрамова на это прошение студентов была справедливая, но довольно жёсткая, – скажет в беседе со мной Скляр. – А как ещё он мог отреагировать на такое предложение? Вот эти городские мальчишки и девчонки будут играть про конец войны, про трагедию русской деревни? Это чушь какая-то!»

Но отказ Абрамова в разрешении ставить студенческих «Братьев и сестёр» не сбил студентов с толку, не заставил опустить руки. И может быть, это стало ещё одним испытанием на прочность всех этих студенческих «братьев и сестёр», которыми, в сущности, они и стали друг для друга за время учёбы. И может быть, только благодаря именно этому духовному и творческому сближению, острому пониманию самих себя в контексте общего дела они и сумели продержать спектакль в одном-единственном составе, сыграв своих пекашинцев сотни раз за весь его тридцатилетний период существования на сцене Ленинградского МДТ. Они, впервые примерившие образы абрамовских «Братьев и сестёр» ещё на пороге актёрской профессии, день ото дня мужали вместе со своими пекашинцами, росли внутренне, с каждым годом по-своему постигали нелёгкую актёрскую стезю, обзаводились семьями, растили своих детей, завоёвывали зрительские симпатии, сами становясь мастерами сцены и режиссуры. И со студенческой скамьи, как великий ориентир в жизни, в их душах и сердцах навсегда поселилось великое абрамовское слово, давшее зелёный свет не только в профессии, но и в постижении смысла бытия и ещё того, что есть больше, чем дружба, то, чему ещё человек не придумал названия. И их большие портреты на стене коридора квартиры на Мичуринской встречали всех, кто переступал порог абрамовской квартиры. И это было ещё одним знаком единения их с Фёдором Абрамовым. Пусть и образно, но рядом!

А тогда, в 1977 году, что мешало Додину да и самим студентам взять и поменять прозу «несговорчивого» Абрамова на какого-нибудь другого автора, что не был бы так принципиален? Да ничего не мешало! Вот только для них Фёдор Абрамов был уже вне конкуренции. Зацепил и словом, и делом, да так, что обратного пути уже не было.

Летом того же года Лев Додин предпринимает весьма отчаянный шаг – поездку студентов на абрамовскую родину. И отчаянный не только потому, что в точности никто не знал, где оно, Пекашино, и не потому, что не было денег, а ещё оттого, что Фёдор Абрамов запретил им ехать. В Архангельске на встрече со зрителями перед спектаклем «Братья и сёстры» в декабре 2007 года Додин скажет: «А мы ещё очень не хотели ехать в деревню, где живёт Абрамов, поскольку он нам запретил приезжать»{41}.

Но решение о поездке на родину Фёдора Абрамова было принято, и вопрос с деньгами разрешился оригинальным способом – её совместили с театральной командировкой по комсомольской путёвке в Республику Коми. Предполагались спектакли в Печоре, Усинске и Ухте. В запросе на путёвку не было ни слова, ни намёка на реальные планы студентов.

К тому же Лев Додин поступил так, что часть студентов, которых освободили от двадцатидневного «путешествия» по Коми, уже загодя была откомандирована в Верколу, о существовании которой вся группа узнала едва ли не перед самой отправкой тех, кто должен был готовить пинежский лагерь. А все оставшиеся спустя время, подзаработав денег во время «гастролей», возвратились в Архангельск и, пересев уже на другие рельсы, отправились в Карпогоры, а оттуда в Верколу.

«Река и бескрайние леса, монастырь за Пинегой, – вспоминает о том самом первом ещё студенческом приезде в Верколу Наталья Акимова. – От стоявшей тогда суши река сильно обмельчала, и мальчишки, те, что уже были там, и те, что приехали с нами, перенесли нас и весь наш скарб на себе.

На жительство нас определили в одно из зданий полуразрушенного монастыря, где была школа для умственно отсталых. У воспитанников школы были каникулы, и нас разместили в их апартаментах. Электричества нет, кухни нет. Еду варили на улице. В местном сельпо покупали хлеб и какую-то залежалую солёную рыбу. Были у нас ещё и консервы. Каждый день назначались дежурные по кухне, которых мы в шутку звали “кухонные баба и мужик”, причём “кухонной бабой” мог быть и кто-то из мальчишек. Варили уху, супы. Впрочем, тогда о бытовом благополучии никто из нас вовсе и не думал. Мы приехали в Верколу с определённой целью, и все знали, что на том берегу, что был напротив нас, живёт Фёдор Абрамов, а о том, что в монастыре живут студенты из Ленинграда, ему же наверняка сообщило “деревенское радио”.

Студенты ЛГИТМиКа Николай Ежов (сидит слева), Сергей Власов (третий слева), Андрей Краско, Игорь Скляр, Галина Щепетнова. Артемиево-Веркольский монастырь. 1977 г. Фото В. Л. Захарьева

Артемиево-Веркольский монастырь. Храм Артемия Веркольского и Успенский собор. Современный вид. Фото Н. Б. Никифоровой

Впрочем, мы и не скрывали повода своего приезда, но хотелось предстать перед Абрамовым как-то по-особому, оттого и не спешили со встречей, да и он сам на контакт с нами не шёл. В общем, и нам, и, наверное, ему эта пауза в общении была просто необходима.

Вообще наша жизнь была там довольно бурная. У нас даже был свой флаг зелёного цвета с белым пегасом, на котором изящно красовалось знаменитое мейерхольдовское высказывание: “Театр – скит, актёр – раскольник”.

Всё время пребывания на Пинеге вместе с нами был и святой образ Вознесения Христова. Нашли мы эту икону при весьма занятных обстоятельствах. Обследуя один из приделов главного монастырского собора – Успенского, мы наткнулись на два баскетбольных щита, а когда развернули их тыльную сторону, увидели, что это есть две половинки одной староверческой иконы – Вознесение Христа, когда-то разрубленной пополам. Мы аккуратно вынули металлические кольца, соединили половинки и поставили её там, где проходили наши каждодневные сборы и репетиции, – в трапезной. Эта икона была свидетелем не только наших творческих исканий, но присутствовала при нашей встрече с Абрамовым. И когда уезжали, было очень большое желание забрать её с собой. Но впоследствии от этой мысли пришлось отказаться – поездка по комсомольской путёвке и возвращение обратно в Ленинград с иконой было уж слишком рискованным делом.

Ранний подъём, зарядка, дежурства по лагерю, постоянно какая-то беготня, и самое удивительное, что всё по делу. К тому же у нас каждый день были какие-то походы, знакомство с местностью. Мы ходили в деревни, были в Смутове и Летополе, естественно, бывали и в Верколе. Косили траву, собирали грибы и ягоды, ходили к местным бабушкам записывать песни или же просто просили их поговорить.

Однажды Серёжа Бехтерев отыскал в деревне одну старенькую бабушку. Имя уже затерялось в памяти. Маленькая, худенькая, в простенькой одежонке чёрного цвета. В чём душа держится?! Каким-то образом Серёжка выяснил, что она знает невестины причитания, но ей обязательно нужно чуть-чуть водочки налить. А выпив, она заплачет, запричитает, и в этот момент ни в коем случае её нельзя ни о чём спрашивать, сбивать, никаких вопросов задавать, ни хохотать, ни охать и сидеть исключительно тихо.

Поехав к бабушке, мы, естественно, прихватили с собой магнитофон. Зашли в её полутёмную избу, и на нашу просьбу спеть причитания бабушка вдруг неожиданно, удивив всех, ответила, что ничего не помнит. Никакие уговоры не помогали. Но вскоре водочка, как и говорил Бехтерев, сделала своё дело».

Благодарно скажем, что уже потом, играя в «Братьях и сёстрах» Лизу Пряслину, Наталья Акимова в сцене свадебного обряда невесты воскресит те самые старинные пинежские причитания, услышанные ею из уст той самой веркольской бабушки, заставив зрительный зал затаить дыхание. Да и причитала Лизка Акимовой чистым звонким пинежским голоском.

Прозу Фёдора Абрамова нужно произносить только на его языке. «Язык в образе абрамовских героев – есть часть их характера, – скажет мне Игорь Скляр. – Почему Абрамов, столько лет прожив в городе, так и не научился говорить чисто? Для него был особенно близок тот язык, тот говор, с которым он вырос. Пинежский язык – особый, музыкальный, мелко-мелодичный, словно чириканье, в нём особый строй. И Абрамов, говоря именно этим языком, никогда не стеснялся этого и не заставлял себя переучиваться. Без этого языка нет абрамовской прозы, и уж тем более без него любая постановка по Абрамову будет бледна. Вот поэтому уже в тот самый первый приезд на родину Фёдора Александровича мы очень быстро поняли, что нам нужно обязательно знать этот пинежский говорок».

«А вообще, – вспоминает актёр МДТ Сергей Власов, сыгравший в «Братьях и сёстрах» Егоршу Ставрова, – записывать пинежские песни было непросто. Местные жители, в роду которых было не одно поколение старообрядцев, отказывались нам их петь. Старообрядцы народ непростой, подчас несговорчивый, с “потайным карманом” в душе.

Однажды репетируем на улице и вдруг слышим – деревенские бабы на лугу песни поют. Ворошат сено и поют. Володя Захарьев с магнитофоном “Яуза” (он был за него ответственный) засел в кустах и давай записывать. Но каким-то образом Володька выдал себя, и женщины петь тотчас прекратили. Сколько мы тогда их ни просили спеть заново, всё было безрезультатно: как в рот воды набрали. А некоторые вообще стали говорить, что никаких песен они и вовсе не знают.

Нелегко местные жители расставались и со старой одеждой, которую мы добывали для себя по части реквизита. Кто-то стеснялся отдавать старое, а кто-то придерживался по этому поводу иных мыслей – ничего из своего дома не отдавать, даже старое, уже по большей части ненужное в хозяйстве тряпьё. Но кое-что всё же удавалось отхватить: то сбитые залежавшиеся на чердаке и давненько вышедшие из носки валенки, то какую-нибудь затёртую, потерявшую цвет, но ещё крепкую на материю рубаху. Так, для роли Егорши я тогда отыскал удивительные видавшие виды штаны. У них был такой вид, словно их носили не один десяток лет. Может быть, кроя ещё той самой послевоенной поры, которую мы и должны были играть в спектакле. Многослойные, все изнутри в заплатках, словно в латах, поставь в угол – стоять будут, и тем не менее они служили в спектакле добрую службу много лет.

Две недели мы прожили тогда в ожидании Фёдора Александровича. И вот, в конце концов, писатель сподобился к нам приехать. Случилось это 19 августа, на день Яблочного Спаса. Забавно получилось – мы приехали в Верколу 6 августа, по старому стилю на праздник Яблочного Спаса, и с Абрамовым встретились в этот же праздник, вот только уже по новому календарю отмечаемый 19-го дня.

Мы основательно подготовились по этому случаю. Подобрали то, что нам больше всего понравилось из наших импровизаций по “Братьям и сёстрам”. Конечно, волновались очень, думая, как примет всё это Абрамов.

Вместе с Фёдором Александровичем на лодке приплыли Людмила Владимировна и Дмитрий Клопов. У реки гостей встречали Игорь Иванов и Володя Захарьев. И уже когда гости поднимались к монастырю, вдруг неожиданно для них, да и для нас, ребят, тоже, к ним вышел хоровод наших девчонок – высокие, красивые, стройные, все в нарядных сарафанах, платьях, взявшись за руки, окружили дорогих гостей. Смотрелось это очень эффектно. Мы заметили, как у Абрамова загорелся глаз на такую красоту.

Потом все пошли в самый большой зал трапезной, а ближе к вечеру собрались у костра.

В этот день для Фёдора Александровича мы много пели, водили хоровод у выложенного нами из кирпичей очага, где готовили еду, играли на гитаре, рассказывали, читали тексты из “Братьев и сестёр”. По части народных песен особый тон задавала Наташа Фоменко, она их много знала. Мы сыграли перед Абрамовым почти всех “Братьев и сестёр”. Все очень старались. Нам нужно было обязательно завоевать Абрамова, расположить к себе, дать почувствовать, что мы заинтересованы в его прозе.

Фёдор Александрович внимательно слушал, иногда сгущал, хмурил взгляд, сдвигал брови, становясь внешне каким-то недосягаемым, кремнёво-суровым, неприступным, и по всему его облику чувствовалась глубокая мысль, с которой он слушал нас. Уже стемнело, а мы всё играли и играли. А потом… А потом наступила тягучая пауза, за которой была неизвестность. Наступила гремучая тишина. И вдруг этот выплеск абрамовской эмоции – удар кулаком по столу и произнесённые в чувственном порыве слова, которые все из нас запомнили на всю жизнь: “Да вы… да вы молодая ҆Таганка!҅ ”

И эти слова для всех нас были не просто похвалой. Абрамов не мог и не умел лицемерить. Он был человеком без двойного дна – что видел, о том и говорил правду. И в этой правде не знал края. И поэтому Абрамов не стал бы тратить свои силы и время на разговор, если бы ему наша игра была неинтересна. Он бы просто ушёл, если бы никакого внутреннего контакта между нами не произошло. И эта жёстко сказанная в наш адрес всего одна-единственная фраза была его истинным нам напутствием, стартом нашего душевного и творческого сближения с ним, с его прозой.

Потом был долгий разговор о театре. Фёдор Александрович рассказывал о своей работе с Любимовым над “Деревянными конями”. А ещё по традиции была круговая чаша с глинтвейном, с ёмкими на слово тостами и пожеланиями. Провожать гостей к реке мы пошли уже глубокой ночью в кромешной темноте, освещая себе дорогу кто чем: кто карманным фонариком, а кто и припасённой свечой… И когда уже подходили к реке, над Пинегой занялось северное сияние. Яркие разноцветные всполохи, переливы необычных глазу красок. Никто из нас до этого не видел северного сияния. Абрамов, увидев сияние, сказал: “Рановато-то будет в это время-то. Август ещё!” И все мы, очарованные увиденным, как-то с ходу приняли это чудо природы за доброе знамение, особый знак для всех нас, теперь уже повенчанных с Абрамовым, как потом станет известно, навсегда!»

Сам же Абрамов, вернувшись в дом и оставаясь под сильным впечатлением от встречи, в эту же ночь в своём дневнике запишет:

«Самый счастливый и радостный день! И от кого счастье-радость? От студентов Ленинградского театрального института.

Семь часов сидели за столом в одной из келий монастыря при керосиновой лампе. Говорили о Пинеге и Верколе, о местных людях, затем пели (они, конечно, студенты), а потом снова говорили. И так семь часов – с пяти до двенадцати…

Не знаю, что получится у них, но в одном уверен: это будет спектакль искренний и чистый. Так, как это было у молодой Таганки».

В оставшиеся до отъезда студентов дни Фёдор Абрамов ещё не один раз будет вместе с ними. Вот только теперь они уже сами приедут к нему в Верколу. Будут совместные прогулки по деревне, встречи с людьми, рассказы Фёдора Александровича о своём детстве. Перед отъездом студентов из Верколы они вновь все вместе соберутся в монастыре в их студенческом лагере, у их очага, и вновь разговоры затянутся далеко за полночь…

А по возвращении в Ленинград с багажом впечатлений, и, самое главное, завоевав расположение Абрамова, для них начнётся непростая пора осмысления увиденного с неизменным сопоставлением со всем тем, что они желали воплотить на театральной сцене. Разбуженное иной природой чувств воображение, переполненное каскадом эмоций, уже не знало покоя. Поиски, поиски и ещё раз поиски самих себя в сценическом образе героев спектакля и в конечном счёте в общем контексте постановки. И всё это удалось им не сразу.

Лев Додин об этом периоде жизни спектакля «Братья и сёстры» будет вспоминать так:

«Потом мы вернулись домой и целый год мучительно занимались тем, чтобы нащупанную нами правду сделать своей, перенести в наше сознание, в спектакль. Это был трудный период, с моментами отчаяния и даже со слезами. И самое сложное в этом процессе было преодоление “театра”. Казалось, мы буквально руками нащупали правду, но как только ребята оказывались на сцене, сценическая ложь брала верх и правда отступала… Мы родили тот студенческий спектакль, который был в два раза короче театрального. Мы играли его два года. Спектакль вызывал ненависть у властей, его пытались запретить, но книга легально существовала, и уничтожить спектакль было трудно»{42}.

«Мы постигали и осуществляли то, что хотели, потому что в наших руках был действительно великий материал», – скажет впоследствии Игорь Скляр о работе над студенческим вариантом спектакля «Братья и сёстры».

Читая додинские воспоминания, разговаривая с теми, кто отметился в той первой творческой экспедиции на Пинегу в августе 1977 года, можно без сомнения сказать, что после этого общения с миром, который жил в произведениях Фёдора Абрамова, его «Братья и сёстры» стали для них ещё ближе и роднее. И теперь уже не только как литературные образы, которых предстояло воплотить на сцене, но и как частицы той особой атмосферы бытия, в которой они сами пребывали ещё совсем недавно.

«Примечательно, что сценарий спектакля “Братья и сёстры” рождался прямо на репетициях. Мы очень много чего привнесли, придумали, – вспоминает Сергей Афанасьевич Власов. – У Абрамова в романе все сцены разбросаны по главам, и нам приходилось их собирать в один единый блок, занимаясь эдаким монтажом. Такой подход к формированию сценария и спектакля в целом продолжился и в работе над постановкой “Братьев и сестёр” в Малом драматическом театре осенью – весной 1984–1985 годов, когда многие из нас, уже поработав в разных театрах, вновь вернулись в Ленинград к Додину.

У нас шла постоянная комплексная работа над каждым сценическим блоком спектакля. Серёжа Бехтерев, Наташа Колотова очень много сделали для этого спектакля. Все “бабские” сцены сделал Бехтерев. Репетировали, если можно так сказать, до упаду. И даже после репетиций, уже дома (могу сказать в отношении себя), обязательно лез в книгу и выбирал монологи.

Вообще в спектакле было потрясающее единение всех, занятых в нём. Мы в отдельности понимали, что каждый из нас хочет, что хотят от нас педагоги и что мы хотим все вместе.

И вот именно лишь в таком случае наступает синтез смыслов.

Особым был подход у Кацмана с Додиным к раздаче ролей. Нет, их ни в коем случае не навязывали, но актёрское мнение, бесспорно, учитывалось. На мой вопрос Наталье Акимовой, почему для неё была выбрана именно Лиза, ответ был лаконично прост: “А кто ещё? Образ мой! Кроме как Лизой, я больше себя никем не видела! Если бы не потянула Лизу, то я из спектакля была бы однозначно убрана”. Одна из главных задач мастера – найти внутреннее соответствие души актёра с тем образом, который будет им воплощён на сцене. Именно это в нас и искали наши педагоги, да и мы сами старались им в этом помочь».

И если роль Мишки Пряслина в исполнении Александра Чабана в студенческом спектакле (в спектакле МДТ эту роль исполнит уже Пётр Семак) сложилась сразу, то роль другого героя – Егорши Ставрова – не сразу нашла своего сценического создателя.

«Изначально на эту роль планировался Скляр, – рассказывал Сергей Власов. – Он, в общем-то, и начинал её репетировать. И Лев Абрамович, по всей видимости, в Егорше разглядел именно Игоря. Кацман, может быть, имел какие-то виды на меня относительно этого образа. Это, конечно, мои догадки и предположения. У Игоря на репетициях роль получалась, и если бы не одно обстоятельство, то Егоршей в спектакле был бы он. А обстоятельство было такое: у Игоря случилось воспаление лёгких.

Конечно, нельзя сказать, что для спектакля это была неразрешимая ситуация для педагогов, нет. И тем не менее Игорь уже пробовался, и выбивать у него роль, да ещё и при такой ситуации, не хотелось. Но нужно было играть, и на роль Егорши пробовались и Андрей Краско, и Володя Захарьев, и ещё кто-то…

В один из солнечных питерских дней, придя на репетицию, набравшись храбрости, я сам предложил Додину попробоваться на Егоршу. “Да, да!” – обрадованно ответил Лев Абрамович. Я играл блок приезда Егорши. Вместе со мной были Мишка Пряслин – Чабан и Лизка – Акимова. Моя внутренняя готовность сыграть моего героя позволила воплотить на сцене то, что я хотел. Когда я уходил с репетиции, Додин, принявший моего Егоршу, окрикнув меня, сказал: “Запиши всё, что сейчас говорил! Обязательно запиши!” Вот так и родился мой сценический Егорша – один из главных героев абрамовской тетралогии, образ которого литературной да и театральной критикой как бы в противовес Мишки Пряслину почти всегда представлялся не в лучших красках».

К примеру, Шамиль Галимов, давая своё видение образу Егорши, в статье «Дума о народном подвиге», опубликованной в газете «Правда Севера» 4 мая 1973 года, писал о нём: «Этот – не “навозный жук”; он не будет дурным себя изматывать, умный, предприимчивый, деятельный, он всегда учует, где легче, где прибыльнее, чтобы и в “фарватере жизни” быть, и себя не обидеть… Удивительный дар приспособленчества у этого человека, дар демагогии, ловкачества, гибкого, спекулятивного мышления. А ведь с виду куда как хорош: быстр, речист, жизнерадостен… Егорши – паразитирующие наросты на теле общества».

А вот читатель В. М. Соловей из Москвы в письме Абрамову от 12 октября 1979 года несколько по-иному отозвался о Егорше: «И знаете, Фёдор Александрович, мне по душе, что в Егорше вы наметили человека. Правда, но и на его плечах, пусть не таких широких, как у великих Михаила и Лизы, стояла страна. И “лёгкая” работа Егорши… да на ней в неделю загнулся бы любой чиновник, критикующий Егоршу…»

Два противоположных мнения, и всё же последнее более жизнеспособно. Да и сам Фёдор Абрамов будет говорить о Егорше как о человеке, порождённом самим обществом и отнюдь не лишённом внутренней привлекательности. И если бы он не был таковым, то вряд ли к нему потянулась бы Лиза, которая живёт по смыслу «лучше совсем на свете не жить, чем жить без совести».

Впрочем, у Сергея Власова, создавшего на сцене своего Егоршу, вполне были ориентиры и на других «Егорш», выходивших на сцену не только в Ленинграде, но и в Самаре и Сызрани, Архангельске и Пензе… И все они были разные и по внешнему виду, и по характеру. К примеру, один из знакомых Абрамова, А. Карзымков, 22 сентября 1980 года сообщал ему в письме:

«Когда я вернулся в Свердловск, здесь гастролировал Псковский областной драмтеатр. Успел посмотреть инсценировку по Вашему роману “Братья и сёстры”. И хотя не все артисты играли хорошо (не понравился Егорша – толстенький, кругленький, совершенно лишённый обаяния, какой-то полусонный, но принципиальный), спектакль производит большое впечатление. Во многих местах зал замирал, во время антракта я слышал разговоры о том, что корни нынешних бед в сельском хозяйстве идут в прошлое».

Но Сергей Власов пропустил мимо себя всех ранее облечённых в театральную форму «Егорш» и создал своего Егоршу Ставрова, которому в находчивости, остроте ума и искусном обаянии уж точно нельзя отказать.

«Играя Егоршу, – вспоминал Сергей Власов, – я никогда не думал о том, плохой он или хороший герой. Он однозначно не был для меня антигероем, прямым противопоставлением Мишке Пряслину. Однажды при обсуждении роли я даже высказал мысль, что если бы не было в Пекашине Мишки Пряслина, то им бы стал Егорша. И тут не нужно гадать почему: он щедр, он может работать, но в нём больше, чем в Пряслине, развито чувство собственного достоинства, и его мучает, когда не его хвалят. Он может изгородь починить и семью Пряслиных поддержать, а ему даже и спасибо не говорят. Это не может не задевать. Именно в этом и есть корень поступков Егорши, в которых уже потом критика пытается рассмотреть приспособленчество, эгоизм и всё в таком роде. Я же, играя Егоршу, вдруг неожиданно поймал себя на мысли, что Егорша неотличим от Пряслина.

Однажды мы репетировали какой-то блок спектакля, где после очередного прогона Додин, обращаясь ко мне, сказал: “Серёжа, Егорша у тебя уже настолько положительный, что такого просто не может быть! Просто ходят по сцене два Михаила Пряслина!” И тогда я начал искать того Егоршу, который сегодня и живёт на сцене. Репетируя, я ушёл в образ контрастного Михаилу человека, в другого. Он не плохой, он не подлец, но он не такой, как Мишка. Они не есть чёрное и белое, но они другие и даже в чём-то на общем фоне всего действия дополняют друг друга.

Однажды, когда мы были в 2000 году на гастролях в Америке и показывали там “Братьев и сестёр”, один мой хороший знакомый, уже давненько живущий в Штатах, посмотрев спектакль, в отношении Егорши вдруг неожиданно для меня сказал такую фразу: “Сергей, а ведь знаешь, Егорша-то предтеча перестройки! Михаил-то Пряслин всю жизнь на систему ишачил, а Егорша своей предприимчивостью эту систему разрушал”. Выход мысли был потрясающим! А ведь Абрамов в образе Егорши далеко смотрел! Тут вам и частная собственность, и предпринимательство, и работа на самого себя – всё то, чего лишило государство народ. И, по всей видимости, всё, что писатель упомянул в повести “Вокруг да около”, впоследствии взрастил в Егорше».

Знакомиться с героем повествования, читая литературное произведение, – одно дело, другое – видеть его живой образ, воплощённый актёром на театральной сцене или в кино. В актёрской игре, как и в любом другом творческом измерении, нет планки совершенства. Творчество безгранично в своём поиске эталона. И поэтому к образу Егорши Сергея Власова можно относиться по-всякому. Но за долгие годы существования «Братьев и сестёр» в МДТ представить его образ другим уже очень сложно. И страстный до жизни Егорша Власова вряд ли когда-либо уступит своё первое место под софитами другому Егорше, и даже, может быть, лучше сыгранному, более неугомонному и более категоричному. И всё потому, что Егорша, сыгранный Власовым, есть воплощение гармонии, внутреннего и внешнего миросозерцания, наполненного глубоким творческим поиском, растянувшимся не только на года, но и на десятилетия, как барометр хорошей и никудышной актёрской игры. В этом разряде и Лиза Пряслина Акимовой, и Анфиса Минина Шестаковой (в студенческом спектакле эту роль играла Наталья Фоменко), и Пётр Житов Игоря Иванова, и Александр Завьялов, воплотивший на сцене роль фронтовика Ильи Нетёсова…

Над сценическими образами этих героев романа писатель всё же в должной мере потрудился. И для актёров, воплощавших их на сцене, отправной точкой и крепким ориентиром стал текст автора книги.

А вот юродивый Юра в исполнении Игоря Скляра – есть истинное и весьма удачное актёрское изобретение, о котором даже и не скажешь, какого он плана – первого или второго. Настолько он органично вписался в общий контекст постановки, что даже сам Фёдор Александрович, посмотрев «Братьев и сестёр» в Учебном театре «На Моховой», был потрясён Юрой и очень жалел, что упустил из виду такой яркий персонаж, эдакий маячок человеческой души. Блаженный Юра – действующее лицо, которого нет в абрамовской тетралогии, но без которого уже нельзя представить театральную постановку.

Его появление в спектакле было весьма спонтанным. «Когда, пролежав месяц в больнице с воспалением лёгких, – рассказывал Скляр, – я вернулся на курс, наш дипломный спектакль уже практически выходил на сцену. Конечно, в душе жгло, что я потерял роль и был фактически отстранён от спектакля. И тогда Додин, видя моё мающееся состояние, предложил: “А ты придумай что-нибудь, ну какой-нибудь образ. Народу много в деревне. Ну какого-нибудь старичка или ещё что-то”. И меня это предложение как-то внутренне очень зарядило. Понятно, что всё равно оставалась вроде бы и обида какая-то – выбросили, забыли…

И вот на фоне всех этих переживаний и раздумий у меня и родился персонаж, прообразом которого стали три человека, из их облика и характера мной и был соткан образ Юры – образ, который в принципе можно найти в каждой деревне.

В то время моему младшему брату Дмитрию было лет пять-шесть. У него был очень удивительный взгляд: восторженно-удивлённый, очень добрый, излучающий внутренний свет души, причём он так смотрел на всё без исключения.

Потом у нас в деревне, где был дом моей бабушки, под Курском, жил один глухонемой, звали его Витей – высокий, крепкий, мускулистый, атлет, одним словом. Частенько ходил по деревне обнажённым по пояс. У него был роскошный торс, рельефная мускулатура. Но он почти ничего не говорил, иногда что-то произносил таким басовито-звенящим гортанным голосом, причём при произношении своего имени ещё и постукивал себя по груди. А ещё мне очень нравилось, как он произносил имя Юра: каким-то внутренним голосом, словно выдавливая слово из себя наружу. Так что имя для театрального персонажа, задуманного мной, придумалось очень быстро.

А ещё у меня был парнишка – я его встречал очень долго, почти каждый день, а иногда и не один раз за день в переулках Владимирского и Невского проспектов. У него был портфель через плечо. Ходил как-то необычно, приваливаясь на сторону.

И вот из этих троих людей и родился вот такой персонаж – Юра, у которого были детские, наивные, но очень добрые глаза, и который разговаривал не так (да он практически и не говорил в спектакле), и с особой походкой. И ещё, что самое удивительное, он сам нашёл свой характер, которым управлял уже не я, а он сам. Когда репетировали и Юра был в какой-то сцене, то уже из него, а не из меня, вылетали такие фразы, такие действа, что Игорь Скляр такого бы просто не придумал. Это была непосредственная реакция Юры на происходящее. И эти действа Юры иногда были комично смешны, а иногда и очень трагичны, и с этим ничего нельзя было поделать. Поэтому со сцены, отыграв положенное, я специально уходил, чтобы не мешать, так как понимал, что мой Юра может вмешаться.

Вообще Юра, хоть время от времени и веселит зрительскую публику, персонаж весьма трагичный, и это проявляется не только в его внешнем виде, в том, как его воспринимают деревенские жители, но и в том, что он не может быть как все, и в этом его трагедия. Очень душевно ранимый, он постоянно тянется к людям, желая быть таким же, как они, при этом понимая, что такого быть не может. Ему очень нравится Лиза Пряслина, но он понимает, что она его никогда не выберет, и это для него трагедия. Он понимает, кто он и что он и кто она. И когда Лиза выходит замуж за Егоршу, Юра единственный, кто дарит ей маленький букетик цветов на свадьбе, и все смотрят, как они танцуют. Кончается свадьба. Напившийся Юра уходит со сцены. И больше его нет. Уже во время репетиции последующих сцен режиссёр мне говорит: “Игорь, а вот вы не хотели бы выйти вот в этой сцене или, к примеру, в этой?” Отвечаю “нет”. А почему? А потому, что Юра после свадьбы уходит от людей, жизнь среди которых для него становится неинтересной. Лишь в самом финале он выходит из одной двери с Марфой Репишной – одинокой староверкой, держит в руке свечку, крестится… И становится понятным, что он ушёл туда, в близкий ему мир, а для общества он умер.

И всё же Юра есть частичка своего народа. В спектакле есть такая сцена, в которой перед зрителями остаются всего лишь три персонажа – Мишка Пряслин, Егорша и Юра – словно три богатыря, три мужские сущности. Они почти ровесники, но у каждого свой путь в жизни.

Так вот, когда мы сыграли для Фёдора Александровича первый раз наш спектакль (это даже была не премьера, а какой-то репетиционный прогон, с очень малым числом зрителей), мы очень волновались, думая о том, что он скажет. Уже после того, как мы отыграли, мы собралисьм зале – актёры, педагоги. Вместе с Фёдором Александровичем были Людмила Владимировна и его племянница Галина. Сели так полукругом, и я оказался крайним, уже не помню, с какой стороны. И тишина… Гнетущая пауза, почти такая же, как тогда, в Верколе. Фёдор Александрович в центре сидит. Мы молчим, уже ёрзать на месте стали, думаем, что сейчас ругать станет. И вдруг он заговорил: “А то самое… это… где этот, который-то?” И все мы, не дав закончить Абрамову фразу, почти в один голос: “Кто, кто?!” – “Ну который этот… дурачок-то?” И все разом выдохнув в мою сторону: “Вон он!” И ещё при этом руками тянут на меня крайнего. “А-а-а, молодец, молодец! Все молодцы!” И все разом оживились, засмеялись, заулыбались, и тотчас пошёл разговор о том, что вышло, что хотелось бы ещё сделать, о том, что, может быть, не стоит играть, да и много о чём. Был очень добрый разговор, после которого мы ощутили себя с Фёдором Абрамовым друзьями не разлей вода.

Примечательно, что “выразительный” пиджак Юры (это уж я потом к нему звезду приладил) родом из Верколы. Приобрёл я его уже во вторую творческую поездку в 1984 году, когда стали готовить спектакль “Братья и сёстры” на сцене МДТ. Пиджак был снят (конечно, с разрешения) у какого-то дома с заборного штакетника. Не знаю, как он последние годы своей жизни использовался по хозяйству, может быть, им, вышедшим из носки, активно мыли пол, не знаю. Мне это было на тот момент безразлично. Но мне его отдали свободно. И этот пиджак, судьба которого, если бы я его не прибрал к рукам, наверняка бы закончилась на какой-нибудь свалке, вместе с моим Юрой объехал почти весь мир. Наш с Наташей Акимовой сын Василий ещё мальчишкой написал стихотворение об удивительной судьбе этого пиджака, который находился на грани своей гибели и которому впоследствии покорился мир».

Студенческий спектакль «Братья и сёстры», поставленный Кацманом и Додиным на сцене Учебного театра «На Моховой» весной 1978 года, стал не просто событием театральной жизни города, а настоящим открытием для всех ценителей театрального искусства. На него было просто недостать билетов. Мне рассказывали, что в очередь за ними записывались, а имена актёров, занятых в постановке, передавались из уст в уста, словно это были уже именитые мастера театральной сцены.

Целый год спектакль ставился на сцене учебного театра, и каждый его показ сопровождался грандиозным зрительским аншлагом. Это была не просто блестящая, яркая игра актёров, по сути, ещё студентов, это было искреннее воплощение чувств и эмоций тех, кто очень тонко прочувствовал абрамовскую прозу, пропустив через свою душу и сердце всё то, что было заложено автором в его произведении.

В сценическом оформлении спектакля ещё не будет знаменитого бревенчатого набора, который появится уже в другой версии спектакля и который на протяжении всего действа будет олицетворять то мостовую, то стену дома, то чердак над хлевом (по-другому поветье), то забор и даже киноэкран. С декорациями на сцене будет всё довольно скромно, и, может быть, благодаря этому было создано определённое пространство, некий вакуум, который тотчас был заполнен страстной игрой молодых актёров.

На встрече в телецентре «Останкино» Фёдор Абрамов скажет об успехе спектакля: «Ребята сыграли драму братьев и сестёр только благодаря тому, что основы коллективизма были уже заложены на курсе. И, наконец, они от людей, живых людей, вобрали в себя боль и все беды, которыми жила военная и послевоенная деревня».

Да, они смогли прочувствовать ту эпоху, о которой написал Фёдор Абрамов в «Братьях и сёстрах», но и не только прочувствовать, но и прожить её всем курсом вместе, сообща преодолев все трудности, которые ставила перед ними работа над спектаклем. Это было не просто взятие тех барьеров, которые изначально для них казались непреодолимыми и которые так искусно поставил перед ними писатель, а вхождение через чистое абрамовское слово, от души пропитанное самыми лучшими помыслами человеколюбия, правды и сострадания, а ещё труда – каждодневного, изнуряющего, порой доводящего до изнеможения.

Общаясь с теми, кто тогда, в конце 1970-х годов, работал над постановкой первой ещё студенческой версии «Братьев и сестёр», изучая архивные материалы, прочитывая десятки всевозможных публикаций, что были написаны на эту тему театральными критиками и литературоведами, уже не приходилось удивляться тому, почему именно версия «Братьев и сестёр» МДТ, премьера которой состоялась в театре 9–10 марта 1985 года, в его 41-й театральный сезон, затмила собой всё то, что было сделано ранее по произведениям Фёдора Абрамова на театральных подмостках страны и даже несколько потеснив в информационном поле знаменитых «Деревянных коней» Театра на Таганке. А иначе просто не могло быть! Ни одна из театральных постановок по абрамовским произведениям не прошла даже на тот момент такого тернистого пути от своего зарождения до зрителя, как это случилось с «Братьями и сёстрами» Малого драмтеатра, теперь ещё и Театра Европы.

А любовь и благодарность Фёдора Абрамова, его взаимные чувства к своим юным театральным «братьям и сёстрам» была безмерной: выпестованная на взаимопонимании и уважении друг другу, уже к лету 1979 года она просто не знала границ.

Когда в июне 1979 года в Ленинградском госинституте театра, музыки и кинематографии состоялся выпуск этого удивительного курса, Абрамов, находясь в поездке по Новгородчине, отправил своим любимцам напутствующую весточку:

«Москва, Пушечная, 9, ЦДРИ, Кацману и Додину.

Дорогие мои ребята.

Езжу и шлёпаю по весям и градам древней Новгородской земли, внимаю её застарелым болям и заботам и постоянно думаю о вас.

Примите мои поздравления с выходом в большую жизнь, в святой и яростный мир искусства. Будьте всегда мужественны и верны своей клятве. Помните: искусство принадлежит одержимым, только тем, кто ради него готов на многие жертвы.

Спасибо вам за радость общения, за русские народные песни, за молодость, которая всегда воспламеняла и вдохновляла меня.

Не бойтесь жизни. Вперёд, на штурм сцены.

Верю в вас, люблю вас.

Ваш брат-отец Фёдор Абрамов.

25. VI.1979».

Эти абрамовские слова были не просто от души, они шли от самого сердца.

Почти всех молодых актёров кацмановско-додинского курса, чьим безудержным талантом был рождён спектакль «Братья и сёстры», раскидает по провинциальным театрам страны, многие попадут в Томский ТЮЗ. И надо же такому случиться, что спустя пять лет именно абрамовские «Братья и сёстры» вновь соберут их под одной крышей теперь уже МДТ, где ранее не один год будет ставиться абрамовский «Дом», который сам Фёдор Александрович ещё успеет увидеть.

А тогда, летом 1979 года, Абрамов очень жалел, что из этого удивительного студенческого курса так и не сложился новый молодёжный театр. Он очень желал видеть их всех вместе, этих талантливых девчонок и ребят, как тогда в Верколе летом 1977 года и уже потом в Ленинграде во время работы над спектаклем. Собрать их всех вместе было его мечтой, его безудержным желанием, которому противостояли время и расстояние.

29 февраля 1980 года он всё же реализует свою мечту – соберёт многих из них на своём шестидесятилетнем юбилее в Ленинграде в Доме писателя и будет фантастически этому рад. Тогда каждому из них он, вместе с Людмилой Владимировной, купит билет в оба конца, тем самым сняв всякие возможные для них финансовые обременения, наверное, в душе волнуясь, что кто-то не сможет приехать именно по этой причине, ведь в командировке им было отказано. Абрамов очень желал, чтобы в торжественный для него день все его гости увидели спектакль «Братья и сёстры», но этому было не суждено сбыться – артистам было отказано в предоставлении сцены Учебного театра «На Моховой».

Но их присутствие на торжественном юбилейном вечере было для Фёдора Абрамова не просто огромным подарком. Их искренние сердечные поздравления, исполнение песен под гитару, чтение шуточных рифмованных строф, специально написанных по этому поводу, не только украсило торжество, но и согрело абрамовскую душу благодатным теплом, на которую вновь натекла тень неспокойствия, тревоги за своё литературное дело да и саму жизнь.

И прежде чем версия «Братьев и сестёр» рождения 1985 года начнёт покорять мир, на сцене МДТ будет поставлен «Дом» – спектакль по последнему роману Фёдора Абрамова, работу над которым Лев Додин начнёт почти сразу же, как только роман выйдет к большому читателю в «Новом мире» (№ 12 за 1978 год). Его неутверждённая (!) премьера состоится 15 мая 1980 года на сцене МДТ и будет не только ярким подарком Фёдору Абрамову в год шестидесятилетия, но и определённым риском для Льва Додина, являвшегося к этому моменту главным режиссёром театра. Это была не просто игра с огнём! За такое «самовольство» и инициативу, да ещё и за включение спектакля в репертуар гастролей вообще могли снять с должности, да и сам спектакль приказал бы долго жить.

Если сравнивать его рождение с появлением студенческих «Братьев и сестёр», если такая аналогия вообще допустима, то в этом отношении у «Дома» есть своя особенность – он зарождался и мужал вместе с Абрамовым, и можно сказать, что Фёдор Александрович был его крёстным отцом. Додин впоследствии вспоминал, что за всё время работы над спектаклем Абрамов раз тридцать был на репетиции. Он ни в коем разе не вмешивался в процесс работы, но при случае давал очень ценные подсказки, которые непременно брались во внимание. Безусловно, его тонкое восприятие игры актёров давало свои плоды.

Работа над додинским спектаклем «Дом» начиналась как раз в то время, когда литературная критика вновь ополчилась на Абрамова. Раз за разом в печати появлялись статьи, «раскатывающие» «Дом» по брёвнышку. 15 января 1979 года Абрамов запишет в своём дневнике:

«И в Москве, и в Ленинграде определилось два отношения к роману. Они рвут и мечут, требуют расправы над автором (“К стенке его!”), в родные братья Солженицына зачисляют. Это Удальцов в Москве (“Литгазета”) и Холопов в Ленинграде.

Да, да, все заняты сейчас выискиванием недостатков в романе. Как бы утишить, усмирить разыгравшиеся вокруг него страсти, как бы нейтрализовать его влияние на читательские умы. Горько, обидно до слёз!»

Прочитав эти строки, можно представить, в каких трудных условиях рождался спектакль. Даже одно желание Додина поставить его на сцене МДТ в столь непростое время уже было гражданским подвигом. Вот и взбунтовались власти, требуя всё новой и новой чистки инсценировки, убирая, как им казалось, ненужное и подозрительное, наводящее тень не только, как тогда втайне выражались, на Совдепию, но и на них самих.

Татьяна Шестакова в роли Лизы Пряслиной, Игорь Иванов в образе Егорши, Сергей Бехтерев вроде как и в неприглядной, но очень динамичной роли Григория Пряслина и Анатолий Колибянов в роли другого брата Пряслиных – Петра, Игорь Скляр в роли Таборского, Евгений Меркурьев в роли Калины Ивановича, Вера Быкова, исполнившая роль Евдокии Великомученицы… Блистательный состав актёров, многие из которых были рождены ещё студенческими «Братьями и сёстрами». Тонкая режиссура Льва Додина, очень верный и образно-насыщенный подход к оформлению сцены поистине волшебника в декорациях Эдуарда Кочергина (его «Холстомер» в главной роли с Евгением Лебедевым на сцене БДТ стал легендой)…

Эдуард Степанович в беседе с автором книги вспоминал:

«А куда деваться?! Сцена театра маленькая, а действия в спектакле проходят в пяти избах. Как их разместить на сцене?! Пять изб на сцене не построишь! Нужно было создать не только определённое пространство вокруг актёров, убрать всё лишнее со сцены, но и создать такой декор, который был бы понятен зрителю и который можно было обыграть. Нужно было скомпоновать воздух вокруг артиста так, чтобы сцена была свободной. Это было сложно.

И вот тут-то моё знание материальной культуры Русского Севера и пришлось к делу. Так в процессе непростой работы родилось оригинальное решение – выразить дома пятью подвешенными брёвнами, олицетворяющими охлупни крыш, и где у каждой избы свой “конь”. Так и получилось – пять разных коньков – пять разных изб. Ведь в действительности на северных избах каждый “конь” индивидуален! Это был такой наглый выход в оформлении сцены. И Додин на это пошёл и… выиграл.

И это ещё не всё. Наши “коньки” на сцене превращаются то в столы в скатертном убранстве, то в скамьи, а то и в качели! Мы сумели их обыграть так, что зрителю всё было понятно и предельно ясно.

Абрамов в процесс декорирования спектакля никоим образом не вмешивался, а когда сценография “Дома” была закончена, принял её, посчитав весьма убедительной».

Сценография «Дома» была не просто оригинальной, она была убедительной для зрителя.

И когда осенью 1977 года в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» вышли «Пряслины», одним из первых, кому Фёдор Абрамов подарил новое издание трилогии, был Кочергин. На авантитуле автор сделал такую надпись:

«Эдуарду Кочергину от почитателя его таланта.

Ф. Абрамов. 28.XII.77 г.».

И с этим не поспоришь!

Помимо студийной подготовки спектакля были выезды артистов и в Верколу, так сказать, для познания абрамовского слова в полном антураже.

И всё же, несмотря на такой состав колдовавших над спектаклем, он шёл к большому зрителю с большими трудностями. И ни юбилей писателя, ни награждение его орденом Ленина, ни читательское признание, ни даже постановки «Дома» на сценах Ярославского драмтеатра и театра в Вологде не давали той степени защиты, при которой можно было надеяться, что спектакль на сцене МДТ состоится, как говорится, при любой погоде. Самому Абрамову вместе с Додиным пришлось настойчиво обивать пороги властных коридоров, борясь за судьбу «Дома».

18 июня 1980 года Абрамов запишет в своём дневнике: «Да, снова битва. Битва за “Дом”, за спектакль. Решается вопрос: быть или не быть… Шёл 5-й спектакль, был принят худож. советом, но никакой окончательности. Спектакль шёл контрабандой. И вот-вот должен захлопнуться капкан». И как тут не отметить, что всё это происходило в юбилейный для Абрамова год на волне поздравлений!

Нездоровая обстановка вокруг спектакля не давала большого времени на раздумья, в связи с чем репетиционные сроки пришлось несколько сократить. Да и когда спектакль уже ставился на сцене МДТ, и во время гастрольных выездов театра каждый его показ мог вполне оказаться последним.

Но спектакль устоял, выжил.

Лишь спустя четыре месяца после состоявшейся премьеры спектакль окончательно одобрили. 22 сентября 1980 года В. Константинов и Б. Рацер сообщали Фёдору Абрамову, отдыхавшему в это время в Пицунде:

«Спектакль пришлось вновь уже показывать Бильдюкову (без этого они не подписывали афишу) (Бильдюков – заведующий сектором литературы и искусства Ленинградского обкома партии. – О. Т.). Но после показа власти были благосклонны, и Лёве (Додину. – О. Т.) пришлось сделать только одно изменение – гроб теперь выносят не из зала, а из кулис (речь идёт об одной из финальных сцен спектакля – похорон Калины Ивановича. – О. Т.). В спектакль вошёл новый исполнитель роли Калины Ивановича – Е. Меркурьев, он очень понравился начальству и (что важнее) самому Додину».

Более подробно о том, как 16 сентября сдавался спектакль высокой обкомовской цензуре, сообщала Абрамову в письме 26 сентября 1980 года артистка Татьяна Шестакова:

«Итак, рождение нашего детища – “Дома” нашего – узаконено. Утром шестнадцатого числа на репетицию явился известный товарищ Б. в сопровождении менее известных и значительных персон – неких N. и X. (нет на них на всех булгаковского Воланда и Кo!). Поприсутствовав при нашей утренней страсти кряду шесть часов, товарищ Б. изрёк в конце: “Ну теперь совсем другое дело” – и с чувством исполненного долга удалился восвояси (думаю-жрать-горькую).

“Другое дело” – это гроб с “Эпохой”, проплывающий теперь лишь по сцене и не осеняющий глав мирного ни в чём не виновного зрителя. К этому прибавить нового исполнителя “Эпохи” (имеется в виду Е. Меркурьев в роли Калины Ивановича. – О. Т.), который лишь обострил существо. Да ещё сокращение отповеди Евдокии – что лишь продвинуло действие.

И произошло главное – все участники спектакля, которые и раньше с большим серьёзом и трепетом исполняли свои роли, в этот решающий день объединились в орден актёров, исполнив своё высокое и древнее предназначение – нести правду. Так что муки и препятствия пока шли нам на пользу… Но всё так противоречиво и хрупко в нашем деле, и жизнь-житуха, бытие-быт-будни-обыденность, наверное, возьмут своё… Но в этот день мы были пророками!.. Один из наших знакомых был свидетелем того, как в антракте так называемая “комиссионка”, блистая золотом и сверкая прохладными мехами, покидая театр, одна дама номенклатурного сословия кричала напомазанными губами: “Мне бы этого режиссёра! Он бы у меня давно сушил сухари!!!” Ну что тут ещё прибавишь? Так красноречиво!

А мы стараемся “жить дальше”… Лев Абрамович самоотверженно бьётся за ростки живого на мёртвой, бесплодной почве театра… Боже мой, чистить авгиевы конюшни легче!»

А ещё чуть ранее, 14 августа 1980 года, она же с нескрываемой тревогой за спектакль писала Абрамову в Верколу:

«Дорогой Фёдор Александрович.

Я Вас вижу во сне. Я с Вами постоянно разговариваю мысленно. Вспоминаю часы, проведённые подле Вас, с Вами. На Вашей родине. Как это поддерживает нас теперь!

А если бы мы не подышали одним воздухом с Вами, чем бы обернулась для нас эта саратовская эпопея, это тяжёлое испытание (на гастролях в Саратове МДТ ставил «Дом», который едва был не снят с репертуара. – О. Т.)? У Льва Абрамовича, я уверена, хватило сил переломить всё и повести за собой актёров, и спасти в результате спектакль, лишь благодаря Пинежской земле, соль которой, и боль, и красоту он вобрал в своё сердце – она – земля – давала силы, мужество в наше дело, в правоту его».

За всё длительное время существования спектакля «Дом» в МДТ каждый раз при появлении его на сцене, не важно, происходило это в родном театре или на других сценах во время гастрольных поездок по России или за рубежом, зрительный зал рукоплескал изумительной эмоциональной игре актёров, умело подобранных для спектакля Додиным. А телеверсия спектакля и по сей день смотрится на высоком душевном подъёме. Спектакль, столь трудно пробивавшийся на сцену, уже спустя шесть лет удостоится Государственной премии СССР, как и его «родной брат» – спектакль «Братья и сёстры». Мог ли Фёдор Абрамов поверить при жизни в то, что его «Братья и сёстры», его многострадальные «Пряслины», которые через неимоверные цензурные барьеры шли к читателю, за которые он сам будет удостоен Государственной премии, обретут такую славу не только среди читателей, но и среди зрителей театров? Вряд ли. И уж тем более никак не думал о том, что волна Государственных премий с лихвой накроет эти два спектакля.

Повествуя о спектакле «Дом», стоит обратить внимание на одно весьма удивительное стечение обстоятельств. Николаю Лаврову, воплотившему в спектакле образ Мишки Пряслина, пришлось играть не только своё время – начало 1970-х, в котором происходит действие романа, но ещё и фактически быть на равных в возрастном отношении со своим героем. Может быть, именно потому его Мишка Пряслин, уже не юноша 1940-х и начала 1950-х годов, а почти сорокалетний мужик, так убедителен и естествен. Он уже семьянин, старший в своём пряслинском роду, и по-прежнему, как и в свои юношеские годы, консервативен во взглядах на многое. И его непростые отношения с сестрой Лизой – есть именно следствие нежелания изменить свои взгляды на то, что происходит вокруг. Да и в отношениях с братьями – Григорием и Петром у Мишки Пряслина-Лаврова не всё просто. Заставив братьев учиться, он потерял с ними связь на целых 20 лет, а когда с ними встретился, то преодолеть эту нишу разлуки было уже невозможно. Брата Григория учёба сделала инвалидом, а средний брат Пётр возненавидел Михаила за то, что тот когда-то отправил его в город. И тогда Григорий и Пётр, узнав о том, что их старший брат отвернулся от их любимой сестры Елизаветы, ещё больше возненавидели Михаила…

Конфронтация главных героев, противоречия, возникающие между ними, есть не что иное, как непростой поиск истины, где добро и сострадание – основа основ. И Лиза Пряслина, как несущая в своей душе святость и истинное человеколюбие, есть воплощение этой добродетели не только в пряслинской семье, но и в самом Пекашине. К ней тянутся люди, и она одаривает их добром. Она не может жить в тёмном мире зла и душегубства, это не её мир. А её гибель – есть вызов обществу, вызов брату Михаилу, – если не будет таких, как Лиза Пряслина, мир погибнет, ибо только добро правит миром.

Потрясающая эмоциональная игра Татьяны Шестаковой глубоко взволновала Фёдора Абрамова. К этому времени спектакль «Дом» уже шёл на сцене Ярославского драмтеатра, и Абрамову действительно было с чем сравнивать. «Таня – чудо! Ярославская Лизка поразила меня, но эта и ярославскую за пояс заткнула. Всё первое действие сидел с мокрыми глазами», – запишет Абрамов в своём дневнике 18 апреля 1980 года после финального репетиционного прогона спектакля на сцене МДТ.

«По-моему, это хороший спектакль, – годом позже скажет о «Доме» Фёдор Абрамов на встрече в концертной студии «Останкино», – боевой, гражданский, оптимистический, насыщающий зрителя жизнелюбием и желанием бороться за добрые дела. Артистка Евдокия Быкова очень хороша. Но совершенно удивительная, ну просто заново родилась талантливейшая артистка – это Татьяна Шестакова, исполняющая роль Лизы. Я её без слёз, без какого-то эмоционально повышенного состояния просто смотреть не могу».

Абрамов действительно был потрясён игрой Шестаковой. Незадолго до своей кончины, уже находясь в больнице, 1 мая 1983 года он напишет своему другу писателю Павлу Гилашвили в Тбилиси: «В Грузии сейчас гастролирует Ленинградский Малый драматический театр. Сам по себе это не бог весть какой театр, но спектакль “Дом” (по Абрамову) советую посмотреть. Только непременно с Лизой-Шестаковой».

Хорош был студенческий спектакль «Братья и сёстры» театра «На Моховой», но спектакль по одноимённому роману «Дом» всё же стал первым на сцене МДТ. Конечно, он не был путеводной звездой для тех, кто воплощал на сцене Малого драмтеатра вторую версию «Братьев и сестёр» – там была другая закваска! – но он был определённым ориентиром для них. И при всей полярности в определённой мере оба спектакля есть синтез творения, выросший из одной литературной вещи – абрамовской тетралогии «Братья и сёстры», а поэтому эти два спектакля неразделимы в плане понимания прозы Фёдора Абрамова. И даже несмотря на то, что романам пекашинской саги не суждено было стать единым целым на театральных подмостках МДТ, всё одно, они воспринимались зрителями как неразделимые, и в этом ещё одна заслуга их создателей.

Ныне спектакль МДТ «Дом» уже история. После ухода из жизни актёра Николая Лаврова спектакль замер, сделав длительную паузу во времени, которая до сих пор не остановлена.

В искусстве, как, впрочем, и во всех других проявлениях творческой активности, всё познаётся в сравнении. И тут надо сказать, что когда спектакль «Дом», поставленный на сцене МДТ, уже набирал обороты, Московский драматический театр им. Н. В. Гоголя попросил у Абрамова разрешение поставить свой «Дом», причём попросил весьма оригинальным способом: Абрамов был приглашён сразу на закрытый премьерный показ, который должен был состояться в конце января 1981 года.

Удивлённый Абрамов принял предложение.

Спектакль ему не понравился, оказался слабым во всех отношениях. О том краткая запись в дневнике:

«Артисты неважные. А режиссура (Голубовский) так и вообще серость. В общем – плохо. Оформление ниже всякой критики, сценарий слабый, полное незнание деревни.

Два часа я разбирал спектакль с артистамиим и в конце концов – что делать? – разрешил работать дальше. Хорошего спектакля, конечно, не получится, но даже если только текст проговорят, и то польза».

Абрамов, уже имея в своём багаже «Дом» в МДТ, не дистанцировался от Голубовского, не закрыл за собой дверь, а наоборот, принял для себя решение помочь постановке.

Можно предположить, что разрешение работать над спектаклем стало, по всей видимости, данью глубокого уважения Абрамова к Борису Гавриловичу Голубовскому – режиссёру, педагогу, знавшему корифеев театрального искусства Станиславского и Мейерхольда.

Желая действительно помочь Борису Голубовскому с инсценировкой, Фёдор Абрамов в короткий срок постарался выправить её и уже 5 февраля отправил ему текст с письмом следующего содержания:

«Сценарий я выправил. Думаю, теперь он стал лучше. Так как в сценарии сейчас много нового и много изменений, то покорнейше прошу снова расписать сценарий по ролям и раздать роли артистам для нового разучивания.

Снова читая сценарий, я заметил, что некоторые артисты нетвёрдо знают текст. Пожалуйста, обратите на это внимание.

Снова напоминаю о музыкальном оформлении. Его пока нет, а без музыки, без песен – что за спектакль?

Оформление сцены. Специально посылаю свой рисунок. Посмотрите. Может, что и пригодится.

Очень советую в 1-й сцене (в доме Лизы) ввести зыбку (на старинный манер), с тем чтобы зритель сразу поверил, что у Лизы есть дети. Это непременно.

Название, думаю, следует оставить без изменения. Именно: “Главы из романа” – и ничего больше.

Хочу напомнить: моё литературное имя – Фёдор Абрамов.

Поэтому в афишах, в программах только так, никаких Ф. Абрамовых».

Можно заметить, что абрамовское письмо отнюдь не назидательное. И уж ни в коей мере не написано в приказном тоне. Оно вполне доброжелательное и может лишь местами безапелляционное.

И что самое главное, Фёдор Абрамов не мерил данную постановку мерками уже состоявшейся инсценировки, например, в Архангельском драмтеатре или же в Малом драматическом в Ленинграде. Не вводил ненужного шаблона. Борис Голубовский принял его замечания, и спектакль был поставлен заново.

Фёдор Абрамов был прав – спектакль не стал для столицы театральным событием, но для самого театра и особенно для актёров он стал, безусловно, знаковым – сыграть «по Абрамову», да ещё и с разрешения самого автора, было неоспоримой победой.

Когда состоялась премьера спектакля, Абрамов вместе с поэтом Антонином Фёдоровичем Чистяковым находился на Новгородчине. Уже по приезде в Ленинград его ждала телеграмма из театра:

«Дорогие Ф. А. и Л. В. От души поздравляем премьерой Дома спектакль встречен… ждём Вас желаем здоровья радости счастья – Гоголевцы– Спектакль Дом: главы из романа».

Но спектакляной инсценировке Абрамов так и не увидел.

В этом контексте разговора о театральных воплощениях тетралогии «Братья и сёстры» совершенно искренне скажем, что ни один из режиссёров, работавших над инсценировкой пекашинской саги, так и не стал настолько близким душе и сердцу Абрамова, как это случилось в отношении Додина. По сути, это феномен не только душевного единения, но и мысли, сумевшей сыграть в унисон. «…Эти два имени: Абрамов – Додин – не оторвать друг от друга…» – многозначительно отметит в своей книге «В доме Зингера» Александр Рубашкин. И это будет вовсе не утверждение, а всего лишь ещё одно подтверждение того, что Абрамов и Малый драматический театр – Театр Европы действительно неразделимы. Как неразделимы МХАТ и Чехов, столичный Малый театр и Островский, или как нельзя представить Санкт-Петербургский БДТ без Товстоногова, а Театр Вахтангова без Михаила Ульянова…

Фёдор Абрамов вошёл в суть МДТ, в его плоть и душу исключительно благодаря Льву Додину, его целеустремлённости, настойчивости, смелости и, если можно так сказать, внутреннему убеждению посредством прозы Абрамова сказать правду.

«Мне трудно представить сегодня свою театральную, а значит, и человеческую судьбу без встречи с Фёдором Абрамовым и его Словом», – скажет Лев Абрамович о своём отношении к писателю.

А нам, зрителям, трудно представить МДТ – Театр Европы без Фёдора Абрамова и… Льва Додина.

Абрамов – визитная карточка МДТ – Театра Европы. Театр не носит его имени, но Абрамов в нём сродни сердцу в живом теле. Частенько можно слышать, читать, что без Абрамова не было бы этого театра. Да нет, это вовсе не так. Он был бы. Но другим. Может быть, хуже или, наоборот, – лучше. Но другим!

Фёдору Абрамову не суждено было увидеть «Братьев и сестёр» на сцене МДТ, и, наверное, в этом самая большая грусть. Но можно предположить – если бы видел, то был бы в неописуемом восторге, как и все те, кто приходил, приходит и будет приходить в театр на абрамовских «Братьев и сестёр», на многочасовой марафон общения с абрамовским Словом. В большом часовом антракте-перерыве, словно специально определённом режиссёром для размышлений над первой частью спектакля, я видел их взгляды, думающие, удивлённые, восторженные, осмысливающие, и ни одного равнодушного, отрешённого. И разговоры, и у многих со слезами на глазах.

Однажды один мой знакомый, уже в годах, петербуржец сказал, что он ходит в МДТ на спектакль «Братья и сёстры» раза два, а то и три в год.

– Зачем? – спросил я его.

– Для очищения своей души, – ответил он. – А ещё перед спектаклем обязательно по ходу захожу в Казанский собор, чтобы поставить свечку перед иконой Николая-заступника за всех тех, кто создал этот спектакль, и в знак памяти Фёдора Абрамова.

Многочасовой спектакль, идущий с полудня до позднего вечера: 67 эпизодов, где работает почти вся труппа театра, да ещё и заняты дети. Вряд ли во всей природе театрального искусства найдётся иная постановка, занимающая столь продолжительный временной отрезок. Экспрессивная игра актёров заставляет забыть о времени, проведённом в зрительном зале. Трудно заметить сидящих в зрительном зале и посматривающих на часы, нетерпеливо ожидающих конца спектакля. Спектакль держит от начала до конца. В нём нет пустых речей, и даже в тех мизансценах, в которых зритель как бы отдыхает, набираясь сил для нового восприятия набата, не обрывается нить напряжённости, а лишь слегка ослабляется её натяжение.

Строгий декор сцены не отвлекаетщего действа, не мишурит, а, наоборот, подчёркивает всю жёсткость абрамовского слова. И даже заставка – кинохроника военной поры в начале первой части и кадры из кинофильма «Кубанские казаки» – не просто смысловая вводная, дающая определённый настрой к просмотру театрального действа, но и удачно найденный авторами постановки контраст, иллюзорный экран, за которым сокрыта совсем другая жизнь, жизнь, о которой в своих «Пряслиных» говорил Абрамов.

Как и коньки в «Доме», воплотившие образы изб, знаменитая стена в спектакле также родом из гениальной мысли художника Кочергина – минимум декорации, простор и понятливость зрителю и, самое главное, придание сцене объёмности.

С одной стороны – протёсанная, с другой – под бревно, она когда-то была частью жилого дома. Помнящая тепло очага и прикосновение человеческих рук, став главной частью декора спектакля, она обрела с ним вторую жизнь и вместе с ней… мировую известность.

Стена-трансформер словно поворачивает время! Она не мешает зрителю видеть игру актёров, как, впрочем, и коньки в «Доме», и в то же время является особым антуражем, который получилось удивительным образом обыграть, придать иное звучание в различных сценах, наполнив смыслом актёрской игры: стена дома с улицы, горница, поветь, потолок бани и даже стена забора…

…И всё же это не просто спектакль, рождённый теорией театрального искусства, великой школой Станиславского, неподражаемой работой мастеров режиссуры, сценографии… Его появление в жизни театра было явно продиктовано свыше. По сути, «Братья и сёстры» МДТ можно вполне назвать иконой театрального искусства, и может быть, в этом и есть их столь долгий век?! Может быть, в этом и таится феномен этой сценической дилогии, которая уже в своей третьей версии по-прежнему не отпускает зрителя? Есть на сцене МДТ и Шекспир с Гроссманом, есть Чехов и Голдинг… Но первым делом в МДТ зритель идёт на «Братьев и сестёр».

Но вернёмся в 1984 год. Сентябрь. Время бурного листопада на Пинеге, уже не первых заморозков, нудных холодных дождей и долгих ночей, овеянных звездопадами и первым северным сиянием. Это была вторая осень, которой жила Веркола без Фёдора Абрамова. Большая группа актёров МДТ во главе с Львом Додиным вновь приезжает на Пинегу. Планов приезда не скрывают – работа над спектаклем «Братья и сёстры».

За день до отъезда в Верколу, 6 сентября, Лев Додин, выступая на пресс-конференции, посвящённой открытию нового театрального сезона, так скажет о целях предстоящей поездки:

«…Завтра мы улетаем на Пинегу, в Верколу. Тут уже летит просто целая армада – почти все участники спектакля “Братья и сёстры”. Объяснять, наверное, не надо, во-первых, мы хотим поклониться могиле Фёдора Александровича. Так получилось, что наш театр оказался кровно с ним связан. Мы думаем, что это одна из лучших связей, которая могла возникнуть у театра с современной советской литературой. <…> Мы везём туда сцены из спектакля “Дом”, черновики из спектакля “Братья и сёстры”, наши воспоминания об общении с Фёдором Александровичем. <…> Я думаю, что это наш долг перед Абрамовым…разбудить своё воображение для спектакля “Дом” и работы над “Братьями и сёстрами”. Мы уже активно ведём работу над спектаклем и сейчас почувствовали необходимость вдохнуть пинежский воздух, услышать пинежский говор, поехать на лесозаготовки, покосить траву, если что-то ещё можно в эту пору косить. Ну, во всяком случае, опять как-то подвергнуть сомнению свои банально театральные, городские представления о деревенской жизни. <…> Одной из главных наших работ станет, хотелось бы, чтобы стали “Братья и сёстры” Абрамова. <…> Наверное, много рассказывать об этом произведении не надо. Мы уже обращались к нему в институте. Сейчас это, мне кажется, совсем новый спектакль, новое оформление, автор его Эдуард Кочергин. Видоизменяется инсценировка, достаточно сказать, что спектакль вырастает, и сейчас уже очевидно, никуда от этого не деться, в эпопею из двух спектаклей, из двух вечеров. Мы не знаем, будут ли это спектакли, носящие каждый свой подзаголовок, или просто “Братья и сёстры” в двух вечерах, во всяком случае, это вырастет в абрамовскую дилогию. Вместе с “Домом” это должно составить уже трилогию на нашей сцене. Дело страшно ответственное, рискованное, но даже если и не получится, я думаю, всё равно мы будем рады тому, что у нас были и ещё полгода будут жизни с абрамовскими героями. Сейчас, в который раз обращаясь к Абрамову, я ещё раз убеждаюсь, насколько много мы у него не прочитали, насколько многое мы у него недооценили – и его глубину, и его страсть, и нерв его художественности»{43}.

Но в этом интервью Лев Додин промолчал о самом главном, не сказал должным образом о тех, в кого верил, на кого надеялся, чьей поддержки ждал, затевая «Братьев и сестёр» на сцене МДТ. И без них, ещё в студенческую пору сблизившихся с абрамовским словом и чью игру в первых «Братьях и сёстрах» видел сам Абрамов, кого хвалил, кем восхищался, для кого был «братом-отцом», он вряд ли взялся бы за этот спектакль. А почему не сказал, его тайна. Может быть, боялся спугнуть удачу? Могло быть и такое.

Десятидневная поездка на Пинегу дала многое. Тем, кто из актёров был первый раз, – глубокое внутреннее содержание атмосферы, в которой жили абрамовские герои, для тех, кто бывал ранее, – возможность ещё раз глубоко вдохнуть воздух Пинежья. Что делали? Разговаривали с местными жителями, косили, работали в лесу топором, собирали старые вещи… а самое главное – были рядом с Фёдором Абрамовым.

И тут следует учесть, что новая версия «Братьев и сестёр» и их студенческая постановка – это вовсе не повторение пройденного, а поиск нового, в основу которого уже был заложен крепкий сценический и актёрский фундамент.

Лиза Пряслина – Наталья Акимова, Юра – Игорь Скляр, Житов – Игорь Иванов, Егорша – Сергей Власов, Нетёсов – Александр Завьялов… Роли, сыгранные ими в студенческом спектакле, ждали их и спустя годы.

Появились в спектакле и другие актёры. Татьяна Шестакова в роли Мининой, Пётр Семак в образе Мишки Пряслина, Светлана Григорьева – Марфа Репишная, Андриан Ростовский в роли Ганичева, уполномоченного райкома. Наталье Фоминой, в студенческом спектакле сыгравшей Анфису Минину, досталась роль Варвары Иняхиной, Сергею Курышеву – роль председателя колхоза «Новый путь» Лукашина…

«Репетиции по несколько часов в день, – будет вспоминать Сергей Власов, – и здесь же будет идти параллельная напряжённая работа над инсценировкой. Огромная заслуга Серёжи Бехтерева. Как и тогда, в студенческих “Братьях и сёстрах”, он по-прежнему оставался одним из тех, чья работа над инсценировкой не знала покоя. И конечно, наши учителя-мастера Кацман, Додин. В чём-то мы вспоминали старое, в чём-то работали над новым.

Как и трилогия “Пряслины”, наш спектакль ото дня ко дню начинал приобретать масштабность. Создаваемые на сцене образы становились более развёрнутыми, приобретали ещё большее внутреннее и внешнее содержание. Мы не просто репетировали, мы жили спектаклем, жили единой семьёй “Братьев и сестёр”. И всё, что делалось в спектакле нами, делалось не иначе как на уровне коллективного восприятия. Мы были одним целым организмом. Конечно, во время репетиций вспоминали и наших студенческих “Братьев и сестёр”, в чём-то даже держа ориентир и на них».

Премьера спектакля «Братья и сёстры» в МДТ состоялась 9–10 марта 1985 года, чуть-чуть опоздав к 65-летию Фёдора Абрамова. Причём собственно первый роман тетралогии дал спектаклю лишь название, а вот два последующих отметились не только в названии его частей – «Встречи и разлуки» и «Пути-перепутья», но и текстовым содержанием, собранным в сценические блоки.

Много чего написано к сегодняшнему времени о додинском спектакле «Братья и сёстры». Но во всём этом многообразии статей вы не найдёте ни одной хоть в чём-то упрекающей постановку, игру актёров. Берлин и Веймар, Париж и Варшава, Токио и Сан-Диего, Лондон и Ноттингем, Копенгаген и Рим и ещё десятки городов по всему миру, России (а в первые годы постановки СССР), на сцене которых отметились абрамовские «Братья и сёстры», и везде, без исключения, восторженные зрительские овации.

«И уже как традиция, куда бы мы ни приезжали, – вспоминает Наталья Акимова, – на любой площадке новая репетиция, полный прогон спектакля от начала до конца. К примеру, ставим спектакль в разных городах Германии, и перед каждым показом новая репетиция с полным прогоном. Это может показаться безумием! Но за этим безумием стояло самое главное – до автоматизма отточенные действия. Конечно же, не обходилось и тут без импровизаций. Порой удачно пойманные, они прикипали к образам так крепко, что при последующем выходе на сцену игрались как само собой разумеющееся».

Весной 2015 года эстафета «Братьев и сестёр» была передана новому актёрскому составу. Передана бархатно, из рук в руки, как передаётся самое дорогое и ценное, созданное многолетним трудом. И на первых порах вместе с новым актёрским составом выходили на сцену и те, кто ставил спектакль ещё на поре его робкого начала, – Наталья Акимова в роли Анны Пряслиной, Владимир Захарьев в образе Тимофея Лобанова…

Набор Додиным нового состава «Братьев и сестёр» вряд ли был продиктован условиями возрастного критерия тех, кто, уже 30 лет играя одну и ту же роль, отработанную до автоматизма, выходил на театральные подмостки. Конечно же, нет. Возрастной ценз в этом спектакле явно потерпел фиаско.

Безусловно, в сегодняшнем репертуаре МДТ – Театра Европы постановка «Братья и сёстры» – уже другой спектакль, чем прежде. И не потому, что идёт одним вечером. В нём другие актёры, несколько иное воплощение образов, может быть, и незаметное зрителю, но хорошо приметное тем, кто жил ими на сцене 30 лет.

«Нынешним ребятам и девчонкам, играющим в “Братьях и сёстрах”, очень тяжело держать образы и ещё сложнее привнести в них что-то своё, человеческое», – скажет в беседе со мной Сергей Власов.

Мишка Пряслин в исполнении Евгения Сальникова стал более консервативен, и его отношение к по жизни «лёгкому на ногу» Егорше стало более категоричным. Марфа Репишная в нынешнем исполнении Галины Филимоновой стала более открытой. Актёр Иван Чепура вылепил своего деревенского дурачка Юру более эмоциональным и даже разговорчивым и всё же сохранил в нём и образ, и манеры, ранее заложенные его основателем – Игорем Скляром. Артур Козин, воплощая своего фронтовика-инвалида Петра Житова, многое взял из работы Игоря Иванова, но привнёс и своё – большую резкость в натуре, экспрессию. С должным пафосом выставил в театральный кадр своего уполномоченного райкома партии Ганичева Станислав Никольский, по сходству очень близкого к тому, что подарил сцене один из основателей спектакля актёр Сергей Бехтерев, но и по-своему сделав его ещё более назойливым и жадным к продвижению дела партии.

Узловые роли в спектакле Ивана Лукашина и Анфисы Мининой, исполненные Олегом Рязанцевым и Ириной Тычиной, как и их предшественниками Николаем Лавровым и Татьяной Шестаковой, по-прежнему ярки и колоритны. Но и в них привнесено уже своё личное внутреннее содержание, человеческое личностное начало. Лукашин стал более мягок, а Минина, наоборот, приобрела жёсткость. По сути, их сценический «дуэт» в спектакле смотрится как единое целое, и в то же время каждый из них задаёт свой тон, создаёт свою волну, и при всём этом умело протягивая невидимые нити от сюжета к сюжету, как бы оставаясь в игре даже вне «кадра».

Не только убедительна, но и до искренности безупречна (если можно применить в данном случае это определение) и правдоподобна в своём перевоплощении Елизавета Боярская в образе Варвары Иняхиной, вдовы-солдатки, вместе со всеми пекашинскими бабами «робившей» всю войну и первые послевоенные годы и всё же сумевшей вырваться из деревенских «оков» в городскую жизнь. Её жизненная трагедия – как зеркало миллионов ей подобных. Варвара Иняхина отнюдь не главный герой пекашинской саги, и всё же благодаря тонкой актёрской игре она не только стала таковой, но ещё и приобрела формат некоего барометра деревенской жизни, сумев преодолеть, не будем рассуждать, какой ценой, не только собственное отчаяние в жизни, но при всём том оставшись собой.

Дарья Румянцева и Евгений Серзин, блестяще сыгравшие роли Лизы Пряслиной и Егорши, останутся в истории спектакля как первые, сыгравшие этих пекашинских героев в новой версии «Братьев и сестёр». Владимир Абрамов рассказывал мне, с каким азартом пробовали на вкус деревенскую жизнь эти два замечательных актёра во время своей творческой экспедиции в Верколу осенью 2014 года. Как и все остальные актёры, они учились понимать деревню – косили, учились забирать воду из колодца и носить её в коромыслах, пекли в русской печи шаньги, заглядывали в амбары. Усваивали, что такое жито и прясло, пели обрядовые песни, удивлялись деревенской утвари в только что открытом абрамовском семейном доме-музее «брата Михаила»…

Тогда, в конце сентября 2014 года, на родину Фёдора Абрамова приехал почти весь актёрский состав, готовивший новую версию спектакля. Четыре дня – это не так много, но и за этот срок актёры навестили монастырь, побывали в Ежемени, Смутове, Летополе, посидели и в знаменитом иняхинском доме и даже успели выступить в местном Доме культуры вместе с веркольским хором.

«Эта поездка на Пинегу была не просто необходима, она была нужна как воздух, как реальная возможность приблизиться к Абрамову в его естестве, к тому окружающему миру, о котором он писал», – впоследствии скажет об этой поездке Наталья Акимова, вставшая во главе этого путешествия. И её присутствие в Верколе вместе с молодым, новым составом спектакля есть ещё один добрый знак правопреемства, как дружеская поддержка хорошего начинания.

Да, в двух разновременных постановках «Братьев и сестёр» МДТ – Театра Европы есть отличия. Их не скрыть, не убрать, как не изменить человеческую натуру, даже если на лице артиста толстая маска грима. Он другой, как не бывает похожих друг на друга постановок, скажем, шекспировского «Гамлета» или чеховского «Вишнёвого сада». Так, в былые времена, почти за 40 лет, мне удалось пересмотреть все постановки «Вишнёвого сада» на сценах московских и питерских театров, и, несмотря на произносимый текст и схожую актёрскую игру, старик Фирс всегда был разным, как, впрочем, и госпожа Раневская, и Гаев, и Лопахин…

И всё же с новым актёрским составом «Братьев и сестёр» Льву Додину удалось сохранить многое и не только прежнюю атмосферу и превосходный антураж спектакля, то есть то, без чего он уже был просто немыслим, но и его внутреннее содержание, его нравственную крепость, заложенную и выстроенную ещё в далёком 1977 году в Учебном театре «На Моховой». И это есть его стержень, его внутреннее содержание, что сродни крепкой обвязки спелых колосьев жита, собранных в плотный сноп, – развяжи и распадутся.

А ещё Льву Додину удалось не потерять в спектаклях абрамовскую речь – уникальный пинежский говорок. Наверное, в этом кроется ещё одна грань успеха всех разновременных постановок «по Абрамову» МДТ – Театра Европы. Додин с актёрами смог, сумел поймать абрамовскую «гово́рю», понять, что прозу Абрамова можно и нужно играть только на языке Абрамова. Ведь речь у абрамовских героев – это частичка их характера. Это музыка их родного языка, без которой нет и прозы Абрамова.

На фоне «Дома» и «Братьев и сестёр» новая постановка по абрамовскому «Бабилею» на театральной сцене МДТ – Театра Европы сыграла ещё одну добрую мажорную ноту в искреннем и ярком прочтении чистосердечной, открытой к людям прозы Фёдора Абрамова. Вряд ли мог Фёдор Абрамов предположить, что именно этот небольшой, весьма поздний рассказ, повествующий о непростой женской доле в годы войны, получит ещё одну судьбу – театральную.

А ведь когда «Бабилей» сошёл к читателям со страниц абрамовского сборника, отношение к нему было весьма неоднозначным, а подчас и весьма резким. Уж больно чрезмерно искренним он получился у Абрамова, оттого и писательская правда, заложенная в нём, била в самую цель. Била с такой силой, что пропустить её мимо читательского сознания было невозможно. Тема женской судьбы пролилась в нём ещё ярче, ещё выразительнее, смелее даже, чем в знаковых абрамовских повестях «Пелагея», «Алька» и «Деревянные кони». Так, читательница из Йошкар-Олы И. Х. Хмара, прочитав «Бабилей», возмущённо писала Фёдору Абрамову (сохранился лишь сам текст письма без даты и обратного адреса):

«В этих рассказах писатель показывает своих героинь как женщин, одержимых плотскими чувствами, что искажает правду о женщинах и унижает их достоинство.

Как можно согласиться с автором в том, что 16-летняя девушка говорит 27-летнему мужику: “А ты спробуй, какая я соплюха”.

Её слова о том, что в очередь стояли на мужиков, заявки на них давали, просто не выдерживают никакой критики…

Попахивает от всего этого пошлятиной».

Современный читатель вряд ли обратил бы столь пристальное внимание на такого рода признание героини повествования, а тогда, в абрамовское время, это действительно могло показаться слишком откровенным. Только вот стоит добавить: откровенным в чём? В правде?!

Вряд ли можно осуждать автора этого письма за столь резкий упрёк Фёдору Абрамову в его искренней правде о женской доле в годы войны! Да и берёт сомнение в том, что жительница Йошкар-Олы, писав Фёдору Александровичу весьма грозное письмо, не могла не понимать той самой коренной правды, заложенной писателем в его столь откровенном рассказе. Безусловно, понимала, но признаться в ней даже самой себе всё-таки, наверное, не хватило мужества.

Война не просто выкосила мужское население из деревень, а подчас и вовсе оставила без таковых. И если в абрамовской Верколе хоть кто-то из ушедших на фронт всё же вернулся к мирной жизни, то как в этом контексте не вспомнить писателя Василия Белова и его родную Тимониху, в которой мужики, ушедшие на фронт, все до одного полегли на полях сражений. Нетрудно представить, каким был День Победы в Тимонихе! Вот она, горькая правда войны! Пусть и острая, но открытая, искренняя, не замутнённая витиеватой словесной мишурой. Вот вам, пожалуйста, и «в очередь… на мужиков»… хоть в соседнюю деревню, если там таковые найдутся. Горькая проза жизни, опалённая войной!

Мы не знаем, что тогда ответил Фёдор Абрамов автору этого письма, но не ответить не мог. Он никогда не обходил стороной острые углы в критике своих произведений, тем более если они исходили со стороны читателей, и этому золотому правилу в общении придерживался всю жизнь.

И вот спектакль, после просмотра которого остаётся острое послевкусие от высказанной писателем правды и от невозможности противопоставить ей обратное.

Внутренне очень глубокий, содержащий в себе блестящий эмоциональный контраст на фоне размеренного диалога-воспоминания главной героини – Катерины, как и при прочтении, рассказ, поставленный на сцене, не требует суеты в осмыслении.

В рассказе «задавленной колхозной и домашней работой, ребятишками, мужем» Катерины о своей жизни на устроенном ею «бабьем юбилее» по случаю выхода на пенсию, как в зеркале, отразилась судьба других русских баб, безропотно тянувших свою долю в трудные годы военного и послевоенного времени.

Режиссёр-постановщик спектакля Наталья Анатольевна Колотова, сумев ни на шаг не отойти от камерности рассказа, умело подчеркнула это таинство и в сценарии, поселив постановку на малой сцене. Её уютный небольшой зал под кирпичными сводами одним своим внутренним убранством способствует созданию особенно доверительной обстановки, располагающей к обстоятельной беседе актёра со зрителем.

В этой часовой постановке зритель не увидит многолюдия и шумных сцен, каких-то цепких для взора декораций и вообще их смены. Зал от сцены будет отделять всего лишь ряд плотно выставленных столов, и попавшие в первый партерный ряд будут ощущать себя не только зрителями, но и непосредственными участниками всего действа. А перед зрителями будет всего лишь один актёр, чьими устами со зрителями будут говорить Фёдор Абрамов и его герои, да гармонист, придающий тон «Бабилею».

Мастер сценического монолога, изящного перевоплощения Вера Быкова, в своё время покорившая Абрамова исповедью Евдокии Великомученицы в спектакле «Дом», и в «Бабилее» отметится неподражаемым умением жонглировать текстом так, что зрительный зал, в прямом смысле затаив дыхание, будет внимать её каждому слову. «Эта театральная композиция создана именно для Быковой» – так ответит на мой вопрос о выборе актёра в «Бабилее» Колотова.

Отметим, что в основу этой небольшой, всего лишь на час сценической композиции, помимо уже упомянутого и давшего название моноспектаклю рассказа, включён ещё один рассказ-миниатюра – «Поля Открой Глаза».

Умело вплетённая в сюжетную линию моноспектакля искромётная «как на духу» исповедь Поли Малкиной, которая благодаря режиссёрскому замыслу оказалась на сим торжестве, не просто ещё один штрих к образу, по выражению Фёдора Абрамова, русской бабы, положившей на алтарь победы в войне не только изнурительный труд от рассвета до заката, но и своё семейное счастье, есть своего рода блестящее дополнение к рассказу Катерины о своей жизни, лишний раз подчёркивающее, что не одна она такая была в своей Юрмоле.

Вера Быкова не просто изумительно, слово в слово, читает авторский текст двух рассказов, но и внешне и внутренне, страстно и убедительно перевоплощается в образы, что не хочешь, а поверишь, что перед тобой именно та самая «юбелярша» Катерина, или её двоюродная сестра Евстолия, а то и заглянувшая на торжество Поля Открой Глаза, или же сам Фёдор Александрович, неожиданно для себя самого пожаловавший в деревеньку Юрмолу на бабий юбилей, что был устроен по случаю выхода Катерины на пенсию.

Кстати, в жизни всё именно так и было, и прообразом Юрмолы в рассказе «Бабилей» явилась деревня Летопола, что на реке Пинеге, находящаяся совсем недалеко от родной для Абрамова Верколы.

Но если «Бабилей» Санкт-Петербургского МДТ – Театра Европы, по сути, есть яркий пример искреннего, можно даже сказать, глубоко интимного разговора актёра со зрителем, то «Бабилей», поставленный столичным Театральным объединением «Провинция» в сценической версии режиссёра Александра Ерохина, включившего в сценарий сразу четыре произведения Фёдора Абрамова: «Старухи», «Материнское сердце», «Из колена Аввакумова» и собственно «Бабилей», – есть крайняя противоположность первому не только в масштабе сценографии, но и в самой игре актёров, старающихся передать со сцены не только колорит северной деревни, но и внутреннее, глубокое прочтение актёрской игрой абрамовских произведений, положенных в основу сценария.

Абрамовская жгучая и в то же время очищающая душу проза на театральной сцене… Можно долго спорить и рассуждать о качестве постановки, об игре актёров и о всякой другой зрительской симпатии к увиденному на сцене. Воображать о том, как бы сам Фёдор Абрамов отнёсся к той или иной постановке, что бы принял, а что бы отверг и как бы оценил так называемое новое прочтение на театральных подмостках своих произведений.

Но вот парадокс: чем дальше отдаляются абрамовское время, его век, тем востребованнее проступает читательская и зрительская потребность в прозе Фёдора Абрамова, над которой не властно время.

«Фёдор Абрамов – писатель горячего общественного темперамента, чутко реагирующий на запросы времени и умеющий на них отвечать на материале любой давности», – напишет об абрамовской прозе Шамиль Галимов в своей статье «Мужество таланта» в журнале «Север» (№ 7 за 1970 год). И будет бесконечно прав!

И может быть, в этом простом и очень ёмком объяснении силы абрамовской прозы и кроются её неисчерпаемая притягательность и особая жизненная энергия, для которой театральная сцена есть ещё одна возможность всколыхнуть в человеческом сознании, говоря словами поэтессы Веры Бабич, «лучших чувств волненье».

Часть 10. «Да, роман называется “Дом”…»: 1976–1978

Летом 1976 года в Москве состоялся VI съезд Союза писателей СССР. Председательствовавший на съезде секретарь правления СП СССР Георгий Мокеевич Марков в своём докладе «Советская литература в борьбе за коммунизм и её задачи в свете решений XXV съезда КПСС» не единожды упомянет Фёдора Абрамова как одного из прародителей деревенской прозы и ведущего современного писателя. Сам же Абрамов будет избран не только в президиум съезда, но и в члены правления Союза писателей СССР. Его как всегда эмоциональное выступление на съезде 23 июня с речью «О хлебе насущном и хлебе духовном», которое вскоре напечатают газета «Ленинградская правда» и журнал «Наш современник», потрясёт писательское сообщество. Тогда Абрамов скажет не только о роли литературы и «деревенской» прозы в частности, но и о тех писателях, что не желают «шагать в ногу со временем». Упомянет и о том, что современная литература в первую очередь должна «предостеречь молодёжь от опасности душевного очерствения, помочь ей усвоить и обогатить духовный багаж, накопленный предшествующими поколениями», о том, что «нельзя заново возделать русское поле, не возделывая души человеческие, не мобилизуя всех духовных ресурсов народа, нации». «И тут хочется ещё раз подчеркнуть, – скажет Фёдор Александрович, – огромная роль принадлежит литературе, правдивому и вдохновляющему слову. Слову, которое зовёт к утверждению истины, добра и справедливости на земле!»

И что поразительно – в докладе коммуниста Фёдора Абрамова не было ни одного хвалебного слова партии! И это никоим образом не говорило о забывчивости выступавшего. Став коммунистом в годы войны и свято веря в высокие партийные идеалы, Абрамов никогда не считал, что только одно коммунистическое воспитание может сделать из человека гражданина своего общества. «Время властно требует другого человека, – скажет он в том самом докладе, – человека-хозяина, человека с развитым самосознанием, обострённой гражданской совестью, с широким историческим кругозором, способного не только мыслить по-государственному, по-хозяйски, но и отвечать за всё происходящее в стране, то есть поступать по-хозяйски, поступать по-государственному, соответственно своим убеждениям, велениям совести». Личные убеждения, совесть, ответственность – вот неизменные составляющие личности, по Абрамову. Ну а партия тут не в счёт!

Этот период жизни Фёдора Абрамова обозначился ещё и достаточно благоприятной атмосферой и в издательских делах. Публикации в журналах «Наш современник», «Страда», в «Литературной газете»… выход в свет «Избранного» в двух томах в издательстве «Художественная литература» и сборника рассказов «Олёшина изба» в Архангельске… Ко всему тому, Абрамов напряжённо работал над новым романом «Дом», первая часть которого была закончена к началу 1976 года.

Многие центральные газеты были не прочь опубликовать интервью с Фёдором Абрамовым, засылая к нему корреспондентов не только на ленинградский, но и на комаровский адрес. Так, 19 февраля 1976 года Георгий Пряхин, редактор «Комсомольской правды», писал Абрамову: «Мы хотели получить от Вас интервью, размышления о Вашей родине, о северной земле, о том, что надо сделать, вспомнить или создать новое, чтобы поднять и земледелие, да и земледельца, деревню в этом расписном крае… В связи с этим к Вам приедет наш спецкор Ярослав Голованов (фамилия Вам наверняка знакома)».

Были и весьма деловые предложения из-за рубежа. Так, 5 мая 1976 года первый лектор Славяно-Балтийского института Университета в Осло (Норвегия) Алексей Перминов обратился к Фёдору Абрамову с просьбой «отобрать два-три рассказа на своё усмотрение, написанных до мая 1973 года или в конце 60-х годов и прислать в институт» для готовящегося сборника на норвежском языке «Советские рассказы 70-х годов». Отметим, что по прошествии двух лет Абрамов с благодарностью примет предложение посетить Славяно-Балтийский институт, где выступит с проникновенной речью о литературе и её связи с обществом.

И всё же самым главным достижением Фёдора Абрамова последних двух лет были вовсе не его литературные труды, а собственный домик в Верколе, без которого он уже не представлял своего пребывания на родине. Каждый год он спешил под его кров, чтобы увидеть родное Пинежье, побыть, пусть и короткий срок, на дорогом сердцу северном приволье.

1976 год не стал исключением и был таким же хлопотным в делах строительных, как и два предыдущих года.

Поставленный летом 1975 года сруб бани, при возведении которого сам Фёдор Абрамов у плотниковьях «ходил», да так тогда увлёкся работой, что даже стал подумывать о цикле рассказов «Строительное дело», задуманных, вероятнее всего, в противовес «Плотницкому делу» Василия Белова.

26 мая 1976 года, ещё до приезда в Верколу, Фёдор Абрамов писал Михаилу Щербакову:

«Не буду хитрить: пишу тебе ради корысти. Очень хочется, чтобы немножко постучал топоришком своим на моём веркольском угоре. Помнишь баньку-то? Ну так ведь без пола и потолка не баня. Давай-ка набери пол, только по-щербаковски, с отводом воды из-под пола в бочку.

Обещаю заранее: критики ни слова! Как сделаешь, так и ладно. Договорились?.. Дорогой Федосеевич! Выручай. Стань выше всех обид и мелочей, если таковые есть. Надо выручать товарища!»

Щербаков выполнил просьбу Абрамова, и летом 1976 года баня на абрамовском угоре заработала так, как и подобает этому объекту.

Окос травы, разбивка клумб у дома и даже заготовка берёзовых веников для бани – всё это не только доставляло Абрамову истинное удовольствие, но и отнимало немалое время от литературного труда.

Вот только работа над романом «Дом» шла весьма медленно. Сдать роман вовремя так и не получилось. 5 мая 1976 года закончился срок, определённый авторским договором с журналом «Новый мир», да и на январь 1976 года было написано менее девяти глав, то есть меньше его пятой части. И это несмотря на то, что в текст романа была включена ранее созданная повесть «Дом со звездой». Абрамов переживал. Перед отправкой в Верколу он позвонил Наровчатову в «Новый мир» и просил дать ему ещё год.

Выпросив отсрочку, Абрамов не ошибся, как в воду глядел – лишь к лету 1977 года роман «Дом» был полностью оформлен в черновиках, над которыми пришлось упористо работать и в Ленинграде, и в Доме творчества в Комарове, и в Верколе, и не только сокращать и дополнять, но и многое дописывать и переписывать. Майская двухнедельная поездка в Восточную Германию, осенняя в Финляндиювка на излёте года в Америку также внесли свои коррективы в работу над рукописью романа.

«У меня желание поскромнее – довести жизнь Пряслиных до наших дней. Да, да, будет четвёртая книга, – ответит писатель в письме от 7 мая 1977 года некой Екатерине Фёдоровне, доктору медицинских наук, проживавшей в Киеве, с которой, по всей видимости, Абрамов был заочно знаком по переписке. – Всё ладно, я скоро за неё засяду. И уже есть название (а это немаловажно в нашем деле) – “Дом”».

По замыслу писателя «Дом» должен был стать той самой нравственной гаванью, к которой должны были пристать главные герои пекашинской саги.

Конечно, без этого романа абрамовская тетралогия выглядела незаконченной. Ещё Александр Чебышев в своей статье на роман «Пути-перепутья» «В шубе сеять – в рубашке жать» неголословно отметит: «Хоть и считали, что это три самостоятельных романа, а на самом деле перед нами только три части единой, монолитной и, безусловно, пока что незаконченной книги. Читать их порознь, начиная со второй и третьей, – тяжело, малопонятно, да и общее впечатление не то».

Примечательно, что последний год работы Фёдора Абрамова над романом «Дом» совпал со временем, когда его любимый племянник Владимир, собравшись создать семью, решил выстроить собственный дом. Что это, стечение обстоятельств или предначертанная судьбой аура смысла, в которой создавался последний роман пекашинской эпопеи? Покупка дома в Верколе, написание романа «Дом», постройка дома племянником Владимиром – цепь череды событий в творческой и жизненной биографии писателя. Рассуждать на этот счёт можно долго, много тут всякой необъяснимости (боюсь слова «мистика»), но однозначно – выход романа что-то держало.

А в январе 1977 года племянник Владимир, воодушевлённый предстоящей стройкой и женитьбой, сообщал в письме дорогому дядьке в Ленинград:

«У меня много делов и мысли о стройке, а делаю пока мало, так что хвастать нечем. Вот потому так мало и пишу тебе. Я хотел съездить в Ленинград и достать кое-что, да и с тобой надо было поговорить.

В Ленинграде свободно продаются электрорубанки, у нас некоторые парни уже достали. А это знаешь как здорово.

И потом у меня нет главного инструмента, нет уровня, нет напарни, нет черты, а это всё необходимо. И потом мне очень нравится место у твоего дома, а это почти невозможно, не позволяют метры. Так что придётся строить тут у старой бабкиной избушки. Если сможешь, приезжай в мае домой в Верколу, будем помогать друг другу. Мне очень будут нужны работники, посидишь у меня на углу. А я потом тебе буду помогать. Деревья я тебе постараюсь посадить в конце апреля. И ещё я в конце июня буду жениться, так что рассчитывай на свадьбу. Вот видишь, сколько делов нужно сделать. Ты, наверное, знаешь ту девчонку. Её зовут Ася, так у нас с ней всё нормально, только она очень скучает по дому, по Нарьян-Мару. Она сейчас работает в Лосево учителем и живёт в Верколе. Встаёт утром в 5.30 и вечером приезжает с рабочими, конечно, ей тяжело, в перелом. Но работа есть работа, и ничего не поделаешь.

Нарисую тебе план дома, и думаю, что тебе понравится. Дом буду строить, где была маленькая избушка… 11 метров длина, 6,5 – ширина, с печкой-лежанкой, с передком и приёмной».

И год спустя, когда дом был уже почти готов, 2 декабря 1977 года новое письмо, в котором Владимир подробно рассказывает дяде, как он строит свой дом, сколько чего и кто помогает. Всё до мелочей описывает:

«В выходные всё стараюсь работать у нового дома. Окошки, все 11 окон, уже присечены… Но вот самое трудное – это навесить двери… Дом уже со стороны дороги похож на настоящий. Но работы ещё много… Нужно сделать три печных места – в кухне под русскую печку, в средней комнате под голландку, в-третьих, нужно во всех комнатах сделать и набрать потолок и сделать веранду…»

А это уже из письма племянника Владимира от 26 марта 1978 года:

«Ещё будет нужно 2 тыс. кирпича, 100 листов шифера. И всё-таки за прораба я буду сам, правда, на оклад позову толковых мужиков. Не знаю, правдоподобно ли это, но мне хотелось бы до морозов попасть в новый дом, хотя бы в одну кухню. Ты же знаешь, я нынче женюсь…»

И Фёдор Абрамов, горячо поддерживая все строительные дела своего любимого племянника, помогал как мог! В начале всего строительства сразу отправил 500 рублей (по тем временам сумма весьма приличная). Не оставалась в стороне и Людмила Владимировна, от себя лично справив Владимиру нужную в плотницком деле вещь – электрорубанок.

И вот как тут опять не провести параллель – именно в марте 1978 года, когда дом племянника Владимира уже был почти готов, Фёдор Абрамов отправил в «Новый мир» свой первый вариант романа «Дом», который за последние четыре месяца вновь старательно переработал. Постоянные сомнения в совершенстве написанного не отпускали. И как следствие, тревога за нахождение рукописи в «Новом мире».

Отвечая на вопросы корреспондента «Литературной газеты», интервью будет опубликовано 22 марта 1978 года, Фёдор Абрамов ещё до выхода романа в свет скажет:

«Да, роман называется “Дом”. Это, пожалуй, единственное название из трёх книг, которое родилось сразу да так и осталось неизменным…

События в романе развёртываются в 1970-е годы. Так что ранее известные читателям герои повзрослели на 20 с лишним лет. Это и те же люди, и не те. Многое изменилось в их судьбах: кто стал мудрее, совестливее, лучше, чем был, шире душой, скромнее в словах. Кто, наоборот, потускнел, сломался, не выдержал жизненных испытаний.

Главные жители “Дома” по-прежнему Пряслины – Михаил и Лиза, их младшие братья-близнецы Пётр и Григорий, уже повзрослевшие, сами вступившие в пору зрелости. Завершаются в романе и судьбы других героев – Анфисы Петровны, Лукашина, Подрезова, Петра Житова, Евсея Мошкина, Егорши Суханова. Конечно, за двадцать лет в Пекашине выросла смена, всколосилось новое поколение, которому открываются новые дали. И здесь же, в Пекашине, доживают свой век зачинатели нашей советской нови, герои Гражданской войны и первых пятилеток – Калина Иванович Дунаев и его жена Евдокия. Словом, люди и время, время и люди – вот что меня особенно волнует как писателя…

Я доволен уже тем, что “Дом” построен. Завершена работа пяти-шести лет. И мне хотелось бы, чтобы у него была счастливая судьба…»

Несомненно, написание романа «Дом» было предначертано Фёдору Абрамову творческой судьбой. Роман просто не мог не появиться, так как был задуман ещё тогда, когда вторая и третья книги пекашинской трилогии не были выведены набело. Работая над романами «Две зимы и три лета» и «Пути-перепутья», Абрамов одновременно с ними делал наброски и «Дома», первые заметки к которому датированы ещё зимой 1965 года, а первые законченные в черновиках главы – летом 1973 года. Так уж распорядилось время, что задуманный писателем в середине 1960-х роман «Дом» впоследствии стал произведением о 1970-х годах.

Спустя два месяца после сдачи романа в «Новый мир» Фёдор Абрамов получит от редакции журнала 60 цензурных замечаний, которые надлежало исправить в кратчайшие сроки.

И даже третий вариант романа не разгонит тучи сомнений за его судьбу. Цензура не пропускала роман в печать даже в усечённом самим автором и редакцией варианте. 11 сентября после поездки в Москву Абрамов с горечью в душе отметит в дневнике: «Опричники из цензуры раскрасили весь роман (красным карандашом работают). Главная причина – жизнь. Слишком много живой, невыдуманной жизни в романе. Надо разгрузить».

Впрочем, наверное, ни один абрамовский роман не вызвал такого накала авторских чувств и волнений, как «Дом». Да, в чём-то он повторял судьбу «Двух зим…». Но тогда в «Новом мире» был Александр Твардовский и практически весь удар за публикацию романа в «Новом мире» он принял на себя. Сергей Наровчатов такой редакторской судьбы для себя не желал, оттого публикацию «Дома», которая была намечена на конец 1978 года, отдал на откуп Союзу писателей СССР и отделу культуры ЦК КПСС, что само по себе подразумевало снятие с себя всякой ответственности за его опубликование. По сути, главный редактор «Нового мира» занял выжидательную позицию, и Фёдор Абрамов это почувствовал. Наровчатов даже не ответил Абрамову на его письмо, отправленное 18 сентября 1978 года:

«Дорогой Сергей Сергеевич!

Я сделал всё, чтобы как можно скорее напечатать роман “Дом” (то, что его напечатают, я и минуты не сомневаюсь!).

Первое. Я учёл все Ваши главные замечания, касающиеся участия Виктора Нетёсова в экономическом возрождении деревни и усиления духовного воздействия старого большевика Калины Ивановича на Михаила Пряслина и Евдокию. Более того, не без подсказки редактора (Д. В.) (Д. В. Тевекелян – редактор «Дома» в «Новом мире». – О. Т.) я расширил это воздействие до воздействия на всю жизнь Пекашина. Так, своё решение впрячься в пекашинский воз Пётр Пряслин принимает, мысленно сообразуясь и советуясь с Калиной Ивановичем.

Короче, и идейная, и духовная преемственность поколений прописаны отчётливо и последовательно на протяжении всего романа.

Второе. Самым серьёзным образом я “отреагировал” (простите за канцеляризм, пишу перед отъездом на вокзал) (письмо Наровчатову было написано Абрамовым в гостинице «Москва» за несколько часов до отъезда домой в Ленинград. – О. Т.) и на частные замечания. С помощью всё той же Д. В. мы “отработали” и уточнили все детали и подробности, за исключением разве 2–3 пустяков, совершенно безобидных с точки зрения “бдителей”, но для меня имеющих принципиальное значение. И тут – к стенке ставьте – не уступлю!

И, наконец, третье и последнее. За эти дни я встретился и по-доброму разговаривал с рядом ответственных товарищей (Абрамов в первую очередь имеет в виду секретаря правления СП СССР Г. М. Маркова и, по всей видимости, министра культуры СССР П. Н. Демичева, встречался Абрамов и с заместителем заведующего отделом ЦК КПСС писателем А. А. Беляевым[8]. – О. Т.), которые так или иначе могут быть полезны в быстрейшем решении судьбы романа.

Все они – “за”, все они готовы оказать любую помощь, чтобы облегчить появление на свет моего детища. Но, конечно, решающее слово принадлежит Вам, Сергей Сергеевич.

Роман духовно здоровый, роман партийный по самому высокому счёту. И во имя нашей общей веры, о которой так славно мы начали разговор и который, я надеюсь, ещё продолжим, во имя наших святых ребят, которые на войне погибли за эту веру, во имя тех, кто и сегодня верен знамени (А. Овчаренко в восторге от Калины Ивановича!) – во имя всего этого прошу Вас, умоляю, если хотите: дайте скорее журнальную жизнь роману!

Ф. Абрамов».

Удивительным образом концовка этого письма очень напоминает письмо Фёдора Абрамова Борису Заксу в июле 1958 года, в котором он писал о судьбе «Братьев и сестёр». Вот только 1978 год не 1958-й, да и Абрамов не на первой ступени к литературному олимпу. И всё же его душа рвалась от боли и непонимания.

Мелькнувшие в письме Сергею Наровчатову строки о том, что нет сомнений в том, что «Дом» напечатают, скорее всего, были банальным блефом. Уже по возвращении в Ленинград 19 сентября – запись в дневнике:

«Всё сделал, чтобы выиграть битву за роман. Звонил по телефону, обивал пороги, расплывался в улыбках, кланялся в пояс, поддакивал и прикидывался ортодоксом, играл в демагогию, отпускал комплименты… и выходил из себя, орал, угрожал, разъярённым быком кидался в атаку…

Нате, сволочи! Всю жизнь живу, а ползаю на брюхе, а уж ради романа-то сам Бог велел идти на всякие подлости.

Нет, подлостей больших не было. Слава богу, не было. Но игры, прикидонства и ярости неподдельной – хоть отбавляй.

Знаю, хорошо знаю: пользы от этого немного. Но, во-первых, всё сделал, не в чем упрекать себя, а, во-вторых, духовная накачка…»

И опять через два дня, 21 сентября, обречённо: «Я даже не переживаю теперь из-за “Дома”. Напечатают – хорошо, и не напечатают – рыдать не буду». Знать, всё же надежды большой не было! А когда напечатали в декабрьском номере, уже 15 января 1979 года Абрамов записал в дневнике:

«И в Москве, и в Ленинграде определилось два отношения к роману. Одни рвут и мечут, требуют расправы над автором (“К стенке его!”), в родные братья Солженицына зачисляют. Это Удальцов в Москве (“Литгазета”) и Холопов в Ленинграде.

Да, да, все заняты сейчас выискиванием недостатков в романе. Как бы утишить, усмирить разыгравшиеся вокруг него страсти, как бы нейтрализовать его влияние на читательские умы.

Горько, обидно до слёз! Вот случай серьёзно высказаться, поговорить о делах России. Нет, нет! Одни предпочитают отмолчаться, другие заняты – как скомпрометировать роман.

Я один. Я всегда один. Даже В. Белов меня не поддерживает».

Душевная обида, горечь отчаяния, страх за судьбу романа… было и это. Вихрь эмоций и переживаний, внутренних терзаний…

Как и в судьбе романов «Две зимы…» и «Пути-перепутья», в «Дом» будут внесены цензорские правки без согласования с автором.

«“Дом” напечатать было – это всё равно что тонну льда одним дыханием растопить», – напишет Фёдор Абрамов в одном из последних писем от 14 марта 1979 года Михаилу Щербакову. Михаил Федосеевич уйдёт из жизни в мае 1979 года, и неизвестно, прочитал ли он это абрамовское письмо.

«Дом» – не только итоговый роман в пекашинской эпопее, но и последний законченный. Его издание станет определённым рубежом в творческой биографии писателя, за которым будут всего лишь повесть «Мамониха», несколько рассказов, начальные главы незаконченной заветной «Чистой книги», к написанию которой писатель шёл всю свою жизнь, да статья «Чем живём-кормимся?», ещё больше подорвавшая здоровье, и без того давшее к шестидесяти годам крен.

Появление романа «Дом» обрушит на Фёдора Абрамова такую волну негативной критики, что периодика заговорит о нём как о враждебном и антисоветском произведении. В том же письме Щербакову Абрамов напишет:

«Редкую мою работу не встречалим и хулой. Такая уж у меня планида…

Меня за “Дом” уже причесали. В “Литературке” чуть ли не по брёвнышку раскатали (имеются в виду статьи-рецензии В. Сахарова «Люди в доме» от 2 февраля и Ю. Андреева «Дом и мир» от 7 февраля 1979 года в «Литературной газете», где главным редактором тогда был Александр Борисович Чаковский, автор знаменитых романов «Блокада» и «Победа». – О. Т.). Но это даже и хорошо: у нас ведь в чести закон противоположностей».

По поводу рецензий в «Литературной газете» понимавший суть дела Абрамов в письме Степану Ильину от 5 марта 1979 года писал: «Надо зарезать, убить, скомпрометировать роман Абрамова, случайно прорвавшийся к читателю, – для этого состряпана “рецензия”».

Впрочем, критиковать писателя Фёдора Абрамова могли за что угодно, и не только относительно его последнего романа. Порой такая надуманная критика могла доходить до абсурда. Примером может служить «критическое» письмо от ноября 1981 года некоего Корабельникова из города Ульяновска. Изначально оно было отправлено для опубликования в газету «Правда». Но сотрудники редакции оказались прозорливее и, отказавшись его печатать, перенаправили Абрамову. В том письме говорилось, что Абрамов в своих произведениях упускает необходимость раскрытия «общественной кибернетики», без которой невозможно «совершенствовать создание советского человека». Вот такой поворот читательского умозаключения!

После февральских публикаций в «Литературной газете» – центральном печатном органе СП СССР – Фёдор Абрамов вполне обоснованно ожидал продолжения «всенародного» бичевания «Дома», но ошибся. Статьи Сахарова и Андреева не были поддержаны ни малой, ни большой критикой. Более того, уже с начала 1979 года в печати появились публикации, одобряющие роман «Дом»: «Горячее лето в Пекашино» Акимова в «Смене» от 1 марта, «Что случилось в Пекашино?» Осоцкого в «Литературном обозрении» (№ 5), «Заблуждения и прозрения Пряслина» Рогощёнкова в журнале «Север» (№ 8). Чуть раньше вышли статьи «Земная сила русская» Щербакова в «Пинежской правде» от 20 января и «Новые заботы Пряслиных» Галимова в «Правде Севера» от 10 февраля. Статьёй Жукова «Каков он, Михаил Пряслин?» размышлениями о романе Фёдора Абрамова «Дом» отметилась и «Комсомольская правда».

И таких положительных публикаций только за 1979 год набралось десятки.

Волна положительной критики в отношении романа «Дом» дала возможность не только публикации его отдельных глав в журналах «Крестьянка», «Беломорье», «Сельская жизнь», в газете «Литературная Россия», но уже в декабре 1979 года «Дом» вышел отдельной книгой в «Советском писателе» (уже на следующий год «Советский писатель» вновь переиздаст роман новым многотысячным тиражом), а годом позже роман был опубликован в журнале «Роман-газета» с предисловием критика-литературоведа Феликса Феодосьевича Кузнецова.

Заметили роман и зарубежные издательства. Только за первые три года роман в переводе вышел в Финляндии (1979), Восточной Германии (1980), Чехословакии (1981).

Роман «Дом» – честный вызов Фёдора Абрамова 1970-м годам.

Роман-размышление, роман-предостережение, роман о прошлом и настоящем, о духовной силе и внутреннем убеждении, о добре и зле, о русской деревне и её нравственных корнях. В своём роде духовно собирательное произведение, нацеленное в своём содержании на поиск истины. Лейтмотив образа «дом» в романе ярок. Для самого Фёдора Абрамова это понятие настолько многогранно, что нельзя ухватить все грани этого понятия разом, как нельзя обозреть необозримое. Единство, спокойствие, гармония, подвижничество, крепкая семья, созидательный труд, природа… Дом для человека – не мираж! Его можно построить, если жить в гармонии с собой, следовать библейским заповедям… Дом в душе человека, дом в его помыслах и дом в материальном смысле как объект семейного очага. Так вот для Абрамова эта многослойность понятия «дом» сплетена воедино и неразделима. Внутреннее содержание романа – это как поиск автором самого себя, собственного мироощущения, так и отношениему. Не исключено, что абрамовское открытое письмо 1979 года землякам созрело именно под влиянием написания романа «Дом».

«“Дом” написан кровью большого сердца, израненного болью за человека труда и интересы общего дела, – скажет о романе В. Алексеев из Кишинёва в своём письме Абрамову от 12 января 1981 года. – Всё в нём точно так, как в жизни, в том числе описание кладбища: действительно, на кладбище с полной контрастностью (“грубо, зримо”, овеществлено) выявляется образовавшееся в нашей стране социальное неравенство».

С романом «Дом» закончилась пекашинская эпопея. А читатели, не скрывая своего восторга от тетралогии, не хотели расставаться с Пекашином и его обитателями – ждали продолжения. К примеру, читатель Николай Акимович Смирнов, очень желавший, чтобы пекашинская сага не замерла на романе «Дом», прямо спрашивал в письме Абрамову: «Если да, то в каком журнале последующая 5-я книга будет напечатана?»

Что же, желание Николая Акимовича понять можно!

И если говорить о произведениях Фёдора Абрамова, доступных читателю в год написания «Дома», то нельзя не отметить статью-очерк «Пашня живая и мёртвая», опубликованную в журнале «Москва» (№ 8), написанную в соавторстве с Антонином Чистяковым и являющуюся в своём роде творческим отчётом после поездки по Новгородчине.

Сразу же после опубликования статья привлекла к себе пристальное читательское внимание. Уже через год она была перепечатана в сборнике очерково-публицистической прозы «Шаги». Александр Рубашкин в письме Фёдору Абрамову от 26 октября 1978 года так отзовётся о ней: «“Пашня живая и мёртвая” – это может быть посильнее и страшнее, чем “Вокруг да около”». И в этом определении статьи есть своя правда.

Этот очерк не только о вырождении земли-кормилицы, но и об умирающих деревнях, о нехватке рабочих рук на селе, об административно-чиновничьем засилье и произволе… «Вековая крестьянская изба уходит в историю. Исчезают дальние деревеньки. Это естественный процесс. Но кто должен заботиться, чтобы вместе с деревнями не исчезли и пашни?» – будет пророчески сказано в очерке о русской деревне. Для самого же Абрамова статья «Пашня живая и мёртвая», предшествующая открытому письму землякам, станет в своём роде своеобразным реквиемом по пекашинским «Братьям и сёстрам» и, конечно же, роману «Дом».

Чуть позже, в апрельском номере 1979 года, журнал «Нева» опубликует ещё одну статью Фёдора Абрамова совместно с Антонином Чистяковым, ставшую как бы продолжением острого разговора о судьбе русской деревни. Она будет называться «От этих весей Русь пошла…». Как и «Пашня живая и мёртвая», она получит большой читательский отклик и с волнением, и, что самое главное, по-доброму, с пониманием будет принята критикой. Обе эти статьи, наполненные глубоким внутренним осмыслением происходящего в стране, в сельском хозяйстве, тревогой за судьбу деревни, так же как и роман «Дом», станут чистым родником правды, выплеснувшимся землякам в тревожном письме.

1978 год стал для Фёдора Абрамова «не крепким» на здоровье. В январе он слёг с сильным воспалением лёгких. По-видимому, сказалась не столько простуда, сколько чрезмерная усталость, донельзя ослабившая организм.

Несколькими месяцами ранее, в ноябре 1977-го, доктора уже забьют тревогу, усмотрев в рентгеновских снимках Абрамова подозрение на лёгочное воспаление. Но тогда отыскать Фёдора Александровича оказалось крайне сложно. Даже на почтовую открытку из поликлиники, где был указан срочный вызов к врачу, он отреагировал лишь спустя несколько дней и… сразу был госпитализирован в специализированную больницу облздравотдела.

Фёдор Абрамов и Вениамин Каверин. Москва. 1976 г. Фото А. В. Карзанова

Чингиз Айтматов, Мариэтта Шагинян и Фёдор Абрамов в кулуарах VII съезда писателей СССР. Москва, Большой Кремлёвский дворец. 4 июля 1981 г. Фото Н. Г. Кочнева

Вообще в 1978 году Фёдор Абрамов перенесёт пневмонию дважды.

В конце июня, сразу по прибытии в Верколу, его, с двухсторонним воспалением лёгких, заберёт санитарный вертолёт. Тогда он с большим трудом согласится на госпитализацию в больницу Архангельска.

Но в Верколу в этот год, едва окрепнув, он всё равно вернётся – в августе, всего на две недели, но в самую грибную пору, когда над Пинегой начинают вязать плотное покрывало зябкие осенние туманы, а на лугах, умывающихся под млеющими лучами прохладой солнца, подолгу не отступают холодные ночные росы.

В это лето, ещё до конца не веря в то, что «Дом» скоро опубликуют, его мысли уже теребили, перебирали в душе листы «Чистой книги», в которой не было ещё ни строки написано набело, но уже выверенной в изголодавшемся по ней сознании. И его вновь потянет к себе Сура – родина Иоанна Кронштадтского, куда он отправится на несколько дней в это короткое августовское возвращение на родину.

И всё же в этот год Фёдор Абрамов успел совершить несколько больших поездок по стране, среди которых будут наиболее значимыми и запоминающимися творческая командировка на Алтай (Абрамов тогда доберётся по Чуйскому тракту до самой монгольской границы) и командировка в Армению на празднование 150-летнего юбилея вхождения Армении в состав России, где ему даже удастся выступить перед студентами-филологами Ереванского университета.

По какому принципу проводился отбор командирующихся писателей в Армению – неизвестно, но так или иначе первоначально Фёдор Абрамов в списки не попал. На его включении в состав делегации настояла Мариэтта Сергеевна Шагинян, узнав, что автора «Братьев и сестёр» в этом вопросе обошли вниманием.

Мариэтте Шагинян – поэтессе, чьи книги издавались и переиздавались многотысячными тиражами ещё при царском режиме, члену-корреспонденту Академии наук Армянской ССР, при всём при том ещё имевшей Звезду Героя Социалистического Труда, – было не занимать настойчивости и упорства даже в свои девяносто – юбилей был как раз в этом году. При таких обстоятельствах отказать старейшему литератору, тем более армянину по крови, организаторы делегации просто не могли.

Но и находясь в Армении, Абрамов не был свободен от цензорского понукания. Одёргивали, заставляли выбирать темы для разговора и даже сняли с телеэфира показавшееся цензорам вольным выступление в Союзе писателей.

Несмотря ни на что, Фёдор Абрамов был в восторге от этой поездки. Он отдыхал душой, наполняясь новыми впечатлениями. На время, пусть на короткое, забылись все перипетии с ещё не вышедшим из печати «Домом», отступили далеко на задний план все приключившиеся хвори. Тогда были обретены новые друзья и ценители абрамовского слова – Левон Мкртчан, Леонид Гурунц… Редкие письма Абрамова друзьям, его дневниковые записи зимы 1978/79 года пронизаны восторгом от этой поездки. Его душа ликовала! Воодушевлённый, он даже наметил сделать цикл рассказов об Армении.

Но, к сожалению, всей этой доброй задумке по большей части не суждено было сбыться.

Часть 11. «Ни во что не верю, нигде не вижу проблеска…»: 1979–1981

«Письмо землякам»

Рубеж двух десятилетий принесёт Фёдору Абрамову немало душевных страданий, сердечных мук, от которых он уже не избавится до конца своих дней. И в этой череде знаковых событий последних лет его жизни, безусловно, первым аккордом будет звучать «Письмо землякам», опубликованное 18 августа 1979 года в газете «Пинежская правда» под заголовком «Чем живём-кормимся?». Это было не просто письмо, это был крик абрамовской души, его, как когда-то верно подметила писательница Ксения Петровна Гемп, «раненого сердца», раненного за судьбу своего народа, деревни, за Россию!

Публикуя «Письмо землякам» в «Пинежской правде», Фёдор Абрамов хорошо понимал, что прорвись оно на трибуну малой местечковой прессы, то обязательно будет подхвачено и центральной, которая, конечно же, никогда не напечатала бы его первым.

В общем-то так и произошло: спустя несколько месяцев в сокращённом, урезанном цензурой виде «Письмо землякам» опубликуют в газете «Правда» от 17 ноября 1979 года, что будет больше походить не на поддержку обозначенных в статье проблем, а на своего рода оправдание тех, кто вновь почувствовал силу справедливого абрамовского слова. Впрочем, в «Правде» это было уже совсем другое письмо, да и его внутренний смысл был несколько иным.

И всё же, на что надеялся Фёдор Абрамов, выходя к землякам с «Письмом» колким, во многом обидным? Ведь было уже когда-то «Вокруг да около», доставившее автору массу страданий и микроинфаркт в придачу. Ждал нового «открытого письма земляков»? Или же опять сыграли роль абрамовская наивность и вера в то, что будет услышан, по крайней мере у себя на родине в Верколе?

Нет, абрамовское «Письмо землякам» никоим образом не было обличительным, и уж тем более клеветническим. Но в нём была заложена не только огромная созидательная сила гражданской позиции его автора, но и желание напомнить землякам, что они великая сила и что нужно браться за ум и наводить порядок в своём доме – Верколе, а вместе с ней и в России. Быть за народ и быть с народом – вот главный стержневой корень статьи!

И, что естественно, проявилась обратная сторона медали: Фёдор Абрамов будет корить себя за то, что написал это «Письмо». Корить за то, что не смог в очередной раз удержать в своей душе этот порыв вымученной в сердце правды, выплеснув её на земляков, укорив их первыми за беды, что творились по всей России. Было ли это ошибкой? Возможно, но он не мог иначе!

Спустя некоторое время, выступая в феврале 1981 года в Лужском районе Ленинградской области в совхозе имени Ф. Э. Дзержинского, Фёдор Абрамов так скажет о «Письме землякам»:

«Я призываю: будьте требовательны к себе и, следовательно, будете иметь нравственное право требовать от других… Долг свой писательский вижу в том, чтобы писать прямо и честно, а не приукрашивать жизнь. Поэтому часто обращаюсь к публицистике. Так появилось однажды в “Пинежской правде”, а затем и в центральной “Правде” открытое письмо землякам в деревню Веркола: “Чем живём-кормимся?”. Я писал о крестьянской совести односельчан – всё ли они делают для того, чтобы закрома полнились, чтобы в магазинах страны не переводилось молоко и мясо? Односельчане молодцы, живо откликнулись. Статья обсуждалась в десятках сёл Нечерноземья».

Жизнь Фёдора Абрамова в Верколе с момента публикации «Письма» вновь разделилась на до и после.

Трудно, очень трудно и далеко не за один день рождалось в абрамовской трепетной душе это письмо землякам. Положенное на листы бумаги в родной Верколе в августе 1979 года, оно было задумано задолго до этого. И можно быть уверенным, что Фёдор Абрамов ехал в Верколу уже с мыслью о его создании.

Ещё 5 марта Фёдор Александрович получит от главного редактора «Комсомольской правды» Валерия Ганичева предложение выступить на страницах газеты со статьёй на тему «Односельчане». О чём бы Абрамов мог тогда сказать в этой статье? Но чаяния Верколы, в которой как в зеркале отразились проблемы сотен и тысяч других русских деревень, вряд ли бы обошёл стороной. Но это предложение тогда так и повиснет в воздухе. Почему?

29 марта в письме Михаилу Щербакову в Карпогоры он сообщает:

«“Мамониху” (в это время Абрамов работал над своей новой и, как окажется, последней повестью. – О. Т.) я задвинул пока в ящик стола, а может, и насовсем. Где-то не совсем то получилось, что хотелось. Полтора года упорной работы коту под хвост – вот оно, писательство.

Я снова в идеологическом карантине. Надолго ли?»

Рассказывая о периоде жизни писателя, когда было написано открытое письмо, можно почти со стопроцентной уверенностью сказать, что в то время многие издательства вновь отвергали прозу Фёдора Абрамова. Отказывали по надуманным причинам, из-за «боязни» правдивости его слов, как и в середине 1960-х. Примеров тому много.

Так, 19 июня 1979 года журнал «Север» возвратит писателю рассказ «Старухи» с весьма многозначительной пометкой: «…Ибо вещь эта значительна и надолго. Но в нашем бессильном положении, особенно после неудачи с беловской пьесой, этот рассказ способен застопорить всю публикацию». И даже рассказ «Из колена Аввакумова», всё же пробившийся в печать в октябрьском номере «Севера», претерпел чистку. «Я взял на себя смелость, – сообщал главред Гусаров, – чтоб не дразнить гусей, сократить один небольшой абзац (4–5 строк). Дай бог, чтоб дело ограничилось этим».

И всё же рассказу «Из колена Аввакумова» повезло куда больше «Старух», которые впервые будут опубликованы лишь в третьем номере «Нашего современника» за 1987 год, то есть спустя почти четыре года после кончины автора, через 17 лет после написания. Не состоялось и запланированное на июнь интервью для журнала «Наш современник». Оно случится значительно позже, когда несколько поутихнут страсти с «Письмом землякам», и будет опубликовано лишь в 1980 году. В журнале «Аврора» была отклонена статья Владимира Акимова о творчестве Фёдора Абрамова, но впоследствии всё же её опубликуют в сборнике «Пролетали лебеди», который выйдет в Ленинградском отделении «Детской литературы» и станет единственной книгой Фёдора Абрамова, изданной в 1979 году.

И тут на всём этом фоне «идеологического карантина» вдруг появляется «Письмо землякам», которое взбудоражит не только Пинежье и Архангелогородчину, но и «выкатится» куда далее за их пределы. Стоит сказать, что отношения Абрамова и власти до сих пор вызывают больше вопросов, чем ответов. И возможность публикации «Чем живём-кормимся?» даже в «Пинежской правде» уже порождает вопрос: как такая статья вообще могла прорваться на газетную полосу?

И вот тут феноменальный метод абрамовского убеждения сыграл свою роль. Каким образом он смог убедить первого секретаря Пинежского райкома партии Михаила Поздеева, как говорится, одному богу известно. И даже если допустить, что Поздеев, хорошо понимая всю критическую сочность статьи, всё же пошёл навстречу Фёдору Абрамову и опубликовал статью, то он также не мог не предполагать, какой бурный резонанс вызовет она не только в Архангельском обкоме, но и выше, и уже отгородиться от неё вряд ли удастся.

«Великое счастье – “Письмо” земляки одобряют», – запишет Абрамов в своём дневнике на второй день после публикации статьи. Но уже совсем скоро вся эта радость, душевный подъём и восторг первых добрых впечатлений от одобрения «Письма…» земляками сменится горьким унынием.

Публикация «Чем живём-кормимся?» в «Пинежской правде» ещё застанет Абрамова в Верколе, и даже в день своего отъезда – 24 августа – он всё же примет участие в его обсуждении на специально созванной по этому поводу сессии Веркольского сельского совета.

Сохранилась стенограмма того обсуждения. Сорок человек присутствующих, повестка дня, протоколирование – всё как положено. Выступающие сменяют один другого. «…Общий тон: надоть, надоть (в духе Сусы-балалайки), и ничего конкретного. Благодарили меня, одобряли письмо, но все в один голос: самим веркольцам не справиться, нужен “барин”», – с нескрываемой долей обречённости запишет Абрамов в своём дневнике общее впечатление от того собрания.

14 сентября новый разбор «Письма землякам», но уже на веркольском партийном собрании. И, как итог, несколько подытоживающих статей всё в той же «Пинежской правде». И всё.

И чем дальше уносило время от того дня, когда «Пинежская правда» напечатала абрамовское воззвание, в сущности, ко всей России, на родине Абрамова о «Письме землякам» стали потихоньку забывать, вернее, будет правильнее сказать – не вспоминать. Конечно, на ленинградский адрес писателя с регулярным постоянством продолжали поступать восторженные отзывы читателей о «Письме…», среди них попадались и письма с Архангелогородчины. Схлынувшая пена пустой говорильни по поводу «Письма…» ещё больше обнажила людскую пассивность и нежелание прислушаться к абрамовскому «жить по совести с позиции гражданской активности». И это очень больно ударило по Абрамову, по его вымученной душе, наполненной тревогой за судьбу русской деревни. «Письмо…», не потерявшее своей внутренней силы и актуальности и в последующие годы, станет для Абрамова при его жизни, по сути, погибельным. А его огульная критика в одном из декабрьских номеров «Правды» 1979 года ещё больше усилит чувство непонимания.

Ситуация с «Письмом…» «похоронит» многие события тех последних месяцев уходящего 1979 года. И даже поездка на острова Соловецкого архипелага, которая состоялась летом, уже не будет казаться такой яркой. Не принесёт душевного равновесия и относительное разрешение вопроса с новой квартирой на Петровской набережной в Морском доме, в самом центре Ленинграда, с видом на Летний сад, Зимний дворец и красавицу Неву.

10 февраля 1980 года в своём дневнике Фёдор Абрамов запишет: «Три месяца не жил, а чах. Не было сил, стенокардия, настроение – в могилу ложиться».

И всё же, написав это абсолютно бескорыстное, но очень требовательное воззвание к человеческой совести, Фёдор Абрамов в душе надеялся, что его голос в первую очередь будет услышан на родной земле, и ждал не обсуждений статьи в рабочих коллективах, а прежде всего конкретных дел. Но, увы, этого не произошло. На абрамовское «Письмо землякам» не откликнулась даже «Правда Севера». 5 декабря 1979 года Фёдор Абрамов с горечью напишет Григорию Александровичу Рябову: «Ты спрашиваешь меня: почему молчит “Правда Севера”? А всё из-за той же самой пассивности земляков, о которой я говорю в своём “Письме”. Ничто не тревожит её, вот и молчит».

Всё то, что Фёдор Абрамов высказал в «Письме землякам», он не единожды повторит на встречах с читателями, с высоких трибун писательских съездов, до конца своей жизни оставаясь честным и верным своему слову.

28 февраля 1980 года указом Президиума Верховного Совета СССР Фёдор Абрамов будет удостоен самой высокой награды страны – ордена Ленина. Так государство отметило шестидесятилетний юбилей писателя. А ещё были десятки телеграмм, поздравления, торжество в Ленинградском доме писателя и официальный банкет в гостинице «Европейская» – рутина обязывающих торжеств, доставивших немало хлопот, но без которых было нельзя обойтись.

«Мамониха»

Войти в рабочее состояние, скинуть груз юбилейной суеты помогла работа над повестью «Мамониха», к которой Фёдор Абрамов приступил в начале марта, едва приехав в Дом творчества «Комарово». За два месяца новая повесть была готова в чистовом варианте и уже в сентябре того же года опубликована в журнале «Нева».

Судьба повести, задуманной Фёдором Абрамовым в начале 1970-х годов, складывалась непросто: почти десять лет она существовала в виде разрозненных черновых записей. Почему Абрамов не спешил?

Нельзя сказать, что был задуман сложный сюжет, скорее наоборот. Но её внутреннее содержание должно было иметь глубокое социальное звучание. «Мамониха» – это не только философское повествование о судьбе деревни, размышление о её будущем, но это ещё и драма, рождённая в авторской душе.

Уроженец деревни Мамониха Клавдий Иванович Сытин после долгой разлуки с родиной приезжает вместе с женой Полиной и сыном Виктором проведать уже пустующий, фактически брошенный родительский дом, который построил его отец, погибший на войне (звезда на углу дома тому напоминание).

Улица уже давно заросла бурьяном, и только один дом на ней жилой – изба бабки-знахарки Сохи-горбуньи, у которой «всю жизнь лешаки да бесы служат, вся погань, вся нечисть у ей на побегушках» и которая впоследствии спасает от смерти тяжело заболевшего сына Клавдия Ивановича – Виктора.

Многие дома в Мамонихе уже проданы, а некоторые и вовсе идут на распил – на дрова. Тётка Клавдия Ивановича, Груня, предлагает племяннику побыстрее дом свой продать, «покудова пастухи да охотники не спалили». Продать дом на дрова Клавдию Сытину предлагает и его давний знакомый Генка, по прозвищу Геха-маз, осевший в соседней деревне Рязаново, где выстроил себе большой дом, ездивший на огромной машине «МАЗ» (оттого и прозвище) и живущий на широкую ногу, в полном достатке, что и «раскулаченные… – голяки против его».

Несколько дней прожил Клавдий Сытин в родительском доме, вспоминая прошлое. И в конечном итоге, мысленно сославшись на неустроенность быта (далеко за хлебом ходить, крыша худая, комнаты дождём залило), решает покинуть Мамониху, обратившись за помощью к Гехе-мазу, неожиданно к нему заглянувшему. Отъезд Клавдия Ивановича был настолько поспешным, что больше «походил на бегство». Даже с бабкой Сохой не простился. Уехал, но отцовский дом так и не продал. Больше того, уехал с мыслью не поддаваться уговорам и «любой ценой отстоять отцовский дом». Именно так заканчивается повесть в последнем прижизненном авторском варианте 1982 года.

Эта многообещающая концовка родилась уже после того, как повесть была опубликована в «Неве». Автор, отказавшись ставить точку в судьбе дома, наводит читателя на мысль, что, может быть, Клавдий Иванович вскоре вернётся. Или, спустя время, хозяином дедовского дома станет Виктор. Такой яркий мосток надежды в будущее.

В какой-то момент Фёдор Абрамов вовсе хотел отказаться от написания «Мамонихи», и лишь определённые обстоятельства, и прежде всего поездки по Нечерноземью и по родному Пинежью, заставили его вновь приступить к дальнейшему осмыслению сюжета. Наверняка продолжению работы над повестью поспособствовало и «Письмо землякам».

Читая «Мамониху», нетрудно заметить, что главный герой вовсе не Клавдий Сытин и уж, конечно, не Геха-маз, а сама Мамониха – заброшенная деревня, где лишь дом бабки Сохи ещё теплит в себе человеческую жизнь, но и она, как догорающая, оплавившаяся свеча, скоро затухнет. Впрочем, о центральном сюжетном звене говорит и само название.

О гибели русских деревень, вдруг в одночасье ставших неперспективными, – вот о чём последняя повесть Фёдора Абрамова, вот о чём его помыслы, душевные страдания и сердечная боль. Ведь деревня для него – это не только деревянные избы и особый уклад жизни, это прежде всего живой организм, особая, складывавшаяся веками культура бытия, в основе которой лежит та самая коллективная сознательность, о которой он не уставал говорить в своих произведениях.

И если в «Прощании с Матёрой» Валентина Распутина деревня гибнет под натиском технического прогресса, сотворённого руками человека, то в «Мамонихе» её погибель происходит от того, что человек просто бросает её на произвол судьбы, не желая работать на земле.

Мамониху по-своему губят и Клавдий Иванович, уезжающий из неё, и Геха-маз, распиливающий и продающий на дрова брошенные дома. Ни тот ни другой не держатся за Мамониху. И лишь одна бабка Соха, как образ уходящего прошлого деревни, доживает в ней, и читатель понимает, что без этой старухи умрёт Мамониха.

И в то же время предприимчивый Геха-маз, чьими руками уничтожаются в Мамонихе дома, – крепкий собственник, с большим хозяйством, да к тому же работающий на селе механизатором. И если Клавдий Сытин расстался с деревенской жизнью, то Геха-маз, по сути, наслаждается ею. Любит или не любит он деревню – это другой вопрос, но то, что он там живёт и умело работает, даёт повод жителям Рязанова ему завидовать. Есть ли противопоставление Гехи-маза Клавдию Сытину? Безусловно, и в этом его привлекательность. Как и Егорша в «Братьях и сёстрах», так и Геха-маз в «Мамонихе» для Фёдора Абрамова не отрицательный герой, а предприимчивый и весьма сообразительный человек. Но сказать, что автор восторгается и благословляет таких «гех» на жизнь в деревне, на селе, тоже нельзя. По сути, Геха-маз олицетворяет у Абрамова образ сосредоточенного на своём благе индивидуалиста, ничего вокруг себя не видящего и ничего не желающего, кроме заработка любым способом. Геха отвергает всё, что связано со стариной, он не видит её, он давно через неё перешагнул.

Почти сразу же после публикации «Мамонихи» в ряде критических статей Фёдора Абрамова тотчас обвинили в поверхностном обобщении житейской правды, бытовизме, в том, что впал в натурализм и в бесплодную описательность, пропустил социально значимые обстоятельства, поддался простой назидательности.

И, конечно же, бельмом в глазу для ряда критиков прежде всего стал именно образ Гехи-маза.

Павел Унышев, автор статьи «Правда бытия», опубликованной в газете «Правда» 11 июля 1981 года в разделе «Литературное обозрение», пишет:

«Проблемы нечернозёмной деревни, так остро поставленные в талантливых книгах Ф. Абрамова, В. Белова, других писателей, проблемы, о которых шла речь в докладе Л. И. Брежнева на XXVI съезде КПСС, волнуют всех. Взволнованно рассказывается о них и в повести “Мамониха”. И всё же по прочтении возникает чувство некоторой неудовлетворённости. Что могло в повести так привлечь критику? Ответ тут же: весьма неодобрительная обрисовка Абрамовым Гехи-маза, что “белокаменный” дом отгрохал, сад завёл и пасеку… Чересчур собственнические ухватки Гехи. Так, может, не стоит изображать таких Гех и ему подобных, которые крепко держатся на земле, как накопителей и вообще героев резко отрицательных? Может, стоит на них взглянуть более диалектически? Как то, кстати, и предполагает сегодня партия, отнюдь не выступающая против того, чтобы современный сельский житель имел и дом хороший, и живность разную, и приусадебный участок с добрым прибытком».

Вряд ли автор этой статьи не видел сути поднятой Фёдором Абрамовым проблемы. Конечно же, видел, но выставил всё в несколько ином свете.

Статья Унышева, спущенная с высокой газетной трибуны как разнарядка к действию, просто не могла быть не услышана на местах. В сущности, это было не что иное, как призыв к новому витку обличительной травли Фёдора Абрамова, пусть и не такой, какая была после выхода в свет статьи «Люди колхозной деревни…» и повести «Вокруг да около». И всё же что-то пошло не так. «Правда» не смогла «завести» процесс народного бичевания «Мамонихи», и газетёнки «первого звена» промолчали. Промолчала и «Пинежская правда».

Понимая сложившуюся ситуацию, Фёдор Абрамов напишет 28 октября 1980 года Александру Корзникову: «У меня сейчас чернейшая полоса. Ни во что не верю, нигде не вижу проблеска. И высказываться нельзя – всё рубят, что хоть мало-мальски от жизни».

И снова, уже в который раз, как ответ абрамовской души на несправедливость, на упорное нежелание быть услышанным – обида, раздражение и злость. И как следствие душевных мук – накаты глубокой меланхолии, выбивающей из привычного ритма жизни, отрывающие от любимого писательства эмоциональные срывы, бессонница.

Наверное, не стоит более углубляться в подробности описания настроения Фёдора Абрамова в этот период. И без этого всё понятно.

Спасением была поддержка близких, друзей, читателей, дороживших абрамовским словом. «Дорогой дядя Федя, – писала в телеграмме, отправленной в Комарово, племянница Галина, – спасибо за великолепные рассказы, правду жизни, за человека-труженика. Желаю здоровья, прекрасного отдыха, мудрых мыслей… Целую Галя».

В дни неимоверных душевных мучений одолевали мысли о любимой Верколе, виделся маленький хиленький домик на угоре, просторы Пинеги и окрестных лесов. В письме в Верколу Нине Афанасьевне Клоповой от 27 ноября 1980 года он с тоской воскликнет: «А так уж хочется к себе на угор, к Вам в гости – на уху, на губы, на рюмочку водки с серебринкой! (губы – отварная губа лося; серебринка – сёмга. – О. Т.)».

Впрочем, несмотря на определённое напряжение, связанное с «Мамонихой», издательства всё же про Абрамова не забывали. Тогда вышли «Братья и сёстры» в четырёх книгах в «Современнике», «Трава-мурава» в газете «Советская Россия» и даже «Алые олени» для самых юных читателей в издательстве «Малыш», «Из рассказов Олёны Даниловны» в «Детской литературе», а ещё ряд статей и интервью в периодике… Может быть, и не так густо, но и не сказать, что мало.

Если говорить о детской литературе, то следует отметить, что Фёдор Абрамов никогда не был её приверженцем. Выросший на пинежских сказках, к детской литературе как направлению вообще относился скептически. И его мнение на этот счёт весьма необычно и странно, с ним проще не согласиться, нежели принять его за чистую монету. Так, 6 июня 1978 года во время встречи с читателями в Ленинградском доме журналиста он, на удивление всех присутствующих, произнёс такую фразу: «Теоретически я деления на литературу для взрослых и для детей не признаю. Все хорошие книги – они и детям, и взрослым. Даже те, которые для двух-трёхлетних детей: я читаю Чуковского и восхищаюсь».

Не каждый читатель согласится с такой точкой зрения, ведь чтение не только воспитывает разум, оно ещё даёт и повод к созерцанию прочитанного. Взрослому легко понять Корнея Чуковского, но понять пятилетнему малышу Фёдора Абрамова нельзя. И с этим уже не поспоришь!

И всё же вряд ли можно усомниться в искренности сказанного Фёдором Абрамовым. Его мнение явно родилось не на пустом месте: вызревало, крепло, основываясь на собственном убеждении.

И впрямь, ни Достоевский, ни Шолохов да и Чехов с Куприным специально для детей не писали. Это уж потом – без их ведома – они вдруг стали детскими классиками. А так чеховскую «Каштанку» и «Белого пуделя» Куприна под силу почитать всем от мала до велика. Да и толстовское «Детство» и «Жизнь Арсеньева» Бунина не оставят равнодушными ни пытливого школяра, ни убелённого сединой старца.

Вот и получается, что грань между так называемой детской и взрослой литературой размыта и каждый читатель понимает и чувствует её по-своему, отображая в душе прочитанное. Тайна слова – это путь каждого к глубинам своего разума. И у всякого читающего, познавшего букварь или ещё воспринимающего чтение на слух, путь этот индивидуален. «Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только ещё лучше» – золотое правило на все времена! По-другому: пишешь для взрослых, не забывай, что это могут читать и дети. Именно так и работал Фёдор Абрамов.

Нельзя сказать, что, издав на склоне лет «Алых оленей», Фёдор Абрамов стал детским писателем, но утешение своей душе он наверняка получил и нисколькоя изданию своих произведений под грифом «детской литературы». В свою очередь, детские издательства, почувствовав читательский спрос, словно очнувшись от долгой спячки и неожиданно открыв для себя столь необычного северного писателя, крепко ухватились за абрамовские сочинения, успев за последующие годы много чего издать.

Впрочем, Фёдор Александрович никогда не отказывал юным читателям, и если поступали просьбы из детских или школьных библиотек прислать что-либо, Абрамов всегда живо содействовал, понимая нужность и ценность этого доброго дела. К примеру, в декабре 1978 года, откликнувшись на предложение писателя Евгения Андреевича Пермяка, Абрамов отправил большую партию своих книг, снабдив их дарственными надписями, учащимся средней школы имени Павла Бажова в село Бергуль Новосибирской области.

Выступления на публике Фёдору Абрамову давались непросто. Перед какой бы аудиторией ни приходилось выступать, он всегда очень тщательно и задолго готовился, с головой погружаясь в работу. Иногда на подготовку уходили не то что дни – недели. В такие минуты, по воспоминаниям Галины Абрамовой, он не позволял себе отвлекаться на рукописи. Он всегда чувствовал огромную ответственность перед слушателями и недоумевал, когда кто-нибудь лез на трибуну, так скажем, экспромтом. Вот и к запланированному авторскому вечеру в Москве, в Ленинской библиотеке, намеченному на 15 декабря, Абрамов готовился, как всегда, основательно. Хотелось сказать о многом: о последнем романе «Дом» и, конечно же, обсудить его постановку на сцене Ленинградского малого драмтеатра, о судьбе деревни и о том, что её ждёт. Знал, что обязательно будут вопросы о «Письме землякам» и, конечно же, о «Мамонихе»…

Но намеченная в Ленинке встреча едва не расстроилась. Мучившая несколько дней кряду стенокардия ещё больше обострилась в самый неподходящий день – 15 декабря. По всей видимости, сказались сильное перенапряжение последних месяцев и бесконечные бессонные ночи. Фёдор Абрамов действительно очень много работал по ночам и, частенько вовсе забывая про сон, продолжал работу с восходом солнца. А днём ждали другие дела. А когда вспоминал, что стоит поспать, – принимался за снотворное. В беседе с писателем Анатолием Ивановичем Белинским Абрамов признавался: «Я работаю только по ночам, когда никто не мешает. Чтобы не спать, я пью кофе, зато потом не могу уснуть. Приходится пить снотворное…» И так было много лет, особенно в последние годы.

Но 15 декабря 1980 года Фёдор Абрамов всё же пришёл в Ленинку.

Фёдор Александрович был тепло одет: на нём была дублёнка, распущенная шапка-ушанка. Но его бледность выдавала, что ему сильно нездоровится. На вопрос, что случилось, неохотно ткнув ладонью в область сердца, произнёс: «Жмёт!»

Ещё задолго до начала конференц-зал был забит до отказа. Без четверти шесть Фёдор Абрамов под аплодисменты поднялся на сцену, поклонился и присел за круглый столик. В чёрном костюме с расстёгнутым пиджаком, в белоснежной рубашке, при галстуке смотрелся он очень элегантно.

К слову сказать, Фёдор Абрамов, хоть и крестьянской закваски, любил одеваться красиво. Пижонства не признавал, но стиль выдерживал. В одежде ценил строгую элегантность, но и на моду нет-нет да и заглядывал, мог появиться и в джинсах, и в кожаном плаще. Но всё в меру и по случаю. Несмотря на необученность светским манерам, к внешнему виду относился с достоинством. Примечательный штрих: по воспоминаниям поэтессы Ольги Фокиной, налипший на воротник и плечи полушубка снег рукой никогда не смахивал, а стряхивал, так сказать, по-барски, наотмашь.

Но вернёмся к авторскому вечеру в Ленинской библиотеке. Когда после вступительного слова ведущего очередь дошла до Фёдора Абрамова, тот, встав из-за стола, без всякой раскачки начал сразу о главном, слив воедино понятия «русский дом» и «Россия»:

«Начну с русского дома. По-моему, ничего этого нет важнее. Не буду касаться всех комнат русского дома. В Москве, в Ленинграде, в других городах дома, как вы знаете, хорошие, красивые. Но у всякого дома, кроме парадных комнат, есть жилые комнаты, подсобные помещения. Вот эти-то последние, а они главные, нуждаются в ремонте, в конкретной перестройке. Особую тревогу вызывают поля, окружающие дом. Дом не может существовать без поля, без нивы. А нива плохо кормит нас. Хлеб мы который уж год ввозим из-за границы… Всюду бюрократизм. Райцентр сейчас – это посёлок чиновников!.. Я за власть, но слишком уж велики у нас управленческие штаты. Надо сделать так, чтобы крестьянин был не работягой, а творцом… “Писатели-деревенщики” – термин дикий и несообразный, а пишут они о глубинных процессах, происходящих в России, и роль свою выполняют неплохо…»

Для Фёдора Абрамова это была не просто встреча. Выступая перед читателями, он словно ещё раз прощупывал почву ощущений пришедших на встречу людей, стараясь услышать в них отклик, пусть и не в словах, так хоть во взглядах, передающих настрой души. И его истина достучалась до сердец! Абрамова долго не отпускали со сцены. Находящаяся под огромным влиянием абрамовского слова публика заваливала вопросами, спрашивая о многом, в том числе и о последней повести…

Встреча в Ленинке, как и последующее участие в передаче «Литературные встречи» на ленинградском радио 7 апреля 1981 года, где, помимо беседы, звучали отрывки из абрамовских произведений, станут своеобразным прологом к серьёзному выступлению Фёдора Александровича на VII съезде Союза писателей СССР и, конечно же, ещё одним шагом к встрече с читателями в «Останкино», которую вполне можно назвать лебединой песнью, его завещанием потомкам.

«Доколе будут сажать литературу в клетку?!»

Спустя четыре месяца после XXVI съезда КПСС, 30 июня 1981 года, в Большом Кремлёвском дворце открылся VII съезд Союза писателей СССР. Фёдор Абрамов на трибуну не рвался, а почему – было понятно. Вряд ли можно было ожидать, что ему дадут слово. Но слово дали, причём предупредили о выступлении за десять дней до начала съезда, вызвав его в Ленинградский обком.

Удивительные метаморфозы двойных стандартов, правило кнута и пряника. Ещё недавно писатель, чьи произведения подвергались резкой критике со страниц газеты «Правда», вдруг получает предложение выступить в Кремле, вдобавок на съезде Фёдора Абрамова избирают секретарём правления Союза писателей СССР.

От своего слова с высокой трибуны Фёдор Абрамов не отказался. Он имел право на это слово. Его выступление 2 июля потрясло всех присутствующих. В президиуме съезда первые лица государства – Суслов, Гришин, Демичев, Горбачёв, Пельше, Соломенцев… Регламентом ему было отведено лишь 15 минут, но и за это короткое время он смог сказать о многом, о чём болела душа, и в первую очередь о воспитательной силе слова, о роли литературы, помогающей человеку найти ответы на самые важные жизненные вопросы, о нравственной активности гражданина.

«Слово всегда было путеводной звездой человечества, – скажет в своём выступлении Абрамов. – В слове сокрыта самая великая энергия, известная на Земле, – энергия человеческого духа. Словом создавалась культура, словом ковалась вера, ковались идеалы… И сегодня, в век неслыханной, небывалой спекуляции словом, лишь нам, писателям, дано вернуть слову его изначальную мощь и силу».

Рассказывали, что, когда пришло время выходить Абрамову на трибуну, а он был первым после объявленного перерыва, ни один из делегатов съезда не остался в кулуарах – все поспешили слушать автора знаменитых «Пряслиных».

Выступление Фёдора Абрамова было действительно ярким, если не сказать, что одним из самых значимых среди всех прочих докладов на съезде. Об эмоциональной речи Абрамова говорили, спорили даже уже после того, как съезд закончил свою работу. Так, спустя несколько дней дагестанский литератор Леонид Гурунц написал Абрамову: «Ваше выступление на устах наших писателей». А иначе и не могло быть! Абрамов говорил о живом, о самом главном – о слове, не прибегая к казённым пафосным формулировкам, как другие литераторы, и это не могло остаться незамеченным. Это было Слово на времена, не потерявшее своего значения и в современном мире.

Участники съезда, в целом разделявшие сказанное Абрамовым, не очень стремились проявлять дружеские отношения с Фёдором Александровичем, по всей видимости, опасаясь, что это будет замечено писательским руководством.

Занимательную историю на этот счёт в своё время рассказал мне писатель Николай Николаевич Старченко, в ту пору молодой литератор, бывший делегатом того съезда от Орловской комсомольской организации.

Уже после выступления Фёдора Абрамова, во время очередного перерыва, к нему, беседовавшему в фойе с Василием Беловым (оба активно жестикулировали, видимо, жарко спорили), стали подходить писатели. С каждой минутой кольцо окружения росло. Вскоре Абрамова с Беловым уже нельзя было рассмотреть за их спинами. И вдруг над головами взлетела громкая, чёткая на слух, абрамовская фраза: «Доколе будут сажать литературу в клетку?!» В мгновенно наступившей тишине её было слышно очень далеко. И… в считаные минуты Абрамов и Белов остались вдвоём. Разошлись все, кто ещё минуту назад стоял рядом, сделав вид, что не разделяют сказанного Абрамовым.

Но всё же Абрамов был услышан.

Впоследствии его выступление войдёт не только в стенографический томик с отчётом о работе съезда, но будет не единожды опубликовано под заголовком «Слово в ядерный век» во многих сборниках, вышедших, к сожалению, уже после кончины писателя. Студия «Центрнаучфильм», создавая документальный фильм «Писатели и время», рассказывающий о работе писательского съезда, не обойдёт стороной выступление Абрамова, увековечив его и в слове, и в кадре.

И вот снова парадокс – о речи Фёдора Абрамова на съезде не было сказано ни слова в архангельской «Правде Севера»! Странная и мало чем оправданная позиция газеты, которая, по здравому разумению, должна была первой подхватить выступление своего земляка. Что мешало?! Эхо «Письма землякам» или недавняя критика в центральной «Правде»? Такое к себе отношение вызвало недоумение и заставило его переживать. И всё же он не держал зла на земляков, и когда в октябре в Архангельском театре драмы была намечена премьера спектакля «Дом», с радостью приехал на берега Северной Двины.

«Честность, честь, боль – Ваши книги…»

В начале августа 1981 года, ненадолго прервав своё пребывание в Верколе, Фёдор Абрамов наконец-то исполнил давнюю мечту побывать в «студёных краях, у Печоры-реки, где лиходеи великого праведника и воителя за истинные веры протопопа Аввакума сожгли», как будет сказано в рассказе «Из колена Аввакумова», и поклониться Аввакумову кресту, что стоит на месте предполагаемого сожжения.

О возможности поездки на Печору, в Пустозёрск, Фёдору Абрамову давненько говаривал его давний приятель – журналист, критик Александр Михайлов, который сам был родом с берегов Печоры, да всё как-то не ладилось. Возможно, поездка вновь бы не состоялась, если бы не твёрдое решение Абрамова окончательно взяться за написание «Чистой книги».

Фёдор Абрамов никоим образом не идеализировал протопопа Аввакума, и всё же интерес к его личности у писателя не случаен. Старообрядчество было у него в крови – все предки писателя, как по линии отца, так и по линии матери, придерживались старой веры. Была ли в доме матери или тётушки Ириньи иконка с ликом священномученика Аввакума[9], мы не знаем – Абрамов не оставил на этот счёт никаких воспоминаний, но то, что он слышал о нём с ранних лет, сомнению не подлежит. У Абрамова, прежде всего, было врождённое уважение к преданиям старины и к имени Аввакума – все его близкие старшего поколения почитали этого церковного ревнителя. Аввакум в понимании Абрамова – стихия, сумевшая обнять массы и повести за собой. Аввакум не разрушитель, он созидатель, ибо искренне верит в свою правду и дарит её всем, кто идёт вместе с ним. Вне всякого сомнения, он восторгался им (а может быть, даже любил!) как человеком, оставшимся верным себе, своим помыслам при всех тяжких испытаниях и принявшим муки за стойкость. Ценил и словотворчество Аввакума, его литературный дар, и даже не раз говорил об этом.

И всё же не это двигало Абрамовым в желании побывать на аввакумовской Печоре, прикоснуться к тем местам, о которых слышал с детства. Пытливость, желание понять духовную составляющую старообрядчества, его стержень, его глубинную нравственную сторону, восходящую своими корнями к великому подвижничеству, – вот что было главной целью этой поездки. Ведь раскол стал предтечей не только волны кровопролитных крестьянских восстаний на Руси от Сибири до Балтики, но и породил непримиримую схватку поборников старой и новой веры на века вперёд. И писатель, задумав грандиозную по своему масштабу трилогию о событиях на Русском Севере начала XX века, никак не мог обойти стороной старообрядчество, так крепко проросшее своими корнями на Пинежье.

С Печоры Абрамов вернулся с восторженным чувством.

Эта поездка дала ему многое. Прежде всего он смог ощутить простор мысли, прочувствовать горизонты «Чистой книги», глубже осознать её замысел. Порыв творчества разгорелся в нём, как свеча. Последние два года земного бытия Абрамов будет жить «Чистой книгой», и многочисленные черновые записи – неоспоримое тому свидетельство. Не стоит забывать, что и название будущего романа – «Чистая книга» также пришло от Аввакума.

13 августа, вернувшись в Архангельск, Фёдор Абрамов навестит писательницу Ксению Гемп и поделится свежими впечатлениями. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения» издания 1934 года станет для него дорогим подарком от Ксении Петровны.

«Фёдору Абрамову. Честность, честь, боль – Ваши книги.

Прозрение, горькое счастье – Ваш труд. Так думаю.

Ксения Гемп. Сердечно. Архангельск. 13 августа 1981 г.

Память о пустозёрцах – это ещё», –

такую надпись оставит она в этой книге.

Уже на следующий день, читая «Житие…», Фёдор Абрамов с восторгом запишет в своём дневнике: «Упиваюсь Аввакумом. Вот слово-то Бог дал».

Предложение выступить в концертной студии телецентра «Останкино» в цикле передач «Встречи с писателями» стало для Фёдора Абрамова неожиданным. Он даже согласился не сразу. 24 октября 1981 года он пишет своему знакомому Николаю Николаевичу Яновскому:

«30-го – дьявол меня задери! – собираюсь потолковать с телезрителями в Останкино. Долго не соглашался, но уговорили».

Нужно отметить, что Фёдора Абрамова долго «не пускали» на телеэкраны. А ему этого очень хотелось. Одно из первых выступлений Абрамова на Ленинградском телевидении состоялось в январе 1976 года.

Вечер в «Останкине» состоялся 30 октября 1981 года. Выступление – испытание. Именно таким оно стало для Фёдора Абрамова. За восемь дней до записи передачи, с мающейся душой он запишет в своём дневнике: «Как выступать? На полную катушку? Уклончиво? Но что тогда делать с совестью? И вообще – зачем жить?»

Как построить диалог со зрителями в «Останкине», для Абрамова, безусловно, было дилеммой. О чём будут спрашивать, он примерно знал. Организатор встречи Земскова заранее выслала предполагаемый список зрительских вопросов: как пришёл в литературу, о романе «Дом», о деревне, о «Письме землякам»… Ответить честно – значит вновь поставить себя под удар, ответить уклончиво или вовсе наперекор совести – значит перечеркнуть всё, что было сказано и сделано за последние десятилетия.

Фёдор Абрамов остался верен своей душе и своему сердцу. Но из четырёхчасового выступления телезрители увидят всего лишь полтора часа беседы. «…Я не очень доволен им, – напишет Абрамов 27 февраля 1982 года своему другу писателю Павлу Гилашвили в Грузию по поводу показанного по телевизору останкинского вечера, – тем более что из него вырезали всё наиболее живое и острое. Я ведь, знаете, сколько молотил! 4 часа! Да без передыху. А дали? 1,5 часа».

И всё равно то, что телезрители увидят с голубых экранов, никого не оставит равнодушным. Слово Абрамова проникнет в каждый дом! О его выступлении в «Останкине» будут говорить, спорить, размышлять… И свидетельство тому – многочисленные читательские письма, приходившие и лично Абрамову, и на адрес телестудии. Из письма Веры Тимофеевны Рындиной из Феодосии:

«28 июля 1982 года.

Дорогой писатель Абрамов!

Недавно в поезде я ехала с колхозниками из Запорожья, и зашёл разговор о писателях разных. И что же Вы думаете? Доярка, она же телятница Панасенко Полина Яковлевна (из села Новая Днепровка, что в Запорожской области) так была потрясена Вашим выступлением по телевизору, что до сих пор волнуется, говоря об этом событии:

“Он так распалённо рассказывал, что когда телевизор потух, я так и осталась сидеть с открытым ртом. На другой день я своим девкам на ферме рассказывала всё ‘от и до’. И всё время он у меня на уме, этот писатель…” Какое же Вы испытываете счастье, что сумели так взять за живое каждого человека!»

Мы не знаем, ответил или нет Абрамов столь взволнованной телезрительнице, но впоследствии всё то, о чём писатель говорил со сцены концертного зала «Останкино», выйдет статьёй под названием «Самый надёжный судья – совесть» и впервые будет опубликовано в авторском сборнике «Чем живём-кормимся?» в 1986 году, уже после смерти писателя. Затем статья появится в сборниках «Слово в ядерный век», «Душа и слово», в единственном шеститомном собрании сочинений.

Но это выступление после единственной трансляции в феврале 1982 года на голубом экране больше не покажут никогда. Однако всё то, о чём сказал тогда Фёдор Абрамов, не потеряло своей актуальности и в нынешнее время. Пророчество? Может быть. Но в России не любят пророков, как и не любят лихой чистой правды, порой предостерегающей от большой катастрофы. Увы, абрамовское слово, сказанное на всю огромную страну с экранов миллионов телевизоров, не услышано и поныне. И это вовсе не беда времени, тут совсем другие аргументы…

7 декабря 1981 года Фёдор Абрамов госпитализируется в Научно-исследовательский институт психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева (в простонародье – Бехтеревка). Причин тому несколько. В своей книге воспоминаний Людмила Крутикова-Абрамова указывает на нежелание писателя выступать на юбилее Леонида Ильича Брежнева, и Бехтеревка с придуманным диагнозом «канцерофобия» (боязнь заболеть раком) была спасением от назойливых предложений на этот счёт.

И всё же можно предположить, что груз событий последних месяцев, а то и всего года, даже нескольких лет, не лучшим образом сказался на состоянии здоровья Абрамова, и Бехтеревка была ему просто необходима. Да и состояние Фёдора Александровича можно было понять.

Семнадцать дней проведёт Абрамов в клинике, а под самый Новый год, уже на целый месяц, попадёт в Институт пульмонологии с тяжёлым воспалением лёгких, где и встретит Новый, 1982 год, последний полный год своей жизни.

Часть 12. «У меня нет сына…»

У Фёдора Абрамова не было детей.

Немаловажно, что никто из ближайшего абрамовского круга общения – прежде всего Фёдор Мельников и Василий Белов никогда и ни при каких обстоятельствах не свидетельствовали обратного. И даже когда такая информация вдруг появлялась, – а такое случалось, – напрочь её отметали.

В личной анкете сотрудника Смерша от 7 апреля 1943 года в графе «Имеются ли дети» 23-летний Абрамов укажет: «Детей нет».

И уже совсем позднее откровение спустя 30 лет в письме от 6 апреля 1978 года своему давнему знакомому Якову Фефилову в Киров: «В детях не преуспел, но шибко не тужу: некогда».

Фёдор Абрамов искренне и вполне убедительно для самого себя считал, что «писатель не может иметь семьи», полагая, что все силы должны быть отданы призванию. Под семьёй Абрамов, естественно, понимал не только супругу, но и детей.

Владимир Крупин рассказывал мне, что однажды при встрече Абрамов спросил у него:

– Ты писателем хочешь быть?

– Хочу, – ответил, в свою очередь, Крупин.

– А зачем женился?

«Вопрос привёл меня в полное замешательство», – пояснял мне Владимир Николаевич.

– Ну ладно, женился, – вновь проговорил Абрамов, – ну а дети зачем?

Да, у Абрамова на этот счёт была своя правда. По своей натуре он очень любил детей и всё же считал, что от писательства, занятия литературой ничто не должно отвлекать – даже жена, даже дети. Может быть, именно в этом и таится причина столь поздней регистрации брака с Людмилой Крутиковой?

И всё же, если бы судьба одарила Фёдора Абрамова сыном, он был бы безмерно счастлив!

Погожий, ласкающий бархатным уходящим теплом солнечный день запоздавшего бабьего лета над Невой. Пёстрый багрянец клёнов, сочное золото лип, задумчивая тишина в помрачневших от бронзы строгих кронах вековых дубов и зеркальное отражение сочно-голубого с проседью неба в суровых водах Невы. Игра солнечных лучей на шпилях Адмиралтейства и церкви Петра и Павла, на массивном куполе величественного Исаакия.

Гранит набережной адмирала Макарова утопал в причудливой мозаике опавшей листвы. У стрелки Васильевского несколько групп туристов и безмятежное спокойствие в лицах горожан – тех, кому посчастливилось встретить этот погожий денёк под сводами блаженной, но очень робкой синевы золотой осени.

В один из таких октябрьских дней 1978 года Фёдор Абрамов лично, почти на бегу, из рук в руки передал одному из сотрудников Рукописного отдела Пушкинского Дома первую партию своего домашнего архива: экземпляры нескольких корректур романа «Братья и сёстры», черновики романа «Две зимы и три лета», рабочие заметки к этим романам, рукописи «Пелагеи» и «Альки» и рабочие тетради к ним, а ещё письма, которых было порядком. Передал всё скопом, без какой-либо сортировки.

4 мая 1979 года во время передачи очередной партии личного архива Абрамов, оберегая свою тайну, напишет на имя заведующего Рукописным отделом В. Н. Тасканова следующее заявление:

«Прошу материалы из моего архива без моего письменного разрешения не выдавать.

Фёдор Абрамов».

Становилось понятно, что доступ к абрамовскому архиву при его жизни был раз и навсегда закрыт, а получить такое разрешение у самого Абрамова было невозможно.

Но, передавая архив с явной целью сохранить, Фёдор Абрамов прекрасно понимал, что когда-нибудь он обязательно будет прочитан. Он верил в это, надеялся, а иначе… иначе бы просто многое уничтожил, тем самым утопив в водах своей жизни, может быть, самое сокровенное, отчего все годы маялась и рвалась его душа, отчего было порой до немоты нудно на сердце.

Спустя долгое время, уже на склоне почтенных лет, вдова писателя с подобающим ей мужеством, напрочь отбросив женское самолюбие, искренне и правдиво напишет о весьма серьёзном увлечении Фёдора Абрамова одной женщиной, некой В., которое едва не разрушило их семейную жизнь. Это был непростой период их совместной жизни, но они смогли его пережить, сохранив себя друг для друга. Но сейчас речь пойдёт вовсе не об этом.

В жизни Фёдора Абрамова было событие, на всю жизнь поселившее в нём боль, страдания и сомнения. Людмила Владимировна своей любовью так и не смогла растворить в его душе мучительные воспоминания, затушить накал невыплеснутых эмоций. Её вины в этом нет. Та история случилась с Абрамовым до их знакомства, когда каждый из них ещё имел собственную личную жизнь.

В декабре 1960 года Фёдору Абрамову пришло письмо из города Чебоксары от некой неизвестной ему Галины Вербицкой. Да и сама отправительница письма, не зная, где проживает автор «Братьев и сестёр», написала на конверте адрес Ленинградского отделения Союза писателей. В Союзе писателей адрес переписали, и оно всё же добралось до Абрамова. В письме было изложено следующее:

«Уважаемый Фёдор Александрович!

Если Вас интересует жизнь Вашего сына, а Вас это должно интересовать, сообщите мне свой адрес или адрес любой, до востребования, и я Вам сообщу всё.

Не подумайте, что это желание вызвано какими-либо особыми причинами. Нет, просто во многом я не согласна с Н. А. по отношению к Вам в вопросах, касающихся Саши.

Как близкий её друг, я решила без её ведома написать Вам.

Я не верю, что у Вас нет отцовского чувства.

Вы могли оба многое исправить в его жизни.

Ну, словом, жду в/адреса.

Мой адрес: г. Чебоксары, п/о Вокзал, ул. Привокзальная, д. 7–1.

Вербицкая Галина Михайловна».

Н. А., сын, Саша, отцовское чувство… О чём вообще идёт речь?

Однако из текста отчётливо видно, что Галина Вербицкая, встревая во взаимоотношения двух людей, касающиеся воспитания ребёнка, не принимает позиции своей близкой подруги Н. А. относительно её точки зрения в отношении отца Саши, которым, по всей видимости, считала Фёдора Абрамова.

Ответил ли Абрамов Вербицкой? Мы не знаем. Но то, что это письмо принесло его душе новые муки, безусловно.

И всё же, кто такая в письме Н. А.? И как её жизнь могла пересечься с судьбой Фёдора Абрамова?

Мы не можем ответить с определённой долей вероятности, каким образом произошло знакомство Нины Кашиной (именно так звали таинственную Н. А. из письма Вербицкой) с Фёдором Абрамовым. Вполне вероятно, что она работала медсестрой в одном из эвакуационных госпиталей города Сокол Вологодской области, куда после блокадного Ленинграда попал на лечение Абрамов.

Нельзя исключить и то, что Фёдор мог познакомиться с Ниной, жительницей города Сокол, в период своих смершевских командировок в Сокол и Харовскую осенью 1943 года или, может быть, даже в самый канун нового, 1944 года. В одном из поздних писем Нины[10] (от 30 декабря 1976 года) есть указание на дату:

«Здравствуй, Фёдор!

Завтра мой день рождения и встреча Нового 1977 года, и я опять мысленно встречать Новый год буду с тобой. Ведь встреча Нового 1944 года незабываема для меня».

Война крепко опалила их судьбы, как и судьбы миллионов других юношей и девушек их поры. Немногим из них война даровала жизнь, а вместе с ней и радость любить и быть любимыми. Фёдору Абрамову и Нине Кашиной в этом смысле повезло. Искра взаимных чувств, вспыхнувшая в них в военное время, пусть даже на время, объединила их судьбы. И разве можно винить их за это? Возможно, если бы не служба Абрамова в контрразведке, его неуёмная тяга к учёбе, встреча с Людмилой Крутиковой и, конечно же, занятие литературой, их отношения переросли бы в нечто более стабильное и ёмкое, а не ограничились бы редкими встречами в Соколе. Да, они, без сомнения, были разными людьми, но ведь, как говорят в народе, «полные противоположности уживаются ещё лучше». Однако, как известно, обстоятельства диктуют жизненный сюжет! Частые служебные командировки Абрамова и последующий перевод в Кемь, потом переезд в Ленинград не могли не сказаться охлаждении отношений между ним и Ниной. И чем дольше они не виделись, тем прочнее в жизнь Абрамова входили новая обстановка, новые интересы, новые знакомства. В его судьбе появилась Людмила Крутикова, полностью разделявшая его увлечения и жизненные приоритеты. Она смогла понять его очень непростую натуру, увидеть в нём огромный талант и сумела сама жить этим талантом. Возможно, отношение Нины к Абрамову строилось лишь на чувстве любви, а любить такого человека, как Фёдор Абрамов, было совсем непросто. Может быть, именно в этом и кроется одна из корневых причин их полной размолвки? Но не будем умалять и «грех» Фёдора Александровича, отдавшего предпочтение свободе творчества, а не семейным узам.

Но, даже окончательно расставшись с Ниной к началу 1946 года, Абрамов так и не смог её забыть, и всё потому, что в конце 1944 года у неё родился ребёнок – сын, наречённый Александром.

Был ли Фёдор Абрамов отцом этого мальчишки?

Если да, то почему не принял его как сына? А если нет, то почему спустя столь длительный срок – 13 лет с момента последнего общения с Ниной – он всё же её отыскал и настоятельно просил о встрече с Сашей? И если Саша действительно был его сыном, тогда почему в переписке (а таковая существует) никогда не называл его отцом? Да и Фёдор Абрамов, никогда не называя Сашу сыном, до последних дней интересовался его судьбой и бережно хранил его фотографии разных лет.

Наверняка Абрамов очень хотел назвать Сашу своим сыном, но что-то очень сильно этому препятствовало, мешало, жгло, мучило, не давало спокойствия и даже в какой-то момент, словно оказавшись между двумя житейскими причалами, где с одной стороны была Людмила, а с другой – Саша, едва не расстроило уже «обкатанную» жизнь с Крутиковой. Особенно трудным периодом их совместной жизни станет именно 1958 год. Достаточно вспомнить то самое письмо Людмилы Владимировны Абрамову, написанное 11 августа 1958 года, вкратце уже процитированное ранее, из которого можно понять, что в душе Абрамова в этот период действительно происходило что-то особенное, и, как замечает сама Крутикова, дело тут было «не просто в усталости».

Наберёмся смелости и скажем за Фёдора Александровича – просто в 1958 году он вновь обрёл Нину, а с ней и её сына, отцом которого она считала его – Фёдора Абрамова. Признаться в этом искренне любящей его Людмиле он просто не мог! Не то чтобы не хватало смелости, просто сам не был уверен в своём отцовстве, и эта неуверенность не была случайной. А почему? Пусть читатель, размышляя о прочитанном, сам сделает свой вывод.

К тому моменту, когда Абрамов отыщет Нину, она уже покинет Вологодчину и переберётся из города Сокол в Воркуту.

Процитируем её письмо Абрамову от ноября 1958 года, судя по тексту, оно было первым после долгого перерыва в общении:

«Здравствуй, Фёдор.

Письмо твоё получила – спасибо. Приятно было видеть знакомый почерк, но одновременно испытывала страх, пока не вскрыла конверт. Ведь прошло 13 лет, как ты прекратил переписку, и мне трудно поверить в розыск.

Что касается телеграммы, иначе поступить не могла, если нарушила Ваш покой – прошу прощения.

Сын не даёт мне забыть тебя. Моему сыну, если ты не забыл, 15-й год, материально он обеспечен, возможно, помощь потребуется после окончания средней школы, но это дело времени, тогда встретишься с совершеннолетним юношей. Сын очень много читает и просил купить книг военных и про шпионов, но боюсь, у меня времени не хватит, если сможешь, прошу помочь мне в этом.

Лечение заканчивается 4/XII, в Ленинграде буду 5/XII, поезд прибывает в 11 час. 10 мин. Вагон 6.

На все вопросы отвечу при встрече.

С приветом, Нина».

Почему Нина всё же откликнулась на просьбу Абрамова встретиться? А ведь это предложение исходило именно от него! Всё-таки их жизненные пути давно разошлись.

Ответы на какие вопросы хотел услышать Фёдор Абрамов от Нины? О них мы можем лишь догадываться, но наверняка ему хотелось точно знать, является ли он отцом Нининого сына.

К сожалению, состоявшаяся 5 декабря 1958 года встреча между когда-то близкими людьми добавила в их неналаженные отношения ещё больше нервозности и раздора. Абрамов с присущей ему горячностью попросил Нину вернуть ему все его старые письма к ней. Ответ на вопрос об отцовстве повис в воздухе, а во встрече с Сашей Абрамову было категорически отказано.

Почему Нина не позволила Абрамову встретиться с Сашей, зная, что он его сын и в её глазах это не подлежало сомнению? Гордость? Желание отомстить за долгое молчание и разлуку? Испытывала терпение Абрамова, ещё больше распыляя в нём желание встречи? Или всё же…

Так их первое свидание после долгой разлуки не принесло успокоения ни Фёдору, ни Нине.

В ответ на его письмо, отправленное, по всей видимости, сразу же после встречи, она уже 20 декабря 1958 года напишет:

«Здравствуй, Фёдор.

Письмо твоё получила. Спасибо за пожелание здоровья, оно мне необходимо.

Доехала благополучно, мороз был 35. Встретили меня с тёплыми вещами, так что не замёрзла.

Чтобы не было странным для тебя моё 13-летнее молчание, посылаю пять твоих писем, почитай, и обязательно напиши, как ты поступил бы на моём месте.

Тем более обещала их вернуть, и посылаю пять последних, остальные будут для меня.

На протяжении 13 лет мысль о тебе, дочери профессора (Нина имеет в виду Людмилу Крутикову. – О. Т.), как червь, точила моё сердце: хотелось видеть её, знать о тебе.

Мечта сбылась – увидела тебя, но не старалась рассеивать твоих сомнений, можешь и впредь оставаться при них.

Зачем тогда стремление к встрече с сыном? Ведь в конечном итоге не признаешь его своим сыном, меня не огорчишь.

Всё это прошлое, пережитое.

Материально он обеспечен. Об этом уже писала тебе, единственно, что мы можем нарушить и его покой, я не хочу этого.

Подумай хорошо над этим.

Если согласен его видеть, встретишься с юношей, осталось немного, или могу разрешить встречу как знакомому летом (июнь, июль, август м-ц 1959 г.) в Пятигорске или в Сочи, если доживём.

На почту загляну к 5/I–59 г.

P. S. Прошу, пришли мне обратно твои письма.

Пока всё.

С приветом, Нина.

20/XII–58 г.».

Двойной смысл, заложенный в этом письме Ниной, просто сквозит между строк, заставляя ещё больше недоумевать! Ведь желание Абрамова увидеть сына Нины не в качестве постороннего, едва знакомого человека, а именно как его отец, и, возможно, тем самым разрешить столь затянувшийся конфликт с Ниной было просто очевидным.

Так почему Нина не давала Фёдору шансов пойти навстречу? Да, Абрамов, по всей вероятности, и в эти годы не верил в своё отцовство и всячески стремился узнать правду. А в чём была загадка его сомнений – узнаём из письма Нины, написанного уже в феврале 1959 года.

Но 26 декабря 1958 года, словно желая несколько снять возникшее между ними напряжение, она отправит Абрамову очень короткое письмо с одним лишь поздравлением в связи с наступающим Новым годом:

«г. Воркута.

Фёдор, поздравляю тебя с Новым годом, желаю доброго здоровья, успехов в творческой работе.

P. S. Письмо получила, спасибо (оно на почте пролежало 7 дней). С ответом задержусь до получения ответа на моё письмо.

С приветом, Нина.

26/XII–1958 года».

И вот письмо Нины от 2 февраля 1959 года. Для корректности, не желая выставлять напоказ святая святых их личных отношений в годы юности, сохраним их в тайне и приведём лишь некоторые моменты письма:

«Здравствуй, Фёдор!

Письмо твоё получила 5/II, с ответом задержалась по состоянию здоровья. По поводу твоего молчания у меня были разные мысли, но о том, что ты выжидал себя, чтобы не наговорить мне неприятностей, мысли такой не было.

Можешь говорить всё.

Ты писал и говорил, что разыскивал меня, ждал этой встречи, неужели для того, чтобы разговаривать таким языком. <…>

Ты хорошо знал о моих чувствах к тебе, тем более у нас был ребёнок. <…>

Мне было страшно за себя, за сына, я не знала жизни. <…>

Я просила тебя быть вместе с нами, но мои письма для тебя были нервозные. <…>

Твоё поведение расценивалось утратой чувств.

Учитывая твоё отношение ко мне, не должна встречаться с тобою, но у меня на протяжении всех лет были самые безобидные для тебя намерения – увидеть тебя, рассказать о сыне. Я думала, что тебе тоже хотелось узнать о нём. <…>

Спустя тринадцать с лишним лет ставку делаешь на сына.

Если бы ты знал будничную мою жизнь и видел, как я мучилась: токсикоз, отёки ног, а мне приходилось идти в командировки на 12–25 км (до заводов), ездить на машине не могла из-за бензина, посылать было некого, работала одна – управляющим технологом, и если бы видел новорождённого, которого кормила 1–2 минуты, ты так бы не писал. Ты был всегда гостем.

Только не думай, что я тебя упрекаю, нет. Я понимаю, в трудное время мы встретились.

Возможно, причиной преждевременных родов послужила малярия, болела в 1939 г. и 1943 г. (летом в Харовской).

В 1944 г. мне нужно было пройти курс лечения, но когда узнали о беременности – отменили.

Об этом тебе говорила, когда приезжал в XI–XII м-це.

В некоторых письмах ты писал: “8 месяцев не дают мне покою”.

Сейчас ты пишешь так, как будто я проходимка, навязываю тебе своего ребёнка, тебе нужно доказательство.

Слишком поздно.

Разве тебе мало моих 15-летних душевных мук, которые ничем нельзя сгладить.

Я тебя понимаю, но я виновата в том, что разрешила Вам переступить порог моей квартиры, и за это несу кару.

Сын о тебе не знает, и такую глупость сказать, что ты погиб, не могла.

Фотографию Саши вышлю, если удастся уговорить сходить сфотографироваться, а выслать любительские – неудобно.

О сыне не знаю, писать или нет.

За моё отсутствие очень много причинил мне боли: вторую четверть закончил с двойками, бросил муз. школу (класс фортепьяно) на 4-м году и изъявил желание учиться на баяне. Баян ему приобрела (тульский, цвет белый). Мне он не нравится с баяном, куда благороднее выглядел за пианино.

За 3-ю четверть мы имеем двойки по алгебре и геометрии. Предлагаю взять репетитора, не хочет, надеется на себя, да ещё вдолбил себе в голову – учиться теперь необязательно. Хотя и учителя это говорят.

Я хочу, чтобы он учился – все условия созданы, а он злоупотребляет, зная, что мать безумно его любит. Как мне больно.

Роман твой («Братья и сёстры». – О. Т.) прочитала дважды, в дороге и дома. Хорошо справился с действующими лицами.

Мне очень понравился.

Желаю от всей души успехов в творчестве и доброго здоровья. Ходи на прогулку.

С приветом, Нина.

1/II–59 г.

Сегодня выезжаю на республиканскую экономическую конференцию в г. Ухта, вернусь 8 числа.

Чувствую себя неважно, нервозы меня замучили».

Вот и разгадка вопроса, мучившего Фёдора Абрамова всю жизнь, – ребёнок родился раньше предполагаемого им срока, а значит, у него было полное право сомневаться в своём отцовстве, чего он в общем-то для себя не отрицал полностью.

Можно по-разному относиться к этому абрамовскому сомнению: ругать за проявленное малодушие, за то, что у него вообще возник такой вопрос (а может быть, кто-то внушил?), если он любил и доверял человеку, любящему его. Ах уж эта врождённая абрамовская склонность к сомнениям! Сомневаться во всём и всегда! Сколько всего недоброго натворила ему эта коварная черта его характера.

Другое дело, что Абрамов не выяснил всех обстоятельств рождения Саши раньше срока, но то, что после его появления в какой-то момент он принял его и даже просил Нину отдать его ему на воспитание, уже говорит о многом. И об этом в её другом письме. Впрочем, этим письмом Нина ещё больше отдалит Фёдора Абрамова от Саши, окончательно отказав ему во встрече с ним и посеяв в Абрамове ещё больше сомнений в том, что Саша его сын.

«Здравствуй, Фёдор!

Получила твоё письмо, и ты напрасно оговариваешься в неаккуратности переписки с нами. Всё закономерно. Теперь в отношении твоей встречи с сыном. Ты, очевидно, думаешь: во имя своего благополучия не разрешаю встречу с Сашей, но это не так, о себе я не думаю.

<…> …раньше просил себе на воспитание.

Учитывая всё прошлое, о себе я не распространяюсь и ни на какие встречи не рассчитывала.

Сейчас, поскольку в письмах просишь разрешить встречу с Сашей, я обязана поставить тебя в известность, Саша с декабря 1951 года твоё имя не носит (что имела в виду Нина – фамилию или отчество, неизвестно. – О. Т.). Долго ждала от тебя письма, чтобы решить вопрос (какую фамилию Саше носить), но ты не писал.

(Мама в Соколе жила до 1949 года.)

Я вышла замуж в конце 1946 года, у меня есть дочь (1/IX–1947 г. рождения), похожая в основном на меня, учится в 6-м классе, музык. школе – 4 кл.

Так что у меня двое больших детей, а у Саши сестрёнка Вера.

Тебе, конечно, хочется посмотреть Сашу, а ведь мне нужно его растить, воспитывать. Допустить, чтобы ребёнок двоился, мы не должны. Саша очень нервный. С учёбой полный провал – остался на второй год.

Плохо у него с русским языком и арифметикой. От репетиторов отказался. Мне пришлось его предупредить, если бросит школу – будет работать и учиться. Сейчас учится, занимается спортом (теннис, хоккей), увлекается шахматами, бильярдом и очень много читает.

Бывают случаи, вызывают меня в школу, грубит учителям. Своих планов у Саши, по-моему, нет – или не хочет о них говорить, так как с учёбой неважно.

Стал замкнут. По окончании семилетки, если будет на базе семилетки техникум, попытаемся поступить – строительный или металлургический (на Украине – Кривой Рог или Никополь).

Там живут наши родственники.

Ты, очевидно, подумаешь: с вашими успехами только в учебные заведения поступать, но мы придерживаемся пословицы: “Плохой солдат тот, который не мечтает стать генералом”.

А может быть, поймёт, будет заканчивать 10-ку, пусть учится – буду только рада. Он мне дорог вдвойне, и пусть будет здоровым.

Все свои годы посвятила детям, работе, лишая себя годами даже кино. Для них я и мама, и папа. Жить с человеком, к которому не питаешь никаких чувств – пытка. У детей авторитетом не пользуется. И я решила остаться одна с детьми. Отдыхали мы 2½ месяца. Были в Кисловодске (в санатории им. Орджоникидзе), а мама с детьми в Пятигорске.

По воскресеньям приезжала к ним.

Не получив от тебя письма, 20/VII выехала в Никополь.

Через 26 лет мы (я и Надя) встретились с двумя родными тётями (по отцу), с дядей (по маме), с несколькими двоюродными братьями и тремя сёстрами. Возраст их 32–41 год.

С одним братом мы очень похожи.

Все живут хорошо, у некоторых свои кирпичные дома, сады. Все нам уделяли максимум внимания, а Саша их очаровал, он же такой высокий, как и его дяди.

А вообще он вежлив и милый мальчик.

Выезжали в Кривой Рог и Херсонскую область. Места хорошие, переехать на постоянное место жительства сейчас пока не могу.

В Никополе Каховское море – купались, загорали. Отдохнули очень хорошо, с приездом в Воркуту опять чувствую себя скверно.

Может быть, я долго не поживу, но довольна, что у меня двое детей в жизни, хотя они не будут одиноки.

Мне очень больно было за Сашу, и написала тебе в основном маршрут нашего отдыха, надеясь, ты встретишься в Пятигорске и поговорим, мне хотелось поделиться своим горем, но ты обиделся, у тебя работа.

В этом письме ответила на все твои письма.

Так что одного моего желания мало. Получила от Марии Александровны (сестра Фёдора Абрамова – Мария. – О. Т.) письмо – тёплое, душевное.

Просит, чтоб Саша сам написал письмо тёте Маше и приглашает на зимние каникулы приехать к дяде Васе или в Архангельск.

Тебе желаю доброго здоровья.

С приветом, Нина.

2.12.1959 года».

Что́ мог почувствовать Абрамов, получив такое письмо от Нины? Разочарование? Ещё больше укрепившееся в нём непонимание? Обиду и отречение от того, о чём хотел знать правду? Можно ли винить его за это? А стоит ли?!

И вряд он сумел бы справиться с навалившимся на него унынием и меланхолией, которой всегда был так сильно подвержен, если бы не работа над новой повестью, в которую вложит все свои внутренние чувства, свою и без того истрёпанную душу. Эту повесть Фёдор Абрамов создаст в рекордные для себя сроки и никогда не вернётся к ней вновь.

И когда в первом номере журнала «Звезда» за 1961 год повесть «Безотцовщина» придёт к читателям, знавшие Фёдора Абрамова, и тем более земляки, во многом сочтут её автобиографической. И не случайно, что среди родственников Фёдора Александровича долгое время устойчиво держалось мнение, что прототипом главного героя повести Вовки послужил именно племянник писателя – Владимир, младший сын брата Михаила, очень рано потерявший отца.

Такого же ошибочного мнения придерживались, да и придерживаются, многие сегодняшние исследователи творчества писателя. К сожалению, их поиск сюжетности повести в биографии как самого писателя, так и его племянника Владимира исключительно напрасен, ведь на момент создания повести, да и её первой публикации, Владимир был ещё при отце и о никакой «безотцовщине» ещё не могло быть и речи.

Конечно, образ главного героя повести Вовки Фролова собирательный и не имеет в своём лице одного лишь прототипа.

Также нельзя отрицать, что Фёдор Абрамов, нарекая главного героя Вовкой, не видел в его имени имя младшего сына своего старшего брата. Вполне возможно, что именно так оно и было. Не исключено, что какие-то черты характера младшего племянника отразились и в характере книжного Вовки Фролова. Но ведь племяннику Владимиру на день создания повести не исполнилось ещё и десяти лет, а Вовке Фролову по повести пятнадцать! Именно столько было и сыну Нины Саше на момент написания «Безотцовщины». Конечно, это слабый аргумент в поиске прототипа, но всё же есть малый штрих в сопоставлении.

Не будем гадать и скажем безо всякого сомнения, что создание Фёдором Абрамовым повести «Безотцовщина» продиктовано исключительно его глубочайшими нравственными страданиями неразрешённого им вопроса о сыне и переживаниями из-за отстранения от его воспитания. Возможно, не случись всей этой истории, не было бы и повести.

О том, что Фёдор Абрамов написал повесть «Безотцовщина», Нина узнает из его же письма к ней, а вот саму повесть прочитает значительно позже. Сам же Абрамов почему-то не торопился написать Нине о сюжете повести.

В письме от 7 января 1961 года она напишет Абрамову:

«Получила твоё письмо, открытку. Спасибо за пожелания. На письмо отвечать намереваюсь позже, прочитав повесть, а с получением открытки решила написать сейчас.

В общем, не ожидала, что ты не исполнил мою единственную просьбу – написать содержание “Безотцовщины”, хотя бы в двух словах. Пусть я неуч, но всё равно поняла бы.

Откровенно сказать, не зная содержания, название повести восприняла болезненно.

Для меня это название показалось грубым.

Ты, конечно, меня извини. Я очень много пережила, и когда у меня родился Сашенька, свидетельство о рождении выдали с прочерком по строке отец».

А что же Нина? В своих письмах она ещё не единожды напишет горькое и обидное в адрес Абрамова. И в одном из таких посланий ударит «кнутом слова» уж совсем больно: «Это не фантазия, это сын, которого ты лишил отцовского внимания, любви, ласки». И словно другой рукой, будто бы протягивая сдобный пряник, в этом же письме от 24 февраля 1960 года в самом его конце милостиво черканёт:

«…исполняю твою просьбу – высылаю последнюю фотографию Саши. Будь здоров!

Нина».

И всё же опять многое непонятно! Если действительно Фёдор Абрамов – отец Саши, тогда зачем Нина с помощью непонятных хитросплетений упорно отказывает во встрече, зачем ранит недомолвками, едкостями и колкостями в строках? Не проще ли было соединить судьбы отца и сына в общий жизненный поток, ответив на все вопросы и простив обиды прошлого, если таковые были? Конечно, проще, и это было бы вполне естественно.

Да и оправдывает ли Нину такое отношение к Абрамову относительно встречи с Сашей, если она его так сильно любила? В более позднем письме от 12 июня 1962 года Нина напишет:

«И если бы Саша знал, как я тебя люблю и переношу через всю эту жалкую жизнь любовь к тебе, он всё бы простил нам и также любил и тебя».

Любить и отказывать во встрече с сыном, который уже на грани своего совершеннолетия?! Не абсурд ли это?

В письме от 21 января 1960 года она вновь ответит Абрамову отказом во встрече с Сашей:

«Фёдор, зачем так пишешь, ты знаешь, твой вопрос остался без ответа, я считала ненужным о себе распространяться и не понимаю, что могло тебя так огорчить. Если так сложилась жизнь нашего сына, то этого хотел только ты. Ты считал, что сын не должен носить твою фамилию, а сейчас, которую носит, суждено будет – встретитесь и он сам тебе скажет. Я не хочу лишних волнений. Вообще русская (тут Нина, наверное, имеет в виду фамилию Саши. – О. Т.).

Если разрешила тебе встречу с тобою, у меня 16 лет этой буре, но мысли не было вставать на пути твоего счастья или причинять неприятности.

Что касается того, кем ты приводишься Саше (видимо, Абрамов в своих письмах постоянно задавал Нине один и тот же очень непростой для себя вопрос, а раз задавал, значит, всё же были сомнения. – О. Т.), это было тебе известно 15 лет тому назад.

Судя по твоему письму, ты взываешь меня прекратить переписку с тобой, но мне хотелось бы уточнить: искренне ли ты хочешь встречи с сыном и что ответишь сыну, если спросит о родном отце?»

И далее в письме, словно и не было накала в его первых строках:

«Я не знаю, правильно ли поняла твой вопрос, как и прежде: работа, воспитание детей, много у меня общественных нагрузок (профсоюзные, в родительском комитете школы, заседатель постоянной сессии Верховного суда Коми АССР), так что для моего ума забот достаточно.

С 29/XII по 10/I.60 г. Саша ездил в Кострому на розыгрыш первенства РСФСР среди юношей по хоккею с шайбой. Играли с командами Костромы, Петрозаводска, Архангельска. Юношеская команда Воркуты (от Коми АССР) заняла 31-е место.

Я насилу дождалась его приезда.

Пока всё, будь здоров.

Нина.

P. S. Напиши, пожалуйста, что ещё написал или пишешь? В Воркуте я приобрела твой роман, а в журнале “Знамя” № 12 за 1959 год читала отзыв Эльяшевича».

Нина стояла на своём, не желая понять Абрамова. Он же настойчиво, не прекращая, в каждом письме просил встречи с Сашей. И при всём этом – в письмах Нины никакой надежды на изменение ситуации.

И тогда зачем в каждом письме рассказы о жизни Саши? Как, например, в этом:

«Здравствуй, Фёдор!

Письмо от тебя получила месяц тому назад, а ответ написать не могла. Всё ещё не пришла в себя от болезни сестры. С 26/I.60 г. по 30/IV Надя была в больнице, за это время были в Москве на консультации. В конечном итоге прооперировали 12/IV в Воркуте, диагноз ни Москвы, ни Воркуты не подтвердился.

Исход болезни – благополучный (врачи говорят: “небывалый случай в медицине”). Сейчас она дома, выздоравливает.

Жизнь – сплошные переживания, и неудивительно, что нервная.

Тебя, Фёдор, ни в чём не упрекаю, я просто высказала душевную боль.

Ведь от того, что получилось между нами, страдает в какой-то мере и сын, хотя всегда стараюсь быть для него и мама, и папа. Материально он обеспечен, и мне неудобно, что Саша отстал в учёбе.

Сейчас у него изменяется отношение к учёбе, успокаивает меня, что при любых обстоятельствах будет заканчивать 10 кл.

Читает очень много, 2 раза в неделю посещает плавательный бассейн, интересуется рисованием.

Рисует портрет Ильича, изображая на рисунке многолюдность, хотя плохо удаётся запечатлеть гримасу. Рисунки показывает учителю рисования. Летом нужно будет приобрести вспомогательную литературу ему.

Приятно, когда дети на глазах взрослеют, появляются у них свои интересы.

В прошлом никак не думала, чтоб у меня так нелегко сложилась жизнь. <…>

Мне ничего не оставалось, вопрос наших взаимоотношений был решён тобою. В конце 46-го года вышла замуж, и если бы у нас была переписка, разумеется, Саша знал о тебе, и муж не имел права в этом запретить.

Я после таких писем писать тебе не могла, а о том, что думала о тебе, так ты об этом знал, что да. То время неповторимо, а тем более был ребёнок.

И действительно, странно у нас получается, Саше уже скоро шестнадцать лет, а…

Согласна с тобой – давай не будем, только прошу не обижайся – твой вопрос останется без ответа.

Это не государственная тайна, а во избежание подобного, как получилось в Ленинграде.

С Марией Александровной переписываемся. Погода у нас –13, холодно.

Пока всё, будь здоров.

С приветом Нина.

14/V–60 г.».

Дар творчества – от Создателя, а воплощение его в жизнь продиктовано самой жизнью.

Возможно, что крепко саднившее чувство собственной вины, душевные муки и невозможность обрести счастье отцовства явились мощным стимулом к творчеству, которое захватит Фёдора Абрамова в ближайшее десятилетие.

И может быть, оттого и пропитаны абрамовские произведения грустью, словно ею самой и написанные, в них – как бы диалог с самим собой, с жизнью. Его не дающее покоя прошлое будет постоянно искать выхода в слове. Он никогда не сможет преодолеть этот душевный надлом, даже когда его отношения с Сашей приобретут характер близкой дружбы. Случится это лишь за несколько лет до кончины Фёдора Абрамова, но отношениями «отец – сын» они так и не станут.

С выходом «Безотцовщины» струна душевных мучений Фёдора Абрамова натянется ещё сильнее. И Нина не могла не понимать того, почему повесть была написана. Упрёка Нине в этом не было, она стала своего рода мощным выражением страданий Фёдора Абрамова.

В письме от 7 января 1961 года она, понимая, что причиняет Абрамову сильную душевную боль, несколько оправдываясь, напишет:

«И неудивительно, что мои письма для тебя тяжёлые, но ни в коем случае не набрасываюсь, в характере этого нет.

Я хорошо помню наш разговор, помню письма первые и последние, и если теперь считаешь, что тебя называют отцом, нам, может, прекратить переписку? Зачем в каждом письме стегать меня по глазам, хотя этого не заслуживаю.

Малюточкой просил Сашу к себе, а… он уже получил паспорт. Саша был очень рад, разумеется, и я, это единственная моя радость в жизни, имея взрослых детей.

Вот так и жизнь проходит в заботах, работе. В ноябре планировалась командировка в Ленинград, но с выездом в Сыктывкар сорвалась. Очень хотелось поехать, но ничего, в отпускное время. Сейчас занимаемся составлением годового отчёта, работы много и интересно, с какими финансовыми показателями сработали год.

У детей каникулы. Отдыхают, читают и каток посещают. <…>

Напиши, чем вызван новый адрес?

Желаю тебе всего, всего хорошего.

С приветом, Нина.

7/I–61 г.

P. S. Фёдор, пошли нам своё фото».

Это немного странно, но с каждым месяцем их переписка будет входить в более или менее спокойное русло, и тема встречи с Сашей для Фёдора Александровича отойдёт как бы на второй план. Нет, описание событий Сашиной жизни из писем Нины не исчезнет, и она, как и прежде, будет держать Абрамова в курсе. И, конечно же, Абрамов будет волноваться о Саше не меньше, чем прежде.

И всё же, словно остыв от прежней нервозной переписки, Фёдор Абрамов примет сложившуюся ситуацию такой, как она есть, отгородившись тем самым от назойливых, разъедавших душу вопросов.

Остаётся лишь задуматься: зачем Кашина заглушила в Абрамове веру в отцовство, о котором она столь часто писала ему в своих письмах? Вопрос, на который теперь уже никто не ответит. Всё поглотило время.

И вот какое дело, именно твёрдый отказ Нины во встрече Абрамова с Сашей и примирит их обоих. Полоса воинственного раздора минует, тон писем смягчится, и даже в один из приездов Кашиной в Ленинград её к себе домой на улицу Ленина и познакомит с Людмилой.

И письма Нины с обязательными строками о сыне по-прежнему будут часто приходить на абрамовский адрес.

«Здравствуй, Фёдор!

Письмо твоё получила, спасибо.

Оно меня обрадовало, но известие о смерти Михаила Ал. опечалило.

Очень жаль.

За тебя я рада и рада, что были в санатории. Тебе нужен отдых и лечение, хотя знаю наперёд, что ты скажешь на это: “Я здоров”.

Писать тебе не могла. Поскольку не получила ответ. Об этом говорила тебе. Очень удивляюсь, почему не получила твои письма, как будто регулярно хожу на почту, даже если исключить дни моей болезни, и то не могли возвратить.

Но, видно, это факт, остаётся только пожалеть. Или, возможно, ты их вновь пошлёшь?

Теперь о Саше. Тебе, конечно, трудно представить его в этом возрасте. Это не та малютка, которую ты в последний раз видел в кроватке, а настоящий молодой человек, ростом 178 см – стройный, красивого телосложения юноша.

Он это знает, да и в школе ему об этом говорили учителя. Чувствует он себя взрослым, а ум ещё детский.

Заниматься стал скверно и, конечно, 11 классов кончить он бы не смог, поэтому решили поступить в техникум. Если кончит, специальность будет хорошая (техник-строит.), а потом будет видно, захочет учиться – пожалуйста, всегда помогу. Большинство его товарищей бросили учёбу и работают.

При таком положении я должна всё время держать в руках, хотя он сердится. Гулять ему разрешаю до 11 ч. в. (в субботу и воскресенье).

Читает очень много. Здоровье хорошее, занимается спортом. В его характере заложены как будто хорошие черты, но вспыльчив.

Я отношу это за счёт нервной системы.

Саша одет, обут, только бы учился, но последним обижает.

В отношении того, довольна ли я сыном, конечно, да. Это моя гордость и краса.

Если всё хорошо, на следующий год поеду отдыхать с детьми. Им надо показать Киев и Ленинград. Дочурка учится в 8-м классе, знания хорошие.

Сама я учусь в сельскохозяйственном техникуме, отделение “Планирование и учёт”.

При моём возрасте и работе учиться трудно, но в этом нахожу удовлетворение.

Напиши, работаешь ли ты в университете?

Будь здоров, желаю успеха.

Просьбу твою выполню позже.

С приветом, Нина.

9.12–61 г.

P. S. Саша любит тёмный цвет одежды и белые рубашки. Костюмы мы шьём по заказу (имеет он их три, 2 – новые). Пальто демисезонное купила за 196 руб., а зимнее – за 160 руб. Оба красиво сшиты (ленинградский пошив). С большой любовью всё ему приобретаю (посылаю лоскуток материала от зимнего пальто). Извини за такую подробность».

И снова из письма Нины Кашиной (без даты):

«…Сегодня телеграммами сделала запрос, с оплаченным ответом, в Никополь и Кривой Рог о возможном поступлении в техникум на отделение ПГС для Саши. И в Кривой Рог в техникум рудничной автоматики на отделение “Планирование на предприятиях машиностроительной промышленности” для Веры. Буду ждать ответ…»

Саша действительно, с февраля 1961 года немного поработав учеником токаря на одном из воркутинских заводов, поступил в горный техникум, правда, не в Никополе, а у себя в Воркуте, но вскоре, оставив его, вновь вернулся на завод к токарному делу.

С середины 1960-х переписка Абрамова и Кашиной оборвалась. Состоялась ли до этого момента встреча Фёдора Абрамова с Сашей? Вероятно, нет. Скорее всего, это и стало причиной того, что он перестал писать, сочтя это ненужным, ведь Нина не сдержала своего слова и не допустила их встречи с Сашей, когда тот стал «совершеннолетним юношей».

Ну а сам Фёдор Абрамов с годами всё же сумел спрятать мысли о Саше как о сыне в потаённых закрайках своей души и больше к этой теме не возвращался. Правильно ли он сделал? Однозначно ответить на этот вопрос нельзя. А уж за Фёдора Абрамова тем более.

Больше десятка лет в неизвестности друг о друге. И вот последнее письмо от Нины от 30 декабря 1976 года, больше похожее на исповедь. В нём она сообщит, что в январе 1977 года её внучке Оле, дочери Саши, исполнится 12 лет. Заметьте, читатель, своей внучки, но не внучки Фёдора Абрамова, о рождении которой в 1965 году ему даже не сообщили.

«Здравствуй, Фёдор!

Сегодня мне приснился сон, как будто я была в Кисловодске и забыла взять с собой твой адрес и не могла написать тебе письмо, а проснулась и у меня была полная возможность сделать это, так что ты не очень огорчайся. Жизнь очень сложна, сейчас вспоминаю, как прочитанную книгу. <…>

Всю прелесть жизни я находила в труде, учёбе. Я целиком и полностью, помимо своей основной работы гл. бухгалтером, была загружена профсоюзной и партийной работой в коллективе.

И вдруг всё оборвалось…

В декабре 1973 г. похоронила мужа, а в апреле 1974 г. по льготам Крайнего Севера вышла на отдых и переехала с мамой в Тулу.

Воркута построила кооперативный дом, но мне в Туле очень не нравится вода, и я большую часть времени нахожусь на Украине у тёти, и у меня здесь много двоюродных братьев и сестёр.

А свою сестру Надю я похоронила в Воркуте 28/III–1976 г.

Я счастлива, что у меня хорошие дети – очень чуткие и нежные к нам. В 1976 году пришлось быть у них дважды.

К 8 марта дети прислали мне путёвку, и в апреле этого года я была в Кисловодске. Дети здоровы, работают.

У Саши одна дочь – Оля. 25/I–77 г. ей будет 12 лет, так что я давно бабушка. Вспоминаю, как меня в санатории Кисловодска поздравляли с этим жизненным титулом. Вот так и живём.

Тула мне нравится своей близостью к Москве и прямыми поездами на юг, но присматриваюсь, возможно, произведу обмен квартиры. Квартира большая, 58 кв. м, 4-й эт., а сколько придётся жить, неизвестно. Ну вот, пожалуй, и всё. Передавай привет Люсе.

Если можешь, напиши мне, как твоё здоровье, над чем работаешь, как Мария, Василий и Уля? Только пиши без всяких крайностей, а то может мама прочитать.

С приветом, Нина.

300039, г. Тула-39, Макаренко, 13… Кашиной Н. А.

P. S. Хотела положить фотографии, но в конверт не вмещаются».

Ответил ли Фёдор Абрамов на это письмо Кашиной, мы не знаем. Да и так ли это важно?

Последние годы жизни Фёдор Александрович поддерживал очень крепкие дружеские отношения с сыном Нины Александром. Всегда был отзывчив на его просьбы, помогал добрыми делами, и Саша отвечал ему взаимностью. Его письма Абрамову были наполнены искренней добротой к дорогому Фёдору Александровичу (именно так Саша называл Абрамова в своих письмах), а заканчивались словами «Ваш Саша». В письмах неизменно был «поклон Людмиле Владимировне, Галине Михайловне» и «привет от мамы».

И кончина Фёдора Абрамова была для Саши таким же горем, как и для всех тех, кто его знал и любил. Как и его мать, Саша успел проститься с Фёдором Абрамовым в Ленинградском доме писателя. Но на похоронной процессии в Верколе он не присутствовал.

Можно было бы вовсе не раскрывать перед читателями эту страничку биографии Фёдора Абрамова, надёжно скрыв её в море житейского и творческого архива писателя. Но были бы мы тогда честны перед самим Фёдором Александровичем, сохранившим для нас эту переписку? Наверное, нет. Ведь истина, и так всегда считал Абрамов, превыше всего.

И всё же думы о сыне будут жить в душе Фёдора Абрамова всю жизнь. Это будет его личная боль, его крест, его надежда. Зимой 1974 года в своём дневнике он сделает такую запись:

«У меня нет сына. Моё дерево бесплодно. От него не пойдут молодые побеги. Но появится же однажды мальчик в Верколе, который с изумлением скажет: вот здесь он жил, вот здесь он ходил, вот здесь он купался… И для этого мальчика я, быть может, стану больше, чем породивший его отец».

Что имел в виду Фёдор Александрович, записывая такие строки?

О каком мальчике были его помыслы?

И вообще, почему появилась такая запись?

«Не судите, да не судимы будете», – гласит одна из главных библейских заповедей.

На эти вопросы мог ответить только сам Фёдор Абрамов. Впрочем, он уже сам нам на всё ответил.

Часть 13. «Достоевский – мой любимый писатель…»: Два Фёдора – связь эпох

Предчувствую, что кто-нибудь из читателей непременно вспыхнет нелестным словом в адрес автора, упрекнув: мол, нашёл, с чем сравнивать! И всё же предложу не горячиться, ибо сравнение не такая уж плохая вещь, если желаешь познать дедукцию в слове.

В письме Фёдору Абрамову, написанному 1 февраля 1961 года, его давний знакомый Иван Фролов дал весьма занимательную «классификацию писателей», опровергнуть которую очень сложно:

«Есть две категории писателей. Одни, уважая читателя, считая его равным, стараются быть немногословными, пишут так, чтобы заставить читателя думать вместе с автором. Другие, считая себя очень умными, рассчитывают на дураков, боятся, чтобы их не поняли превратно, и размусоливают на несколько страниц так, где можно сказать несколькими словами. А читатель дураком считать себя не хочет… Есть ещё одна категория писателей-эстетов, которые пишут на избранных… и бог с ними. Пусть пишут… Но кто их читать будет? “Избранных”-то не так уж много».

Из текста нетрудно догадаться, к какой категории писателей причислял автор письма своего друга.

Вдумчивому читателю во все времена было свойственно анализировать, сопоставлять, мыслить над текстом, искать в нем «похожести» с прочитанным ранее. И в ответ на вопрос: «Где же я это всё читал?» – вспоминаются писательские имена, чьи произведения ярче запечатлелись в сложном лабиринте памяти. Да и так называемый «литературный центризм», который никто ещё не отменял, подталкивает к этому.

Однажды Фёдор Абрамов получил довольно необычное письмо. Оно было написано 6 ноября 1978 года студенткой Йенского университета, что в Германии, Верой Нагель, которая, прочитав что-то из абрамовского, не скрывая своего любопытства, спрашивала у писателя: «Когда я читала Ваши книги и рассказы, мне казалось, что Вы продолжаете великие традиции писателей 19-го века. А можно узнать, каких именно?»

Что Фёдор Абрамов ответил Вере Нагель на нестандартный для себя вопрос, мы не знаем. Вряд ли он мог указать на кого-либо из представителей «золотого века литературы».

И всё же студентка из Германии, читая произведения Фёдора Абрамова, смогла разглядеть ту грань литературного слова, которую многие исследователи его творчества не замечали как при жизни писателя, так и после. Читательскую интуицию не обманешь!

И вправду, интересное сопоставление: Фёдор Абрамов и писатели XIX века. Есть ли связь?

Отметим, что действительно находились читатели, кто видел в произведениях Фёдора Абрамова не только гоголевскую нотку, но и чеховский почерк, как, к примеру, автор одного письма, пожелавший остаться неизвестным:

«Большое спасибо Вам за созданные Вами произведения! Мне хочется сравнить впечатления от них с теми, которые возникают при чтении рассказов А. П. Чехова. Вы, как и А. П. Чехов, создаёте своих героев в полном соответствии с правдой жизни, освещаете их поступки и действия…»

Или же Иван Фролов в уже упомянутом письме признавался, что, прочитав в сборнике «Безотцовщина» рассказ «Однажды осенью», «несколько раз ловил себя на мысли – кто автор? <…> Такую отшлифовку каждой фразы я уж давно не встречал. Ты уж прости меня – Чехова вспомнил…».

Уже хорошо известная нам поклонница абрамовского таланта и его давняя знакомая писательница Вера Бабич, прочитав «Пути-перепутья», писала:

«Какое сильное впечатление. Это сделано по-толстовски. У Л. Толстого учился ты мыслить, вероятно!»

А вот читатель Николай Лобаничев, даже отвергнув связь с Шолоховым, увидел в абрамовской прозе отголоски пушкинского слова, о чём прямо написал в письме 24 марта 1969 года:

«Я всё думал: у кого же Вы учились? Ни Толстым, ни Буниным, ни Шолоховым не пахнет, ни А. Толстым (у него яркость масляных красок). И решил, что Ваш язык ближе всего к прозе Пушкина».

Пушкин, Гоголь, Толстой, Чехов, Шолохов… И чью только классическую школу письма не видели читатели в абрамовском слове! Но никто из них не попал в точку! Может быть, и был близок, а вот угодить в самую сердцевину всё же не удалось! Впрочем, и сам Фёдор Абрамов на этот счёт больших подсказок не давал. «По духу творчества мне близок и дорог всякий талантливый писатель, – скажет он однажды. – Пушкин – это бог. Но я не могу и без Гоголя, не могу и без Лермонтова, Толстого, Достоевского, хотя много у них и не принимаю».

И вот однажды в беседе с Ксенией Гемп Фёдор Абрамов откровенно признался:

«Не было у нас глубже писателя, чем Достоевский Фёдор Михайлович. Причём глубина у него не только в поступках, хотя и в поступках его глубина. Вспомним хотя бы его поведение во время публичной казни, на каторге и ссылке. Проникновение, необычайно глубокое проникновение в душу человека. Причём неотделимы разум, душа и сердце. Я и сам не очень представляю, что такое душа и сердце. Это что-то очень внутреннее. А разум я представляю ясно. У Достоевского – проникновение и в разум, и в сердце, и в душу. Это не у всех бывает. Некоторые принимают разум, некоторые – душу и сердце.

– А Вы что принимаете? (спросил у Гемп)

– Совесть.

– Да, я забыл сказать это. А как Вы понимаетеого разум и совесть?

– Отложим пока душу и совесть. Это необычная интуиция у Достоевского – сердце и душа. Такой я не знаю ни у одного писателя.

– А вот совесть – как Вы это понимаете?

– Это столкновение.

– Я ждал, что Вы это ответите. А душа и сердце?

– Я не могу объяснить.

– Я объясню: это то, что просмотрено и разумом, и совестью.

Это глубочайшее суждение у него о Достоевском. Обычно говорят, что разум у Достоевского силён, а совесть – это лабиринт, в котором он и сам не может найти правильную дорогу. А Фёдор Александрович сказал, что в “Преступлении и наказании” найдена, наконец, дорога. Это и есть душа и сердце»{44}.

Сравнение и уж тем более перекидывание мостков в оценке того или иного литератора – неблагодарное дело. И всё же во всём многообразии литературных дарований XIX века «соседство» прозы Абрамова с прозой Достоевского действительно очевидно и достоверно. И если у Абрамова от Шолохова – ясность слова, то от Достоевского – свет души в слове! Через прозу Фёдора Достоевского дышит эпоха. То же самое мы чувствуем и после прочтения творений Фёдора Абрамова. Два писателя разных эпох, но оба очень тонко умевшие слушать человеческую душу, а вместе с ней и сердце, понимая при этом ещё и разум. Они всей силой таланта будили Человека в человеке.

Фёдор Достоевский родился в 1821 году в Москве на Новой Божедомке в Мариинской больнице для бедных, Фёдор Абрамов – в 1920 году в бедной крестьянской семье в деревне Веркола, на Русском Севере, в краю северного сияния и долгих зим. Их даты рождения разделил целый век, но для них обоих безгранично родным стал город на Неве, который и для того, и для другого был просто Питером. Именно в Питере зародилась их литературная молодость, и именно тут появились на свет их главные произведения.

Достоевский умер в 1881 году в возрасте шестидесяти лет, абрамовский век – 63 года. И тут почти на равных!

Они оба, пусть при разных обстоятельствах, чувствовали дыхание смерти, её поступь.

«Вы видели когда-нибудь лицо приговорённого за минуту до удара гильотины, когда он ещё на эшафоте стоит, перед тем как ложиться на эту доску?.. Кто сможет о том, что внутри у него происходит, поведать?.. Сам помилованный лишь в последний миг – и то едва ли… По себе сужу…» – пишет Фёдор Михайлович в своих дневниках. Достоевский, которому довелось стоять на эшафоте, мог. Мог и Абрамов – гильотина смерти, не сработавшая осенью 1941 года, нависала над ним всю жизнь.

Они оба в своих произведениях взывали к человечности, совести, разуму. И в выражении Достоевского – «Казнить у нас в России любят за вечное, всечеловеческое, верховное право свободной совести» – отразилась вся судьба Фёдора Абрамова, его земной крест, с которым он шёл по жизни, ни разу не уронив его.

Произведения обоих писателей какой-то период были под запретом, но только в небольшой разнице во времени: Достоевский после ухода в иной мир (Максим Горький прямо называл Достоевского национальным врагом), Абрамов же ещё при жизни попал в ранг недозволенных к публикации.

Гуманистический пафос любви к живому, прославление человека, не сломавшегося под тяжестью жизненных обстоятельств, – вот лейтмотив всех произведений Достоевского и Фёдора Абрамова. Вот что их связывает!

9 ноября 1971 года в Ленинградском доме писателя им. Вл. Маяковского состоялся торжественный вечер, посвящённый 150-летию Фёдора Достоевского. Среди присутствующих были доктор филологии Борис Бурсов, научный сотрудник Литературно-мемориального музея Ф. М. Достоевского в Кузнечном переулке Нина Перлина, артист Георгий Тараторкин, блестяще сыгравший Раскольникова в фильме «Преступление и наказание», и многие другие, кто так или иначе был связан с творчеством Достоевского. Особое внимание на вечере было приковано к правнуку писателя Дмитрию Достоевскому, молодому человеку, которому на тот момент ещё не было тридцати лет. Вёл вечер писатель Глеб Горышин. На это торжество был приглашён и Фёдор Абрамов.

Фёдор Абрамов на том вечере выступал долго и, как всегда, очень экспрессивно. Его не обрывали, слушали затаив дыхание. Он говорил о времени Достоевского, о его особой манере письма и, конечно же, искренне признавался в своей любви к Фёдору Михайловичу.

Уже спустя несколько дней, 16 ноября, Фёдор Абрамов, памятуя о вечере, запишет в дневнике:

«Жизнь всё-таки берёт своё. И доказательство тому – юбилей Достоевского. Давно ли ещё имя Достоевского было под запретом, его предавали анафеме во всех журналах и со всех кафедр, а сегодня Достоевский – гордость России, и в президиуме восседают члены Политбюро.

Бунин, Андреев, Достоевский… Три писателя, отвоёванных у реакции. Плюс к тому Булгаков и частично Платонов».

«Достоевский – мой любимый писатель. Я его почитаю. Это мыслитель глубочайший. И в отношении разума, и в отношении совести. Никто не затронул так вопроса совести, как Достоевский, даже Лев Толстой», – признается однажды Фёдор Абрамов на одной из читательских встреч.

Фёдор Абрамов был прав: понятие совести, как и понятие страдания, было для Фёдора Достоевского не просто культовым в его творчестве, а самым что ни на есть определяющим началом, впрочем, как и для самого Абрамова, чьи произведения переполнены людским горем.

Как и у Фёдора Достоевского, в произведениях которого, будь то «Бедные люди», «Преступление и наказание», «Подросток» или «Братья Карамазовы», царит философия мировоззрения самого автора, в абрамовских «Братьях и сёстрах», в его повестях и рассказах и, конечно же, лишь малой частью в состоявшейся «Чистой книге» красной нитью протянута его, абрамовская, жизненная философия, которая брызжет неукротимым фонтаном из уст Мишки Пряслина и его сестры Лизы, Егорши Ставрова и Подрезова, Махоньки…

Но ещё более открыто она выложена в дневниках, которые и Достоевский, и Абрамов вели всю свою жизнь, занося туда самое сокровенное, и которые до настоящего времени с должным вниманием ещё не прочитаны.

У героев произведений Фёдора Абрамова, как и у персонажей Фёдора Достоевского, есть глубокая внутренняя самостоятельность, глубокая сила убеждения в правоте своих действий.

Для Достоевского и Абрамова нет отрицательных героев, и провозглашение ценности личности – вершина человеколюбия этих двух истинно великих писателей. Умение ёмко и убедительно показать своего героя не только как отдельно взятую личность, но и в общем контексте, не потеряв при этом с ним связи, – вот эталон мудрости достоевско-абрамовской прозы, её главный стержень. Оба автора обладают умением мыслить с позиции своего героя, говорить его голосом.

«Мне Достоевский и Абрамов нравятся больше, чем, скажем, Тургенев и Толстой», – сказал в беседе с автором книги актёр Игорь Скляр. А на вопрос «почему» сразу ответил: «Они одновременно вошли в мою жизнь. Но эпический размах Абрамова намного больше, чем у Достоевского. Да и жизнь у него совсем другая, нежели у автора знаменитых “Братьев Карамазовых”. Но и того, и другого связывает гармония жизни. Достоевский и Абрамов есть сила. И когда Фёдор Абрамов пришёл в литературу, первым силу его слова почувствовал не кто иной, а именно Шолохов».

Гармония жизни в произведениях этих двух писателей крепко связана с их душевной привязанностью к своим героям. Все герои ими любимы: и князь Мышкин в «Идиоте», и Егорша в «Братьях и сёстрах», и Раскольников в «Преступлении и наказании», и Алька в «Альке»… Все они принадлежат миру автора, который, рисуя их образы, тем самым передаёт собственную картину видения мира. И если и приходится судить кого-либо из героев, то это делает не сам автор, а жизнь, как это, например, случится в отношении Егорши или Раскольникова.

Произведения Фёдора Абрамова никак нельзя назвать идеологическими, и даже для старого коммуниста Калины Ивановича идея эпохи всего лишь фон, на котором прописанный автором образ высвечивается ещё ярче и колоритнее.

Для Абрамова, как и для Достоевского, очень важно, как их герои ощущают мир, в котором живут, и кем они сами в этом мире являются. В то же время в созданных героях проступает жизненная позиция обоих авторов, поэтому их поступки в канве сюжетов сопряжены и с реальной действительностью.

Как и Достоевский, Абрамов не только слышит своих героев, разговаривает с ними, но и понимает их. Он как бы играет с ними, позволяя приподняться над тем временем, в котором они живут, даёт им возможность взглянуть на окружающий мир и живущих рядом людей иначе. Возможно, в этом и есть особенность драматургии Фёдора Абрамова, выросшая на его безграничном милосердии, уважении к личности. То же самое мы видим и в произведениях Фёдора Достоевского.

И у Достоевского, и у Абрамова авторское слово не противостоит речи героя, гармонично звучащей в общем контексте.

«При полном реализме найти в человеке человека, – запишет Достоевский. – Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой»{45}.

Вот оно, изображение всей глубины человеческой души при полном реализме. Кто поспорит, что у Фёдора Абрамова не так?! Бескорыстие Раскольникова в убийстве старухи-процентщицы и отношение Мишки Пряслина к Лизе в «Доме»…

Все главные герои Достоевского и Абрамова абсолютно бескорыстны, потому что ими владеет внутреннее созерцание восприятия действительности. И это бескорыстие не является объективной чертой их характера – они действительно так живут.

И вот тут-то нужно хорошо понимать, что ни Достоевский, ни Абрамов никогда не создавали своих героев из ничего. Они находили их в реальной жизни, поэтому наличие определённых прототипов в произведениях этих двух великих мастеров не случайность, а полная закономерность!

Поразительно, что истина в слове Достоевского и Абрамова проступает даже в тот момент, когда они оба живописуют сны своих героев. Наверное, нет более яркого писателя, чем Достоевский, в произведениях которого описание сна является ключевым моментом в описании события: сны братьев Карамазовых, Раскольникова, князя Мышкина…

И для Фёдора Абрамова сон есть ключевой момент отображения истины. И тут достаточно вспомнить всего лишь сюжет рассказа-миниатюры «На страду с того света», где сквозь описание сна прослеживается восприятие главным героем действительности и своего отношения к определённым обстоятельствам – в данном случае страдной поре сенокоса.

Достоевский – великий мыслитель, и если не прорицатель, то очень тонко чувствовавший время. С ужасом читаешь его пророческие строки из дневника 1886 года:

«Безбожный анархизм близок, и наши дети увидят его. Интернационал распорядился, чтобы европейская революция началась в России, и начинается, ибо у нас нет для неё подходящего отпора ни в управлении, ни в обществе.

Бунт начнётся с атеизма и грабежа всех богатств, начнут низлагать религию, разрушать храмы и превращать их в казармы, стойла… Евреи сгубят Россию и встанут во главе анархии… Предвидится страшная, колоссальная революция, которая изменит лик мира всего. Но для этого потребуется 100 миллионов жертв. Весь мир будет залит кровью».

Абрамовские же предсказания полностью созвучны Достоевскому. Запись из дневника 22 марта 1971 года:

«России, возможно, предстоит снова пройти тот путь, который она прошла с 19 в. до февраля 17-го… И, возможно, она снова должна родить Чаадаева, Герцена… Короче, выпестовать свою интеллигенцию.

Да, гибель интеллигенции – это, несомненно, самый страшный итог революции».

Великий мудрец услышал Великого мудреца.

Достоевский и Абрамов – два Фёдора русской словесности, время рождения которых разделил целый век.

Они действительно видели мир по-особому, оттого столь жгучи дневниковые записи, пережившие годы и ставшие правдой в жизни будущих поколений.

Достоевский «никогда не искал среди чужеземцев или инородцев виновных за русские беды – тому доказательством было всё им написанное: сотни персонажей русского происхождения “сочиняют” русскую жизнь, творят русскую трагедию, изобретая свои или заимствуя чужие теории и решая, как перевернуть Россию вверх дном»{46}.

Именно с таких же позиций смотрел на все русские беды и Абрамов, и образ Махоньки – старушки-сказительницы в «Чистой книге» – не просто образ созидательницы, усмирительницы разыгравшихся бед, не только образ духовного судьи и нравственной чистоты, но по сути это образ самой России, борющейся с пороками, осадившими её.

В дневнике 18 марта 1974 года Абрамов запишет:

«Вся история России XIX века – это искание путей справедливого устройства народной жизни.

Одни (славянофилы, Достоевский, Толстой) все упования свои возлагали на духовное, нравственное обновление человека.

Другие (разночинцы, марксисты) – на социальное возрождение.

Задача: воссоединить эти пути в единое целое, ибо, игнорируя человека, его нравственную природу, нельзя что-либо сделать путное, как нельзя достигнуть результатов и противоположным путём. Одно дополнить другим. То и другое решать одновременно».

И в этом поиске компромисса в обустройстве России Абрамов не обошёлся без Достоевского.

У Абрамова, как и у Достоевского, поиск человеком правды заключается в самом себе, в умении научиться «чувствовать и мыслить справедливо», то есть Фёдора Достоевского вполне можно назвать предтечей Фёдора Абрамова. Способны ли мы назвать ещё одного подобного автора в русской советской литературе второй половины XX века, как Фёдор Абрамов, для которого правда о жизни в литературе была превыше всего, даже собственной жизни? Наверное, нет! И даже при наличии таких имён, как Белов, Крупин, Распутин, Носов, Астафьев, Шукшин… имя Фёдора Абрамова всё одно будет стоять особняком в этом изящном списке имён русских писателей.

Достоевский и Абрамов. Они оба безумно любили жизнь и в своей душе были глубоко верующими людьми. Их жизненные судьбы не были просты, но они смогли благодаря внутреннему убранству души пронести свет человеколюбия через всё своё творчество.

Однажды Фёдор Достоевский отметился в своём дневнике такой многозначительной фразой: «Конечно, тут я о себе могу сказать, что если бы имел я власть не родиться, то, наверное, не принял бы существования на таких насмешливых, издевательских условиях»{47}.

Наверное, так же мог сказать о себе и Фёдор Абрамов.

В своё время Фёдор Михайлович, отзываясь о Николае Некрасове, запишет в своём дневнике такие волнительно-откровенные строки о личности горячо любимого народом поэта: «…это было раненое сердце, раз на всю жизнь, и незакрывавшаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необузданной воли…»

И в таком случае, проводя образную параллель из века XIX в XX, позволим себе сказать, что, живи Достоевский в эпоху Абрамова и знай творчество и биографию последнего, он наверняка бы что-то похожее мог сказать и о личности Фёдора Александровича.

Талант Фёдора Абрамова зажгла искра страдания к русскому крестьянству, к русской деревне. Так было и у Некрасова. Отчасти так было и у Достоевского. Поразительно, но история иногда повторяется не только в событиях, но и в лицах. И расстояние в веках тут не преграда.

Часть 14. «Работать. Из последних сил работать»: 1982–1983

«Качался между жизнью и смертью…»

30 октября 1976 года Фёдор Абрамов сделает в своей записной книжке такую запись: «Что бы я стал делать, если бы у меня обнаружили рак?» И тут же сам себе ответит: «Работать. Из последних сил работать».

Нет, к счастью, это не станет пророчеством. И всё же кое-что из этого сбудется.

В этот очень непростой период своей жизни, измученный навалившимися изматывающими хворями, точащими душу мыслями о смерти, фактически стоя у последней черты, Фёдор Абрамов, как и прежде, как это случалось уже множество раз, будет настойчиво стараться переломить судьбу, вопреки всему настроиться на лучшее, ведь теперь за письменным столом его ждала заветная «Чистая книга», к которой он мог приступить только теперь, в годы своей писательской мудрости. Теперь только «Чистая книга» жила в его душе, в его сознании. Тайна «Чистой книги» не мучила его, она его освещала! И вместе с этим жила и боязнь не успеть её написать.

Владимир Крупин, вспоминая о Фёдоре Абрамове, рассказывал автору этой книги, что в последние год-два своей жизни он очень часто говорил о «Чистой книге», и оттого складывалось ощущение, что он думает над ней постоянно. «Чистой книге» он радовался.

Но, чтобы написать новый роман с задуманным размахом, нужны были долгие годы. А вместе с ними и здоровье. Фёдор Абрамов хорошо это понимал. А ещё пришло понимание того, что жизнь всё же одна. Перешагнув шестидесятилетний рубеж, он словно очнулся от всей той суеты, что терзала его писательство в предыдущие годы. «Крест на всякой суете. За работу! Молю Бога, чтобы продлил дни мои», – запишет он в своём дневнике 6 марта в год своего юбилея.

А 28 ноября 1980 года, отзываясь на письмо Алексея Павлова, он, предостерегая того от ненужных шагов, напишет: «Избегайте крайностей, не ставьте себя под удар без острой нужды… Считаться с жизнью необходимо».

Согласитесь, странная для Фёдора Абрамова фраза – «необходимо считаться с жизнью». Фраза, по всей видимости, обращённая не только к своему эпистолярному собеседнику, но и… к самому себе.

Последние два зимних месяца пребывания в Комарове ушли на восстановление сил после крепко прихватившего воспаления лёгких.

Комарово, как всегда, радовало Абрамова. Радовало тишиной и умиротворённым покоем, несуетными буднями и полным отстранением от толкотни большого города. Почти каждый год здесь, на берегу Финского залива, он встречал «весну света», а вместе с ней и приход новой весны.

В Комарове всегда хорошо работалось. И в этот приезд на рабочем столе Фёдора Абрамова были тексты воспоминаний об Александре Яшине, которые, к слову, в своём большинстве так и не будут опубликованы (уж больно много было в них правды), очерк о родине Василия Белова Тимонихе к пятидесятилетию писателя и полученная корректура сборника «Трава-мурава», издание которой в «Современнике» в мае 1983 года Абрамов уже не увидит.

Катание на лыжах, которые Фёдор Александрович очень любил, каждодневные прогулки по лесистым окрестностям Дома творчества, любование тишиной спящего подо льдом Финского залива давали огромный заряд положительных эмоций.

Настойчивое приглашение давнего знакомого Михаила Житова, жившего в Сортавалего егерем, приехать на весеннюю охоту после долгих раздумий было принято Абрамовым. Но эта поездка в весенние карельские леса вместе с радостью общения с живой природой принесёт ему немало душевных страданий и телесных мук.

Почти сразу по возвращении в Ленинград прихватившее тяжелейшее воспаление лёгких нарушит все грядущие планы писателя и вновь уложит Абрамова на больничную койку. Почти весь так любимый им май, с 11-го по 28-е число, он проведёт в больничной палате Свердловки – городской больницы № 31, расположенной на улице Якова Свердлова.

Поначалу о том, что станет истинной причиной уже второго за последние полгода воспаления лёгких, не будут подозревать ни врачи, ни сам Фёдор Александрович. Это откроется значительно позже после обследования перед предполагаемой поездкой в Пицунду в конце августа и будет для всех полной неожиданностью.

Фёдор Абрамов не любил болеть, испытания больницами были для него пыткой. Сообщать в письмах о своих больничных буднях ему не хотелось, он предпочитал больше отмалчиваться на этот счёт или же вовсе по возможности скрывать своё пребывание на больничной койке. Так, 24 мая 1982 года он писал Татьяне Курдюмовой: «Были ли Вы в Питере? Ах, как жаль, что Вы не зашли к нам. А впрочем, мы с женой были за городом, в писательском доме, и только дней 5 назад вернулись домой». Понятно, что 24 мая Абрамов находился ещё в стенах Свердловки.

Привыкший к терпению, понимавший необходимость и неотвратимость пережить это состояние, он добросовестно подчинялся врачам. Но когда на этот раз врачи стали предостерегать от ранней поездки на Пинегу или и вовсе отказаться от неё в этом году, Фёдор Абрамов сильно вспылил и попросил скорейшей выписки. Согласиться с доводами врачей было выше его сил.

И сразу на этом фоне грустные мысли, нескончаемые думы о скором конце, истрёпывающая, угнетающая душу меланхолия, обиды на самого себя за безделье, вызванное столь длительной болезнью. Добавлял масла в огонь тревог и затянувшийся на несколько лет ремонт новой квартиры в Морском доме. Ведь это был не просто ремонт, а фактически полная перепланировка общежития в квартиру с переносом стен и пробивкой новых дверных проёмов. И хотя всё ремонтное хозяйство было в руках Людмилы Владимировны, отстраниться полностью у Фёдора Александровича всё одно не получалось.

Жизнь «на перекладных» терзала, но ещё больше мучила неизвестность в сроках окончания этой стройки, да и стресс от неминуемого переезда пугал ещё больше. Может быть, потому и работалось за письменным столом намного меньше, чем прежде. Впрочем, это походило на творческий отдых, на закачивание в себя новых сил, чтобы подняться выше, ведь литературный талант при Абрамове был.

Фёдору Абрамову, как и прежде, очень много писали читатели. И письма были разные – от восторженных до сдержанно-благодарственных. Случалось, критиковали, бывало, и успокаивали. Так, инвалид первой группы Сергей Владимирович Попов, по всей видимости, прочитав какое-то произведение Абрамова, 12 мая 1982 года сообщал:

«Цельнотянуто выходит у вас, Фёдор Александрович. Мудро и призывно. Жить и действовать хочется, а не помирать.

Пусть эстетствующие ленинградские умники шелестят по салонам: “Ф. Абрамов повторяется, Ф. Абрамов исписался, на сермяжно-лапотную Россию излишне оглядывается”. Не верьте им…»{48}

Конечно, подобные читательские письма были лечебным бальзамом израненной абрамовской душе. В них он находил не только поддержку своему слову, но и успокоение, доброе читательское признание и понимание значимости сделанного. Это был диалог писателя с читателем, пронизанный не только открытостью общения, но и исключительной привязанностью.

Начавшийся болезнями год нарушил действительно многое из задуманного.

12 июля в дневнике писателя появится такая запись:

«Ну что сделано за эти полгода: две-три статейки написал? Правда, была болезнь (воспаление лёгких), правда, была поездка в Финляндию, правда, вычитывал “Траву-мураву”…»

Фёдор Абрамов явно очень нервничал по этому поводу.

Впрочем, и впечатления от июньской поездки на несколько дней в Финляндию, состоявшейся по приглашению давнего знакомого – финского писателя Вейно Линна, вскоре растворились в бурном море бытовых проблем по благоустройству новой квартиры. Всей этой бытовой кутерьмы Абрамов очень не любил и мог бы отдать многое за то, чтобы вырваться из этого плена. Но начатый ремонт требовал завершения, и отречься от того, что решалось в течение нескольких лет, было, конечно, нельзя. «Проклятая квартира! Она, она начисто вымотала меня», – с надрывом запишет он в дневнике в самый канун выезда в Верколу – 11 июля.

Да и Веркола не спасла от круговерти ремонтной суеты. Людмила, прожив пару недель в Верколе, была вынуждена уехать обратно в Ленинград для разрешения вопросов, связанных с ремонтом. Вместе с ней уехала и племянница Галина, приехавшая в Верколу несколько раньше.

Утешением, отвлекшим от томящих душу недобрых предчувствий, и освобождением от одиночества стала короткая поездка по местам, связанным с жизнью известной пинежской сказительницы Марии Кривополеновой, которая в образе Махоньки должна была стать главным стержнем в задуманной Абрамовым «Чистой книге».

В эту поездку, как впоследствии выяснится, последнюю по Пинеге, Фёдор Александрович вряд ли собирался в это лето. Просто так сложилось. И словно опасаясь, что она может сорваться, уже 28 июля, в день отъезда жены и племянницы, вместе с Дмитрием Клоповым на присланном райкомовском газике помчался в Карпогоры, а далее… уже по имеющемуся плану. Поистине Абрамов был заражён Кривополеновой – Махонькой, как звали её на Пинежье. Её фотографический портрет был у него в кабинете, её облик в чём-то остро напоминал Степаниду Павловну.

Махонька с её взглядами на жизнь для Абрамова – «мера всех людей». «Она знает не умом – всем существом своим… Всё зависит от того, какой ты сам… Счастье в тебе самом… Она и впрямь была самый счастливый человек на свете», – запишет он о Махоньке в дневнике 7–20 марта 1979 года. И спустя десять дней новая запись: «Великий день. Открылась философия “Чистой книги”. Жизнь в своих истоках всегда чистая, и нравственная высота человека определяется тем, насколько он близок к этим истокам, в какой мере он несёт в себе чистоту, насколько он художник, творец… Мера отсчёта – Махонька». Именно этими взглядами на жизнь и была дорога Фёдору Абрамову его Махонька. А ещё той же жизненной философией, к вершине познания которой он уверенно шёл всю жизнь.

Впоследствии Дмитрий Клопов в очерке «На родине Кривополеновой», пусть и суховатом, но достаточно подробном, опубликованном в сборнике «Воспоминания о Фёдоре Абрамове», довольно подробно рассказал, где побывали и с кем встречались, и как вообще прошла та поездка.

И словно ещё не веря в свершившееся, стараясь отчитаться перед самим собой на листе бумаги, 2 августа, в день возвращения в Верколу, не сохраняя последовательности, Фёдор Абрамов запишет в дневнике:

«Давно хотелось поглядеть Махонькины места, её родину. И вот пять дней в золотой серёдке района, как называют эти места на Пинеге. Пиринемь, Труфаново, Чакола, город Пинега.

Побывал в Веегоре, в Кусогорах (нижний конец Веегор, за ручьём, околок, где жила дочь Махоньки – Афанасья и где немало дней скоротала сама бабушка), побывал в Ежуге – где родилась Махонька (напротив Чаколы), и наконец, навестил Махонькину могилку в Чаколе. В общем, прошёлся по всем главным дорогам, которые когда-то топтала Марья Дмитриевна».

16 августа Фёдор Абрамов уехал в Ленинград.

Поездка на родину Марии Кривополеновой позволила немного успокоиться и в какой-то мере вернуть привычный ритм творческого состояния, но, как вскоре выяснится, ненадолго.

10 февраля 1983 года Фёдор Абрамов, вспоминая о случившейся болезни, напишет в Верколу Анне Яковлевне Мининой: «Стали в конце августа собираться на юг, пошли за справкой в поликлинику, а там рентген навели – опухоль в левом лёгком… К счастью, в лёгком оказалась киста с эхинококком, но всё равно половину лёгкого оттяпали. Сейчас я почти выздоровел. Хожу даже на лыжах…»

И всё же Матильде Иосифовне Юфит 1 апреля 1983 года Абрамов честно, без всякого хорохорства, признается: «А здоровье ничего, терпимо. Хотя бок всё ещё не оттаял, всё ещё полумёртвый».

После длительного изнуряющего обследования операция по удалению части левого лёгкого, поражённого эхинококкозом, была проведена в Ленинградском научно-исследовательском институте пульмонологии 21 сентября.

«Качался между жизнью и смертью, – чуть позже запишет он об этом дне в дневнике, – побывал в той, из которой далеко не все возвращаются…» Но Фёдор Абрамов вернулся. Ангел-хранитель не изменил ему и в этот раз, как и тогда осенью 1941-го, вновь поднял из мёртвых и вернул к жизни, вернул, чтобы дать возможность открыть людям хотя бы первые листы заветной «Чистой книги», устелив ими, как ярким солнечным лучом, тропку к сотворению мира в людских душах.

Где же мог Фёдор Абрамов подхватить столь редкое для человека, живущего в городе, заболевание? Мнений на этот счёт несколько.

Напомним, что эхинококкоз – это глистное заболевание, вызываемое личинками ленточных червей эхинококков. Заражение коварно не только для здоровья, но и самой жизни. Активность эхинококков поразительна: попав в человеческий организм, личинка-возбудитель может с током крови пробраться в иной внутренний орган и там «прорасти», естественно, доставив массу неприятностей. Избавление – только операция. Заразиться эхинококкозом можно по-разному: при контакте с больным животным, съесть заражённое им мясо… Как правило, к человеку эхинококк попадает при контакте с домашними животными, подцепившими эту заразу.

И Фёдор Александрович, любивший животных, вполне мог «подружиться», скажем, с таким заражённым паразитом псом. По крайней мере, именно о такой легенде и поговаривали в писательских кругах в то время и даже рассказывали историю, якобы услышанную от самого Абрамова, что причиной болезни стало его «целование» с эхинококковой собакой.

Не будем спорить, может быть, было именно так, ведь доказать или опровергнуть эту версию, как и возможные другие, мы просто не можем.

Но, так или иначе, страданий проклятый эхинококкоз принёс Абрамову много.

После операции ещё долго были «мучительные процедуры (одни пункции чего стоят)» (запись из дневника Фёдора Абрамова), была долгая реабилитация, почти пять месяцев, санаторий в «Дюнах» под Сестрорецком, Дом творчества «Комарово». «Духом я не падаю. Да и с чего падать-то? Жить можно и с 1,5 лёгким, и я с нового года начну кренделя загибать. То есть работать и работать», – напишет Абрамов в Верколу Клопову в самый канун Нового года – 26 декабря 1982 года. И писатель исполнит обещание.

К середине ноября многострадальный ремонт в новой квартире наконец-то закончился, и 27 ноября Фёдор Абрамов въехал в новую просторную трёхкомнатную квартиру с огромным коридором и кухней, высокими потолками и с удивительными видами на домик Петра и немного на Неву, открывающимися из окна его кабинета. «Дом наш в самом прекрасном месте. На Неве, рядом с домиком Петра», – напишет он восторженно Матильде Юфит в письме от 1 апреля 1983 года.

Мичуринская улица, дом 1, станет последним питерским адресом Фёдора Абрамова на последние менее полугода земной жизни. А если учесть его пребывание в больницах и Доме творчества «Комарово», то этот срок уменьшится ещё более чем на треть.

1983 год

Последняя зима в жизни Фёдора Абрамова выдалась в Ленинграде на редкость «сопливой». «Не зима, а какая-то затянувшаяся осень. Даже утки не улетели на юг. На Неве, прудах, озёрах – целые стаи», – отмечал Абрамов в письмах на родину, где царила настоящая зима.

И весна, наступившая раньше обычного, не могла не радовать. Перебравшись в Комарово, Фёдор Александрович почти совсем не выезжал в город. Приходящую на ленинградский адрес почту регулярно доставляла Людмила Владимировна или племянница Галина.

В это время, словно утомившись от долгой разлуки с чистым листом бумаги, он будет очень много работать. Каждый день до полудня его было не увидеть в парке, и лишь когда солнце начинало проситься к закату, он выбирался на пешую или лыжную прогулку. И в эти короткие часы отдыха, созерцая дивные комаровские пейзажи, он по-прежнему жил работой, мыслями о «Чистой книге», к которой приступил в эту зиму.

8 февраля Фёдор Абрамов запишет в дневнике: «Господи благослови, сегодня начал “Чистую книгу”». Это была не просто установка, это было своего рода заклинание самому себе – час «Чистой книги» наступил.

«Начал писать большую историческую вещь, – признается Абрамов в письме 31 марта 1983 года писателю Павлу Гилашвили, – в которой хочется подумать о путях России, о духовных исканиях разных социальных групп и сословий в начале XX века. Получится ли? Хватит ли сил?»

Душевная тревога о том, что не успеет закончить главный труд своей жизни, Фёдора Абрамова не покидала. Он несказанно маялся этим надсадливым чувством, засевшим в глубине души, не имея возможности получить от него исцеления.

27 января 1983 года, словно ища спасение и защиту в словах доброй материнской молитвы, веря в её чудодейственное слово, Фёдор Абрамов в письме Нине Афанасьевне Клоповой в Верколу попросит её прислать ему полный текст «молитвы, которую бывало читала на ночь хозяйка дома. <…> Содержание примерно такое: Господи, благослови дымнички, воротнички, окошечки, а ещё раньше слова во здоровие всех близких: детей, мужа и т. д. Эту молитву у нас, хорошо помню, всегда читала мать. Наверняка читала и твоя».

Эта просьба Фёдора Абрамова не случайна. Молитва матери в старом отцовском доме у детской зыбки была той благодатной душевной музыкой, которую он слышал с первых дней своего рождения. Он с детства верил в чудодейственность молитвенного слова и в это трудное для себя время вновь искал в нём защиту. Свою веру в Создателя он глубоко хранил и никогда ни перед кем не оголял. И начиная «Чистую книгу» – произведение, в корне отличавшееся от всего ранее им написанного, Фёдор Абрамов просил защиты не столько для самого себя, сколько тому, что жило в его сердце, – произведению, к которому шёл всю свою жизнь.

И он всё же сумеет, превозмогая свалившиеся на него хвори, создать 18 глав первой части «Чистой книги», при этом оставив, как заклинание, как шифр для будущих поколений, многочисленные листы черновиков, заполненные почти нечитаемым почерком, в которых будут жить его мысли и чаяния о России и прочесть которые ещё предстоит.

Он многое успел за свою последнюю комаровскую зиму: подготовить «Траву-мураву», запланированную к изданию в «Современнике», поучаствовать в подготовке сборника прозы «Острова» и даже выправить гранки нового издания своей знаменитой на весь мир тетралогии в Гослите…

А в начале марта пришло ещё и радостное сообщение, что в Лейпцигском издательстве, в выпускаемой серии книг мировой эстетики, запланировано издание сборника рассказов Фёдора Абрамова.

7 апреля Фёдор Абрамов вместе с Фёдором Мельниковым приедет в Новый Петергоф по приглашению Елены Григорьевны Михайловой, давненько зазывавшей писателя в гости. Возможно, для Абрамова эта поездка была не только желанием повстречаться с новым для него человеком и послушать обещанные истории-были, но и ещё раз навестить те места, где летом и осенью 1941 года едва не оборвалась его жизнь.

Эта однодневная поездка в Новый Петергоф подарит жизнь последним трём рассказам: «Есть, есть такое лекарство», «Стёпка», «Потомок Джима». Они появятся в печати уже после кончины Фёдора Абрамова – «Потомок Джима» в газете «Правда» от 17 декабря 1983 года, а все три рассказа в журнале «Север» (№ 10 за 1984 год), и, по выражению Людмилы Крутиковой-Абрамовой, станут «прощальной трилогией», в которой будут «опоэтизированы… лучшие человеческие качества – любовь ко всему живому, доброта, сострадание, милосердие, совесть, бескорыстие, терпение и удивительное родство, соучастие человека с природным миром».

Подходило время запланированной недельной поездки в Испанию.

Но вот беда, ещё перед самым отъездом в Москву, 19 апреля, Фёдор Абрамов почувствовал себя плохо: боли в правом подреберье, температура, но откладывать поездку всё же не решился. Подозрение на желчный пузырь, с которым были проблемы и раньше. Ещё в мае 1979 года Абрамов писал из санатория в Карловых Варах Михаилу Щербакову, что поездка эта вынужденная, потому что у него «неладно с желчным пузырём и почки больные».

Вот и на этот раз, хотя состояние было скверным, искренне надеялся, что обойдётся. Не обошлось. Скорое возвращение в Ленинград обернулось больничной койкой в уже знакомом Институте пульмонологии. Вызванные в гостиницу «Москва», где он остановился, столичные врачи настаивали на срочной госпитализации. Отказался.

Игорь Золотусский в книге «Фёдор Абрамов» так вспоминает о состоянии Фёдора Александровича в эти дни: «21 апреля я был у Абрамова в гостинице “Москва”. Мы говорили час. Он собирался лететь в Испанию в туристическую поездку, но температура уложила его в постель. Был тёплый, не по сезону тёплый апрельский вечер. Абрамов лежал в огромном номере на большой кровати, на голове у него было полотенце. Несмотря на жар и на его плохое состояние, он выглядел, как всегда, молодо. В его тёмных волосах ни сединки, глаза живые, лицо смуглое, как будто загорелое. От духоты, которая его мучила, он сбросил с себя одеяло, и я увидел его загорелые, крепкие, молодые ноги. Он был ещё молод, крепко сбит, мускулист, упруг, и я сказал ему об этом. Он слабо усмехнулся…»{49}

23 апреля по настоянию Людмилы Фёдор Абрамов вернулся в Ленинград. Племянница Галина, встречавшая его с поезда на Московском вокзале, так рассказывает о последних днях писателя:

«Фёдор Александрович был весь жёлтый. Меня увидел и сразу говорит: “Не подходи ко мне, ты ведь с детьми работаешь”. А потом как бы и в шутку: “Вот давай посмотрим ладошки. Дай свою (приставил свою рядом), посмотри, какая у меня жёлтая”. Видно было, что он очень сильно расстроен случившимся.

Приехали на Мичуринскую. Немного посидели. Помощница по хозяйству Валерия Никитична по-быстрому собрала на стол. К вечеру Фёдор Александрович уже был госпитализирован в Институт пульмонологии на срочное обследование.

В последующие дни, когда я приходила к нему, мы ходили гулять. Дело шло к маю, было тепло, и на газонах уже зеленела молодая травка. И он, глядя на молодую зелень, радуясь, с грустью очень часто повторял, что неужели не придётся в этот год ехать в Верколу, неужто придётся опять делать операцию.

Когда не получалось погулять по улице, мы просто выходили в коридор. В эти дни много кто к нему приходил. Старались навестить, поддержать.

Людмила была вместе с ним. Для неё в палату специально поставили кровать.

Врачи настаивали на операции, и провели бы её до 9 мая, но ещё не были готовы результаты анализов, да и Фёдор Александрович, словно предчувствуя что-то, не соглашался. “Дайте мне хоть День Победы отметить”, – говорил он врачам.

Нахождение дома, куда его отпустили всего лишь на два дня, не придало покоя ни душе, ни спокойствия сердцу. Предчувствие неблагоприятного исхода операции глубоко засело в нём.

В последний день, перед тем как уже лечь в больницу на операцию, мы с ним долго гуляли по скверу Троицкой площади, что недалеко от дома на Мичуринской. Потом сели на 40-й трамвай и поехали в институт. Он чувствовал, что силы покидают его, но на моё предложение вызвать такси отказался. “Нет, я хочу с народом!” – ответил он мне.

Я проводила его до палаты.

В предпоследний день перед операцией (или даже накануне) я зашла к нему, и мы пошли гулять на улицу. И когда стали спускаться по лестнице вниз, Фёдор Александрович как-то заторопился и очень быстро побежал. А я ему вослед: “Дядя Федя, да вы что? Разве можно?! Вам же трудно, тяжело”. А он мне в ответ, указывая рукой вверх, говорит: “Туда уходить тяжелее, но, значит, придётся”. Видно, чувствовал неизбежное. Не было у него веры в то, что жить будет.

Последний раз я его видела в день перед роковой операцией – 12 мая. В палате он лежал один, под капельницей, весь жёлтый, а в руках книжка и карандаш.

Увидел меня и говорит: “А ты зачем пришла? Ты не работаешь?”

А я ему в ответ: “Давай хоть пол помою”. Людмилы Владимировны не было, она ушла на квартиру и ещё по каким-то делам.

Я убралась. При мне у него сняли капельницу. Сидим, разговариваем. Стал интересоваться, как у меня дела на работе, загоревал, что долго Люси нет. И тут заглядывает в палату медсестра: “Фёдор Александрович, надо готовиться”. Дядя сразу в лице изменился, не стал уже больше лежать, стал меня провожать.

Пока прощались, вновь заглянула медсестра, предложив следовать за ней.

Расставаясь, он так крепко меня обнял, до боли в плечах, а сам поверх меня куда-то вдаль блуждающим взглядом смотрит.

Фёдор Александрович ушёл вместе с пришедшей за ним медсестрой. Людмилы он так и не дождался. Больше я его не видела».

Успешно ли прошла операция – не знаем. Но, так или иначе, после неё, придя в сознание от наркоза уже в реанимации, Абрамов смог в последний раз увидеть Людмилу, которую с большим трудом, но всё же пустили к нему в палату: «Где ты так долго была? Я тебя так ждал».

В ночь на 14 мая сердце Фёдора Абрамова остановилось.

Была ли смерть Фёдора Абрамова напрямую связана с его болезнью? Вопрос, порождённый не только обстоятельствами, но и временем. В беседе со мной Людмила Крутикова-Абрамова скажет: «Мы долго ждали, что у кого-нибудь из врачей, дежуривших в ту ночь в реанимации, взыграет совесть и нам скажут правду, от чего умер Фёдор. А так мы не знаем истинной причины его смерти». Напрасно такую мысль не навяжешь, а значит, были на то основания так думать!

Вот и неспроста о причине смерти Фёдора Абрамова спустя годы будут судачить, выдвигая разные версии – от простецки банальных – не вовремя сделанной операции, до крайне радикальных, говоря вполголоса – «помогли уйти». Причинами будут называть и перитонит, и больное сердце, и общее ослабленное операциями здоровье… И вот какое дело – ни одна из этих причин не будет являться доказанной.

От себя же лично скажу, что, работая над этой книгой, я натолкнулся на ряд фактов, раскрыть тайну которых у меня так и не получилось.

Как ни старался, но я так и не смог отыскать в архивах Института пульмонологии историю болезни Фёдора Абрамова апреля – мая 1983 года, чтобы узнать имена и фамилии тех врачей, кто мог быть с ним в последние часы его жизни.

Личное дело члена СП СССР Фёдора Абрамова, хранящееся в РГАЛИ (Москва), пронумеровано дважды, и первая нумерация явно подтверждает то, что когда писательское дело ещё находилось в отделе кадров в доме Союза писателей СССР на улице Воровского, ныне Поварской, из него были изъяты определённые листы, пусть и не имеющие прямого отношения к факту смерти, но наверняка имевшие важное значение в раскрытии его подлинной биографии.

А вот и самое главное обстоятельство, укрепившее во мне мысль о том, что смерть Фёдора Абрамова и операция по удалению желчного пузыря связаны между собой весьма смутно. Есть другая причина его смерти!

В мае 1983 года вдове писателя архивом Леннаучфильма в металлических коробках, предназначенных для хранения бобин, были переданы две катушки киноплёнки, на которых были отсняты минуты прощания с Фёдором Абрамовым в Ленинградском доме писателя и на родине в Верколе, которые Людмила Владимировна бережно хранила у себя в квартире на антресолях более тридцати лет, а затем передала в питерский музей «XX век».

Каково же было моё удивление, когда летом 2019 года, взяв из музея на оцифровку эти самые плёнки, я обнаружил, что в первой катушке находится документальный фильм «Северные зори. № 15», в котором о Фёдоре Абрамове нет ни одного кадра, а на плёнке, где были отсняты похороны Абрамова в Верколе, был попросту срезан звук, так сказать, получилось немое кино без малого конца XX века.

Понятное дело, что вдова писателя самостоятельно не могла осуществить просмотр киноплёнки, для этого нужно специальное устройство, а правду о том, что на самом деле находится в переданных футлярах с надписью «Похороны Фёдора Абрамова. 1983 год», ей никто не сказал.

Скажете, что перепутали киноплёнки? Но нет! В архиве документальных фильмов, отснятых студией «Леннаучфильм», в коробке «Северные зори. 1983» лежит соответствующий названию документальный фильм. Получается, что киноплёнка, где запечатлены моменты прощания с Фёдором Абрамовым в Доме писателя, была кем-то изъята? Да, именно так, ведь другой мысли на этот счёт у меня просто нет. Значит, было что скрывать! Но самое грустное вовсе не это, а то, что правды о причине смерти Фёдора Абрамова мы теперь так никогда и не узнаем.

Известие о кончине Фёдора Абрамова пришло в Москву лишь на третьи сутки после случившегося – 16 мая в 14 часов 36 минут.

В телеграмме, отправленной из Ленинградского отделения Союза писателей в отдел творческих кадров СП СССР, значилось:

«Секретариат правления ЛОП извещает кончине члена СП СССР Фёдора Александровича Абрамова последовавшей 14 мая с. г. Фёдорова»{50}.

17 мая «Личное дело писателя Фёдора Абрамова», начатое 17 ноября 1959 года, было окончено производством и сдано в архив.

Одним из первых на скорбную весть откликнулся посол Франции в СССР Клод Арно. В телеграмме, направленной им на имя Георгия Маркова, значилось:

«Узнав о смерти Ф. А. Абрамова, направляю Вам самые искренние соболезнования.

Это известие будет воспринято с чувством глубокой печали во Франции теми, кто благодаря замечательному творчеству Абрамова открыл для себя и полюбил русскую деревню».

Некролог в газете «Правда» наряду с первым секретарём ЦК КПСС Константином Черненко подписали почти все первые лица государства. Среди писателей значились фамилии Маркова, Алексеева, Беляева, Гранина, Чаковского… Замыкал список подписавшихся Шолохов.

18 мая до полудня протоиерей Князь-Владимирского собора на Петроградской стороне Павел Красноцветов совершил чин отпевания усопшего, а затем гроб с телом Фёдора Абрамова переместили в Дом писателя на улице Воинова (ныне Шпалерная), где и началась официальная часть прощания[11].

Не стану в подробностях описывать, как это было, об этом много сказано теми, кто был очевидцем того события. Приведу лишь небольшую выдержку из эссе Владимира Крупина «На пинежском угоре», написанного в стиле письма другу и опубликованного в своё время в газете «Ветеран» (№ 21 от 23–29 мая 1988 года):

«В Доме писателя и милиции, и людей было много. Нас провели в кабинет к Чепурову, там распределили по четвёркам почётного караула. Тут сразу, чтоб не возвращаться, скажу, что в Ленинграде было тяжело, гнетуще. Какая-то сверхнервная обстановка. Порядка никакого, ещё добавил неприличия кинофестиваль, который как раз шёл в это время в Ленинграде. Да и то сказать – речи были, кроме Белова, официальными даже тут… Белову не хотели давать слова. Но Белову слово дали, но из-за сильного волнения и налёгших слёз он сказал очень мало, но и при этом, наверное, самое главное».

А это уже из Анатолия Белинского: «Стоя у гроба, Белов произнёс вдруг: “И если правда, что есть у человека душа, то сейчас душа Фёдора Александровича смотрит на нас с неба…” И в то жёсткое атеистическое время слова о душе на небе впервые прозвучали в этом зале. И слова эти отражали общее отношение людей к Фёдору Александровичу Абрамову»{51}.

Не будем лукавить, скрывая правду. Беря грех на душу, скажем, что не все присутствующие скорбели по Фёдору Александровичу. И ради их потомков, дабы скрыть позор, умолчим о тех именах, так как многие из них ещё при жизни попали в ранг классиков, а кое-кто и вовсе теперь уж отлит и в бронзе. Почему они радовались? Да потому, что Фёдор Абрамов был исключительно искренен в своём творчестве, и это не могло не порождать зависть у тех, кто был зависим от обстоятельств. Ведь завидовали те, кто боялся сказать правду ради угодливого чувства самосохранения, тем самым очернив собственную душу несмываемым позором, обрекая её на вечные муки.

Из Ленинграда траурная процессия переместилась на двух самолётах Ан-24 сначала в Карпогоры, а затем вереницей машин в Верколу.

«…По всей дороге деревень почти не было, – напишет в уже упоминавшемся эссе Владимир Крупин, – но где они были, там люди стояли и молча глядели на огромную процессию, машин шло несколько десятков. Приехали ночью около двух часов. Достали из ящика и внесли гроб на последнюю ночь в его дом. Людмила Владимировна и сестра Фёдора Александровича (Мария Александровна. – О. Т.) остались, а нас повели в столовую… Утром, в день похорон, гроб перенесли в клуб для всенародного прощания».

Всенародное прощание проходило в веркольском Доме культуры.

И снова из воспоминаний Владимира Крупина:

«И вот насколько всё показалось ужасно и бесприютно в Ленинграде, настолько душевно и по-человечески всё было в Верколе. Было много желающих постоять у гроба в карауле. Стояли по пять минут, но поняли, что не успеть, тогда сделали по четыре минуты, потом по три. И все успели, всё было спокойно, никаких списков, никакой очерёдности – пропускали вперёд стариков, которых совсем мало было, и старух, которые все, как одна, плакали.

Фотохудожник Анатолий Заболоцкий, писатели Владимир Крупин, Васили Белов и режиссёр Лев Додин на прощании с Фёдором Абрамовым в Ленинградском доме писателя. 18 мая 1983 г. Публикуется впервые

Василий Белов произносит речь у гроба Фёдора Абрамова в Верколе. 18 мая 1983 г. Публикуется впервые

Мне довелось стоять, когда запели женщины из Карпогорского народного хора. Они потом говорили, как много делал для них Абрамов. И вот они запели. Не могу описать. Не знаю, ты представишь – запели-то, тихонько сговорясь, враз, но кто-то вдруг не выдерживал и срывался в рыдании, закрывал рот платком, чтоб не глушить песню, но другие в это время повышали голос, чтобы дать ей успокоиться. Потом, как на смену, прорывалось рыдание у другой, третьей. И люди шли непрерывно… Ближе к полудню стали выносить венки. Гроб и крышку несли на руках. Впереди несли застеклённый портрет. В стекле, как и в зеркале, отражались напоследок небо и деревня.

Цветы выпадали из корзин, из букетов, отпадывали от венков, и мы шли по цветам».

Хоронили Фёдора Абрамова 19 мая возле своего дома, на усадьбе, что на высоком угоре, поднявшемся над самой рекой Пинегой.

Место было выбрано не случайно. Сам завещал.

Евстолия Васильевна Клопова впоследствии вспоминала, как однажды во время последнего приезда Фёдора Абрамова в Верколу спросила у него: «Федя, от слов не умирают, а всё же, если чего случится, куда бы ты хотел похорониться? А он:

– В Верколу. Если вот сюда на угор ко своему дому?

– Не разрешат.

– Почему не разрешат, ведь всем видным людям разрешают.

– Ну а если не разрешат, то куда?

– С братом Михаилом рядом на кладбище.

Так мне ответил»{52}.

Последняя просьба Фёдора Александровича была исполнена земляками.

Много было люда в тот день в Верколе. Не то что Пинежье – вся земля Архангельская за все века своего существования не знала таких похорон! Хоронили не просто писателя, не просто сына Русского Севера, а истинного заступника народного, разве что сравнимого с Николаем Некрасовым или, может быть, со Львом Толстым. Оттого река народной скорби плотным потоком текла по главной улице Верколы. Запечатлевшая процессию кинохроника не даст обмануться по этому поводу.

Похороны в Верколе под залпы почётного караула. С кинокамерой Сергей Власов – артист Ленинградского Малого драматического театра. 19 мая 1983 г. Публикуется впервые

Племянник писателя Владимир Абрамов с супругой Анисией у могилы Фёдора Абрамова. Веркола. 1984 г. Публикуется впервые

«День с утра до вечера был солнечный, ветреный. Ветер шёл с реки холодный, но когда он стихал, становилось тепло. Пространство у могилы было огорожено, стояло оцепление из парней. Никто не рвался сквозь них, только одна старуха просилась: “Пустите ближе – много ли старуха места займёт”… Когда включили микрофон, показалось, что загремел гром. А это был ветер в сетке микрофона. Он то завывал, как в печной трубе, то будто пролетал тяжёлый самолёт. Самолёт и вправду пролетал далеко в небе, будто напомнил, что однажды Абрамов написал о серебряном крестике в небесах».

Много было перед открытой могилой, над лежащим в домовине Фёдором Абрамовым речей. Кто-то зачитывал по бумажке, но больше говорили от себя, от сердца, что шло от души в такую минуту. Писатели Солоухин, Белов, Личутин, Крупин, артисты МДТ Власов и Никитина…

«Гроб опустили при ружейном салюте. Подходили и бросали по горсти земли. Обнесли могилу жердевой оградой, к ней составили во много рядов венки и корзины с цветами».

Когда опускали гроб в могилу, кто-то приметил над угором, высоко в небе, кружащуюся не то журавлиную, не то лебединую пару…

«Белые лебеди, как ангелы, пролетели. Ангельская кротость, дух рублёвской “Троицы” снизошёл на всех, благость… И у многих были слёзы…» – прочитаем мы в абрамовском очерке «Когда умирает праведник». Нет, это не Провидение, но всё же…

Ангел-хранитель, шедший с Фёдором Абрамовым по жизни, принял его душу в свои объятия, забрав в неведомые, незримые человеку дали, избавив от земных мучений. Поживи Абрамов ещё немного, он бы наверняка воодушевлённо, как и миллионы своих соотечественников, принял время перестройки и вряд ли бы пережил 1990-е с их крахом Союза и полным уничтожением коренной патриархальной деревни, за судьбу которой он так переживал и боролся всю свою жизнь. По своим годам он мог бы перешагнуть рубеж тысячелетий и быть среди нас в новом веке, где вряд ли бы остался в стороне от всех процессов, бушующих в нашем обществе и в целом в мире. Он всегда был бойцом за правду и справедливость. Таким он бы и остался. Но судьба распорядилась иначе, и в мае 1983 года, когда Пинежье ещё только начинает как следует расправлять крылья от долгой зимы, трава-мурава на абрамовском угоре зазеленела уже без Фёдора Абрамова…

Спустя время любимый племянник Фёдора Абрамова Владимир бережно, плотно обложит могилку дорогого дядьки травяным дёрном и поставит на ней пирамиду из тёсаного смолистого ельника с навершиемной звезды, а в августе 1990 года, в год семидесятилетия писателя, на могиле будет установлен памятник творения его близкого друга Фёдора Мельникова – огромная каменная свеча, увенчанная по центру русским православным крестом.

В октябре 2017 года рядом с могилой писателя предадут земле и его вдову, всего три года не дожившую до столетнего юбилея. На вечный покой она могла остаться в Питере, в некрополе Александро-Невской лавры, где погребены её дед и отец, но она предпочла далёкую Верколу, и всё потому, что там был её Фёдор.

Эпилог. Малая планета № 3409 – Фёдор Абрамов

Потрясающая воображение жизнь и необыкновенная литературная судьба Фёдора Абрамова.

В одну из встреч со мной, когда книга о Фёдоре Абрамове была уже в работе, Александр Рубашкин, искренне любивший и ценивший Фёдора Александровича, в книге «Земля Фёдора Абрамова» сделал для меня такую надпись:

«Олегу Трушину! Ещё раз вспомнить Фёдора

и его широту и доброту за то, что он был.

Саша Р. 2018».

«Прижизненная слава – вещь очень сомнительная… – отметит в своём дневнике Александр Твардовский. – Никто из нас не знает, как и в каком ранге предстанет он перед потомством, перед временем. Но если бы мне было позволено мечтать о посмертной славе для моего творчества, мне бы хотелось, чтобы о нём сказали: оно было обращено к жизни, хотя и знало смерть; да, оно соприкасается со смертью, оно хорошо знает смерть, но любит жизнь»{53}.

Фёдор Абрамов словно знал, кем и в каком качестве он будет воспринят будущими поколениями. Он действительно, по его же выражению, озвученному на одной из читательских встреч, жил на своей земле, радовался и страдал за неё. Чтобы помочь искоренить беды, охватившие её, он отчаянно, не жалея себя, стучался во все двери общественного сознания, здравомыслия, но так и не достучался. Его проза и мысли стали воистину пророческими, и это ещё раз говорит о той чистоте души, с которой он жил.

Нет, он не мечтал о посмертной славе. Он вообще никогда не мечтал о славе, ибо всегда был выше её. Он просто очень хорошо знал цену своему слову и со своим восприятием действительности очень хорошо видел будущее.

Прошло немало времени со дня кончины Фёдора Абрамова, прошла смена поколений – естественный, грустный, но необратимый процесс. Но сегодняшнее поколение, как и поколения будущего, будет смотреть на мир крестьянской деревни середины XX века глазами Фёдора Абрамова, прилетать в архангельский аэропорт, наречённый его именем, и свысока, из бескрайних глубин Вселенной, будет светить звезда – малая планета № 3409, имя которой – Фёдор Абрамов.

Нам, ныне живущим и в чём-то знавшим время Фёдора Абрамова, можно с особым чувством гордости сказать: я был его современником! И уж совсем высоко подняв голову, что для многих покажется нереальным, произнести: я его видел и слышал!

Нужен ли писатель Фёдор Абрамов нам, живущим в новом веке, и тем, кто будет жить после нас? Нужно ли его бьющее в самое сердце слово, заставляющее думать и сопереживать? Нужно! И ещё как нужно! Для того, чтобы не только не потерять человеческое лицо, данное нам Всевышним, но и не растерятьте мирского бытия алмазы своей души, достичь наивысшей точки работы над самим собой, не впасть в дремоту сознания и мыслей, стать нравственно чище, воспитав в себе, пусть и невероятными усилиями, ясность помыслов, избавления от лукавого и с благодарностью возлюбив мир, в котором суждено родиться и жить, прочитав свою «Чистую книгу».

Именно этот громадный посыл нам, людям, и заложен в произведениях Фёдора Абрамова. Время действительно не обогнало наследие Фёдора Абрамова. Оно идёт в ногу с ним и так будет идти и дальше. Я в этом уверен!

Он, сумевший прочитать великую «Чистую книгу», открыл для нас всего лишь первые её страницы, предложив шагнуть в её мир, мир торжества правды и справедливости, душевной чистоты и любви к ближнему, совести, всего того, что греет и очищает душу от суеты сует. Его «Чистая книга» послана нам не в знак назидания, а со светлым помыслом торжества вечной справедливости и человеколюбия. Строить дом в душе человеческой – абрамовский завет. А при хорошем хозяине дом в сказку превращается!

Прошедший суровую школу жизни, истинно русский, обладавший потрясающим внутренним светом, с умной проницательной лукавинкой в глазах, выдающей доброе сердце, живший и творивший на земле ради торжества правды и никогда не изменивший этому пути, всегда ставящий свою ответственность за то, что происходило в стране на его веку, и никогда не уходившийнности, именно таким и был Фёдор Абрамов, русский писатель и гражданин своего Отечества.

Земной поклон Вам, Фёдор Александрович!

Санкт-Петербург – Архангельск – Веркола – Карпогоры – Вологда – Москва

2010–2020 годы

Основные даты жизни и творчества Ф. А. Абрамова

1920, февраль – окончание Гражданской войны на Пинеге.

29 февраля – в Верколе Архангельской губернии в семье крестьян Александра Степановича и Степаниды Павловны Абрамовых родился сын, названный при крещении Фёдором.

18 марта – крестины Фёдора в храме Святителя Николая Чудотворца в Верколе.

1921 или 1922 – смерть отца Александра Степановича Абрамова.

1928, сентябрь – поступление в Единую трудовую школу 1-й ступени.

1932, 16 июня – получение удостоверения № 1 об окончании Единой трудовой школы 1-й ступени.

Осень – принят в пятый класс Кушкопальской школы-пятилетки.

1934, март – первая поездка в Карпогоры к брату Василию. Начало обучения в Карпогорской средней школе № 1.

1935, июнь – желание поступить в Архангельский строительный техникум. Забирает документы из Карпогорской школы, но вскоре принимает решение вернуться и продолжить обучение.

1936, 2 октября – вступление в комсомол.

25 июня – едет в качестве пионервожатого в пионерский лагерь, открытый на территории Артемиево-Веркольского монастыря.

1 июля – публикация в районной газете «Лесной фронт» статьи «Счастливое детство».

1937, 4 марта – публикация стихотворения «Серго Орджоникидзе» в этой же газете.

Лето – работа пионервожатым в том же пионерском лагере. Пишет поэму «Испанка».

1938, 19 июня – выпуск из десятого класса Карпогорской средней школы № 1.

Август – поступление на филологический факультет Ленинградского государственного университета.

1939 – наброски для рассказа «Самая счастливая», оконченного в 1980 году.

1941, июнь – завершение обучения на третьем курсе филологического факультета ЛГУ. Участие в строительстве оборонительных укреплений на Карельском перешейке.

14 июля – зачислен в Ленинградскую армию народного ополчения, в 277-й «студенческий» батальон.

23 июля – уходит на фронт.

Сентябрь – участие в боях за Старый Петергоф.

24 сентября – ранение левого предплечья с повреждением лучевой кости.

25 сентября – доставлен в Ижорский военно-морской госпиталь, затем лечение в госпитале № 1170.

4 ноября – зачислен в 28-й батальон выздоравливающих.

16 ноября – зачислен рядовым 1-го ударного батальона 252-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии 55-й армии.

28 ноября – в бою в районе Шушар, удерживая натиск немецко-фашистских войск, рвущихся к Пулковским высотам, получает второе тяжёлое ранение – сквозная рана разрывной пулей бёдер обеих ног.

Ноябрь – вновь попадает в госпиталь № 1170, затем лечение в госпиталях № 2013 и № 1012. Проводит зиму в блокадном Ленинграде (по 17 февраля 1942 года).

1942, 17 февраля – эвакуация из блокадного Ленинграда на Большую землю по Дороге жизни.

Февраль – 10 марта – нахождение в госпиталях Харовской, Вожеги, Сокола Вологодской области.

10 апреля – возвращение в Карпогорыный отпуск по ранению.

20 апреля – 1 июля – преподавание литературы в Карпогорской школе.

27 июля – зачисление в 9125-ю часть, 29-й отряд 33-го запасного стрелкового полка, находящегося в Архангельске.

Курсант пулемётного училища в городе Цигломень Архангельской области.

1943, 15 апреля – поступает на службу в особый отдел контрразведки НКВД Архангельского военного округа.

17 апреля – принятие присяги сотрудника НКВД.

20 апреля – старший сержант Фёдор Абрамов переводится в резерв отдела контрразведки «Смерш» Архангельского военного округа в должности помощника оперуполномоченного.

18 июля – присвоение офицерского звания младшего лейтенанта.

4 августа – переведён на должность следователя Смерша.

29 октября – гибель при форсировании Днепра брата Николая Александровича Абрамова.

1944, 24 апреля – присвоение звания лейтенанта.

26 июля – награждён медалью «За оборону Ленинграда».

Ноябрь – переведён на должность старшего следователя Смерша. В городе Сокол Вологодской области у Нины Александровны Кашиной рождается сын Александр.

Декабрь – перевод следователем Смерша Беломорского военного округа в город Кемь.

28 декабря – назначается на должность старшего следователя ОКР «Смерш» Беломорского военного округа.

1945, 9 мая – встречает День Победы в Петрозаводске в отделе контрразведки НКВД.

22 октября – увольнение из органов НКВД.

Ноябрь – возвращение в Ленинградление в ЛГУ студентом третьего курса искусствоведческого отделения исторического факультета. Знакомство с Фёдором Фёдоровичем Мельниковым, будущим художником, скульптором.

1946, февраль – переводится на третий курс филологического факультета ЛГУ.

Весна – поселяется в студенческом общежитии на 7-й линии Васильевского острова.

Июнь – приезд в Верколу. Последняя встреча с матерью – Степанидой Павловной. Получение известия о награждении орденом Отечественной войны 2-й степени.

1947 – вступление в Университетское научное сообщество.

Январь – в Верколе смерть матери.

1948 – участие в разгромной кампании профессоров-космополитов в ЛГУ и Пушкинском Доме.

1 июля – получение диплома о высшем образовании и поступление в аспирантуру ЛГУ.

Лето – в Верколе пишет рассказ «Николай Николаевич», который так и не будет опубликован. Участие летом и осенью в строительстве колхозной Медведковской ГРЭС на реке Лидь в Ленинградской области.

Осень – встреча с Людмилой Владимировной Крутиковой, будущей супругой.

1949, август – публикация в «Вестнике ЛГУ» статьи «О “Поднятой целине” Михаила Шолохова».

1950, лето – на хуторе Дорищи Новгородской области начало работы над романом «Братья и сёстры».

1951, июнь – зачисление преподавателем кафедры советской литературы филфака ЛГУ.

1 ноября – защита диссертации на соискание научной степени кандидата филологических наук на тему «“Поднятая целина” М. Шолохова».

Декабрь – начало совместного проживания с Людмилой Крутиковой в коммунальной квартире общежития на Университетской набережной, 7/9.

1952 – начало публикации первых рассказов. В период с 1952 по 1957 год в журналах «Звезда» и «Нева» появятся «Рассказы деда Онкудина», «Мой друг Алёшка», «Последний взгляд», «В краю родном», «Один день её жизни», «Родной», «Записки о необыкновенном», «Горлинка», «Жизнь требует».

1954, апрель – публикация в журнале «Новый мир» статьи «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе». Начало травли Фёдора Абрамова в центральной и региональной печати.

26 апреля – пишет письмо первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущёву.

31 мая – 2 июня – пребывание в Москве. Первая встреча с Александром Твардовским в редакции журнала «Новый мир».

Лето – поездка с Людмилой Крутиковой на отдых в Крым.

Июнь – разбор статьи «Люди колхозной деревни…» на заседании ЦК КПСС.

18 июня – заседание партгруппы филологического факультета, на котором Фёдор Абрамов вынужден признаться в ошибочности статьи «Люди колхозной деревни…».

4 июля – отъезд в Верколу. Продолжение работы над романом «Братья и сёстры» (в рабочем варианте «Мои земляки»).

23 июля – Александр Твардовский освобождён с поста главного редактора «Нового мира». Назначение на эту должность Константина Симонова.

28 августа – выступление на пленарном заседании Ленинградского обкома КПСС с «покаянной» речью по поводу ошибочности статьи «Люди колхозной деревни…».

1955, июль – присуждение учёного звания доцента кафедры советской литературы филфака ЛГУ.

1956, апрель – утверждён в должности заведующего кафедрой советской литературы.

1958 – в Ленинградском отделении издательства «Учпедгиз» выходит книга «М. А. Шолохов: Семинарий» (в соавторстве с Виктором Гурой).

Июль – возвращение в «Новый мир» на должность главного редактора Александра Твардовского.

Сентябрь – в журнале «Нева» опубликован роман Фёдора Абрамова «Братья и сёстры». Поездка в Крым с Людмилой Крутиковой.

1959, март – выход романа «Братья и сёстры» отдельной книгой в Лениздате.

26 марта – подача заявления в Ленинградское отделение Союза писателей о вступлении.

Июль – выход журнала «Роман-газета» (№ 12) с романом «Братья и сёстры».

Май – июнь – находится в Верколе.

Вторая половина года – приобретение в Ленинграде на Охте двухкомнатной квартиры на Новочеркасском проспекте, 66.

1960, 24 марта – вступление в члены СП СССР.

Апрель – оставляет заведование кафедрой советской литературы и впоследствии уходит из ЛГУ.

Лето – сбор материалов к роману о Гражданской войне на Пинеге.

26 июля – первая на родине писателя читательская конференция по роману «Братья и сёстры», состоявшаяся в карпогорском районном Доме культуры.

Июль – сентябрь – путешествие на плоту по рекам Вые, Кулой, Юле, Юрасу, Покшеньге.

1961, январь – в журнале «Звезда» печатается цикл «На северной земле»: повесть «Безотцовщина», рассказы «Однажды осенью», «В Питер за сарафаном», «Собачья гордость».

Май – переезд в квартиру дома писателей на Петроградской стороне (улица Ленина, 34; ныне улица Широкая).

13 августа – смерть в Верколе брата Михаила Александровича Абрамова в возрасте пятидесяти пяти лет от заболевания лёгких.

1962, август – публикация в журнале «Нева» пьесы «Один Бог для всех».

1963 – выход в журнале «Нева» повести-очерка «Вокруг да около» (январь). В Ленинградском отделении «Художественная литература» выход сборника «Белая лодка».

9 апреля – постановление секретариата ЦК КПСС «Об ошибке редакции журнала “Нева” в связи с публикацией повести “Вокруг да около”». Начало новой всесоюзной травли Фёдора Абрамова в печати и общественных коллективах.

Май – поездка в Чехословакию.

11 июня – газета «Правда Севера» публикует открытое письмо односельчан писателю Фёдору Абрамову «К чему зовёшь нас, земляк?».

2 июля – публикация письма односельчан «К чему зовёшь нас, земляк?» в газете «Правда».

1964, июнь – участие в заседании выездного пленума правления СП РСФСР в Краснодаре.

Лето – путешествие по Орловщине и Тульской области. Посещение Ясной Поляны. Встреча с Валентином Булгаковым – секретарём Льва Толстого.

1965, март – участие во II съезде Союза писателей РСФСР, проходившем в Москве в Доме союзов.

1966, июль – участие в конференции «Памятники культуры Русского Севера» в Архангельске. Посещение Соловецких островов.

11 июля – случается микроинфаркт.

1967, 17 августа – читательская встреча с Фёдором Абрамовым в Доме культуры Верколы.

1968, январь – март – публикация в журнале «Новый мир» романа «Две зимы и три лета».

Решение редакции журнала «Новый мир» о выдвижении Фёдора Абрамова на соискание Государственной премии СССР за роман «Две зимы и три лета».

Осень – выступление в защиту Александра Солженицына. Направляет письмо в секретариат СП СССР. Посещение Франции.

1969 – выход романа «Две зимы и три лета» отдельной книгой в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель». Поездка в Финляндию.

Июнь – публикация в журнале «Новый мир» повести «Пелагея».

22 декабря – в селе Подюга Архангельской области смерть брата Василия Александровича Абрамова в возрасте пятидесяти пяти лет от инфаркта.

1970 – публикация в журнале «Новый мир» повести «Деревянные кони» (февраль). В Москве в издательстве «Советская Россия» выход сборника «Сосновые дети». Переезд в квартиру на 3-ю линию Васильевского острова, 58.

8 июня – избрание членом совета правления СП РСФСР по русской прозе.

1971 – постановка в Ленинградском театре им. Ленинского комсомола спектакля «Две зимы и три лета» по инсценировке Фёдора Абрамова и Владимира Токарева. Посещение Румынии.

2 июля – награждение орденом «Знак Почёта».

1972 – публикация в журнале «Наш современник» повести «Алька» (январь). Постановка в Алма-Ате в республиканском Русском театре драмы им. М. Ю. Лермонтова спектакля «Две зимы и три лета» по инсценировке М. Сулимова. В издательстве «Советский писатель» выходит сборник «Деревянные кони».

Декабрь – за повести «Алька» и «Деревянные кони» удостоен читательской премии совхоза «Алёховщина» Лодейнопольского района Ленинградской области.

1973 – посещение Японии.

Январь – февраль – публикация в журнале «Новый мир» романа «Пути-перепутья».

14 марта – регистрация брака Фёдора Абрамова и Людмилы Крутиковой.

Август – отказ подписать «Письмо 31-го» в газету «Правда», осуждающее Александра Солженицына.

15 октября – пишет завещание.

Вторая половина октября – поездка в Англию.

Декабрь – разрешение вопроса о приобретении дома в Верколе у Таисии Мининой.

1974 – постановка в Театре на Таганке режиссёром Юрием Любимовым спектакля «Деревянные кони». Русский драматический театр им. Н. Крупской в городе Фрунзе (ныне Бишкек) ставит спектакль «Пелагея и Алька» по инсценировке Фёдора Абрамова и Владимира Молько. Поездка в ФРГ. В Северо-Западном издательстве (Архангельск) выход книги «Пелагея и Алька». Первое издание трилогии «Пряслины» в издательстве «Современник».

18 декабря – выступление в Выборгском Дворце культуры (Ленинград) во время встречи редакции «Нового мира» с читателями.

1975 – присуждение Государственной премии СССР за трилогию «Пряслины». В Ленинградском отделении издательства «Художественная литература» выход двухтомника «Избранное» Фёдора Абрамова. Поездка в Финляндию и круиз вокруг Европы.

1976 – поездка во Францию.

1977 – посещение США, Финляндии, ГДР.

1978 – постановка студенческого спектакля «Братья и сёстры» на сцене Учебного театра «На Моховой» (Ленинград).

6 июня – выступление в Ленинграде в Доме журналиста.

Июнь – поездка на Алтай.

28 сентября – 8 октября – поездка в Армению.

Август – журнал «Москва» публикует статью-очерк «Пашня живая и мёртвая».

6 октября – выступление перед студентами филфака Государственного Ереванского университета.

Декабрь – публикация в журнале «Новый мир» романа «Дом».

1979, 18 августа – в газете «Пинежская правда» опубликовано «Письмо землякам: Чем живём-кормимся?».

Октябрь – журнал «Север» публикует рассказы «Из колена Аввакумова», «Слон голубоглазый», «Сказание о великом коммунаре».

17 ноября – газета «Правда» перепечатывает статью «Чем живём-кормимся?».

24 августа – присутствует на сессии Веркольского сельского совета на обсуждении открытого письма.

Осень – присутствует в карпогорском Доме культуры на конференции по роману «Дом».

1980 – награждение орденом Ленина. В издательстве «Современник» выход тетралогии «Братья и сёстры» в четырёх книгах.

29 февраля – празднование шестидесятилетия Фёдора Абрамова в Доме писателя им. Вл. Маяковского (Ленинград).

15 мая – премьера на сцене Малого драматического театра (Ленинград) спектакля «Дом» в инсценировке Льва Додина.

Сентябрь – публикация в журнале «Нева» повести «Мамониха».

15 декабря – творческий вечер в конференц-зале Библиотеки им. В. И. Ленина в Москве.

1981 – публикация в журнале «Нева» (№ 1) рассказов «Бабилей», «Валенки», «Золотые руки», «Бревенчатые мавзолеи», «Когда делаешь по совести»; в журнале «Север» (№ 1) цикла рассказов «Трава-мурава». Посещение Италии. Выход последнего тома трёхтомного собрания сочинений Фёдора Абрамова в издательстве «Художественная литература».

Март – работа в Архангельском областном архиве над материалами для романа «Чистая книга». Встречи с Ксенией Гемп.

Апрель – май – публикация «Травы-муравы» в журнале «Огонёк».

2 июля – выступление на VII съезде Союза писателей СССР с речью.

5 июля – публикация «Слова в ядерный век» в «Советской России».

6–13 августа – поездка в Печору, Нарьян-Мар, Пустозёрск.

10 октября – вылетает в Архангельск на премьеру спектакля «Дом» в Театре драмы.

30 октября – выступление в телестудии «Останкино».

7 декабря – госпитализация в НИИ психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева на 17 дней.

Конец декабря – лечение от пневмонииском НИИ пульмонологии.

1982 – поездка в Финляндию. В издательстве «Современник» выход сборника повестей и рассказов «Трава-мурава» (последнее прижизненное издание). Публикация в «Новом мире» (№ 5) рассказов «Жарким летом», «Куст рукотворный», «Райозеро», «Как Лукеша свою Маньку замуж выдавала».

11 мая – 28 мая – тяжёлая форма пневмонии после поездки на охоту в Карелию. Находится на лечении в ленинградской горбольнице № 31.

28 июля – 2 августа – поездка с Дмитрием Клоповым по местам, связанным с жизнью пинежской сказительницы Марии Кривополеновой. Работа над материалами для романа «Чистая книга».

29 августа – лёг на обследование в Ленинградский институт пульмонологии.

4 сентября – составление завещания.

21 сентября – операция по удалению половины левого лёгкого в связи с эхинококкозом.

27 ноября – переезд в квартиру Морского дома на Петровской набережной (Мичуринская улица, 1).

1983, апрель – планирует поездку в Испанию. Едет в Москву, но вскоре возвращается из-за обострившейся желчекаменной болезни.

23 апреля – ложится в Ленинградский институт пульмонологии.

30 апреля, 1–2 мая – последний раз находится в квартире на Мичуринской, 1. Работа над черновиками повести «Из жития Фёдора Стратилата».

12 мая – операция по удалению желчного пузыря. Перед операцией завершает правку последних рассказов – «Потомок Джима», «Есть, есть такое лекарство», «Стёпка».

В ночь на 14 мая – придя в сознание, Фёдор Александрович Абрамов умирает в отделении реанимации Института пульмонологии.

18 мая – отпевание в Князь-Владимирском соборе на Петроградской стороне. Гражданская панихида в Ленинградском доме писателя.

19 мая – похоронен в деревне Верколе на абрамовском угоре своей усадьбы.

Литература

Основные произведения Ф. А. Абрамова: романы, повести, рассказы, статьи, изданные в СССР

Люди колхозной деревни в послевоенной прозе // Новый мир. 1954. № 4.

[В соавторстве с В. В. Гурой]. М. А. Шолохов: Семинарий. Л.: Учпедгиз, 1958.

Братья и сёстры: Роман // Нева. 1958. № 9; М.: Гослитиздат, 1959.

На Северной земле: [Безотцовщина: Повесть; Однажды осенью; Собачья гордость; В Питер за сарафаном]. Рассказы // Звезда. 1961. № 1.

Безотцовщина: Повесть и рассказы. М.; Л.: Советский писатель, 1962.

Один Бог для всех: Пьеса в 4 действиях, 11 картинах // Нева. 1962. № 8.

На Северной земле: [Жила-была сёмужка…: Северная быль; Последняя охота; Сосновые дети]. Рассказы // Звезда. 1962. № 4.

Вокруг да около: [Повесть] // Нева. 1963. № 1.

Жила-была сёмужка // Белая лодка: Рассказы и очерки. М.: Советская Россия, 1963.

Братья и сёстры. Безотцовщина. Жила-была сёмужка: Рассказы. Л.: Лениздат, 1963.

Братья и сёстры. Безотцовщина: Рассказы / Послесл. Н. Губко. М.; Л.: Художественная литература, 1966.

Две зимы и три лета. [Роман] // Новый мир. 1968. № 1–3; Л.: Советский писатель, 1969.

Пелагея: [Повесть] // Новый мир. 1969. № 6.

Сосновые дети: Повесть и рассказы. М.: Советская Россия, 1970.

Деревянные кони: Из рассказов Олёны Даниловны // Новый мир. 1970. № 2.

Материнское сердце // Москва. 1970. № 9.

Братья и сёстры. Две зимы и три лета: Романы. Л.: Советский писатель, 1971.

Деревянные кони: Повести и рассказы. Л.: Советский писатель, 1972.

Из рассказов Олёны Даниловны. Л.: Детская литература, 1972.

Алька: [Повесть] // Наш современник. 1972. № 1.

Последняя охота: Повести и рассказы / Предисл. А. Туркова. М.: Советский писатель, 1973.

Сказки старой лошади: [Рассказ] // Дружба народов. 1973. № 6.

Пути-перепутья: Роман // Новый мир. 1973. № 1–3; М.: Современник, 1973 (Новинки «Современника»).

Деревянные кони: Пьеса в 2 действиях по повестям «Деревянные кони», «Пелагея», «Алька» / Отв. ред. Э. Левина. М.: ВААП, 1974.

Пелагея и Алька: [Повести и роман] / Вступ. ст. Ш. Галимова. Архангельск: Северо-Западное книжное изд-во, 1974 (Земля родная).

Пряслины: [Трилогия]. М.: Современник, 1974.

Олёшина изба: [Повести, рассказы]. Архангельск: Северо-Западное книжное изд-во, 1974.

Избранное: В 2 т. М.: Художественная литература, 1975.

Михей и Иринья: [Рассказ] // Сельская жизнь. 1975. 23 ноября.

Избранное: Т. 1. М.: Известия, 1976 (Библиотека журнала «Дружба народов»).

Олёшина изба. Михей и Иринья: [Рассказы] // Наш современник. 1976. № 1.

«Никогда не забуду первую встречу с Учителем» // Комсомольская правда. 1976. 10 февраля.

Учитель // Шаги: Ежегодник Союза писателей СССР: Очерк и художественная публицистика. Вып.3. М.: Известия, 1976–1977.

[В соавторстве с А. Чистяковым]. Пашня живая и мёртвая // Москва. 1978. № 8.

Деревянные кони: Повести и рассказы. М.: Современник, 1978; Л.: Лениздат, 1979.

Дом: [Роман] // Новый мир. 1978. № 12; Л.: Советский писатель, 1979.

Пролетали лебеди: Рассказы. Л.: Детская литература, 1979.

Чем живём-кормимся: Открытое письмо землякам // Пинежская правда. 1979. 18 августа.

Жила-была сёмужка: Повести. Л.: Детская литература, 1980.

Пелагея. Алька: Повести. М.: Современник, 1980.

Из колена Аввакумова // Рассказ-79: [Сборник] / Сост. В. Мирнев. М.: Современник, 1980.

Алые олени. М.: Малыш, 1980.

Братья и сёстры: Роман: В 4 кн.: Кн. 1–2. М.: Современник, 1980.

[В соавторстве с А. Чистяковым]. Где строить село? // Советская Россия. 1980. 6 июля.

Мамониха: [Повесть] // Нева. 1980. № 9.

Трава-мурава // Советская Россия. 1980. 16 ноября.

Собрание сочинений: В 3 т. Л.: Художественная литература, 1980–1982.

Бабилей: Рассказы. Повести. Л.: Советский писатель, 1981.

[В соавторстве с А. Чистяковым]. От этих весей Русь пошла… // Нева. 1981. № 4.

Трава-мурава: Повести и рассказы. М.: Современник, 1982.

Две зимы и три лета: Роман. Ижевск: Удмуртия, 1982 (Сельская библиотека Нечерноземья).

Произведения Ф. А. Абрамова, неизданные при его жизни (включая сборники)

Были-небыли / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Родина. 1989. № 1.

Душа и слово: Статьи. Выступления. Беседы. Интервью. Заметки/ Сост. Л. В. Крутикова-Абрамова. Архангельск: Лоция, 2011; 2020.

Есть, есть такое лекарство! Рассказ / Публ. Л. Крутиковой-Абрамовой // Советская Россия. 1984. 29 февраля.

Жить в ладу с собой: Из записных книжек (1954–1983) / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Северный комсомолец. 1986. 29 февраля.

Зёрна памяти: Заметки-воспоминания об А. Твардовском / Подг. текста Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Литературная газета. 1985. 19 июня.

Золотые руки // Характер советский: [Рассказы советских писателей] / Сост. Н. Машовца. М.: Молодая гвардия, 1983.

Из записных книжек (1954–1983) / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Север. 1985. № 7.

Из неопубликованного: Обращение к землякам 8 ноября 1975 года. Ленинград // Студенческий меридиан. 1990. № 2.

Из цикла «Были-небыли» / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Книжное обозрение. 1988. 30 декабря.

Как Лукеша свою Маньку замуж выдавала. Куст рукотворный // Человек на своём месте: [Сборник] / Сост. Т. Н. Филиппкова. М.: Советская Россия, 1983.

Личности нужны России: Заметки о писателях / Подг. текста Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Литературное обозрение. 1987. № 4.

На ком земля держится: Из архива писателя // Имя его неизвестно: Сборник произведений советских писателей о Великой Отечественной войне. М.: Современник, 1986.

На ниве духовной: Очерк / Подг. текста Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Наш современник. 1986. № 7.

На чьей лошади? [Рассказ] / Публ. Л. Крутиковой-Абрамовой // Ветеран. 1988. № 24.

Николай Николаевич: [Рассказ] // Советский воин. 1989. № 15.

О войне и Победе / Сост. Л. В. Крутикова-Абрамова. СПб.: Нева, 2005.

О современной песне. Балалайка: Из заметок об искусстве / Подг. текста Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Советская культура. 1990. 24 февраля.

О хлебе насущном и хлебе духовном / Сост., авт. предисл. Л. В. Крутикова-Абрамова. М.: Молодая гвардия, 1988.

[В соавторстве с А. Чистяковым]. Пашня живая и мёртвая: Очерки, рассказы, стихи / Вступ. ст. Г. Горышина. Л.: Советский писатель, 1987.

Последние рассказы / Публ. и предисл. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Север. 1984. № 10.

Потомок Джима: [Рассказ] / Публ. Л. Крутиковой-Абрамовой // Правда. 1983. 17 декабря.

Сан Саныч // Острова: Сборник рассказов ленинградских писателей. Л.: Советский писатель, 1983.

Семь вёрст до небес: Фрагменты воспоминаний об А. Яшине / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Литературная Россия. 1983. 25 ноября.

Слово в ядерный век: Статьи. Очерки. Выступления. Интервью. Литературные портреты. Воспоминания. Заметки. М.: Современник, 1987 (Библиотека «О времени и о себе»).

Собрание сочинений: В 6 т. / Cост. Л. В. Крутикова-Абрамова; под ред. Д. С. Лихачёва. Л.: Художественная литература, 1990–1995.

«Соэ». За земляков. А у папы были друзья? [Рассказы] / Публ. и предисл. Л. Крутиковой-Абрамовой // Огонёк. 1988. № 9.

Так что же нам делать? Из дневников, записных книжек, писем. Размышления, сомнения, предостережения, итоги / Сост. Л. В. Крутикова-Абрамова. СПб.: Нева, 1995.

Трава-мурава: Миниатюры / Публ. Л. В. Крутиковой-Абрамовой // Советская Россия. 1984. 29 февраля.

Франтик. Старухи: Рассказы // Набат сердца: Рассказы. Повести. Роман: [Сборник] / Сост. В. Пелихов. М.: Молодая гвардия, 1988.

Чем живём-кормимся: Очерки. Статьи. Воспоминания. Литературные портреты. Заметки. Размышления. Беседы. Интервью. Выступления / Вступ. ст. Ф. Кузнецова. Л.: Советский писатель, 1986.

Чистая книга Фёдора Абрамова: [Сборник] / Сост. Е. И. Тропичева, О. В. Кононова. Архангельск: Лоция, 2015.

Публикации о жизни и творчестве Ф. А. Абрамова

Ажгихина Н. Куда звал земляк // Литературное обозрение. 1988. № 12.

Андреев Ю. Большой мир: О прозе Фёдора Абрамова // Нева. 1973. № 3.

В мире Фёдора Абрамова / Изд. подг. Л. В. Крутикова-Абрамова, Г. Г. Мартынов. СПб.: ЛИК, 2005.

Воспоминания о Фёдоре Абрамове / Сост. Л. В. Крутикова-Абрамова, А. И. Рубашкин. М.: Советский писатель, 2000.

Галимов Ш. З. Фёдор Абрамов: Творчество, личность. Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1989.

Гемп К. П. «Возжечь человеческое…» // Фёдор Абрамов и Север: [Сборник] / Сост. Е. Ш. Галимова. Архангельск: ГО СССР. Архангельский филиал, 1992.

Горнак В. В. Система образных средств языка в творчестве Ф. А. Абрамова: Автореф. дисс. … канд. филол. наук: 10.02.01. Минск, 1991.

Додин Л. А. Путешествие без конца: Диалоги с миром. СПб.: Балтийские сезоны, 2009.

Доморощенов С. Н. Великий счастливец: Биография Фёдора Абрамова: К столетию со дня рождения писателя. 1920–2020. Архангельск: КИРА, 2020.

Егорова Л. В. Мой Фёдор Абрамов: Биография отдельного лица. Архангельск: Литературный музей, 2005.

Жернаков Н. Кони мои, деревянные кони… // Литературная Россия. 1985. 1 марта.

Земля Фёдора Абрамова / Сост. Л. Крутикова-Абрамова. М.: Современник, 1986.

Золотусский И. П. Фёдор Абрамов // Золотусский И. П. В свете пожара: О дореволюционной и советской русской литературе. М.: Современник, 1989.

Золотусский И. П. Фёдор Абрамов: Личность. Книги. Судьбы. М.: Советская Россия, 1986.

Коняев Н. Главы из неопубликованной книги «Житие Фёдора Абрамова» // Двина. 2010. № 2; 2020. № 1.

Крутикова-Абрамова Л. В. В поисках истины: Воспоминания и размышления о прожитой жизни. Архангельск: Площадь искусств, 2015.

Крутикова-Абрамова Л. В. Дом в Верколе. Л.: Советский писатель, 1988.

Крутикова-Абрамова Л. В. Жива Россия: Фёдор Абрамов: Его книги, прозрения и предостережения. СПб.: Атон, 2003.

Личутин В. В. Душа неизъяснимая: Размышления о русском народе. М.: Современник, 2012.

Македонов А. Дом Фёдора Абрамова // Ленинградская панорама: Литературно-критический сборник / Сост. Я. А. Гордин и др. Л.: Советский писатель, 1984.

Мартынов Г. Г. Летопись жизни и творчества Фёдора Абрамова: 1920–1983: В 4 кн. / Науч. ред. А. Г. Тимофеев. СПб.: Мiръ, 2015–2019 [по наст. время]. Кн. 1: 1920–1958; Кн. 2: 1959–1965; Кн. 3: 1966–1969.

Маслов И. С. Фёдор Абрамов: Повесть-исследование. Харьков: Майдан, 2005.

Немиров П. И. Фёдор Абрамов и его земляки. Архангельск: КИРА, 2019.

Оклянский Ю. М. Дом на угоре: О Фёдоре Абрамове и его книгах. М.: Художественная литература, 1990.

Панков А. А. Время и книги. М.: Современник, 1987.

Петров А. В. Родниковое слово Фёдора Абрамова. Архангельск: КИРА, 2020.

Потёмкин В. Время и правда // Литературная Россия. 1987. 27 ноября.

Распутин В. Г. И талант, и мужество, и совесть // Восточно-Сибирская правда. 1983. 18 мая.

Рубашкин А. И. В доме Зингера и вокруг него: Воспоминания. Портреты. Письма. СПб.: Logos, 2005 (Петербуржцы о городе и людях).

Савельев И. Фундамент по имени жизнь // Слово. 2009. № 6.

Турков А. М. Фёдор Абрамов: Очерк. М.: Советский писатель, 1987.

Фёдор Абрамов и Север: [Статьи, воспоминания, стихотворения, посвящения] / Ред.-сост. Е. Ш. Галимова. Архангельск: ГО СССР. Архангельский филиал, 1990.

Ханбеков Л. В. Велением совести и долга: Очерк творчества Фёдора Абрамова. М.: Современник, 1989.

Характеры и судьбы: Проза Фёдора Абрамова: Сборник научных статей, посвящённый 90-летию со дня рождения писателя. СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2010.

Личные архивы Ф. А. Абрамова

Институт русской литературы (ИРЛИ) РАН (Пушкинский Дом), Санкт-Петербург. Фонд 743

ФКУ Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва. Фонд 631

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе, Архангельская область, филиал Архангельского областного краеведческого музея

ГБУ культуры Архангельской области «Архангельская областная научная библиотека им. Н. А. Добролюбова», Архангельск

Примечания

1

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Воспоминания Марии Александровны Абрамовой, записанные сотрудником музея Александрой Фёдоровной Абрамовой [при личной беседе] 16 января 1987 года.

2

Богданов А. Н., Шумилов Н. А. Родословная Абрамовых. Архангельск, 2001.

3

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Фонд персональный (Ф. П.). Оп. 2. № 12–13.

4

Золотусский И. П. Фёдор Абрамов: Личность. Книги. Судьбы. М.: Советская Россия, 1986. С. 11.

5

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. П. Оп. 2. № 12–13.

6

Золотусский И. П. Фёдор Абрамов… С. 10; Мартынов Г. Г. Летопись жизни и творчества Фёдора Абрамова: 1920–1983: В 4 кн. СПб.: Мiръ, 2015–2019 [по наст. время]. Кн. 1: 1920–1958. С. 24–25.

7

Фёдор Абрамов в воспоминаниях земляков // Пинежская правда. 1989. 25 мая; Мартынов Г. Г. Указ. соч. С. 26.

8

Пришвин М. М. Дневники: 1932–1935: Кн. 8. СПб.: Росток, 2009. С. 720.

9

Костиков В. В. Не будем проклинать изгнанье… Пути и судьбы русской эмиграции. М.: Международные отношения, 1990. С. 176.

10

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Воспоминания М. А. Абрамовой, записанные сотрудником музея А. Ф. Абрамовой 16 января 1987 года.

11

Несколько позже рукописный текст этого выступления писателя был отредактирован Л. В. Крутиковой-Абрамовой и под заголовком «Работа – самое большое счастье» впервые был опубликован в «Учительской газете» от 28 февраля 1985 года. Позже статья печаталась в ряде сборников, в том числе: Абрамов Ф. А. Собрание сочинений: В 6 т. Л.: Художественная литература, 1992. Т. 5. С. 35–36.

12

Галочкина С. Ю. Фёдор Абрамов в воспоминаниях земляков // Фёдор Абрамов и Север: [Статьи. Воспоминания. Стихотворные посвящения] / Сост. Е. Ш. Галимова. Архангельск: ГО СССР. Архангельский филиал, 1990. С. 120.

13

Абрамов Ф. А. Выступление на VII съезде писателей СССР 2 июля 1981 года: [Стенограмма] // Советская Россия. 1981. 5 июля.

14

Минина К. А. Давние годы: Школа в 20-е годы // Пинежская правда. 1977. 15 ноября.

15

Галочкина С. Ю. Указ. соч. С. 121.

16

Галочкина С. Ю. Указ. соч. С. 121.

17

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп. 5, 7.

18

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. № 1172/52 КП инв. № 143. Ф. П. Оп. 7.

19

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. № 1172/52 КП инв. № 143. Ф. П. Оп. 7. Воспоминания У. А. Абрамовой, записанные С. Ю. Галочкиной.

20

Мельницкая Л. В Верколу, к Абрамову… // Правда Севера. 1987. 1 марта.

21

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп 1, 6; Ф. 2. П. Оп. 1.

22

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп 1, 6; Ф. 2. П. Оп. 1.

23

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп 1, 6; Ф. 2. П. Оп. 1.

24

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп 1, 6; Ф. 2. П. Оп. 1. Воспоминания Т. А. Черноусовой, записанные 30 марта 1987 года.

25

Районная художественная олимпиада // Лесной фронт. 1937. 7 июля. № 40.

26

Мельницкая Л. Указ. соч.

27

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп. 5, 7.

28

Письмо А. Е. Кошкиной Ф. А. Абрамову // ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН. Ф. 743. Личный архив Ф. А. Абрамова. Переписка, далее цитируемая в книге, взята из того же источника.

29

Каган М. На войне и после // Абрамов Ф. А. О войне и Победе. СПб.: Петроцентр, 2015 (Писатели на войне, писатели о войне). С. 178.

30

Васильева И. Памяти Фёдора Александровича Абрамова: Слово прощания // Ленинградский университет. 1983. 3 июня. № 21. С. 2.

31

РГАЛИ. Ф. 631 Союз писателей СССР (Москва, 1934–1991). Оп. 39. Ед. хр. 47. Л. 20–23. Личное дело Ф. А. Абрамова.

32

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 3. Шкаф 1. Полка 5. Папка 35. Личное дело Ф. А. Абрамова. «Смерш».

33

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 2. Оп. 2, 12, 13. Справка № 30599 от 03 февраля 1982 года.

34

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Ф. 1. П. Оп. 5, 7.

35

Хренков Д. Т. Каждое слово – дорого // Звезда. 1989. № 5. С. 132.

36

Мельников Ф. Ф. Откуда пошли «Братья и сёстры» // Воспоминания о Фёдоре Абрамове / Сост. Л. В. Крутикова-Абрамова, А. И. Рубашкин. М.: Советский писатель, 2000. С. 85.

37

Симонов К. М. Истории тяжёлая вода: Воспоминания. М.: ПРОЗАиК, 2015. С. 597–598.

38

Турков А. М. Фёдор Абрамов: Очерк. М.: Советский писатель, 1987. С. 42.

39

Твардовский А. Т. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009. Т. 2: 1967–1970. С. 441.

40

По ткани повести. Заметки на полях новой книги // Пинежская правда. 1969. 23 августа.

41

Додин Л. А. Путешествие без конца: Диалоги с миром. СПб.: Балтийские сезоны, 2013. С. 368.

42

Додин Л. А. Путешествие без конца: Диалоги с миром. СПб.: Балтийские сезоны, 2013. С. 87.

43

Додин Л. А. Путешествие без конца: Диалоги с миром. СПб.: Балтийские сезоны, 2013. С. 8–9.

44

Литературно-мемориальный музей Ф. А. Абрамова в Верколе. Воспоминания К. П. Гемп записаны сотрудниками музея с магнитофонной ленты. Архангельск. 1986 год.

45

Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1888. С. 375.

46

Сараскина Л. И. Достоевский. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 674.

47

Ступаков В. В. Покидая литературу: От всего остаётся метафора. СПб.: Дмитрий Буланин, 2009. С. 227–235.

48

Рубашкин А. И. В доме Зингера: Воспоминания. Портреты. Письма. СПб.: Петрополис, 2015. С. 93.

49

Золотусский И. П. Фёдор Абрамов // Золотусский И. П. В свете пожара: О дореволюционной и советской русской литературе. М.: Современник, 1989. С. 156.

50

ФКУ РГАЛИ. Москва. Личное дело Ф. А. Абрамова. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 47.

51

Белинский А. И. Отзвук времени: Листки воспоминаний. СПб.: Дума, 2018. С. 230.

52

«Каким я помню писателя». Воспоминания Е. В. Клоповой // Пинежская правда. 1990. 27 сентября.

53

Твардовский А. Т. Новомирский дневник: В 2 т. М.: ПРОЗАиК, 2009. Т. 2: 1967–1970. С. 239.

Сноски

1

По сведениям исследователя пинежских родословных Елены Немытовой (город Северодвинск, Архангельская область), существуют ещё два поколения семьи Абрамовых. Корни идут от Михаила Абрамова. У него было двое сыновей – Трифон и Спиридон. У Трифона – трое сыновей, среди них Иван (1673–1750).

2

29 февраля – день святого Иоанна Кассиана Римлянина. Русская православная церковь чествует этого святого в соответствии с юлианским календарём 13 марта. На Русском Севере, в частности на Пинежье, на григорианский календарь летосчисления, принятый декретом Совета народных комиссаров 26 января 1918 года, не переходили. Староверы-поморы, как и прежде, пользовались юлианским календарём, и все метрические данные в церковных росписях велись именно по старому летосчислению без всяких поправок на новый стиль. В народном поверье 29 февраля вспоминают как Касьянов день, или Касьян-високос. В сказках и легендах восточных славян образ святого Касьяна, несмотря на всю праведность реального святого, рисуется отрицательным и даже демоническим, как отголосок языческих представлений о «плохом» и «хорошем» времени. Последний день зимы и последний день старого года (в древности год начинался 1 марта) с мифологической точки зрения был самым «плохим» и страшным, ведь наступал переход от старого к новому, от одной реальности к другой.

3

Пожня – сенокосный луг.

4

День обретения мощей благоверного князя Феодора Ростиславича Чёрного, Смоленского.

5

Тогда эта запись так и не вышла в эфир ленинградского радио, а спустя многие годы плёнка с выступлением писателя была обнаружена в архиве радиостудии и стенографирована Н. Ажгихиной, аспиранткой факультета журналистики МГУ. Копия стенограммы была передана автором в музей писателя в Верколе.

6

Данная организация была структурой Союза писателей СССР, и выдаваемое удостоверение при вступлении определяло членство именно в СП СССР.

7

Официальное название – Учебный театр «На Моховой».

8

Весьма интересную характеристику Альберту Андреевичу Беляеву дал писатель Василий Павлович Аксёнов в своём обращении в секретариат СП СССР и отдел культуры ЦК КПСС в 1975 году: «Мне представляется, что этот человек рассматривает Союз писателей как свою вотчину, а писателей как своих крепостных. Более того, мне представляется, что наша литература сегодняшнего дня развивается под влиянием вкуса А. А. Беляева, а вкус его мне представляется серым… Деятельность А. А. Беляева строится по стародавнему принципу “тащить и не пущать”. В его лице я вижу человека некомпетентного… Каждая из этих встреч приносила мне неприятности, досаду и унизительное ощущение своей кабальной зависимости… Полагаю, что люди с таким узким интеллектуальным кругозором не вправе руководить литературой». (Аксёнов В. П. «Ловите голубиную почту…»: Письма (1940–1990 гг.) / Сост. В. М. Есипов. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 404.)

9

Как священномученик и исповедник Аввакум почитается Русской православной старообрядческой церковью.

10

Здесь и далее орфография и пунктуация писем Нины Кашиной сохранены.

11

Людмила Крутикова-Абрамова в книге воспоминаний «В поисках истины» указывает, что отпевание Фёдора Абрамова состоялось заочно в Казанском соборе на Невском проспекте. Однако, по сведениям Галины Абрамовой, отпевание было не заочным и прошло оно именно в Князь-Владимирском соборе на Петроградской стороне, а вот поминальная служба на сороковой день была осуществлена уже в Казанском соборе, настоятелем которого впоследствии и стал протоиерей Павел Красноцветов (1932–2019).

Content

Олег Дмитриевич Трушин
Фёдор Абрамов. Раненое сердце

Предисловие. Оглянуться на Фёдора Абрамова

Часть 1. «Я родился в деревне…»: 1920–1940

«Касьянов сын»

Маломощный середняк

Первый ученик

Студент

Часть 2. «Моё место на фронте…»: 1941–1945

Ополченец – рядовой – курсант

Лейтенант Смерша

Часть 3. На пути к «Братьям и сёстрам»: 1946–1951

«Я возвращаюсь на филфак…»

Аспирант

Часть 4. «На чём стою, на том и стоять буду»: 1952–1957

Часть 5. «Где оно – Пекашино?» Роман «Братья и сёстры»: 1958–1959

Часть 6. На вольных хлебах литературы: 1960–1965

От «Безотцовщины» к легенде о великом Лохе…

«К чему зовёшь нас, земляк?»

Часть 7. «…Давно не читал такой рукописи…»: 1966–1971

«Я ведь написал честную книгу…»

«Пелагея»

«Такие старухи есть в деревнях…»

«Я ведь праздников не люблю»

«Алька»

Часть 8. «Пути-перепутья»: 1972–1975

«Очень просим в случае несчастья…»

«Дом-то мой… самый жалкий в деревне»

«Премию дали… Счастлив ли я?»

Часть 9. Абрамов и театр: «Превыше всего не люблю халтуру»

«…Не было охоты, да нужда заставила»

«По душе мне и Ваша смелость…»

«Вы мою Альку играете лучше, чем я её написал!»

«Ржут “Кони” на Таганке»

«Удивительная атмосфера в этом спектакле…»

«Диво дивное эти ихние “Братья и сёстры”!»

Часть 10. «Да, роман называется “Дом”…»: 1976–1978

Часть 11. «Ни во что не верю, нигде не вижу проблеска…»: 1979–1981

«Письмо землякам»

«Мамониха»

«Доколе будут сажать литературу в клетку?!»

«Честность, честь, боль – Ваши книги…»

Часть 12. «У меня нет сына…»

Часть 13. «Достоевский – мой любимый писатель…»: Два Фёдора – связь эпох

Часть 14. «Работать. Из последних сил работать»: 1982–1983

«Качался между жизнью и смертью…»

1983 год

Эпилог. Малая планета № 3409 – Фёдор Абрамов

Основные даты жизни и творчества Ф. А. Абрамова

Литература

Примечания