Штейнберг Зигфрид Генрих

История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий

Зигфрид Генрих Штейнберг

История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий

STEINBERG S.H.

FIVE HUNDRED YEARS of PRINTING

ПЯТЬ ВЕКОВ ОТ ПЕРВОГО ПЕЧАТНОГО СТАНКА ДО СОВРЕМЕННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2020

Вступление

Речь считалась возвышеннейшим свойством человека, а писаное слово – венцом его трудов. Затем появилась печать, еще сильнее овладевая мыслью – широким и полновластным царством распространения правды и возрастания любви.

Вордсворт

История печати является неотъемлемой частью общей истории цивилизации. Как основное средство передачи идей, печать затрагивает почти все сферы человеческой деятельности. Ни политические, конституционные, церковные и экономические события и явления, ни общественные, философские и литературные течения невозможно до конца понять, не осознав влияние, которое оказала на них печать. Как отрасль бизнеса, торговля печатными изданиями участвует в экономическом развитии многих других отраслей промышленности и торговли. Основанная на техническом процессе, она тесно связана с развитием прикладных наук. История печатных шрифтов – всего лишь побочная тема. Иными словами, изменение шрифтов следует связывать с новыми потребностями или новыми открытиями, которые стали возможны благодаря техническим усовершенствованиям; с коммерческими соображениями печатников и издателей или, наконец, с общественными переменами, в том числе вкусов и моды, в среде читающей публики.

В 1439 году Гутенберг назвал свое судьбоносное изобретение «приключением и искусством»; и с тех пор «приключение и искусство» всегда оставались типичными чертами печатной книги, начиная с авторского замысла и заканчивая готовой продукцией на полке книжного магазина и в шкафу у книгочея.

Историю печати наборным шрифтом можно условно разделить на следующие периоды:

1. 1450—1550 годы – век творцов, ставший свидетелем изобретения и возникновения практически всех принципов, характерных для современной печати.

2. 1550—1800 годы – эпоха консолидации, которая развила и усовершенствовала достижения предыдущего периода преимущественно в консервативном духе.

3. С 1800 года по настоящее время – период огромных технических свершений, радикально изменивший методы производства и распространения печатной продукции, а также традиции производителей и читателей.

Глава 1

Первый век печати 1450-1550

Инкунабулы

Любой исторический период – это подручное средство: не было такого, чтобы человечество легло спать в Средневековье и проснулось в современности. Однако некоторые из этих произвольно выбранных временных разрывов порой наносят больше вреда для реального понимания этой важной отрасли человеческого прогресса, чем ограничение термина «инкунабула» сроком от первой книги, отпечатанной Гутенбергом, до 31 декабря 1500 года. Эта дата надвое разрезает самый плодотворный период нового искусства, сокращая жизнь части его величайших творцов, например Антона Кобергера (1445—1513), Альда Мануция (1450– 1515), Антуана Верара (ум. в 1512 г.), Иоганна Фробена (1460—1527), Анри Этьенна (1460—1520) и Жоффруа Тори (1480—1533).

Слово «инкунабула» применительно к печати было впервые употреблено Бернардом фон Маллинкродтом, деканом Мюнстерского собора, в трактате De ortu et progressu artis typographicae, «О возникновении и развитии типографского искусства» (Кёльн, 1639), которым он отметил второй столетний юбилей изобретения Гутенберга. Там он описывает период от Гутенберга до 1500 года словами prima ty-pographiae incunabula[1] – время, когда типографское искусство еще лежало в колыбели. Французский иезуит Филипп Лаббе в своем труде Nova bibliotheca librorum manuscrip-torum, «Новая библиотека рукописных книг» (1653), уже уравнивал понятие «инкунабула» с «периодом первой печати до 1500 года». В XVIII веке люди, чьи познания в латыни были куда скромнее, относили этот термин к книгам, напечатанным в указанный период, а авторы XIX века, вообще не владевшие латынью, в конце концов придумали единственное число этого слова – Inkunabel, incunable, incunabulum, инкунабула, – которое стало обозначать отдельное издание, вышедшее из-под печатных прессов в XV веке.

Такое ограничение периода инкунабул долгое время приводило к тому, что подавляющее большинство исследователей сосредотачивались на XV веке, прискорбным образом пренебрегая началом XVI века. Таким образом создалось впечатление, будто переход от одного века к новому означал конец одной и начало другой эры в истории печати, книгоиздания и книготорговли в целом. Это совершенно не соответствует истине.

Основные свойства, которые объединяют вторую половину XV и первую половину XVI века, сводятся к следующему: функции словолитчика – изготовителя шрифта, печатника, издателя, редактора и продавца книг практически не дифференцированы; один и тот же человек или одна и та же фирма, как правило, объединяет в себе все или большинство этих ремесел и профессий. Парижанин Клод Гарамон (ум. в 1561 г.), лионец Жакоб Сабон и (с 1571 г.) Франкфурт первыми разделили разработку шрифтов и пуансонов и литье литер, а Робер Этьенн (ум. в 1559 г.) завершил собою эпоху великих ученых-печатников. Более того, к 1540 году печатное и издательское дело едва только вышло за рамки первых неугомонных мастеров, которым хватало опыта в ремесле и духа авантюризма, чтобы открывать свои мастерские где угодно и переезжать с места на место с легкостью, возможной благодаря малому размеру оборудования и тонкому кошельку. Число печатников возрастало, но дни маленького странствующего мастера уже прошли. Печать, издательская деятельность и продажа книг стали общепризнанными отраслями производства, требующими стабильности, капитала и дальновидности. Германский сейм 1570 года лишь попытался (конечно, тщетно) надеть смирительную рубашку закона на то, что уже стало свершившимся экономическим фактом, когда ограничил размещение печатных станков столицами княжеств, университетскими городами и крупными городами империи, а все остальные типографии распорядился закрыть. К тому времени концентрация печатных предприятий достигла такого уровня, что, говоря о книжном деле во Франции, мы фактически говорим о парижском, лионском и женевском; говоря об Италии, мы сводим его к Венеции, Риму и Флоренции, а о Нидерландах – к Антверпену, Амстердаму и Лейдену; а указ германского сейма верно отражает аномальные условия, сложившиеся в основном в Священной Римской империи.

С типографской точки зрения и первая половина XVI века все еще входит как неотъемлемая часть в период творческой «колыбели» с его обилием разнообразных шрифтов. Курсив Антонио Бладо и римские литеры Клода Гарамона – все созданы около 1540 года – по-прежнему демонстрируют собою богатое воображение, свойственное первопроходцам. В последующие времена на эксперименты с новыми шрифтами смотрели довольно неодобрительно; например, прекрасный готический курсив, который Иоахим Лоув создал в Гамбурге около 1550 года, появился слишком поздно, чтобы найти признание, так что начертание любого готического шрифта ограничивалось одним набором литер, что способствовало их исчезновению и замене «латинскими» гарнитурами с их «римскими» и «курсивными» вариантами.

В середине XVI века изменения претерпела и география печати. Германия и Италия сошли с пьедестала в печатном и издательском мире. Одновременно с этим Франция вступила в расцвет своей изящной печати и книгоиздания; и Кристоф Плантен, француз по происхождению, открыл золотой век производства книг в Нидерландах. Хартию, жалованную Государственной канцелярии в Лондоне (1557), можно считать внешним проявлением того факта, что к тому времени сумрак ограничительного планирования пал на светлую дорогу беспрепятственного дотоле расширения.

Гутенберг

Имеющиеся у нас сведения об изобретении печати при помощи подвижных литер, отлитых из матриц, к сожалению, не так убедительны, как хотелось бы; однако нижеследующие факты мы можем считать достоверно установленными.

Иоганн Генсфляйш цум Гутенберг (родившийся между 1394 и 1399 годами), майнцский ювелир из благородного семейства, начал экспериментировать с печатью в 1440 году, находясь в политической ссылке в Страсбурге. В то время и другие тоже занимались поиском методов создания «искусственного письма», как это тогда называли. Авиньон, Брюгге и Болонья упоминаются в качестве мест, где проводились такие опыты, и сохранились имена ювелира и иллюстратора рукописных книг, которые пробовали свои силы в этом деле. Общая атмосфера эпохи, несомненно, благоприятствовала изобретению Гутенберга. Он вернулся в Майнц между 1444 и 1448 годами и к 1450 году в достаточной степени усовершенствовал свое изобретение, чтобы начать использовать его в коммерческих целях. Для этого он занял 800 гульденов у майнцского юриста Иоганна Фуста. В 1452 году Фуст ссудил ему еще 800 гульденов и тем самым обеспечил себе партнерство в «производстве книг». Однако в 1455 году кредитор лишил изобретателя прав на плоды его труда. Большая часть печатных прессов и шрифтов Гутенберга досталась Петеру Шёфферу из Гернсхайма, который служил у Фуста, а позднее женился на его дочери (и на ее приданом). Другой типограф, имя его неизвестно, получил несколько гарнитур шрифта, которые использовал для печати календарей, папских булл, латинских грамматик и тому подобного. Сам Гутенберг, по-видимому, мало что сумел спасти после своего краха – возможно, только ту гарнитуру, которой были напечатаны 42-строчные и 36-строчные Библии и «Католикон».

«Католикон», составленный Иоганном Бальбом из Генуи в XIII веке, заслуживает упоминания в силу трех причин. Во-первых, его шрифт примерно на треть мельче, чем шрифт 42-строчной Библии; поэтому он значительно экономичнее и таким образом знаменует собой важный шаг к большему разнообразию и удешевлению производства книг благодаря точному подбору шрифтов. Во-вторых, «Католикон» был популярной энциклопедией, и его публикацией Гутенберг указал путь к главному достижению печатного искусства, а именно распространению знаний. И наконец, книга содержит колофон[2], который едва ли мог быть написан кем-либо, кроме самого первопечатника. Поэтому он дает нам уникальную, драгоценную возможность заглянуть в мысли Гутенберга. Колофон гласит: «Помощью Всевышнего, волею которого языки младенцев становятся красноречивы и который часто открывает смиренным то, что скрывает от умудренных, эта благородная книга Католикон отпечатана и закончена без калама, стила или пера, но благодаря чудесному согласию, соразмерности и гармонии пуансонов и литер в год от Воплощения Господня 1460-й в славном городе Майнце знаменитой германской нации, коя милостью Божией удостоена предпочтения и превознесения прежде всех наций земли столь возвышенным гением и щедрыми дарами. Посему да славится Святой Отец, Сын и Святой Дух, Господь триединый, и ты, Католикон, возвеличивай церковь и не переставай восхвалять Святую Деву. Хвала Господу».

После 1460 года Гутенберг, по-видимому, ушел из печатного дела, возможно, из-за слепоты. В 1462 году он понес новые потери в ходе разграбления Майнца, но в 1465 году получил своего рода пенсию от архиепископа. Он умер 3 февраля 1468 года и был похоронен во францисканской церкви. В 1742 году ее снесли. Позднее потомок-гуманист посвятил эпитафию «бессмертной памяти Иоганнеса Генфляйша, изобретателя искусства книгопечатания, заслужившего уважение всех народов и языков».

Лишь об одном значительном труде можно с уверенностью сказать, что он вышел из собственной мастерской Гутенберга, – 42-строчной Библии, набранной начиная с 1452 года и опубликованной до августа 1456 года. Более того, нет никаких сомнений в том, что Петер Шёффер превосходил Гутенберга как типограф и печатник; и качество его продукции компенсировало сомнительный способ, благодаря которому он пожал урожай, которого не сеял.

Пожалуй, главное, что дает Гутенбергу право на славу, – это тот факт, что после первого этапа экспериментов, о котором мы ничего не знаем, он достиг состояния такой технической эффективности, которую не удалось значительно превзойти вплоть до начала XIX века. Изготовление пуансонов, подгонка матриц, литье шрифтов, набор и печать более трех столетий в принципе оставались такими же, какими были во времена Гутенберга. Некоторые замечательные технические усовершенствования печатного станка, придуманные Леонардо да Винчи, остались на стадии разработки и никогда не испытывались на деле. Единственный, кто добился существенного прогресса, – это около 1620 года голландец Виллем Янсзон Блау, который несколько увеличил производительность и площадь печати рычажно-винтового печатного пресса; но любой подмастерье Гутенберга и Шёффера без всякого труда смог бы работать на станке Блау, который к тому же не получил широкого распространения. До конца XVIII века оригинальный станок Гутенберга все еще считался «типичным».

Для девяти из десяти читателей фраза «Гутенберг изобрел печать» означает в сокращенной форме «Гутенберг изобрел печать книг». Неразрывная связь имени Гутенберга с 42-строчной Библией еще больше усиливает эту ошибку. Ибо не только механическое производство книг сделало изобретение Гутенберга переломным в истории цивилизации.

Книги печатались и до Гутенберга, и нет никаких причин, почему бы печать с деревянных форм, гравированных металлических пластин, рисунков или фотографий на камне и других носителях не могла бы продолжаться со все большим совершенством – как это на самом деле и происходило. Книги, «напечатанные» Уильямом Блейком, а в наше время и фотонабор тут же приходят на ум как примеры печати без подвижных литер. Что в технике Гутенберга ознаменовало наступление новой эпохи, так это возможность редактировать и исправлять текст, идентичный (по крайней мере в теории) во всех копиях: иными словами, возможность единообразного издания с предварительной придирчивой корректурой. Идентичность всех копий каждого издания распространяется даже на опечатки, которые, в свою очередь, могут быть исправлены с помощью идентичного списка опечаток.

Более того, наборные шрифты и их применение в механическом издании произвели революцию не в производстве книг. На самом деле печатные книги поначалу почти нельзя было отличить от рукописей, и титульный лист – это практически единственное, что добавили печатники по сравнению с рукописными книгами, да и сами переписчики рано или поздно тоже додумались бы до него, как это сделал Веспасиано да Бистиччи. Гутенберг же в самом широком смысле внес новый аспект в материал для чтения в двух совершенно разных областях. Когда он и Фуст начинали и продолжали свое великое и смелое предприятие, выпуская наряду с книгами индульгенции, календари и брошюрки на эфемерные темы, первопечатники создали то, что затем стали называть акцидентной печатью. Таким образом они заложили основы современного публичного распространения информации в печати, которое невозможно без массового производства идентичных свободно комбинируемых буквенных единиц в почти бесконечном разнообразии наборов – того самого, что и изобрел Гутенберг.

В то же время, когда Гутенберг дал нам способ в любой момент времени выпустить на рынок множество одинаковых копий, он тем самым предвосхитил возможность постоянного наращивания числа копий и сокращения времени, необходимого для их выпуска в свет. После введения этого принципа технический прогресс уже заключался в том, как превратить десять тысяч отпечатанных за месяц одинаковых индульгенций в миллион одинаковых газет, отпечатанных за несколько часов. Таким образом, Гутенберга также можно признать зачинателем периодической печати.

Да, легко сказать «Гутенберг изобрел печать», однако для того, чтобы объяснить, в чем на самом деле состояло его изобретение, пришлось бы написать целый трактат. После Mechanick Exercises, «Механических упражнений», Моксона, то есть на протяжении 250 лет, в литературе появляются расплывчатые и двусмысленные намеки на какую-то «тайну», а изображения печатников за работой носят скорее художественно-иллюстративный, нежели технический характер. Следовательно, единственным осязаемым источником является то, что вышло из-под печатного пресса Гутенберга, из чего и следует выводить тот процесс, посредством которого он это создавал.

Дабы устранить распространенное недоразумение, далее мы, пожалуй, попробуем продолжить рассказ рядом отрицательных утверждений.

Гутенберг не был первым, кто осознал необходимость и потенциал крупносерийного выпуска литературы. Напротив, его изобретение в значительной степени было вызвано тем фактом, что размножение текстов не только стало общей потребностью, но и успело к середине XV века превратиться в признанную и прибыльную профессию. Профессиональные переписчики обслуживали и богатого коллекционера классических рукописей, и бедных студентов, которым нужны учебники по юриспруденции и теологии. На флорентийского книготорговца Веспасиано да Бистиччи работали до пятидесяти писцов одновременно; в университетских городах, из которых самым значительным был Париж, трудилось столько переписчиков ученых текстов, что из них набралось бы несколько гильдий. Религиозная община Братьев общей жизни в Девентере специализировалась на копировании философских и богословских книг, которые они продавали по всей Северной Европе. Дибольд Лаубер управлял настоящей «книжной фабрикой» в эльзасском городе Хагенау; он, как любой издатель последующих времен, выпускал книги для открытого рынка; Лаубер специализировался на «легком чтении», и популярности его книгам добавили иллюстрации, также сделанные механически.

Да и «печать» с рельефного «негатива» не была новым изобретением. Китайцы занимались этим уже тысячу лет (отраженная в легендах дата его появления – 594 год), и их метод перенесения оттиска с деревянной доски распространился по караванным путям на запад, где блочные книги и оттиски были хорошо известны во времена Гутенберга. В Китае изобрели и бумагу, которой предстояло стать идеальным материалом для печати. Правда, тонкий пергамент использовался и до сих пор иногда используется для печати роскошных книг; но бумага как прежде, так и теперь имеет то преимущество перед пергаментом, что она доступна практически в неограниченных количествах и, таким образом, позволяет осуществлять массовое производство, которое и является отличительной характеристикой печати.

Помимо того, Гутенберг не первым заменил дерево металлом, а целый блок – отдельной буквой. В этом отношении он следовал традициям собственного ювелирного ремесла, ибо ювелиры и родственные им мастера всегда вырезали пуансоны для проставления своей марки или подписи, которые наносили надписи на чаши, колокола и другие металлические изделия.

У Гутенберга нашелся и инструмент, пригодный для сжатия и выравнивания влажного и податливого материала (например, типографской бумаги), а именно пресс для вина, который римляне ввезли в его родной Рейнланд еще тысячу лет назад.

Достижение Гутенберга в первую очередь заключается в научном синтезе всех этих различных тенденций и опытов. Он удовлетворил потребность эпохи в большем количестве более дешевой литературы для чтения, заменив ручное ремесло машиной. Опираясь на технический опыт каллиграфа, гравера по дереву и металлу, он создал наборные шрифты, которые можно комбинировать как угодно. И вот наконец наступает момент, когда мы сможем сказать по крайней мере о двух подлинных изобретениях, сделанных Гутенбергом. Даже для набора одного листа требуется множество литер; а для набора целой книги их понадобились бы тысячи. Как размножить их с одного образца, созданного художником по шрифтам и пуансонистом? Гутенберг преодолел эту трудность, применив к ней принцип литья точной копии. С помощью одной вырезанной рельефом литеры и выбитого ею отпечатка на латунном бруске получился бы гравюрный оттиск, или «матрица» («женский» штамп), этой литеры в негативном отпечатке, а уж с такой матрицей можно изготовить любое количество копий этой литеры путем отливки из расплавленного свинца. Копии литер нужно было отливать с длинными ножками, которые можно было крепко ухватить большим и указательным пальцем, составляя из них слова и строчки. Независимо от того, какая буква или знак отливались, эти ножки должны были иметь в точности одинаковую длину, чтобы набранные литерами строки и колонки, установленные на верстатке, образовывали плоскую печатную форму без впадин и выступов. Неизвестно, насколько Гутенберг лично разработал принцип словолитной формы – инструмента, две взаимосвязанные части которого образуют отверстие глубиной около дюйма, закрытое с одной стороны матрицей и открытое с другой для залива расплавленного металла, подгоняемое под любую ширину буквы от широкой W до узкой l. Традиционно считается, что ее изобрел Шёффер. Но Гутенберг, прежде чем прибыл в Майнц и объединил свои усилия с Фустом и Шёффером, должен был разработать какой-то практичный метод литья копий из матриц, неограниченного числа металлических литер, из которых составлялись оптически выровненные, плоские наборные печатные формы. При этом он не только ввел основной принцип высокой печати, но и познакомил Европу с «теорией взаимозаменяемых частей» более чем за три столетия до ее общего распространения в промышленности, теорией, которая является основой всей современной технологии массового производства.

Второе изобретение Гутенберга, без которого печать, как мы ее понимаем, была бы невозможна, – это изготовление типографской краски, которая сцеплялась бы с металлическими литерами и, следовательно, имела бы химические свойства, весьма отличающиеся от свойств чернил, применяемых при получении оттисков с деревянных блоков.

Сейчас невозможно достоверно восстановить детали, при помощи которых винный пресс рейнских виноделов превратился в печатный станок. В первом подробном рассказе об искусстве книгопечатания, который Кёльхофф запечатлел в своей «Кёльнской хронике» (1499), уделяется мало внимания техническим аспектам. Чертеж Дюрера 1511 года, одно из самых ранних изображений, технические специалисты считают недостаточно точным. Как бы там ни было, описание примитивного типографского станка не представляет особого интереса для неспециалиста. Ибо, хотя книги, вышедшие из-под пресса первых станков, до сих пор живут, принося удовольствие и наставление, все же деревянный рычажно-винтовой станок давно перешел в категорию музейных экспонатов. Достаточно сказать, что станок Гутенберга более трех столетий применялся без каких-либо коренных улучшений. На современный взгляд, привыкший к электрическим типографским станкам, он кажется медленным и громоздким инструментом. Чтобы оперировать им, требуется большая физическая сила; прилагаемое усилие и вес машины делали работу на нем тяжелой; площадь печатной формы была очень мала, поэтому требовалась постоянная подгонка. Но такого станка было достаточно для его времени и небольшой на тот момент части общества, которая была способна прочитать отпечатанную на нем продукцию.

Однако поскольку благодаря этой самой продукции постоянно росло число грамотных людей, старый станок в конце концов перестал справляться с созданным им самим же спросом. Таким образом, он сам и был главной силой, которая привела к его замене новым оборудованием.

Разработка шрифтов

За пятнадцать лет после смерти Гутенберга в 1468 году печатные станки появились во всех странах западного христианского мира от Швеции до Сицилии и от Испании до Польши и Венгрии. Одно поколение спустя, в начале XVI века, западное сообщество наций уже решило относительно внешней формы, в которой они хотели бы видеть предоставляемый им печатный материал. Мы могли бы рассмотреть страну за страной, отмечая, какой интеллектуальный вклад внесли в европейскую цивилизацию печатники каждого народа, но разработка начертания шрифтов изначально имела наднациональный характер и поэтому будет кратко рассмотрена в хронологическом порядке.

По внешнему виду книги, напечатанные между 1450 и 1480 годами, почти неотличимы от современных им рукописей. Печатники переняли практически весь спектр почерков, использовавшихся в Европе в середине XV века: текстуру литургических произведений, бастарду юридических текстов, ротонду и готико-антикву – оба итальянских компромисса между каролингскими и позднесредневековыми шрифтами, формальную lettera antica и скорописную cancellaresca, любимую итальянскими гуманистами, и так далее. Ни рукописные, ни печатные книги не имели титульного листа и нумерации страниц; когда требовались цветные буквицы и другие иллюстрации, их выполнял особый мастер, не писец и не печатник. Один и тот же материал, от самой грубой до самой тонкой бумаги и от самого грубого до самого гладкого пергамента, использовался для книг одних и тех же более-менее установленных размеров, самыми популярными из которых были кварто и фолио.

Почему печатники так старались подражать переписчикам? Иногда говорят, что они хотели обмануть читателя, сделав свою «замену» как можно более похожей на «настоящую» книгу. Однако истинное объяснение следует искать в позиции потребителя, а не производителя. Одним из главных свойств читающей публики был чрезвычайный консерватизм в отношении того, в каком виде представлен материал для чтения. «Книжная типографика требует повиноваться традиции, обладающей почти абсолютной силой» и «чтобы новая гарнитура имела успех, она должна быть настолько хороша, чтобы лишь немногие распознали в ней нечто новое» – это одни из «первейших принципов типографики», кратко изложенных Стэнли Морисоном на основании изучения пяти веков книгопечатания. Те же правила применяются к форме отдельных букв и к виду всей страницы или целого разворота. Книга, которая так или иначе «отличается», перестает быть книгой и становится коллекционным предметом или музейным экспонатом, которым можно любоваться, может быть, даже восхищаться, но, разумеется, не читать: такова была участь буквально всего, что выходило из «частных типографий».

Печатники инкунабул были мастерами и ремесленниками без каких-либо претенциозных амбиций и иллюзий, которые не давали покоя английским, французским и немецким «реформаторам» с 1880 по 1910 год. Иными словами, хотя они и гордились – и гордились по праву – качеством своей продукции, им приходилось зарабатывать на жизнь и, следовательно, продавать такие товары, которые их клиенты готовы покупать. Правильность каждой буквы, убористость каждой строки, плотный узор каждой страницы, сравнимый с решетчатым готическим окном или восточным ковром, – добиться всех этих эффектов, а не четкости и разборчивости, стремился квалифицированный писец. И печатник без колебаний согласился на эти условности. Адвокат, которому требовалась копия «Декреталий», точно знал, как они должны выглядеть, ведь он занимался ими всю свою жизнь. Издания Шёффера, Рихеля, Венслера, Кобергера или Грюнингера с комментариями, напечатанными на полях вокруг текста, без пробелов и отступов, изобилующие лигатурами и аббревиатурами, без титульного листа, оглавления и алфавитного указателя адвокат XV века сразу признал бы знакомыми, тогда как любой современный аннотированный «Кодекс канонического права» со сносками и приложениями привел бы его в полное замешательство.

Желание сделать печатную книгу похожей на рукописную отнюдь не исчезло, но теперь его следует считать романтическим заблуждением, а не законной разновидностью типографского искусства. Все попытки создать шрифт, похожий на рукописный почерк, даже при помощи каллиграфа уровня Грейли Хьюитта, обречены на провал, как и стремления воспроизвести каллиграфические рукописи фотомеханическим способом, даже если они написаны типографом уровня Анны Симонс, – это если назвать только два современных примера оригинальности, направленные в ложную сторону.

Именно признание принципиальной разницы между эффектами, которых добивается мастер по металлу и переписчик-каллиграф, привело к победе пуансониста над писцом, а вместе с ним и к замене имитации рукописи на подлинную книгу. К 1480 году второе поколение печатников уже осознало автономность, присущую их ремеслу.

В течение примерно полувека после смерти Гутенберга первоначальное обилие шрифтов разделилось на два потока: с одной стороны – гарнитуры актиквы прямого и курсивного начертания; с другой – готические гарнитуры фрактура и швабахер. Все эти названия – причудливые измышления авторов более позднего времени. По существу, прямые римские шрифты впервые появились в Страсбурге в 1467 году и были доведены до совершенства в Венеции французом Николя Жансоном в 1470 году. Курсив италика происходит от скорописного почерка гуманистов, который приспособил для печати пуансонист Франческо Гриффо, работавший у Альда Мануция в Венеции около 1500 года, и почерка папской канцелярии, приспособленного для печати римскими каллиграфами Людовико Арриги и Антонио Бладо около 1520 года. Фрактура выросла из различных почерков, использовавшихся по всей Европе XV века. Английское название гарнитуры gothic (готический) до сих пор указывает на ее происхождение, тогда как французский термин caracteres allemands («немецкие литеры») намекает на то, что она приобрела свою окончательную форму в Аугсбурге и Нюрнберге около 1510—1520 годов. Швабахер, также один из множества готических шрифтов, имевших хождение в то время, появляется примерно с 1480 года в Нюрнберге, Майнце и других городах; совершенно ясно, что он возник не в мелком франконском городке Швабахе.

Прямой римский шрифт

Победа антиквы над ее готическим соперником в основном объясняется предпринимательским гением печатника Альда Мануция. Правда, его поддерживала мощная традиция, в которой воспитывались его самые влиятельные клиенты еще с дней флорентийских гуманистов Колюччо Салютати и Никколо Никколи. Они ввели тот принцип, что надлежащим средством для передачи древних текстов является littera antiqua.

Поэтому вполне естественно, что шрифт самой первой книги, отпечатанной в Италии, был больше похож на «округлый почерк» ренессансных писцов, нежели на «готическую» текстуру майнцских печатников, ибо это был классический текст «Об ораторе» Цицерона, напечатанный Свейнхеймом и Паннарцем в Субьяко в 1465 году. Аналогичным образом первопечатники Франции использовали гарнитуру антиква, ибо их заказчики, два профессора из Сорбонны, хотели использовать печатный станок в деле распространения гуманизма, и первым текстом, напечатанным в Париже (1470), было наставление в искусстве изящной словесности на латыни – Epistolarum libri, «Письмовники», Гаспарино да Барцицца. Округлый шрифт Свейнхейма и Паннарца в слегка видоизмененной форме, которую ей придал римский печатник Ульрих Хан, долгое время пользовался благоволением римских типографов, пока этот прямой римский шрифт немецкого печатника не был вытеснен венецианским римским шрифтом француза Николя Жансона. Он был, однако, достаточно красив, чтобы сэр Джон Хорнби, взыскательный типограф, возродил его для своей типографии Ashendene Press в 1902 году.

Жансон, один из великих шрифтовиков всех времен, тоже вырезал свою римскую гарнитуру для публикации «римского» текста – Epistulae ad Brutum, «Письма к Бруту», Цицерона (1470). Николя Жансон, родившийся около 1420 года в Сомвуаре возле Труа, по профессии был гравером и чеканщиком, и, по слухам, король Карл VII послал его в Майнц, чтобы разведать новый секрет печати – один из первых примеров промышленного шпионажа. По всей видимости, он действительно выучился типографскому делу в Германии, вероятно в Майнце, а затем обосновался в Венеции незадолго до 1470 года; во всяком случае, он был первым не немецким печатником, который нам известен. Мы уже не разделяем чрезмерного энтузиазма Уильяма Морриса, утверждавшего, что «Жансон довел развитие римского шрифта до предельного совершенства», но сила и благородство этого первого истинного римского шрифта сразу же установили высочайший стандарт для всех последующих римских гарнитур. Однако сам Жансон позднее вернулся к готическим шрифтам, и по крайней мере печатную продукцию на местных языках какое-то время даже в Италии и Франции продолжали набирать не антиквой, а другими шрифтами. Готический курсив, так называемый lettre batarde, созданный в Париже в 1476 году, несколько десятков лет оставался шрифтом, которым обычно набирали французские тексты.

Перемены произошли благодаря публикациям Альда Мануция. Ему чрезвычайно повезло с находкой художника-шрифтовика Франческо Гриффо из Болоньи. Прежде всего, Гриффо представил ему новую гарнитуру, которая не пришла в голову Жансону. Она основана на cancelleresca cor-siva папской канцелярии, которую гуманисты переняли в качестве своего неофициального письма, а позднее она получила название италического или курсивного. Как в рукописных текстах, так и в печатных она оказалась идеальным компаньоном для формального римского шрифта. Гриффо также вырезал несколько гарнитур последнего, и особо их выделяет то, что Гриффо искал образец за рамками письма гуманистов (которые перепутали каролингское письмо с продуктом классической эры) – в буквах из надписей времен императорского Рима. Самые годные римские гарнитуры Гриффо – это первая, которая была впервые использована в издании De Aetna, «Об Этне», Пьетро Бембо, 1495 год, и третья, которой напечатана любопытная Hypnerotomachia Poliphili, «Гипнэротомахия Полифила», в 1499 году. Оба эти шрифта продолжали очаровывать последующие поколения типографов от Симона де Колина и Робера Этьенна в XVI веке до ван Дейка и Гранжана в XVII веке, Каслона в XVIII и Стэнли Морисона в XX веке.

Но типографские качества гарнитур Гриффо едва ли смогли бы окончательно изгнать готические, как и римские, шрифты Жансона, если бы они не имели покровительства величайшего издателя того времени. Альд Мануций выбрал курсив Гриффо для своей популярной серии классических авторов, но не за красоту, а потому, что она удовлетворяла его коммерческим соображениям – тем, что ее знаки были компактные и узкие и, таким образом, позволяли наиболее экономично использовать печатную площадь.

При такой поддержке международной репутации печатника-издателя Альда Мануция отныне не осталось сомнений, что антикве суждено стать самым типичным европейским шрифтом. Поскольку в XVI веке Франция переняла у Италии ведущее положение в типографском искусстве, важную роль сыграло то, что французские печатники в скором времени перешли на шрифты по типу шрифтов Альда Мануция даже в издании часословов и других молитвенных и богослужебных книг, в которых дольше всего держалась средневековая текстура. Этот решительный шаг сделали Тильман Кервер и Жоффруа Тори, первый в качестве опыта, а второй – принципиально.

Венцом творений Тори в качестве профессионального печатника стал первый в мире трактат по теории создания шрифтов-Champ fleury, «Цветущий луг» (1529). От Франциска I автор получил титул imprimeur du roi – королевского печатника (1530). Тори также отстаивал использование надбуквенных штрихов, апострофа и седили во французском книгопечатании, писал неплохие стихи и прекрасно переводил с греческого, а также – и это не мельчайшая из его заслуг – был учителем Клода Гарамона.

Клод Гарамон (1480—1561) первым ограничился разработкой, резьбой и литьем шрифтов – все это прежде входило в обучение и профессию печатника. Сам Гарамон не был печатником, но с 1531 года создал ряд римских гарнитур (которые ему заказала и впервые применила издательская фирма Этьенна), которые оказывали влияние на стиль французской типографики вплоть до конца XVIII века.

Последнее усилие по созданию подлинно «новой» гарнитуры, которая бы заняла место римской и италики, предпринял Робер Гранжон. Он, сын парижского печатника, сам был и пуансонистом, и литейщиком, и печатником, и издателем в одном лице. С 1556 по 1562 год он жил в Лионе и уже успел снабдить разнообразными гарнитурами лионского печатника де Турна. Для собственной фирмы Гранжон в 1557 году разработал особую гарнитуру под названием Civilite, которая, по его задумке, должна была стать национальным шрифтом Франции. Это была адаптация готического курсивного письма, получившая свое имя оттого, что ее часто использовали в заголовках книг для детей, например de Civilite Puerile (о детских приличиях). Но к тому моменту италика Гриффо слишком уж прочно укоренилась в привычках печатников и читателей, чтобы пропустить соперника в качестве вспомогательной гарнитуры типа антиквы. Более того, идея «национального» шрифта шла вразрез со всем развитием печати как способа международной коммуникации. Хотя Civilite сохранила свое место в подборках шрифтовых образцов французских, голландских и немецких печатников еще более чем на 200 лет, она так и не стала применяться в качестве повседневного шрифта. Ибо, Civilite Гранжона, неожиданно для создателя, явилось первой гарнитурой, превосходно подходящей для разнообразной мелкой коммерческой продукции, например циркуляров, высококлассной рекламы и тому подобного, – не соперником, а ценным дополнением к обычным книжным шрифтам.

Готический шрифт

К моменту смерти Альда Мануция (1515) Германия уже встала на путь к собственному типографскому стилю. Около 1510 года аугсбургский печатник Иоганн Шёншпергер создал несколько гарнитур с начертанием, основанным на стиле писарей имперской канцелярии. Десять лет спустя, около 1520—1522 годов, эта протофрактура была упорядочена и приняла свою окончательную форму в руках нюрнбергского каллиграфа Иоганна Нойдёрфера (1497—1563) и нюрнбергского пуансониста Иеронима Андреэ. Фрактуре суждено было оставаться типичным немецким шрифтом еще 400 лет.

Фрактура Нойдёрфера сменила шрифт швабахер, который с 1480 по 1530 год был самым популярным шрифтом немецких печатников. Или, вернее сказать, фрактура оттеснила швабахер на второе место своего рода курсива рядом с доминирующей гарнитурой. Но швабахер, хотя и более округлый и открытый, чем фрактура, в целом так мало отличается от нее, что его нельзя считать самостоятельным вспомогательным шрифтом. Этот недостаток и является одной из причин, почему фрактура так сильно уступает антикве. Кроме того, у фрактуры нет малых прописных, а ее собственные прописные нельзя составить таким образом, чтобы получить читабельное слово.

Первоначальная причина того, что готические шрифты преобладали в Германии, а также скандинавских и славянских странах, находившихся от нее в культурной зависимости, возможно, состоит в том, что в Германии теологические сочинения преобладали над гуманистическими. Сначала этому способствовали строго томистические учения Кёльна, а позднее – лютеранская теология Виттенберга, двух университетских городов, которые в то же время были оживленными центрами печати.

Однако представляется, что негерманские тексты, как классические, так и современные, всегда набирались антиквой; и вплоть до конца XVIII века «иностранные слова» (Fremdworter) часто набирались ею, даже если для всех остальных использовался готический шрифт.

Распространение книгопечатания

Ввиду того что печать с помощью подвижных литер была изобретена в Германии и впервые появилась в немецком городе Майнце, неудивительно, что первые мастера нового искусства во всех странах Европы и даже некоторых частях Нового Света по национальности были немцами. Изобретение Гутенберга без преувеличения можно назвать самым важным даром Германии цивилизации. Но совершенно иное дело – превозносить распространение печати под маркой «истинно мирного проникновения германского ума в Западную Европу», что стало любимой темой немецких историков.

В действительности же тех печатников, которые начиная примерно с 1460 года отправлялись по дорогам и весям из Майнца, мало заботила германская культура. Это были ремесленники и деловые люди; они хотели заработать на жизнь и охотно приспосабливались сами и приспосабливали свое искусство к условиям международной торговли. До тех пор, пока печатная литература прочно не укоренилась как товар повседневного спроса, точнее, до первой половины XVI века, география места, где обустроились печатники, в буквальном смысле слова совпадала с географией мест, где могла бы открыть свой филиал какая-либо коммерческая фирма.

Совершенно бессмысленно перечислять десятки захолустных городишек в Абруцци или Савойе, которые могут похвастаться одним или, может быть, даже двумя ранними печатными станками, или прослеживать путь этих бродячих печатников в их поисках покровителей и клиентов. Сколь бы захватывающим ни казалось погружение в историю отдельных из этих мастеров и их продукции для интересующихся темой инкунабул, но история книгопечатания слишком тесно связана с историей «большого бизнеса», чтобы останавливать взгляд более чем на одном из числа этой мелкой рыбешки. Не считая высокого качества его работы, карьера Иоганна Ноймайстера из Майнца типична для многих его коллег. Возможно, Ноймайстер был учеником самого Гутенберга, и некий ученый-гуманист пригласил его поработать в Фолиньо, где он отпечатал первое издание «Божественной комедии» Данте в 1472 году; затем он вернулся в Майнц, позднее открыл типографию в Альби в Лангедоке, и, наконец, кардинал д’Амбуаз вызвал его в Лион, где он отпечатал великолепный Missale secundum usum Lugduni, «Лионский миссал» (1487).

Отдельных покровителей, однако, было недостаточно, чтобы гарантировать печатнику средства к существованию и обеспечить стабильную продажу его книг. С самого начала печатник (который, надо помнить, был своим собственным издателем и книготорговцем) стоял перед альтернативой, не изменившейся с тех пор: либо основать свое дело на поддержке организованных институтов, либо положиться на довольно устойчивый рынок грамотных людей, постоянных и состоятельных клиентов, любящих и покупающих книги. Официальную поддержку и прежде, и сейчас предоставляют в основном власти, церкви и школы; частное покровительство – образованный городской средний класс.

Аристократы, которые в последующие века будут создавать свои роскошные книжные собрания, причем большинство из них в конечном счете найдет свой последний приют в публичных библиотеках, встретили новое изобретение без особого энтузиазма, если не с откровенным осуждением. В то время, около 1490 года, большинство знатоков разделяло отношение герцога Урбино Федериго, о чем нам рассказывает Веспасиано да Бистиччи. В блестящей коллекции герцога «все книги были превосходного качества и писаны пером; если б там нашлась хоть единая печатная книга, она устыдилась такого соседства».

Таким образом, в первую очередь печатники искали себе клиентов среди людей со скромными средствами, которые не могли позволить себе особенно придираться к внешнему виду необходимых принадлежностей их профессии. Это были скорее переплетчики, чем печатники, кому удалось преодолеть презрительность надменных книголюбов, и те все-таки впустили печатные книги в свои величественные книжные шкафы; и вплоть до настоящего момента роскошь высококачественных переплетов часто контрастирует с на редкость плохим качеством печати и малой ценностью содержания.

Вполне в русле хорошо организованной и всемирной сети международной торговли конца Средних веков печать распространялась отнюдь не расширяющимися кругами из Майнца по Южной Германии, Центральной Европе и вплоть до окраин известного тогда мира. Напротив, легкость хорошо налаженных коммуникаций, охватывавших весь континент, позволила печатникам сразу же добраться до тех мест, которые предлагали самые блестящие перспективы, иначе говоря, до процветающих центров международной торговли. Так и случилось, что печатные станки быстро друг за другом появились в Кёльне (1464), Базеле (1466), Риме (1467), Венеции (1469), Париже, Нюрнберге, Утрехте (1470), Милане, Неаполе, Флоренции (1471), Аугсбурге (1472), Лионе, Валенсии, Будапеште (1473), Кракове, Брюгге (1474), Любеке, Бреслау (1475), Вестминстере, Ростоке (1476), Женеве, Палермо, Мессине (1478), Лондоне (1480), Антверпене, Лейпциге (1481), Оденсе (1482), Стокгольме (1483). Университетские города как таковые не привлекали печатников: ученость и усердие не заменяют живой наличности. Кёльн, Базель, Париж, Валенсия, Севилья и Неаполь тянули их, как магниты, поскольку это были процветающие торговые, финансовые и транспортные центры с резиденциями светских и церковных властей.

Единственный университетский город, который, по всей видимости, стал исключением из правил, – это Виттенберг; но там был один профессор, который обеспечил успех печати, и это место не встречается в анналах истории книгопечатания ни до, ни после того, как с Виттенбергским университетом был связан Мартин Лютер. Фактически Виттенберг, можно сказать, отчасти обязан своей славой одному промаху прозорливого нюрнбергского печатника Антона Кобергера – когда он в кои-то веки отклонил предложение Лютера стать его издателем.

Церковь и особенно монашеские ордена и конгрегации с их разветвленными связями тоже служили легкими путями для распространения нового искусства, не зависящими от политических границ. Когда в 1463 году два печатника, Свейнхейм и Паннарц, отправились в бенедиктинское аббатство в Субьяко возле Рима, чтобы открыть первую типографию за границами Германии, скорее всего, они ехали через Аугсбург, так как аугсбургское аббатство Святых Ульриха и Афры поддерживало тесные связи с Субьяко (которое, между прочим, населяли главным образом германские монахи). Оба аббатства отличались великолепными скрипториями и книжным рвением, и именно в аббатстве Святых Ульриха и Афры несколько лет спустя открылась первая аугсбургская типография. Так как субьякское аббатство находилось под началом великого испанского кардинала Торквемады, для обоих печатников было вполне естественным шагом вскорости перебраться в Рим. Позднее их литературный советник Джованни Андреа Бусси получил в награду епископство на Корсике; а Свейнхейм – место каноника в храме Святого Виктора в Майнце (1474).

Однако крыши монастыря и покровительства князя церкви было недостаточно, чтобы поддерживать стабильное производство и продажи. Интеллектуальный импульс и экономическая мощь давно уже перешли к мирянам. Именно крупные города и промышленно-коммерческий мир и стали главным местом книжного производства.

В Северной Европе сеть международной торговли, раскинутая ганзейскими городами от России до Англии и от Норвегии до Фландрии, предоставила удобные возможности для ремесла печатника. По торговым путям, проложенным южногерманскими купцами в Милан и Венецию, Лион и Париж, Будапешт и Краков, теперь пошли печатники и книготорговцы. Самый первый печатник после Гутенберга – Иоганн Фуст умер в 1466 году в Париже, куда уехал по делам. Великая торговая компания Равенсбурга, обладавшая буквальной монополией на торговлю с Испанией, способствовала появлению типографий в Валенсии, Севилье, Барселоне, Бургосе и других испанских городах; а один из ее эмиссаров Хуан (Ганс) Кромбергер из Севильи доставил книгопечатание в Новый Свет, когда в 1539 году отправил печатный станок в столицу тогдашних испанских колоний в Мексике.

Германия

К концу XV века типографии появились примерно в шестидесяти немецких городах. Но лишь дюжина из них добилась известности в этой области, и их притягательность для печатников полностью основывалась на положении в экономической жизни империи. Майнц и Бамберг, видевшие славу самых первых типографий, вскоре выбыли из гонки; хотя там и находились столицы епископств, в экономическом смысле они не играли важной роли. Их место в Южной Германии заняли Базель, Аугсбург, Страсбург и прежде всего Нюрнберг, богатейшие германские центры международных банков и торговли; а в Северной Германии города – члены Ганзейского союза или связанные с ним, в первую очередь Кёльн, Любек и Брюгге.

Страсбург. Страсбург, по-видимому, извлек пользу от присутствия первых работников, при чьей помощи Гутенберг проводил свои первые опыты, прежде чем вернулся в Майнц около 1445 года. Это объяснило бы определенные примитивные качества продукции, вывезенной первым страсбургским печатником Иоганном Ментелином. Типограф из него вышел небрежный, а вот предприниматель – очевидно, ловкий. Первой он выпустил Библию, которая вышла в 1460 году и составила прямую конкуренцию Майнцу; однако в то время, как 42-строчная Библия занимала 1286 страниц, Ментелину удалось уложить свою работу в 850 страниц, таким образом сэкономив около трети бумаги. В его следующей книге снова проявилось здравое коммерческое чутье. Это была первая Библия, отпечатанная на немецком языке или вообще на каком-либо живом языке, и, хотя ее переполняли грубейшие школьные ляпы, тем не менее ее текст оставался стандартным для всех немецких Библий вплоть до Лютера.

Ментелин был и первым пропагандистом нового искусства, сознательно распространяя его среди мирян, и его примеру последовали другие страсбургские типографы. Ментелин опубликовал «Парцифаля» и эпическую поэму «Титурель» Вольфрама фон Эшенбаха (обе в 1477 году), вероятно, по настоянию своего патрона, епископа Рупрехта, который еще раньше заказывал подобные рыцарские романы у переписного заведения Дибольда Лаубера в Хагенау. После смерти Ментелина (1478) в Страсбурге продолжали выходить другая средневековая и современная на тот момент поэзия, народные легенды, переводы Библии, проповеди и тому подобные популярные книги и брошюры. Адольф Руш, один из зятьев Ментелина, которые все были печатниками, познакомил Германию с римскими шрифтами. Первые страсбургские фирмы процветали до середины XVI века: Иоганна Прюсса, трудившегося с 1482 по 1510 год, сменил его сын-тезка, который продолжал отцовское дело до 1546 года. Большинство их книг предназначалось для народного потребления, но Мартин Флах, работавший с 1487 по 1500 год, предпочитал богословские труды на латыни. Его вдова отдала дело своему второму мужу Иоганну Кноблауху, который ко времени своей смерти в 1528 году успел отпечатать около трехсот книг; их сын, Иоганн-младший, продолжал работать в типографии до 1558-го. Мартина Шотта, еще одного зятя Ментелина, трудившегося с 1481 по 1499 год, сменил его сын Иоганн, который продолжил дело до 1548 года. Вторая четверть XVI века была расцветом страсбургских типографий, которые с пылом погрузились в религиозную войну на стороне лютеранской Реформации. Однако один печатник, сохранивший верность старой церкви, Иоганн Грюнингер, выпустил главный ударный труд католического лагеря – «Экзорцизм великого лютеранского глупца» Томаса Мурнера (1522).

Базель. В то время как Страсбург с самого начала находился в первых рядах популярного книгоиздательства, Базель прославился как центр печати благодаря высокому качеству своей ученой книжной продукции. Сюда новое искусство привез ближайший ученик Гутенберга, некий Бертольд Руппель, который в 1467 году закончил editio prin-ceps – первое издание «Моралий на книгу Иова» святого Григория Великого, самый популярный из комментариев на книги Библии. Слава Базеля началась с того, что в 1477 году там открыл свою типографию Иоганн Амербах (1443—1513). Ученик Иоганна Хейнлина в Сорбонне, где он получил степень магистра искусств, Амербах сделал печать средством распространения христианского гуманизма своего учителя. Сам ученый и эстет, он заботился о том, чтобы его издания не только набирались со всяческой дотошностью, но и внимательно и точно редактировались и исправлялись. Его главным советником был Хейнлин, переехавший из Парижа в Базель. Его отношения с Амербахом очень походили на отношения «литературного директора» современной фирмы, который дает рекомендации в выборе литературы для издательства и присматривает за печатью его важнейших публикаций. Другие профессора Базельского университета также служили Амербаху редакторами и корректорами.

Печатные традиции Амербаха были продолжены Иоганном Фробеном (1460—1527), который научился этому ремеслу в мастерской Амербаха и с 1491 по 1513 год работал в партнерстве с Амербахом и Иоганном Петри (жителем Майнца, который впервые появляется в качестве печатника во Флоренции в 1472 г.). Иоганн Фробен, а после него его сын Иероним (ум. в 1563 г.) были знаменосцами гуманизма в Германии. Их главным литературным советником был Эразм Роттердамский. В то время как Хейнлин склонялся к тому, чтобы вести жизнь ученых мужей по старинке, Эразм был вождем новой, современной учености; но так как оба избегали узких партийных рамок, фирма Амербаха и Фробена смогла за период в шестьдесят лет выпустить ассортимент книг, который своим тщательным отбором, редактированием и прекрасным качеством удовлетворил потребности и желания ученых по всей Европе.

11-томное издание трудов святого Августина, вышедшее из типографии Амербаха в 1506 году, 9-томное – святого Иеронима (1516) и Новый Завет на греческом языке, подготовленный Эразмом Роттердамским (1516), напечатанные Фробеном, являются выдающимися памятниками базельского книгопечатания. Новый Завет проложил путь для библейской критики, хотя текст Эразма был на удивление плох даже с учетом тогдашнего уровня филологических знаний. Своей славой он главным образом обязан тому, что Эразм Роттердамский первым критически рассмотрел текст Вульгаты и что его греческий вариант послужил источником для перевода Лютера (который таким образом увековечил некоторые ошибки Эразма вплоть до наших дней). Фробен был первым печатником, выпустившим сборник латинских трактатов Лютера (четыре издания между октябрем 1518 и июлем 1520 года), которые он продавал во Франции, Испании, Италии, Брабанте и Англии. Однако он поддержал Эразма, когда два реформатора размежевались из-за вопроса о свободе воли (1524).

Ученые склонности базельских печатников разделял Иоганн Опорин, который в 1541 году приступил к набору латинского перевода Корана. Однако понадобилось личное вмешательство Лютера, чтобы преодолеть предубеждение базельского городского совета против опасной книги, ведь всего лишь за несколько лет до того папа римский приказал сжечь венецианское издание оригинала на арабском. Лютер же, со своей стороны, подчеркнул, что фактическое знакомство с Кораном может послужить лишь «ко славе Христовой, пользе христианства, вреду мусульманам и досаде дьявола». Поэтому Коран на латыни в конце концов увидел свет в 1542 году с предисловиями Лютера и Меланхтона, не оправдав ни страхов его противников, ни надежд его защитников.

Аугсбург. Характерной чертой аугсбургских типографий была их рано и успешно сделанная попытка сочетать печатный текст с иллюстрациями или, вернее, продолжить традицию иллюминированных рукописей в новом средстве передачи. Немаловажно и то, что первого тамошнего печатника Гюнтера Цайнера, который, вероятно, учился в мастерской Ментелина в Страсбурге, вызвал в Аугсбург настоятель аббатства Святых Ульриха и Афры, которое издавна славилось своим скрипторием. Поблизости аббатство открыло типографию, которая выпустила в свет крупными тиражами три книги по нравственному наставлению в 1472—1476 годах. С 1475 года Антон Зорг, учившийся в мастерской у Цайнера, работал в типографии при аббатстве. Вскоре он начал издавать тексты на разговорном языке, сначала библейские и теологические, но с 1480 года до смерти в 1493-м печатал в основном исторические труды и книги о путешествиях. Среди них были реалистичные описания Ближнего и Дальнего Востока за авторством Марко Поло и Брейденбаха, а также сказочные свершения святого Брендана и Джона Мандевиля, но прежде всего история Констанцского собора Ульриха фон Рихенталя, великолепно иллюстрированная сорока четырьмя гравюрами.

Сам Цайнер (ум. в 1478 году) выпустил в свет первую иллюстрированную рукопись большим тиражом – Legenda Aurea, «Золотая легенда», Иакова Ворагинского в двух томах с 131 гравюрой (1471—1472) – и вместе с Йодокусом Пфланцманом – первую иллюстрированную Библию (1475). Что весьма характерно для аугсбургских книгопечатников, обе эти книги были немецкими переводами. Цайнер также первым (после великолепной, но единичной попытки Шёффера – Псалтыря, выпущенного в Майнце в 1457 году) стал использовать специально созданный набор инициалов, а не оставлять пробелы для последующего заполнения иллюстраторами от руки. Украшение книг буквицами, рамками и гравюрами достигло своего эстетического зенита, который редко кому удавалось превзойти, в изданиях Эрхарда Ратдольта (1447—1527 или 1528). Когда он вернулся в родной город в 1486 году, он уже успел прославиться как типограф в Венеции, где, помимо прочего, за него говорит первое издание «Начал» Евклида (1482). Он познакомил Аугсбург с итальянизированным стилем печати, искусно приспособленным к математическим и астрономическим трудам, а также к молитвенникам и другим богослужебным книгам, на которых он специализировался. Более того, Ратдольт обеспечил себе особое место в истории книгопечатания тем, что первым отпечатал настоящий титульный лист и первым издал буклет с образцами шрифта; об этих достижениях будет еще сказано ниже.

Иоганн Шёншпергер-старший (1481—1523) был первым печатником, который получил официальное признание в качестве придворного императорского типографа, которым его назначил император Максимилиан I. Этот правитель первым среди монархов осознал потенциальную важность печатного станка в деле политической пропаганды. Он составил амбициозную программу в 130 книг, которые должны были способствовать вящей славе дома Габсбургов и в особенности самого Максимилиана. Чтобы создать роскошные иллюстрации для этих фолиантов, Максимилиан нанял виднейших художников своего времени, в том числе Ханса Бургкмайра и Альбрехта Дюрера, и для каждого тома вырезались специальные шрифты. Но при жизни Максимилиана были закончены лишь два тома (и «книга картинок» с одними подписями), и оба изданы Шёншпергером. Императорский молитвенник (1512—1513) был настоящим изданием класса люкс; свет увидели всего десять экземпляров, все на пергаменте; Theuerdank, «Тойерданк», фантастический roman а clef[3], повествующий о том, как Максимилиан добивался руки Марии Бургундской, в стиле средневековых романов, был закончен в Нюрнберге в 1517 году. Ибо Аугсбург не сохранил первоначального импульса как центр печати. Сыновья и Эрхарда Ратдольта, и Иоганна Шёншпергера, продолжившее отцовское дело, не добились известности.

Однако красивые орнаменты и богатые иллюстрации оставались характерными особенностями аугсбургских изданий, таких как том Петрарки на немецком с 261 гравюрой, который Генрих Штайнер опубликовал в 1532 году. Штайнер начинал с печати религиозных трактатов в пользу реформации, но примерно с 1530 года специализировался на том, что делал иностранную литературу, в основном итальянскую, доступной для германских читателей. Его величайшим хитом была публикация Emblemata, «Эмблем», Андреа Альчати. Первое издание вышло в 1531 году, оно содержало 104 латинские «эмблемы» с 98 гравюрами. Его часто перепечатывали и дополняли и вскоре перевели с последующими дополнениями на французский, итальянский и испанский языки. В книгах эмблем слова и изображения находились в тесной взаимосвязи: стихотворный или прозаический девиз с моралью использовался для истолкования символического изображения, а оно, в свою очередь, использовалось для истолкования девиза. В последующие 150 лет такие «книги эмблем» вошли в библиотеки каждого модника и мыслителя по всей Западной Европе.

Нюрнберг. В первый век немецкого книгопечатания ведущая роль выпала имперскому городу Нюрнбергу. Здесь связь между печатью и коммерцией проявилась особенно заметно. Нюрнберг был не производителем сырья, а мастером изящной отделки и достиг своего положения коммерческого центра Центральной Европы благодаря либеральной политике правящих семейств, которые способствовали свободному обмену товаров. Таким образом, Нюрнберг привлекал торговцев и банкиров со всех уголков Европы, которым было выгодно вести бизнес в этом городе. Это было подходящее место для того, чтобы в нем смогло широко развернуться капиталистическое предприятие крупнейшего европейского печатника XV и XVI веков – Антона Кобергера (1445—1513). Он открыл свою мастерскую в 1470 году и какое-то время был и печатником, и издателем, и книготорговцем. Все это он делал с большим размахом, следуя за международными картелями и трестами эпохи раннего капитализма. В зените своей деятельности Кобергер управлял двадцатью четырьмя типографиями, в которых служило более ста наборщиков, корректоров, печатников, иллюстраторов и переплетчиков. Каталог его фирмы в период 1473—1513 годов содержит более 200 заглавий, по большей части больших томов формата ин-фолио. Liber Chronicarum, «Нюрнбергская хроника», Хартмана Шеделя (1493), пожалуй, была самой роскошной из публикаций Кобергера; она содержала 2000 гравюр – а в специальном издании ограниченным тиражом их раскрасили от руки, – что делает книгу кладезем иконографической, географической и картографической информации. Кобергер вступил в партнерство с печатниками-издателями в Базеле, Страсбурге и Лионе, отчасти из-за того, что его типографии не справлялись с потоком продукции, отчасти потому, что он хотел облегчить торговлю книгами за границей. В Париже он держал собственное агентство; в других местах, например в Венгрии, он делил агентов с другими импортерами, не обязательно книготорговцами. Последний отчет 1509 года о Liber Chronicarum показал, что нераспроданные запасы остались в Париже, Лионе, Страсбурге, Милане, Комо, Флоренции, Венеции, Аугсбурге, Лейпциге, Праге, Граце и Будапеште. Узколобость и зависть гильдий в конце концов заставила Кобергера сосредоточиться только на одном деле: оставив печать, переплеты и розничные продажи, он решил быть издателем. Хотя Кобергера отнюдь нельзя назвать человеком необразованным, прежде всего он был коммерсантом, но того типа, который и раньше, и до сих пор преобладает среди издателей, – деловой человек с идеалами и чувством ответственности перед авторами и публикой.

Кроме того, Кобергер был первым издателем, для которого издательское предприятие означало повышение социального статуса: он женился на даме из городской аристократии Нюрнберга и был допущен в муниципальный совет – сравниться с ним в этом смысле могут лишь редкие английские издатели, которым было пожаловано рыцарство, такие как Фредерик Макмиллан, Ньюман Флауэр, Стэнли Анвин, Аллен Лейн и Джеффри Фейбер.

Как это часто случается, таланты основателя фирмы не достались его наследникам; почивая на лаврах, Кобергерам пришлось закрыться в 1526 году.

До какой степени международная торговля в таких городах, как Нюрнберг и Аугсбург, облегчала приобретение книг, можно понять по библиотеке нюрнбергского врача Иеронима Мюнцера (ум. в 1508 г.), который заказывал книги из Венеции, Лиона, Болоньи, Флоренции, Милана и в то же время покупал в Нюрнберге книги, опубликованные в Венеции, Ройтлингене, Падуе, Тревизо, Лувене, Страсбурге. 9 августа 1516 года Ульрих фон Гуттен написал из Болоньи англичанину Ричарду Кроуту, в то время преподавателю греческого языка в Лейпцигском университете, и попросил у него экземпляр Epistolae Obscurorum Virorum, «Писем темных людей», а 22-го числа уже сообщил о поступлении книги – такая быстрота стала возможной благодаря превосходной курьерской службе торговых компаний.

Майнц. Разительный контраст с этими оживленными центрами всевозможной деловой активности представляет Майнц, родина книгопечатания, который удержался от полного забвения в анналах истории благодаря только одному человеку – Иоганну Шёфферу, сыну Петера. Он перенял дело после смерти отца в 1503 году и до самой смерти в 1531 году был своего рода неофициальным печатником университета. Большинство его изданий относятся к сфере классических наук. В первый год он заказал первый немецкий перевод Тита Ливия; он вышел из печати в 1505 году с 214 гравюрами и был переиздан семь раз, прежде чем фирма закрылась в 1559 году. Издание 1505 года заслуживает упоминания также и по причине того, что ему предпослано предисловие. Так мы четко видим, где впервые состоялось это изобретение, которое ученые последующих времен изо всех сил постарались замолчать. «В Майнце, – гласит оно, – хитроумный Иоганн Гутенберг изобрел чудесное искусство печати в год нашего Господа 1450, после чего оно было развито и усовершенствовано благодаря предприимчивости, расходам и труду Иоганна Фуста и Петера Шёффера из Майнца».

Помимо Тита Ливия на немецком, Иоганн Шёффер выпустил полное латинское издание (1518—1519), которое в текстуальном и типографском смысле стало огромным шагом вперед по сравнению с двумя предыдущими, выпущенными в Риме (1469) и Венеции (1498). Его друг Ульрих фон Гуттен, напечатавший у него часть своих памфлетов против папы, возможно, заинтересовал Шёффера или укрепил его интерес к национальным аспектам средневековой истории. Их общий друг Себастьян фон Ротенхан планировал издать собрание германских хроник, из которых, однако, был закончен только один том, так как Ротенхана отозвали по дипломатическим делам. По-видимому, Шёффер страстно любил археологию. Он напечатал расширенное издание Inscriptiones vetustae Romaniae, «Древнеримских надписей», которые Конрад Пейтингер собрал в районе Аугсбурга (1520); Collectanea antiquitatum Maguntinensium (1520) – описание римских памятников в районе Майнца; и Liber imperatorum Romanorum, «Книгу римских императоров» (1526), иллюстрированную не интересными картинками рыцарей эпохи Возрождения, которые часто встречались в других книгах того времени, а репродукциями, адаптированными с подлинных римских монет и древних памятников.

Кёльн. Кёльн, самый населенный город средневековой Германии, на несколько десятилетий стал центром книгопечатания немецкого северо-запада. Между 1464 годом, когда Ульрих Целль открыл первую типографию, и концом века более 1300 наименований сошло с кёльнских печатных станков; однако две трети приходилось на памфлеты в двенадцать и менее листов. Почти все отпечатанные в Кёльне книги были на латыни; более половины были богословскими сочинениями, а из этих более половины – трактатами в традиции Альберта Великого и Фомы Аквинского. Такая односторонность кёльнского книгопроизводства объясняется строго ортодоксальной томистической позицией университетских профессоров, чье враждебное отношение к гуманистическим наукам вскоре навлечет на них острие сатиры в «Письмах темных людей».

Ульрих Целль, умерший в 1507 году, выпустил в свет более 200 наименований; Генрих Квентелль, урожденный страсбуржец, который, проведя несколько лет в Антверпене, работал типографом в Кёльне с 1486 года до своей смерти в 1501 году, превзошел Целля примерно на 400 наименований; Иоганн Кёльхофф, ученик Венделина фон Шпейера в Венеции, начал карьеру в Кёльне (1472—1493) с издания дюжины трактатов Фомы Аквинского; Петер Квентелль, внук Генриха, в конце концов стал ведущим печатником противников лютеранства после 1520 года, хотя это не помешало ему напечатать для Уильяма Тиндейла протестантский перевод Нового Завета на английский язык в 1524—1525 годах.

Для Англии Кёльн представлял особую важность, так как Уильям Кекстон именно там учился книгопечатанию в 1471—1472 годах, а Джон Сиберч, отец-основатель издательства Кембриджского университета, родился в Кёльне.

Любек. Любек, глава Ганзейского союза, представлял большую важность в деле распространения печати на Северо-Восточную и Восточную Европу. Его величайшим печатником был Штефан Арндес, урожденный Гамбурга. Он научился лить шрифты, набирать и печатать в Майнце, а годы с 1470-го по 1481-й провел в Италии, где вначале сотрудничал с Иоганном Ноймайстером в Фолиньо. Затем его вызвали в Шлезвиг, вероятно через высокопоставленного датского чиновника, с чьим сыном он познакомился в Италии, и в 1486 году он обосновался в Любеке. Помимо некоторых литургических книг по заказу разных датских капитулов и монашеских орденов, главное творение Арндеса – это Нижненемецкая Библия 1494 года, шедевр типографии и иллюстрирования. Однако, подобно многим первым печатникам, Арндес, по всей видимости, не добился финансового успеха в своей работе: хотя он и продолжал печатать до самой смерти в 1519 году, ради пропитания ему приходилось подрабатывать службой в любекских судах.

Через давно установленные ганзейские торговые каналы даже южногерманские издатели продавали свою продукцию северным покупателям. В 1467 году один рижский книготорговец имел у себя в запасах две Библии, пятнадцать Псалтырей и двадцать молитвенников, напечатанных Шёффером в Майнце.

Из Любека в путь двинулись печатники, которые познакомили с новым искусством балтийские города, из которых самыми важными были Росток и Данциг. Другие поехали в Данию, Швецию и Финляндию, хотя в течение некоторого времени большинство датских и шведских книг все еще печатались в Любеке. Также Любек был отправным пунктом для первой, неудавшейся попытки ввести печать в России. Посольство царя Ивана III, которое в 1488—1493 годах отправилось в Германию, чтобы заручиться службой германских мастеров, пригласило любекского печатника Бартоломея Готана открыть типографию в Москве. Готан сопровождал посольство на его обратном пути в 1493 году, и это последнее, что мы о нем знаем. Шестьдесят лет спустя любекский летописец сообщает, что ничего не вышло из плана печатать славянские богослужебные книги и что на обратном пути Готан якобы был убит.

Италия

Италия была первой иностранной державой, куда германские печатники привезли свое изобретение в 1465 году. Кроме того, это была первая страна, где немецкие печатники распрощались со своей монополией. 3 августа 1470 года первая итальянская книга, Quintilian, «Квинтилиан», сошла с печатного станка, принадлежащего итальянцу Джованни Филиппо де Линьямине, уроженцу Мессины, проживавшему в Риме; в мае 1471 года свет увидела первая книга, фактически напечатанная итальянцем – священником Климентом Падуанским, трудившимся в Венеции. А к 1475 году местные мастера встали на прочную основу и впредь уже обходились без опеки из-за Альп. Италия, родина новой науки, центр христианской цивилизации, место происхождения современного банковского дела и бухгалтерского учета, открывала возможности для смелых издателей и типографий, которым было тесно в рамках немецкого общества, все еще остававшихся по преимуществу средневековыми. Таким образом, именно в Италии возникли два вида шрифта, которые с тех пор были основными элементами книгопечатания на Западе, а именно римский (прямой) и италический (курсив); именно там появились первые гарнитуры греческого языка и иврита; именно там литературный мир впервые познакомился с титульным листом и нумерацией страниц, нотной печатью и карманными изданиями.

Рим. Совершенно естественно, что первые печатники, прибывшие в Италию, Свейнхейм и Паннарц, очень скоро перенесли свою деятельность из тихого монастыря Субьяко в Рим. Столица римской курии, естественно, была также центром крупного бизнеса, как церковного, так и светского. Большое количество заказов, которые до той поры исполняли квалифицированные писцы папской администрации, не давало печатным станкам простаивать без дела. Индульгенции и папские буллы одними из первых стали печататься в Майнце, и с тех пор официальные бланки, указы, циркуляры, заметки и прочее обеспечивали постоянную занятость римским типографиям. Кроме того, Рим еще со времен Цицерона и Горация был центральным книжным рынком Средиземноморья и за его пределами; и те, кто раньше покупал в Риме рукописи, теперь стали покупать там печатные книги. Около 1470 года нюрнбергский гуманист Хартман Шедель, составитель «Хроники» Кобергера 1493 года, зафиксировал некоторые цены, которые в Риме назначали за печатные книги: Лукан стоил 1 папский дукат, Вергилий – 2 дуката, «Град Божий» святого Августина – 5 дукатов, Ливий – 7 дукатов, «Естественная история» Плиния – 8 дукатов, Библия на латыни – 10 дукатов.

Количество наименований книг, которые можно было купить в Риме в то время, достойно отдельного упоминания. Обращаясь к папе Сиксту IV в 1472 году, Свейнхейм и Паннарц заявили, что напечатали 28 трудов в 46 томах, некоторые из них в нескольких изданиях, обычно по 275 экземпляров каждое. В то же время Ульрих Хан, еще один римский печатник немецкого происхождения, выпустил около 80 книг, в основном изданий латинских авторов, но и Missale Romanum, «Римскую мессу» (1476), в которой впервые на типографском станке был напечатан нотный стан с нотами.

В целом, однако, продукция римских типографий не так примечательна качеством печати, которое одинаково посредственно, как своим содержанием, в котором отразился международный характер города. Mirabilia Urbis Romae, «Чудеса города Рима», средневековый путеводитель для паломников и путешественников, который начиная примерно с 1140 года переписывали бессчетное количество раз, наконец приобрел печатный вид и часто перепечатывался с исправлениями, которые нередко заменяли средневековые народные легенды выдумками ренессансной псевдонауки. «Космография» Птолемея, подготовленная Конрадом Свейнхеймом и опубликованная после его смерти Арнольдом Букинком в 1478 году и переизданная в 1490-м, на двадцати семи гравированных картах представляла картинку мира, какой ее знали тысячу лет. Из типографии римского печатника Штефана Планка впервые вышло напечатанным письмо Колумба, из которого Европа узнала о революции в ее географических концепциях; эта брошюра также много лет издавалась в римских типографиях.

Только два римских печатника заслуживают особого упоминания – Людовико Арриги и Антонио Бладо. Арриги, каллиграф, профессиональный переписчик и мелкий чиновник Апостольской канцелярии, опубликовал в 1522 году первую печатную книгу с образцами шрифтов, которая познакомила мирян с littera cancellaresca папских бреве. Эти рукописные буквы вырезал ювелир Лаутицио Перуджино, с которым Арриги в 1524 году вступил в печатно-издательское партнерство. Самым выдающимся среди множества их знаменитых покровителей был поэт-гуманист Джанджорджо Триссино, который запомнился тем, что ввел в драму белый стих и был активным реформатором орфографии, и одно из его нововведений – различие между буквами u и v, i и j – было принято Арриги и таким образом сохранилось. Триссино порекомендовал Арриги папе Клименту VII как человека, который, «в каллиграфии превзойдя всех прочих людей нашего века, недавно изобрел этот прекраснейший метод достигнуть в печати почти всего того, чего раньше достигал пером, и в красоте шрифтов опередил всех остальных печатников». Арриги, вероятно, погиб при разграблении Рима в мае—июне 1527 года. Антонио Бладо трудился примерно с 1515 по 1567 год и в 1549 году был удостоен звания типографо камерале, то есть печатника Святого Престола; в этом качестве он издал первый Индекс запрещенных книг 1559 года. В истории литературы Бладо известен как человек, выпустивший два первых издания совершенно иного характера: «Государя» Макиавелли (1532) и «Духовные упражнения» Лойолы (1548), одно – воплощение идей о светском государственном устройстве, второе – о религиозном благочестии. Шрифт, которым напечатаны эти книги, был усовершенствованным шрифтом Арриги, а шрифт Бладо, воссозданный Стенли Морисоном в 1923 году, является удачным сочетанием лучших качеств шрифтов Арриги и Бладо.

Венеция. Однако, как уже стало ясно в Германии, интеллектуальных и духовных сил было недостаточно для того, чтобы привлечь коммерсантов в печатную отрасль. Они двигались по торговым маршрутам, и в Италии эти маршруты вели в Венецию, владычицу Адриатики и в XV веке царицу торговли во всем известном на тот момент мире. Два брата из города Шпейера, что в Рейнском Пфальце, Иоганн и Венделин, открыли первую типографию в Венеции в 1467 году. В следующем году Иоганн выпустил первую книгу, напечатанную в хозяйке Адриатики, как гордо провозглашал колофон:

Primus in adriaca formis impressit aeneis

Urbe libros Spira genitus de stirpe Johannes[4].

Это были Epistulae ad familiares, «Письма к друзьям», Цицерона; первый тираж 300 экземпляров был распродан сразу же, и второй тираж отпечатали в течение четырех месяцев. В колофоне Иоганн снова решил остановиться на своем достижении: «Когда-то каждый немец привозил из Италии по книге. Теперь же немец полностью расплатится с долгами. Ибо Иоганн, чье искусство превзойдут немногие, доказал, что лучше всего книги пишутся латунью (так в оригинале). Шпеер становится другом Венеции».

После смерти Иоганна (1470) дело успешно продолжил Венделин. Он выпустил десять книг в 1470 году и по пятнадцать в два последующих года. Публикации братьев были хорошо подготовлены и свидетельствовали о тщательном подборе авторов. Помимо латинской классики, излюбленного товара любого типографа в Италии, они выпустили первые книги на итальянском языке, в том числе «Канцо-ньере» Петрарки (1470) и перевод Библии (1471).

Монополия, дарованная Иоганну фон Шпейеру, окончилась с его смертью, и торговля печатными изданиями открылась для конкуренции, поскольку Венецианская синьория твердо верила в свободное предпринимательство – опору венецианской торговли. Первым соперником Венделина стал другой иностранец, француз Николя Жансон. За десять лет он выпустил около 150 книг, что соответствует средним показателям фон Шпейера и затем Альда Мануция и поэтому может рассматриваться как свидетельство о возможностях редакторов, наборщиков и печатников. Жансон разрабатывал множество тем, прежде всего сочинения Отцов Церкви и латинскую классику: среди первых Юстин, Евсевий (оба 1470) и Августин (1475); Цезарь, Светоний, Квинтилиан, Непот (все 1471) и «Естественная история» Плиния (1472) среди вторых. Разумеется, в свою программу он включил и несколько трудов Цицерона; но Вульгата (напечатанная готическими буквами в 1476 году) все еще была редкостью на итальянском рынке. Расширяющееся предприятие Жансона заставило его принять в партнерство финансистов, которых он нашел главным образом среди немецких торговцев Фондакодеи-Тедески; но ему удалось сохранить свою независимость. Жансону покровительствовал папа Сикст IV, который в 1475 году сделал его папским графом; но умер он в Риме в 1480 году не нищим вассалом понтифика, а его почетным гостем. Значение Венеции как центра книготорговли проявляется в огромном количестве типографий – около полутора сотен, – работавших там на рубеже веков. Качество их продукции, однако, было обратно пропорционально количеству. Эрхард Ратдольт, после смерти Жансона лучший печатник в Венеции, вернулся в свой родной Аугсбург в 1486 году; общие стандарты оставались низкими, и фирмы, например флорентийца Лукантонио Джунты, отличались только своим массовым производством крайне дурного пошиба.

Тем ярче на этом небосклоне сияет звезда величайшего типографа Венеции XVI века Альда Мануция. Как и все значительные венецианские типографы, Альд был иноземцем. Он родился около 1450 года в Бассиано на северной окраине Понтийских болот и рано свел личное знакомство с Пико делла Мирандолой, блестящим апологетом флорентийского платонизма. От него Альд перенял любовь к греческому языку и литературе, которая в будущем скажется на его издательской деятельности. Два князя Карпи, племянники Пико и его бывшие ученики, предоставили капитал для открытия типографии, которую Альд основал в Венеции около 1490 года. Главной его целью и увлечением было редактирование греческих авторов.

Необычайный успех его греческих изданий (о которых подробнее будет сказано ниже) побудил Альда применить свою ученость и деловую хватку для нового предприятия по выпуску латинских текстов. Здесь он пошел своим путем. К тому времени уже выросли новые поколения читателей, которым не особенно нравились громоздкие тома богослужебных книг или сборники античных авторов и Отцов Церкви. Conoscenti и dilettanti – знатоки и любители, благородные господа с досугом, проникшись вкусами и отчасти знаниями гуманистов, и школьные преподаватели, пасторы, адвокаты и врачи, окончившие университетские курсы по гуманитарным дисциплинам, хотели такие книги, которые они могли бы взять с собой на прогулку и в путешествие, почитать на досуге у камина и которые, кстати говоря, были бы по карману и самым небогатым из этих потенциальных покупателей. У Альда было одно из тех прозрений, которые отличают поистине великого издателя. Он решил выпустить серию книг, которые одновременно были бы и учеными, и компактными, и удобными, и дешевыми. Для того чтобы добиться коммерческого успеха, необходимо было не только увеличить число копий каждого издания – Альд печатал по тысяче экземпляров, а не по 100, 250 или, самое большее, 500, что до тех пор считалось правилом, – но еще он должен был ужать как можно больше текста в формат sextodecimo[5], который он допускал для своих «карманных изданий». Здесь ему помогло увлечение курсивными буквами; и курсивная гарнитура Франческо Гриффо удовлетворяла этому условию.

С апреля 1501 года, когда из типографии вышли «Георгики» Вергилия, напечатанные курсивом Гриффо, в течение следующих пяти лет Альд Мануций каждые два месяца выпускал одно из своих «Альдовых» изданий с эмблемой в виде дельфина и якоря, которые, не считая превосходного качества текстов, предоставленных видными учеными, повсюду в Европе считались общепризнанными образцами безупречного, красивого и умеренного по цене издания античных авторов.

Интересным побочным следствием международной репутации Альда является тот факт, что первое издание «Писем темных людей» вышло в 1515 году с колофоном «In Venetia in impressoria Aldi Minutii» – «В Венеции в типографии Альда Мануция». Напечатал же его Генрих Гран из Хагенау в Эльзасе, у которого деловая хватка, бесспорно, оказалась сильнее соображений морали. Ввиду распространенной снисходительности к тому, что сейчас мы называем плагиатом, тот факт, что Иоганнес Штурм, основатель Страсбургской гимназии (1538), сполна признал свой долг перед Альдом Мануцием, является редким примером научной честности. С 1540 года Штурм издавал перепечатки книг Мануция для своих учеников и такими словами выразил отношение к своему источнику: «Мы следовали за Альдом с начала до конца, отчасти по причине его личного авторитета и отчасти благодаря аннотациям итальянских ученых».

На протяжении более чем ста лет фирма Мануция занимала свое почетное место. После смерти Альда (1515) его родственник Андреа Азолано, который сам владел типографией покойного Николя Жансона, исполнял функции верного управляющего для своего племянника Паоло (родился в 1511 году), пока тот не достиг зрелости. Будучи скорее ученым, чем бизнесменом, Паоло сделал фирму еще более известной благодаря превосходным изданиям, особенно Цицерона, но не смог расширить или даже сохранить коммерческий успех. Его сын Альд-младший, унаследовавший фирму после смерти Паоло в 1574 году, был таким же хорошим филологом и таким же плохим бизнесменом, как и его отец. В 1585 году он передал типографию управляющему и закрыл ее в 1590 году, когда был назначен главой типографии Ватикана.

Единственная из итальянских городов, Венеция хранила свои типографские традиции на протяжении всего XVI века. В то время как дом Мануция продолжал специализироваться на древних авторах, два других великих венецианских издателя со страстью взялись возделывать итальянскую литературу. Франческо Марколини родом из Форли приехал в Венецию в 1534 году. Он издавал Пьетро Аретино, пожалуй самого одаренного сатирика, порнографа и литературного шантажиста всех веков, однако возместил это – если ему вообще приходила мысль, что это требует какого-то возмещения, – изящным изданием Данте. Красота его книг во многом способствовала популяризации римского курсива, разработанного Арриги, Бладо и Тальенте.

Еще более важную роль в распространении национальной литературы сыграл Габриэле Джолито де Феррари, пьемонтец, который поселился в Венеции вместе с отцом в 1538 году, но уже через три года добился самостоятельности. Он публиковал не только Ариосто – его сочинения он выпустил почти в тридцати изданиях, но и переиздавал старых итальянских мастеров, особенно Петрарку и Боккаччо. Когда церковь начала осуждать полуязычество этих авторов, Джолито приспособился к новой атмосфере и с 1568 года опубликовал серию поучительных книг под названием Ghirlanda spirituale, «Духовная гирлянда». До конца жизни (1578) он успел выпустить около 850 книг, но при его сыновьях фирма быстро пришла в упадок и в 1606 году была распущена.

Франция

История печатной книги во Франции с самого начала отмечена двумя особенностями, которые часто приписывают французскому национальному характеру: централизацией отрасли и изяществом результата. Лион – единственный город, помимо Парижа, который считался независимым центром печатного и издательского дела, пока инквизиция окончательно не расправилась с этой столицей протестантизма. Женева, правда, сыграла для литературы кальвинизма такую же важную роль, которую Виттенберг сыграл для лютеранства, но продукция женевских типографий имела больше влияния за пределами Франции, нежели внутри. Такие города, как Руан и Орлеан, лишь подбирали крохи, упавшие со стола парижских печатников. До середины XVI века Париж оставался ведущим, а после упадка Лиона – и единственным местом, где с тех пор было сосредоточено французское типографское и издательское дело.

Эта тенденция усиливалась и тем, что печатью во Франции с самого ее появления официально занималась Сорбонна, интеллектуальный центр страны, и вскоре она привлекла особое внимание королевского семейства. То, что Карл VII покровительствовал Николя Жансону, возможно, не соответствует истине, ведь Жансон не вернулся в Париж, а отправился в Венецию; но Людовик XII и особенно Франциск I проявляли неподдельный интерес к типографскому искусству, хотя и не без желания заставить его служить политическим целям монархии.

Первое типографское предприятие во Франции вызывает особое внимание потому, что оно было также первым, где печатник находился в подчинении у издателя. Неудивительно, что первыми бросили вызов монопольному господству печатника университетские профессора. Вполне понятно, что у них были свои, определенные идеи о том, какие книги они считают достойными распространения с точки зрения как обучения, так и преподавания. Тон задала Сорбонна, старейший университет к северу от Альп. Еще в 1470 году ее ректор и библиотекарь пригласили трех немецких печатников основать типографию на территории университета; ректор и библиотекарь отбирали книги и руководили их печатью вплоть до того, что выбирали шрифт; и их упорное желание использовать римскую гарнитуру сыграло решающую роль в том, что вскоре готические шрифты на Западе были свергнуты со своего пьедестала. В основном книги представляли собой учебники для студентов, выбранные с учетом их пригодности в качестве образцов изящной латыни; среди них упоминания заслуживает перевод писем Платона, сделанный Леонардо Бруни (1472), как единственный в мире печатный экземпляр этого труда, а также единственный платоновский текст, напечатанный во Франции в XV веке. Когда в 1473 году две крупные фигуры университета, которые спонсировали открытие типографии, уехали из Парижа – Иоганн Хейнлин в Базель, где стал советником Иоганна Амербаха, а Гийом Фише в Рим, – три немецких типографа еще пять лет продолжали работать в качестве частной компании, а с 1478 года до своей смерти в 1510 году в деле оставался только один из них, Ульрих Геринг из Констанцы.

К этому времени, хотя в Париже работало еще несколько немцев, французские типографы уже успели себя зарекомендовать. Из них первую печатную книгу на французском языке выпустил Паскье Боном – Croniques de France, «Французские хроники», в трех томах в 1476 году. Однако теми, кто задал темп развития именно французской книги, были Жан Дюпре и Антуан Верар. Оба они специализировались на иллюстрированных и орнаментированных изданиях класса люкс. Дюпре, открывший в 1481 году свою мастерскую под знаком «Два лебедя», возможно, больше отличился своим деловым потенциалом. Подобно Кобергеру и Мануцию, он некоторое время контролировал французский книжный рынок, поддерживая связи с богатыми финансистами и создавая филиалы и агентства во всех провинциях, включая процветающее заведение в Лионе. Вместе с тем Верар, который стал печатником в 1485 году и умер в 1512 году, первым издал Часослов – он выпустил около 200 различных его изданий, – который благодаря гармоничному сочетанию изящных шрифтов, красивых рамок и искусных иллюстраций установил образец превосходной книжной продукции, коей с тех пор славились французские типографии. Филипп Пигуше (трудился в 1488—1515 гг.), Тильман Кервер (в 1497—1522 гг.) и другие соперничали с Вераром в красоте плодов своего труда и заботливого подхода к ним. Помимо Часослова, это были хроники, куртуазные романы и знаменитая «Пляска смерти», которую Гийо Маршан опубликовал в 1485 году.

На рубеже веков популярность этих в корне средневековых категорий литературы для чтения пошла на убыль, и дух Возрождения стал проникать во французскую мысль. Верар был первопроходцем, который ввел возрожденческие формы в орнаменты и иллюстрации, украшавшие его книги; но для подъема конкретно французского классицизма большее значение имело то, что за Вераром последовала плеяда ученых, печатников и издателей в одном лице, которые на протяжении всего XVI века обеспечивали Франции первое место в европейском книгопроизводстве.

Их ряд начинается с фламандца Йоссе Баде (1462—1535), который латинизировал свое имя и стал зваться Йодокус Бадиус Асцензиус из Асхе, что возле Брюсселя, хотя родился он в Генте. Он прошел обучение в Италии, а затем учился книготорговле в Лионе в типографии Иоганна Трехзеля, на дочери которого, Талии, женился. Лион является исключением из общего правила: его первопечатником был француз, или, вернее, валлонец по имени Гийом ле Руа (работал в 1473—1488 гг.), который учился в типографии братьев фон Шпейер в Венеции, и за ним последовали немцы, среди которых почетное место занимает Трехзель, выпускник Эрфуртского университета. По сравнению с шестьюдесятью с лишним печатниками, которых можно отследить в Париже в последние десятилетия XV века, в Лионе в то же время насчитывалось около 40 типографий, что достаточно ясно свидетельствует об экономическом значении города, всемирно известные ярмарки которого привлекали купцов из Германии, Италии, Испании и который пользовался особым покровительством Людовика XI (1461—1483). Более того, лионским печатникам посчастливилось находиться далеко от цензуры, проводимой теологами Сорбонны, и поэтому, в отличие от своих коллег в Париже, они могли свободно следовать гуманистическим тенденциям, прекрасным образцом чего был иллюстрированный Трехзелем том Публия Теренция Афра.

Баде перебрался из Лиона в Париж в 1499 году и там продолжил труды своего тестя рядом изданий древних и современных авторов, писавших на латыни; среди вторых было большинство ранних сочинений Эразма Роттердамского. Кроме того, Баде был первым издателем Гийома Буде, одного из величайших греческих ученых всех времен. Praelum Ascensianum, так Баде назвал свою фирму, взяла своей эмблемой печатный станок, которая, между прочим, была первым в истории изображением станка. После смерти Баде его фирма объединилась с другой типографией, которая приобрела еще большую известность в качестве истинного кладезя классической литературы, а именно с той, которую основал Анри Этьенн (Генрикус Стефанус) в 1502 году или незадолго до того. Его выдающимся советником и автором был Жак Лефевр д’Этапль (Якоб Фабер Стапуленсис), ведущий французский специалист по Греции, чьи Psalterium quintuplex, «Пятичастная Псалтирь» (1509), и комментарии к Псалмам (1507) и посланиям Павла (1512) впервые применили филологические методы к исследованию Библии. В своих латинских изданиях Этьенн пользовался редакторской помощью Жоффруа Тори (1480—1533), который впоследствии основал собственную типографию.

Вдова Анри Этьенна вышла замуж за партнера ее покойного супруга, Симона де Колина, который достойно продолжал традиции фирмы, пока в 1525 году в дело не вступил Робер Этьенн (1503—1559). Робер был женат на Перетте Баде и после смерти его тестя (1535) объединил типографии Баде и Этьенна. В это же время жил и трудился еще один зять Баде, Мишель Васкосан; и именно Колину, Тори, Роберу Этьенну и Васкосану правление Франциска I (1515—1547) обязано своим прозвищем золотого века французской типографики. Эти печатники познакомили Францию с типографскими принципами Альда Мануция – исключительное использование римских и курсивных гарнитур, удобный размер книги и невысокая цена. Под влиянием принципов Тори Колин и Этьенн приобрели совершенно новые наборы шрифтов. Самому Колину приписывают создание курсивной и греческой гарнитур, но фирме повезло заполучить на службу Гарамона в качестве пуансониста и «типографского консультанта», как мы сейчас описали бы его должностные функции.

Симон де Колин, хотя сам он и не был ученым, всецело поддерживал и даже расширил спектр научных трудов, в том числе по естественным наукам (De Nature Stirpium, «О природе растений» Жана Рюэля), космологии и астрологии (Жан Фернель и Сакробоско), не считая приятных глазу томов Горация и Марциала в духе Мануциевых изданий.

Робер Этьенн, а после него его сын Анри Этьенн-второй (1528—1598) являются двумя наиболее выдающимися учеными-печатниками своего века. Робер был одновременно и знатоком Античности, и набожным христианином, и две эти склонности нашли удачное сочетание в его критических публикациях Вульгаты (1527—1528) и Ветхого Завета на иврите (1539—1541, исправленное издание 1544—1546 годов). В своем греческом Новом Завете 1551 года он разделил главы на пронумерованные стихи – это нововведение быстро стало общепринятым. Самым большим достижением Робера в области чистой науки был его Thesaurus linguae Latinae, «Латинский тезаурус» (1531, затем часто переиздавался с исправлениями); до сих пор его не удалось полностью превзойти. Благодаря Dictionarium latino-gallicum, «Латинско-галльскому словарю» (1538), Dictionaire francoislatin, «Французско-латинскому словарю» (1539—1540), и сокращенным школьным изданиям того и другого – оба часто переиздавались – Робер также стал и отцом французской лексикографии.

Робер Этьенн пользовался покровительством, практически личной дружбой, короля Франциска I, единственного государя всех веков, который относился к печати с той же любовью и вниманием, которые Карл I проявлял к своей картинной галерее, а большинство монархов – к величественным дворцам и драгоценностям своих любовниц. Франсуа прозорливо осознал, какую огромную власть может дать возможность обратиться посредством печатного слова к тому, что позднее стали называть общественным мнением. В 1527 году впервые в истории дипломатии его правительство публично разъяснило и обосновало свой политический курс в брошюре Lettres de Francois Ier au Pape, «Письма Франциска I к Папе», которая в своем suppressio veri и suggestio falsi[6]стала образцом для многих будущих информационных изданий правительств. Позднее Этьенн приложил собственное перо и печатный пресс к публикации некоторых таких документов, которые «должным образом информировали всех и каждого», каким образом союзы христианнейшего короля с немецкими протестантами и турецким султаном служили делу европейского мира и религиозного согласия.

Более достойные плоды дали две другие меры, принятые Франциском. В 1538 году он приказал Этьенну передать по одному экземпляру каждой отпечатанной им греческой книги в королевскую библиотеку, которая, стартовав с такого скромного начала, стала первой библиотекой-депозитарием с охраной авторского права. В следующем году король обнародовал кодекс правил для печатников, самым важным из которых является запрет печатникам использовать такую эмблему, которую можно перепутать с эмблемой другой типографии, – порядок, который в равной степени защищал интересы и производителей, и покупателей книг.

Смерть Франциска I (1547) лишила кальвиниста Робера Этьенна защиты, в которой он нуждался в противостоянии с враждебно настроенными богословами Сорбонны. По этой причине в 1550 году он уехал из Парижа в Женеву, после чего его фирма продолжала работать и в Париже, и в Женеве. В Париже брат Робера Шарль (1504—1564) выпустил полное собрание Цицерона (1555), а также Guide de Chemins de France, «Путеводитель по дорогам Франции», оживленный комментариями о «дурных дорогах», «кишащих разбойниками», о «добром вине» и «жирных устрицах». Но Шарль умер в долговой тюрьме и оставил свое обремененное большими долгами дело племяннику Роберу-второму (1530—1571), который был верным сыном римской церкви. Тем временем Анри-второй (1528—1598) и Франсуа (1537– 1582) поддерживали великолепное качество отцовской типографии в Женеве. Анри отметился публикацией длинных серий языческих и раннехристианских классиков, включая первые издания Анакреона, Плутарха и Диодора Сицилийского; но его выдающимся достижением является Thesaurus linguae graecae, «Греческий тезаурус» (1572), достойный аналог и дополнение к работам его отца. Сын Анри-второго Поль (1567—1627) сотрудничал с великим женевским филологом Исааком де Казобоном, его родственником, поддерживая высокий ученый уровень женевского филиала. Однако он поссорился с властями и бежал в Париж. Здесь его сын Антуан вернулся к прежней вере и был награжден титулами королевского печатника и хранителя греческих матриц. Его смерть в 1674 году положила конец непрерывной в течение почти двух веков, самой блестящей из когда-либо существовавших династии ученых-печатников.

Таким образом, Этьенны проложили мост между периодом инкунабул и королевской типографией Людовика XIII, продемонстрировав уникальную стабильность, а также почти неизменное превосходство французской типографики на протяжении веков. Но окончательное возвращение династии в Париж также указывает на ту непревзойденную роль, которую столица играла в мире французской литературы. Только Лион, крупнейший и практически единственный конкурент Парижа, великолепно удерживал свои позиции в течение почти ста лет. В Лионе дольше, чем где бы то ни было, собственно печать оставалась в руках немецких иммигрантов, и заметное влияние оказывал соседний Базель. Филиал, который Антон Кобергер открыл в Лионе, не только продавал продукцию нюрнбергской фирмы на французском рынке, но и заключал самостоятельные договоры со многими лионскими типографиями, чтобы удовлетворить спрос на книги Кобергера.

Дело Иоганна Трехзеля продолжил Иоганн Кляйн, женившийся на вдове основателя, и его типография работала с 1498 по 1528 год, после чего ею стали управлять сыновья Трехзеля Мельхиор и Каспар. Самые известные публикации братьев – две серии ксилогравюр, которые они заказали у Ганса Гольбейна в Базеле и издали под заголовками Historiarum Veteris instrumenti icones, «Образы Ветхого Завета», и Les simulachres et Historiees faces de la mort, «Образы и иллюстрированные лики смерти», обе в 1538 году, с отрывками из Ветхого Завета и стихами о Пляске смерти соответственно. Трехзели были также первыми издателями испанского врача Мигеля Сервета, который отредактировал для них, среди прочих книг, «Географию» Птолемея (1535). Однако ту книгу, которая привела Сервета к гибели на костре в Женеве в 1553 году, его Restitutio Christianismi, «Восстановление христианства» (1552—1553), опубликовал в Вене Бальтазар Арнулле, причем и печатник, и само место были выбраны, вероятно, по причине их безвестности. В этой книге Сервет описал легочный круг кровообращения; но это открытие осталось неизвестным, так как все копии книги были сожжены, и только три уцелели. Уильям Гарвей не знал об этом, когда изложил перед своими современниками Exercitatio anatomica de motu cordis et sanguinis in ani-malibus, «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» (Франкфурт, 1628).

Помимо Трехзелей, одним из выдающихся печатников Лиона был Себастьян Грейфф, латинизированное имя Грифиус (1491—1556), уроженец швабского имперского города Ройтлинген. В Лионе он работал с 1520 года. Его издания древних авторов конкурировали с публикациями Альда Мануция и Этьенна. Для своих критических изданий классических врачей Гиппократа и Галена Грифиус заполучил себе в редакторы не кого иного, как самого Франсуа Рабле. Лионский печатник, к сожалению оставшийся безымянным, также выпустил «Гаргантюа» Рабле (второе издание, старейшее из сохранившихся до наших дней, 1532 года), копий которого, как заявлял автор, за два месяца было продано больше, чем экземпляров Библии за девять лет, – возможно, в какой-то степени гаргантюанское заявление. До нас, правда, дошло только два экземпляра.

Грифиус, который был также первым издателем вольнодумца и гуманиста Этьенна Доле, который в 1538 году открыл собственную типографию, где отпечатал кальвинистскую сатиру Клемана Маро L’Enfer, «Ад» (1542), и свои собственные еретические трактаты, кои в конечном счете и привели его самого и его книги на костер в Париже (1546).

Однако в истории печати Лион прославился не только своими создателями шрифтов, но и печатниками. Величайшим из них был Робер Гранжон. Он переехал в Лион примерно в 1556 году, а до это поддерживал тесные связи с этим городом около десяти лет. В 1546 году он поставил курсивную гарнитуру лионскому печатнику Жану де Турне-первому, который напечатал этим шрифтом книгу об астролябии. Иллюстрации к ней сделал гравер по дереву Бернар Саломон, дочь которого Антуанетта впоследствии вышла замуж за Гранжона. В Лионе Гранжон продолжал поставлять де Турне пуансоны и матрицы; но в то же время он публиковал книги в собственной типографии. Шрифты Гранжона, иллюстрации Саломона и работа печатников Жана де Турне-отца (1504—1564) и Жана де Турне-сына (1539—1605) блеснули последним лучом лионского книжного производства второй половины XVI века. Жан-первый был связан с литературными салонами Лиона, некоронованной королевой которых была Луиза Лабе, «прекрасная канатчица». Ее единственная книга, обессмертившая поэтессу сонетами, была опубликована де Турне в 1555 году. Жан-второй был вынужден в 1585 году эмигрировать из-за своей протестантской веры в Швейцарию, где и скончался.

Лион не выдержал конкуренции с более сильным Парижем еще во времена его расцвета, но не зачах в нищете и некомпетентности, как и большинство немецких и итальянских городов – колыбелей раннего книгопечатания.

Испания и Португалия

Для испанской цивилизации во всех ее аспектах на протяжении многих веков были характерны некоторые особенности, которые, хотя их трудно точно описать, отличают испанское искусство, испанскую литературу, испанскую музыку, испанскую религиозность от общего пути развития остальной Европы. Такой же специфический привкус можно найти и в истории книгопечатания в Испании.

Все тамошние первопечатники были немцами, однако они сразу же приспособились к местным условиям в гораздо большей степени, чем удавалось приспособиться к Италии какому бы то ни было немецкому или французскому печатнику. С самого начала они применяли самые современные на тот момент римские шрифты, но быстро вернулись к готическим гарнитурам – прямым потомкам испанского рукописного стиля. Более чем где-либо они зависели от церковных покровителей, но с первых же дней книги на испанском языке превосходили по количеству книги на латыни. Свободный интерлиньяж, белые инициалы на черном фоне, титульные листы, часто украшенные гербами, – вот некоторые типографские черты, которые выделяют ранние испанские книги в отдельную категорию.

Первых печатников Испании дала Великая равенсбургская торговая компания из Южной Швабии, крупнейшая в Европе экспортно-импортная фирма XV века. Их основным местом производства на Пиренейском полуострове была Валенсия в Арагоне, и именно там в 1473 году немецкий управляющий открыл типографию, где служили три его соотечественника – Ламберт Пальмарт из Кёльна, Иоганн из Зальцбурга и Пауль Хурус из Констанцы. Из них Пальмарт остался в Валенсии, Иоанн из Зальцбурга и Хурус отправились в Барселону в 1475 году, позднее Хурус перебрался в Сарагосу. Кастилия, в то время значительно отстававшая от Арагона по экономическому и культурному значению, получила свои первые печатные станки из Арагона. Бургос, прежняя столица, все еще остававшийся политическим и религиозным центром королевства, Саламанка и Алькала, два университетских города, а также Севилья, крупный центр торговли с Новым Светом, еще до конца века обзавелись процветающими типографиями. Мадрид, получивший статус королевской резиденции в 1561 году, впервые появляется в истории печати в 1566 году, но впоследствии опередил своих старших конкурентов. В 1495 году испанская принцесса, королева Португалии Элеонора вызвала в Лиссабон первых тамошних печатников – Валентина Моравского и Николаса Саксонского.

Помимо обычных индульгенций, миссалов, грамматик и словарей на латыни, первые места в типографиях заняла испанская литература. Роман Диего де Сан-Педро Carcel de Amor, «Тюрьма любви», был опубликован Иоганном Розенбахом в Барселоне в 1493 году и Фридрихом Билем из Базеля в Бургосе в 1496 году, Repeticion de Amores, «Повторение любви», Луиса Рамиреса де Лусены – Хутцем и Санцем в Саламанке в 1496 году, Cronica de Aragon, «Хроника Арагона», – Хурусом в Сарагосе в 1499 году. Религиозная и светская поэзия, назидательная и занимательная проза, сборники законов и статутов на испанском и иврите (который до 1492 г. был едва ли не вторым литературным языком Испании) составляют около двух третей всего иберийского книгопроизводства. Первая книга, опубликованная в Лиссабоне в 1495 году, – это португальский перевод «Жизнеописания Христа» Лудольфа Саксонского в четырех томах.

В 1490 году королева Изабелла поставила книгопечатание в Севилье на постоянную основу, когда поручила четырем Companeros alemanes напечатать словарь испанского языка, первый из прекрасной линейки официально профинансированных национальных словарей, из которых самыми известными стали словари Французской академии, Испанской академии и Оксфордского университета.

Наиболее достойна упоминания типография, основанная в Севилье Якобом Кромбергером в 1502 году. Он был главным издателем великого гуманиста Элио Антонио де Небрихи (или Лебрихи), чьи редакции Персия и Пруденция славились своей ученостью и до сих пор отличаются прекрасным типографским качеством. Текст набран римской гарнитурой и окружен комментариями, выполненными готическим шрифтом. Король Португалии Мануэл I в 1507 году поручил Кромбергеру напечатать Ordonancoes do Reino, «Ордонансы королевства», и в 1520 году вызвал его в Лиссабон для второго издания; третье вышло в 1539-м, снова в Севилье, его выпустил сын Якоба Хуан, который руководил типографией с 1527 года. Поскольку Севилья была портовым городом, где сосредотачивалась вся торговля с обеими Америками, Хуан Кромбергер не мог не обратить внимания на те перспективы, которые потенциально открывались перед книжной торговлей в Новом Свете. Он получил исключительную привилегию на печать в Мексике и послал туда некоего Хуана Паблоса (то есть Иоганнеса Паули?), который в 1539 году опубликовал первую книгу на американской земле: Doctrina Christiana en la lengua Mexicana e Castellana, «Христианская доктрина на мексиканском и кастильском языке», – весьма уместное воплощение характерного для Испании сочетания миссионерского пыла и империалистической экспансии.

Саламанкские печатники специализировались на издании классических авторов, для чего пользовались римскими шрифтами, а с начала следующего века эти шрифты постепенно перешли и в испанские тексты. В 1508 году открытый в Алькале университет бросил вызов славе Саламанки как центра учености и опередил ее в качестве центра книгопечатания. Кардинал Франсиско Хименес, его основатель и щедрый покровитель, назначил университетским печатником Арнао Гильена де Брокара из Памплоны, первого известного печатника-испанца. Он вступил на это поприще в Памплоне в 1492 году, начав с богословских книг, которых издал не более шестнадцати к 1500 году; все они отпечатаны с особой тщательностью благородными округлыми готическими буквами. За ними последовали еще семьдесят шесть, прежде чем он скончался в 1523 году или вскоре после; и о его репутации убедительно свидетельствует тот факт, что король Карл I (более известный как император Карл V) назначил его королевским типографом, а этот почетный пост Карл позднее доверил своему сыну Хуану. Однако славой величайшего печатника Испании XVI века Арнао обязан своему великолепному изданию Комплютенской полиглотты[7] (Комплютум – латинизированное название Алькала-де-Энареса), многоязычной Библии на иврите, латыни, халдейском и греческом языках. Кардинал Хименес, умерший в 1517 году, не увидел завершения этого монументального произведения учености и мастерства, которое, по его словам, должно было «возродить дотоле угасшее изучение Писаний» и по сути знаменует начало католической Реформации. Хименес потратил на полиглотту щедрую сумму в 50 тысяч золотых дукатов. Редакторская работа началась в 1502 году, печать шести томов растянулась с 1514 по 1517 год, но книга увидела свет всего лишь в 1522-м. Прекрасный греческий шрифт де Брокар, так сказать, опробовал в публикации «Геро и Леандра» Мусея Грамматика. Подходящей данью великому кардиналу стало то, что одной из первых книг высокого типографского качества, отпечатанных в Алькале и вообще в Испании, была его биография, написанная Альваром Гомесом де Кастро и опубликованная Андресом де Ангуло в 1569 году.

Англия

Англия – единственная страна Европы, которая обязана введением печати местному уроженцу, более того, человеку благородного происхождения, а не ремесленнику, дилетанту, а не ученому, который опирался на знать и дворянство королевства, но не зависел от него, – Уильяму Кекстону. «То, что он сделал для литературы вообще и для английской в частности как переводчик и издатель, поставило бы его на выдающееся место, даже если бы он в жизни не напечатал ни единой страницы. Он занял бы выдающееся место в истории английского книгопечатания, даже если бы не перевел и не издал ни единой книги. Это был великий англичанин и печатник среди множества своих занятий. Однако с технической точки зрения он не был великим печатником» (Апдайк).

Кекстон родился в кентском Уилде в 1420 или 1424 году, стал коммерсантом и провел около тридцати лет в Брюгге, центральном рынке североевропейской торговли, где в конце концов достиг положения, соответствующего современному генеральному консулу, отвечающему за интересы английских торговых кругов. Оставив этот пост (возможно, не по доброй воле), он нашел время, чтобы перевести на английский язык рыцарский роман Рауля Лефевра Recuyell des histoires de Troye, «Собрание повествований о Трое», который посвятил Маргарите, сестре короля Эдуарда IV и супруге бургундского герцога Карла Смелого, на чьей территории тогда находился Брюгге.

Ради того чтобы опубликовать книгу согласно собственным предпочтениям, Кекстон, подобно Уильяму Моррису четыре столетия спустя, взялся за изучение книгопечатного искусства. Этим он занимался в Кёльне в 1471—1472 годах в мастерской одного из множества печатников, работавших в этом людном городе. После возвращения в Брюгге спрос на книги для «разных господ и друзей» заставил его основать собственную типографию в 1473 году, и в 1474-м из нее в качестве первой публикации вышло «Собрание повествований о Трое». За ним вскоре последовала популярная Game and Playe of Chesse, «Игра в шахматы», переведенная Кекстоном с латинского текста Якобуса де Цессолеса, второе издание «Повествований», Les Faits de Jason, «Подвиги Ясона», Meditations sur les sept psaumes, «Размышления о семи псалмах», и Les Quatre dernieres choses, «Четыре последние вещи». Все эти книги раньше приписывались каллиграфу и печатнику из Брюгге Колару Мансьону; но теперь установлено, что они вышли из типографии Кекстона, где Мансьон, кстати говоря, и научился печатному делу, прежде чем начал работать самостоятельно в 1474 году.

Кекстон вернулся в Англию в 1476 году и открыл свою типографию на участке, принадлежащем Вестминстерскому аббатству, сначала возле дома капитула, а потом в богадельне, у знака Красной черты. В то же время Кекстон в большом количестве ввозил книги из-за границы и, может быть, также вывозил некоторые во Францию; эти книги, напечатанные по-французски, вероятно, были экземплярами книг, напечатанных Кекстоном еще в Брюгге, или просто нераспроданными остатками ввезенных запасов. Таким образом, Кекстон был не только первым в Англии печатником и издателем, но и первым в Англии розничным торговцем печатными книгами, так как все его лондонские современники – коллеги по цеху были голландцами, немцами и французами.

Вплоть до смерти в 1491 году Кекстон пользовался дружбой, покровительством и заказами – здесь трудно провести четкое различие – королей из династии Йорков Эдуарда IV и Ричарда III, а также сменившего их Генриха VII Тюдора. Второй герцог Риверс, зять Эдуарда IV, был его первым автором: его Dictes or Sayengis of the Philosophres, «Изречения философов», первая книга, вышедшая из печати на английской земле, покинула типографию Кекстона 18 ноября 1477 года. В том же году он выпустил Ordinale Sarum, «Сарумский обряд», которая достойна упоминания по той причине, что к ней прилагалась первая реклама в истории английского книгопечатания – листок, адресованный «любому лицу, духовному либо светскому», которого может заинтересовать приобретение «хорошего и доподлинно верного» издания календаря праздников по солсберийскому чину. Однако чем по-настоящему важен Кекстон, так это тем, что среди примерно 90 напечатанных им книг 74 были на английском языке. Около двадцати из них были его собственными переводами, которые вместе с прологами и эпилогами, которые он писал для других своих публикаций, обеспечили Кекстону почетное место в истории английской прозы. Выбор книг для печати показывает, как сильна была у Кекстона деловая хватка. Среди его публикаций были рыцарские романы, такие как героические деяния «доброго христианина» Ираклия и завоевание Святой земли Готфридом Бульонским (1481), моральные и общественные наставления, такие как The Doctrinal of Sapience, «Учение о премудрости» (1489), и басни Эзопа, классические авторы, такие как Цицерон и Вергилий, его «Энеида» (с французского пересказа), популярная энциклопедия The myrrour of the worlde, «Зерцало мира» (1481, переиздана в 1490), история Англии и всего мира, Брут (1480) и Polychronicon, «Универсальная хроника» Ранульфа Хигдена (1482) – короче говоря, те книги, которые привлекали высшие классы английского общества в конце XV века. Но хотя все эти тогдашние фавориты были забыты, к бессмертной чести издателя и его читателей надо сказать, Кекстон также напечатал, а английское общество раскупило первые издания величайших произведений английской средневековой литературы: «Кентерберийские рассказы» (за первым изданием 1478 года вскоре последовало второе в 1484-м, а преемникам Кекстона пришлось удовлетворять новый спрос на них в 1492, 1495 и 1498 годах), «Птичий парламент», «Дом славы», «Боэций», «Троил и Крессида» Чосера; Confessio Amantis, «Исповедь влюбленного», Джона Гауэра (1483), несколько поэм Джона Лидгейта и «Смерть Артура» сэра Томаса Мэлори (1485).

После смерти Кекстона его дело перешло к его помощнику Уинкину де Уорду, урожденному Вёрта, что в Эльзасе. Ему лучше удавалось количество, нежели качество, ибо ко времени своей смерти в 1535 году он успел опубликовать около 800 наименований. Двумя своими лучшими книгами он во всем обязан Кекстону: английским переводом «Золотой легенды», который вышел в 1493 году, и двумя переизданиями «Кентерберийских рассказов». Однако около двух пятых его продукции предназначалось для обучения мальчиков школьной грамоте. Среди этих учебников были не только потертые латинские грамматики Доната и Джона Гарланда (Иоанна де Гарландии) и другие на их основе, но и книги самых современных на тот момент реформаторов школьной программы, таких как Джон Колет, Эразм Роттердамский и Уильям Лили. Уинкина де Уорда можно по справедливости назвать первым издателем, который сделал школьную литературу настоящей финансовой основой своего дела.

В 1500 году Уинкин перебрался в лондонский Сити, где уже работали другие печатники. Один из них, Гийом Фак, который преодолел недостатки своего французского происхождения тем, что изменил имя на Уильям Фокс, был назначен regius impressor – королевским печатником Генриха VII в 1503 году. По королевскому приказу он напечатал «в прославленном граде Лондоне, в 1504 году» замечательный Псалтырь, который, однако, не мог конкурировать с невероятно популярным Horae ad usum Sarum, «Часословом по солсберийскому чину». Он издавался около 250 раз между изданием Кекстона около 1477 года и 1558 годом, после чего его сменила «Книга обычных молитв». Фокса в роли королевского печатника в 1508 году сменил Ричард Пинсон, по рождению нормандец. Он начал работать в Лондоне в 1490 году и оставался в деле до самой смерти в 1530-м. За эти годы Пинсон опубликовал около 400 книг, в техническом и типографском отношении лучших английских инкунабул. В их число входят «Кентерберийские рассказы» и множество другой популярной литературы на английском языке, а также его лучшие труды: Часослов (1495) и три требника (1501, 1504, 1512) по солсберийскому чину. Но главным образом Пинсона как издателя интересовала юридическая сфера. Он буквально обеспечил себе монополию на печать кодексов и юридических справочников для профессиональных юристов, а также таких неспециалистов, как мировые судьи и владельцы поместий.

Пинсон также издал ученый трактат Assertio septem sacramentorum adversus Martinum Lutherum, «Защита семи таинств против Мартина Лютера», Генриха VIII (1521), за которые Лев X наградил автора и его преемников почетным званием «защитник веры» и «на вечные веки».

Совокупно Уинкин де Уорд и Ричард Пинсон опубликовали около двух третей всех книг, поступивших на английский рынок с 1500 по 1530 год; оставшуюся треть почти поровну поделили между собой их местные конкуренты и иностранные издательства, но с 1520 года английские печатники начали обгонять и двух лондонских гигантов, и иностранных конкурентов.

Вероятно, по причине богословского воспитания Генрих яростно противился английским переводам Писаний. Так и случилось, что почти все первые издания Библии на английском языке были отпечатаны за границей. Новый Завет Тиндейла увидел свет в Кёльне, Вормсе и Майнце (между прочим, в типографиях верных католиков Квентелля и Шёффера), а гексатеух[8] – в Антверпене. Первая полная Библия на английском языке, подготовленная Майлзом Ковердейлом, вышла в Антверпене (1536); ее пересмотренное издание должно было выйти в Париже, однако вмешалась французская инквизиция и вынудила печатника бежать за Ла-Манш. Таким образом, Большая Библия, как ее стали называть, была закончена в Лондоне в 1539 году, после того как Томасу Кромвелю удалось приобрести парижские матрицы. За два года вышло семь изданий. Из-за неуравновешенной политики короля его печатник Ричард Графтон фактически получил от Генриха заказ на публикацию книги, за которую всего два с половиной года назад Тиндейла сожгли на костре.

В 1543 году Ричард Графтон и Эдвард Уитчерч получили королевскую привилегию на печать всех богослужебных книг, которые использовались в английском королевстве. Двумя годами ранее и затем снова в 1543 году Уитчерч выпустил первый английский бревиарий Portiforium secundum usum Sarum… in quo nomen Romano pontifici falso ascriptum omittitur, «Бревиарий согласно солсберийскому чину. в котором было опущено имя, ложно приписываемое епископу Рима». Эта привилегия представляет особый интерес, ибо она впервые свидетельствует о важности книготорговли для «платежного баланса» страны, помимо потенциальной политической выгоды, уже признанной другими монархами. Первый английский парламентский акт касательно печатных книг от 1484 года явным образом освободил печатников, книготорговцев, иллюстраторов и т. д. «любого народа и страны» от ограничений, налагаемых на иностранных работников; весьма вероятно, что этой просвещенной позицией члены парламента обязаны личному интересу короля Ричарда III и его придворных и советников. Этот акт был отменен в 1534 году, когда иностранные печатники и переплетчики были отстранены от продажи книг в Англии. Затем, в 1543 году, официальный составитель текста королевской привилегии вложил в уста Генриху такие слова: «В прежние времена бывало так, что богослужебные книги. печатались иноземцами в чужих странах, создавая большие потери и затруднения для наших подданных, которые обладают и достаточным искусством, и мастерством печати и в состоянии приняться за печать этих книг и к выгоде и пользе содружества».

Эта привилегия обязала печатников, независимо от их личных мнений, печатать все противоречивые и взаимоисключающие богослужебные книги, публикации которых требовала то и дело менявшаяся политика правительства – так же и в наше время начальство Канцелярии ее величества с бесстрастностью издает приказы и за и против, скажем, национализации железной и стальной отрасли. Поэтому имена Графтона (ум. в 1572 г.) и Уитчерча (ум. в 1562 г.) бесстрастно появляются и на католическом молитвеннике Генриха VIII, и на протестантском Эдуарда VI, на компромиссном «Порядке причастия» Эдуарда VI, и на английском переводе радикальной «Формы общих молитв» Кальвина, на двух эдвардианских и одной елизаветинской «Книгах общих молитв». Скорее всего, они печатали бы и книги для королевы Марии I, если бы Графтон не выпустил объявление о восшествии на престол леди Джейн Грей в июле 1553 года. Мария в данном случае показала себя не такой уж «кровавой»: Графтон отделался несколькими неделями заключения, штрафом и лишением титула королевского печатника. Он даже стал членом парламента, сначала от лондонского Сити, а позднее от Ковентри.

Правление королевы Марии стало поворотным пунктом в истории английского книгопечатания. В 1557 году печатники-издатели, которые с 1403 года были организованы в Почтенную компанию торговцев книгами и писчебумажными принадлежностями, получили королевскую хартию, целью которой отчасти было более эффективное отслеживание и наказание издателей и распространителей еретических сочинений. Вскоре она станет всемогущим исполнительным органом, который во все время своего существования с успехом душил свободное развитие английского книжного производства.

Ввиду уникальной роли, которую стали играть издательства двух английских университетов в академической жизни Британии и не только ее, весьма удивляет тот факт, что и Оксфорду, и Кембриджу понадобилось так много времени, чтобы осознать потенциал изобретения Гутенберга. Весьма характерно, что в противоположность Лондону первые типографии в обоих упомянутых городах были открыты немцами. В Оксфорде между 1478 и 1486 годами Теодерих Род из Кёльна напечатал семнадцать ничем не примечательных книг, в основном сочинений профессоров, а также Pro Milone, «В защиту Милона», Цицерона (1486) – первого античного автора, изданного в Англии – да к тому же в том месте, которое пользовалось покровительством гуманиста «доброго герцога Хамфри»[9]. Учитывая, как внимательно в наше время издательство Оксфордского университета относится к своей продукции, «бес опечаток» – Druckfehlerteufel в жаргоне немецких печатников – похоже, немало повеселился, когда выкинул одну цифру X из даты на колофоне в первой книге Рода. Получившееся MCCCCLXVIII вместо правильного MCCCCLXXVIII спровоцировало ученую полемику среди библиографов. А Кембридж и вовсе отстал от Оксфорда на сорок лет. Джон Лэр, или Джон Сиберч, как он называл себя по месту рождения – Зигбургу возле Кёльна, прибыл в Кембридж в 1519 году, а ко времени отъезда в начале 1523-го он отпечатал лишь десять небольших книг и одну индульгенцию. Его скромный вклад тем не менее важен, так как он первым ввез в Англию греческие шрифты, хотя primus utri-usque linguae in Anglia impressor, «первый английский печатник на обоих языках», как он себя именовал, не издавал книг по-гречески. После Рода и Сиберча не происходит ничего достойного упоминания, пока в 1583 году Кембридж, а в 1585 году Оксфорд не обзаводятся собственными университетскими типографиями.

Печать на греческом и иврите

Когда около 1490 года Альд Мануций решил положить в основу своего дела редактирование греческих авторов, перед ним сразу же встала необходимость создания гарнитуры греческих литер. Поскольку греческие слова часто встречались в письмах Цицерона, печатники с самого начала были вынуждены делать свои гарнитуры с греческими буквами, как поступили Петер Шёффер и Свейнхейм и Паннарц еще в 1465 году. Обычно они использовали латинские буквы для всех тех, которые выглядят одинаково в обоих языках, например A, B, E, H, O, P, C, T, X, Y, и делали особые пуансоны лишь для специфических греческих букв, таких как А, О, Ф. Жансон в 1471 году использовал греческий шрифт, не менее благородный, чем его римская гарнитура. Первая книга, полностью напечатанная на греческом, EPQTHMATA, греческая грамматика Константина Ласкариса, увидела свет в Милане в 1476 году, и некоторое время Милан оставался главным центром печати на греческом языке. Димитрий Халкокондил с Крита, написавший (на латыни) предисловие к книге Ласкариса, сам отредактировал первый напечатанный по-гречески текст Гомера; посвященный Лоренцо де Медичи, он был опубликован в двух томах формата ин-фолио во Флоренции в 1488—1489 годах. Еще раньше Эрхард Ратдольт уже включил полный набор греческих литер в свой образец шрифта 1486 года. Все эти первые разработчики пытались создать греческий шрифт, который подходил бы к латинским гарнитурам, и потому их целью было воспроизвести каллиграфические формы, в обоих случаях почерпнутые из надписей на каменных и тому подобных памятниках. Красивый, возвышенный и ясный алькальский шрифт, которым Арнао Гильен де Брокар в 1514 году напечатал греческие разделы многоязычной Библии кардинала Хименеса, является величайшим достижением этой школы. Он был сделан по образцу почерка из рукописи, которую папа Лев X предоставил в распоряжение кардинала специально с этой целью.

К сожалению, любовь Альда Мануция к курсивным буквам, которая сделала его истинным пионером в издании латинских текстов, заставила его заказать такие греческие шрифты, из-за которых греческие тексты было буквально невозможно разобрать. Вместо того чтобы приспособить или взять готовые греческие гарнитуры, вырезанные венецианским печатником Джованни Россо в 1492 году, Мануций выбрал в качестве образца своего греческого шрифта неформальный, повседневный почерк современных ему греческих ученых, его друзей – беспечное и некрасивое начертание, еще менее читабельное из-за бесчисленных сокращений и лигатур (единственное свойство греческого шрифта Мануция, от которого позднее отказались). По правде сказать, такое начертание было удобно для писца, но по этой причине ему недоставало четкости, порядка и обезличенности, которые являются отличительными чертами любого шрифта, претендующего на универсальность.

Из типографии Альда Мануция вышли первые издания Мусея, Феокрита, Гесиода (1495), Аристотеля (1495—1498), Аристофана (1498), Фукидида, Геродота, Софокла (1502), Платона (1513) и еще около двадцати других авторов, которые поддерживали славу Мануция если и не среди типографов, то среди ученых.

Злополучный прецедент, установленный Мануцием, успел прописаться в качестве постоянного в книгопечатании на греческом языке, когда Клод Гарамон перенял принципы Мануция в работе над гарнитурами, которые он создавал по просьбе короля Франции Франциска I. Ибо греческий шрифт Комплютенской полиглотты нигде не приобрел популярности, видимо, потому, что он был слишком широк для экономного коммерческого производства. Таким образом, поле осталось за grecs du roi, «королевским греческим» Гарамона, пока в относительно недавнее время Роберт Проктор, Янн ван Кримпен и Виктор Шолдерер не создали греческие гарнитуры, равные по качеству лучшим латинским.

Три комплекта grecs du roi оставались в собственности короны и после некоторых превратностей в конце концов нашли себе место в Imprimerie Nationale – Национальной типографии; однако матрицы были отданы в распоряжение печатников на том условии, что книги, отпечатанные этими шрифтами, будут отмечены знаком typis regis – «королевский шрифт». С типографской точки зрения, то есть с точки зрения «равномерности цвета, четкости литья и точности выравнивания», grecs du roi представляет собой огромный шаг вперед по сравнению со шрифтами Мануция, но все же похвалы Роберта Проктора в его адрес – «неизмеримо выше любого шрифта, когда-либо созданного» – кажутся чрезмерными. Ибо и Гарамон пользовался в качестве образца современным ему греческим рукописным почерком, который, если уж на то пошло, содержал еще больше сокращений и лигатур, чем тот, что служил образцом венецианскому мастеру. Каллиграф, нарисовавший образцы, Ангелос Вергециос с Крита, получил от короля звание профессора. Роберу Этьенну первому из печатников позволили использовать grecs du roi. Благодаря четырем книгам Евсевия (1544—1546) и трем изданиям Нового Завета (1546—1550) распространились три гарнитуры, все вместе использованные в издании Аппиана, предпринятом Этьенном в 1551 году. Любопытно, что Этьенн был назначен «печатником и библиотекарем литературы на иврите и латыни» (1539), тогда как титул королевского печатника греческих книг был вместе с французским гражданством пожалован Конраду Необару из Кёльна. После его смерти в 1540 году Робер Этьенн называл себя typographus regius – королевским печатником – без дальнейших уточнений.

В Италии родилась и типографика на иврите. Вероятнее всего, еврейские ученые, ремесленники и финансисты мгновенно ухватились за те интеллектуальные и коммерческие возможности, которые открывало новое изобретение. По мере того как в десятках итальянских крупных и мелких городов надолго или на коротко появлялись германские печатники, евреи, расселенные по всему полуострову, как видно, получили немало возможностей пристально понаблюдать за их работой. Первые книги на иврите стали появляться с 1475 года сразу в нескольких местах. Абрахам бен Гартон из Реджоди-Калабрия и Мешуллам из Пьове-ди-Сакко были первопечатниками на иврите; в 1475 году первый из них напечатал толкование на Пятикнижие, а второй – еврейский свод законов. Затем книги на иврите стали выходить в Мантуе, Ферраре, Болонье и Сончино. Среди них особую славу заслужила деревушка Сончино возле Кремоны благодаря династии печатников, которые взяли от ее названия свою фамилию. Семейство Сончино происходило из Германии (из Шпейера в Пфальце или Фюрта близ Нюрнберга). Израэль (ум. в 1489 г.) стал печатником, потерпев неудачу в банковском деле. Его сын Иошуа открыл типографию в Неаполе, но умер еще в 1492-м. Его младшему сыну Герсону предстояло стать «величайшим еврейским печатником, которого когда-либо знал мир». Такой же неугомонный, как большинство первопечатников, он побывал в Брешии, Барко, Фано, Песаро, Ортоне, Римини, провел какое-то время во Франции и, наконец, уехал в Турцию в 1527 году. Там он работал в Константинополе и затем в Салониках, где и умер в 1534 году. Потомки Герсона продолжали трудиться в Османской империи, и последний раз их имя всплывает в Каире в 1562– 1566 годах.

Сончино выпустили около 130 книг на иврите. Вдобавок Герсон печатал и на народном языке; для своего издания стихов Петрарки (1503) он использовал шрифты, вырезанные венецианцем Франческо Гриффо. В Италии Герсона вытеснила из бизнеса конкуренция венецианского печатника. Этот человек по имени Даниэль Бомберг, христианин и предприниматель немецкого происхождения, получил от тамошнего сената привилегию на печать книг на иврите (1515—1549), и до конца XVI века книгопечатание на иврите находилось в руках христиан.

«Самый плодовитый резчик еврейских шрифтов» тоже оказался гоем. Гийом ле Бе (1525—1598), француз из Труа, научился своему мастерству в шрифтолитейной мастерской у Робера Этьенна. В 1545 году он отправился в Венецию и там в последующие четыре года вырезал не менее восьми гарнитур на иврите для двух христианских печатников, не считая греческих и римских пуансонов. Вернувшись во Францию, он поставил Гарамону и Плантену еще больше еврейских гарнитур.

После этого, за исключением гарнитур, созданных Христофором ван Дейком и использованных еврейским печатником Иосифом Атиасом из Амстердама (ум. в 1691 г.), книгоиздание на иврите шло под откос. Лишь сравнительно недавно Monotype Corporation выпустила несколько шрифтов, которые вернулись к образцам Реджо и Сончино. В 1932 году Хью Шонфилд предложил интересный вариант: романизированный иврит на основе адаптированных шрифтов каслон и бодони, включающий в себя прописные, малые прописные, нижний регистр и курсив – все это до той поры отсутствовало в типографике на иврите.

Книгопечатание на разговорных языках

Эффект, который оказало распространение печати на интеллектуальную атмосферу в европейских странах, привел к одновременному упрочению двух диаметрально противоположных течений мысли. С одной стороны, были укреплены узы, соединявшие отдельных членов европейского содружества наций. Мысли философов, открытия ученых, сочинения поэтов и многие другие плоды человеческого разума стали общим достоянием и вскоре станут драгоценным наследием всех без исключения народов, независимо от их национального и личного происхождения. Средневековая концепция Respublica Christiana уже умирала ко времени изобретения Гутенберга; печатное искусство воскресило ее в виде Respublica Litterarum[10], в которой каждая нация оказывает свое соразмерное влияние.

Вместе с тем распространение печати со временем углубило и даже создало национальные границы в сфере интеллектуальной деятельности. Ибо чем шире круг читателей, тем меньше авторы и издатели полагаются на их владение латынью – всеобщим средством коммуникации Средних веков. Читатели, для которых литература стала легко доступна, хотели, чтобы она стала еще доступнее, и предпочитали книги на своих родных языках книгам на языке ученых.

Само число различных книг, напечатанных на латыни и местных разговорных языках, само по себе не является абсолютным мерилом, так как по крайней мере с начала XVI века доля латинских текстов постепенно все уменьшалась. Но само изменение доли книг на разных языках весьма красноречиво. До 1500 года около трех четвертей всей напечатанной литературы составляли книги на латыни и примерно по одной двенадцатой – на итальянском и немецком. Только в Англии и Испании книги на местных языках с самого начала превосходили по числу латинские. Доля латинских и германских книг, проданных во Франкфурте и Лейпциге на книжных ярмарках, составила 71 к 29 в 1650 году, 38 к 62 в 1700-м, 28 к 72 в 1740-м и 4 к 96 в 1800-м. Издатели в университетских городах продержались несколько дольше: в 1700 году в Йене все еще выпускалось 58 процентов книг на латыни, а в Тюбингене – целых 80 процентов; при этом в те же годы в торговом городе Гамбурге на латыни выходило всего лишь 37 процентов книг.

По этой причине первые книги, напечатанные на народных языках, представляют особый интерес, ибо они позволяют составить мнение о вкусах того класса, который не владел латынью, но умел читать и имел достаточные средства, чтобы позволить себе покупать книги. Список книг на немецком языке, отпечатанных в Германии, возглавляют Edelstein, «Драгоценный камень», Ульриха Бонера и Ackermann aus Bohmen, «Богемский пахарь», Иоганна фон Тепля, обе опубликованы Альбрехтом Пфистером в Бамберге в 1461 году. Обе представляют собой морализаторские сочинения, обладающие значительными литературными достоинствами, первая написана в 1349 году, вторая – в 1405-м; в последующие века они все так же привлекали читателей: первая – рационалистов, другая – набожных моралистов. За ними в 1466 году последовала первая Библия в немецком переводе, опубликованная Иоганном Ментелином в Страсбурге. Перевод Библии возглавляет список книг на итальянском, или, скорее, два перевода; оба вышли в Венеции в 1471 году. Это, помимо прочего, показывает, как быстро возрастала конкуренция. Два года спустя один пармский печатник так оправдывал невнимательность в работе над книгой: тот же текст, говорит он, должен был выйти в других типографиях, поэтому ему пришлось поторопиться и сварганить книгу «быстрее, чем сварится спаржа». Первое издание «Божественной комедии» Данте, опубликованное Иоганном Ноймайстером в Фолиньо в 1472 году, мы уже упоминали. Итальянско-немецкий словарь, напечатанный Адамом Роттвейлем в Венеции в 1477 году, примечателен тем, что это первый словарь двух живых языков. Латинско-немецкие издания Эзопа Иоганна Цайнера в Ульме (1476—1477) и Катона Иоганна Бамлера в Аугсбурге (1492) – одни из первых примеров двуязычных текстов.

Книги на французском и датском языках впервые увидели свет в виде национальных хроник: Croniques de France, «Французская хроника» (Париж, 1477), и Danske Rym-Kro-nicke, «Датская рифмованная хроника» (Копенгаген, 1495), а первой книгой на новом греческом языке стало, и весьма уместно, бессмертное эпическое произведение Греции – перевод «Илиады» Гомера (Венеция, 1526).

В развитии печати на народных языках Англия снова заняла уникальное место в европейской литературе, как это было ее счастливым жребием еще в англосаксонские времена. Так же как с VII по XII век Англия была единственной страной западного христианства, сохранившей живой язык в поэзии и прозе, пока материковая Европа погрузилась в поэзию на латыни, Англия и в эпоху печати вошла с множеством книг на родном языке. Мантия короля Альфреда Великого легла на плечи Уильяма Кекстона. Более четырех пятых книг Кекстона были на английском языке – либо оригинальные сочинения, либо переводы. Следующее поколение английских издателей последовало за ним, и вследствие этого победа английского языка над латынью как самого популярного языка печатной литературы была обеспечена с самого начала.

В Англии, как и повсюду, печатный станок сохранил и кодифицировал, а кое-где даже создал местный язык; в случае немногочисленных и экономически слабых народов отсутствие печати наглядно привело к исчезновению или по меньшей мере к исключению их из литературной сферы. Валлийский язык в основном сохранился благодаря тому, что с 1546 года на нем печатались книги. Первая валлийская книга, молитвенник, известный по его первым словам как Yny Lhyvyr hwnn («В этой книге»), была напечатана в Лондоне Эдвардом Уитчерчем, вероятно по заказу валлийского антиквара сэра Джона Прайса. Первый текст на валлийском языке, напечатанный в Уэльсе, представлял собою балладу, изданную Айзеком Картером в Тре-Хедине в 1718 году. Но тот факт, что валлийский до сих пор остается единственным кёльтским языком с живой литературой, сравнимой с литературой любой другой нации, в первую очередь объясняется великолепным переводом Библии епископа Уильяма Моргана (1588). Сочетая богатую и гибкую поэтическую лексику бардов с величественными ритмами Вульгаты Иеронима и Женевской Библии, Морган создал образец для подражания, определивший путь уэльской прозы, так же как Библия Лютера и Библия короля Якова определили путь для немецкой и английской литературы.

В тот же период и тоже в связи с решением вопроса о национальной церкви при Елизавете I в орбиту книгопечатания был втянут ирландский язык. В 1567 году или еще раньше королева Елизавета приказала вырезать специальную ирландскую гарнитуру для издания Нового Завета и англиканского катехизиса; но впервые она использовалась для издания «ирландской баллады» о Судном дне тогдашнего ирландского барда католического вероисповедания (1571). Как довольно часто случалось с действиями английского правительства в ирландских делах, результат весьма отличался от задуманного. Гэльские литеры отнюдь не обратили ирландцев в английскую церковь, но, напротив, стали мощным оружием в борьбе против нее и английского государства. Ирландская литература (и ирландский туризм), вероятно, справились бы лучше без обременения их шрифтом, который, хотя и смотрится весьма красиво на почтовых марках, лишь сильнее затрудняет понимание; однако не приходится сомневаться, что и здесь словолитчики и печатники приложили руку к сохранению национальной цивилизации. Противоположная судьба постигла корнский язык, ближайший родственник валлийского и ирландского; он вымер из-за отсутствия печатной литературы.

То же относится и к баскскому языку; этот любопытный пережиток старого иберийского был зафиксирован в печати с 1545 года и таким образом получил хороший шанс выжить в качестве средства коммуникации, несмотря на превосходство испанского. Каталанский язык своим выживанием также прежде всего обязан тому, что первые типографии на Пиренейском полуострове появились именно в Каталонии. Сборник стихов в честь Приснодевы Марии (1474) и перевод Библии (1478) были первыми книгами на каталанском языке. Валенсийскую Библию постигла трагическая участь; ее сожгла инквизиция, хотя скорее по националистическим, а не догматическим причинам, и единственный уцелевший экземпляр погиб в 1697 году, когда Королевская библиотека в Стокгольме пострадала от пожара.

Даже в Балтийских и Балканских странах, где экономическое и культурное влияние Германии было сильнее всего, главным следствием введения книгопечатания был национальный подъем сначала языков, а затем и литературы этих народов. Если бы литовский, латвийский, эстонский и финский языки не сохранились в печати, в течение XVI века их могли поглотить немецкий, польский и шведский, как это произошло с языками прусов, померанцев, курляндцев и других племен до них. Эстонские, латвийские и ливонские переводы сочинений Лютера, напечатанные в Виттенберге, доставлялись в Ригу и Ревель уже в 1525 году; литовский перевод катехизиса Лютера был напечатан в Кенигсберге в 1547 году; финский букварь епископа Агриколы вышел в Стокгольме в 1542 году – это были первые печатные книги на этих языках. Хотя они издавались за границей, а печать, например, в Финляндии появилась не раньше 1642 года, само их существование оказалось достаточным, чтобы сформировать основу местной литературы на балтийских языках, которая достигла международного признания в лице финского писателя Силланпяя, награжденного Нобелевской премией в 1939 году.

Судьба языков, на которых говорили германцы на окраинах Священной Римской империи, также была в большой степени обусловлена печатным станком. Нидерланды, формально вышедшие из империи уже в 1618 году, превратили свой нижнефранкский диалект в отдельный «голландский» язык, когда после первой публикации Ветхого Завета по-голландски (Дельфт, 1477) в 1523 году в Антверпене был переведен и напечатан Новый Завет Лютера – хотя в те дни оригинал был бы совершенно понятен в Нидерландах. Швейцария – до 1648 года также номинальный член германской империи – пошла по иному пути: цюрихское издание Нового Завета, вышедшее в 1524 году, близко соответствовало лютеровскому тексту, лишь кое-где было введено несколько алеманнских слов и фраз. Подавляющее большинство швейцарской литературы следовало этому примеру с тех самых пор, так что попытки поднять «швейцарский немецкий» до уровня литературного языка, которые предпринимались время от времени, не увенчались особым успехом. Самые далекие форпосты германских поселений в Европе – в Трансильвании и Балтийских странах, которые могли бы развить собственные языки так же легко, как Нидерланды, полностью оставались в орбите немецкого языка, приняв лютеровскую Библию вместе с лютеранской верой.

Предыдущие примеры уже показали, как сильно воздействовала Реформация на распространение печатной литературы на местных языках. В силу этого переводы Библии, в основном соответствовавшие лютеранской версии, играют заметную роль в книгопроизводстве XVI века на местных языках. В Германии вплоть до 1517 года, когда Лютер опубликовал свои 95 тезисов, ежегодно выходило около сорока наименований книг на немецком языке; в 1519 году их было уже 111; к 1521 году их число достигло 211; в 1522-м – 347; в 1525 году – 498. Из последних 183 были сочинениями самого Лютера, 215 – других реформаторов и 20 – оппонентов новой веры, то есть на светские предметы остается около 80 книг.

К 1500 году тридцать переводов Библии уже были изданы на местных языках (в основном на немецком, не считая известный вариант на шведском, изданный немцем в Дании), а латинских редакций Вульгаты – 94. После 1522 года каждая европейская страна получила Писание на своем языке: Нидерланды в 1523 году (Новый Завет) и 1525 году (Ветхий Завет), Англия – в 1524 году (Новый Завет Тиндейла) и 1535 году (Библия Ковердейла), Дания – в 1524 году (Новый Завет) и 1550 году, Швеция – в 1526 году (Новый Завет) и 1540—1541, Финляндия – в 1539—1548 годах, Исландия – в 1540 (Новый Завет) и 1584, Венгрия – в 1541, Испания и Хорватия – в 1543 году, Польша – в 1552—1553 годах, Словения – в 1557– 1582 годах. Румыны получили издание в 1561—1563 годах, литовцы – в 1579—1590, чехи – в 1579—1593 годах.

Укрепив «языковые стены» между нациями, печатники взялись стирать мелкие различия в речи в пределах отдельных языковых групп. Если сегодня «королевский английский» стал образцовым языком для миллионов писателей и читателей, рядом с которым диалекты Кента, Ланкашира, Нортумберленда и остальных местностей потеряли всякое значение, став бесповоротно провинциальными, Уильям Кекстон и его собратья по ремеслу могли по справедливости приписать эту заслугу себе. Именно Кекстон преодолел неразбериху среднеанглийских диалектов и на основе диалекта метрополии и Лондона установил стандарт, от которого Британия уже не отказалась.

Кекстон прекрасно осознавал, какую службу сослужил унификации английского языка. Свои доводы он подкреплял одним занимательным случаем с жительницей Кента из Северного Форланда, у которой один лондонский торговец попросил яйца – eggy. «На что добрая женщина ответила, что не говорит по-французски». И только когда другой человек попросил у нее eyren (ср. немецкое Eier – яйцо), она «сказала, что хорошо его поняла». Уинкин де Уорд продолжил этот процесс. Для своего издания Бартоломея Английского (1495) он использовал рукопись, составленную около 50 лет до того, но поменял в ней все слова, которые не вписывались в новый стандарт Кекстона. Если сравнить рукопись и печатный вариант, мы увидим, что все изменения Уинкина сохранились в языке: call и name вместо clepe, go вместо wend, two вместо twey, third вместо prickle и т. д. Уинкин таким образом первым создал то, что сейчас мы называем фирменным стилем издательского дома, который имеет приоритет над непоследовательным словоупотреблением отдельных авторов.

Стандартизация английского языка, произошедшая благодаря книгопечатанию, привела к огромному расширению словаря, буквальному запрету на развитие морфологии и синтаксиса и расширяющемуся разрыву между устным и письменным словом. Местные и региональные различия подавлялись или стирались; хотя немалое число провинциальных слов и фраз, напротив, поднимались до общенационального уровня. Сэр Вальтер Скотт, например, считал необходимым объяснять своим английским читателям такие шотландские термины, как daft, dour, usquebaugh^1, которые в основном благодаря его собственным сочинениям с тех пор уверенно прописались южнее шотландской границы. За последние двадцать или тридцать лет подъем американской литературы и литературной критики, поддержанный массовыми, хоть и не столь литературными, журналами и, конечно, фильмами, радио– и телепрограммами, обогатили стандартный английский язык сотнями «американизмов», значительная часть которых по сути является старыми добрыми английскими словами, которые «Мэйфлауэр»[11] [12] доставил на дальние берега, а теперь они вернулись на родину вместе с монотипом.

Здесь можно поразмыслить о том, сможет ли все возрастающее преобладание американской литературы в англоязычном мире растопить английскую морфологию и синтаксис, которые фактически намертво заледенели с начала XVI века.

Как только та или иная печатная грамматика стала доступна каждому школьнику и учебники по латыни и английскому для начинающих стали одними из первых книг, сошедших с печатного станка, народом овладела мысль о том, что существуют зафиксированные стандарты «правильного» и «неправильного». Правила, изложенные авторами грамматик и словарей, стали обязательными для исполнения и остановили свободное развитие языка, по крайней мере в его печатном виде.

Интересным примером является множественное число глагола to be в настоящем времени. Его «обычная» форма в ранние тюдоровские времена: мы, ты, они be. Тиндейл и Ковердейл, оба происходившие с севера, предпочли в своих Библиях северную диалектную форму are, и be вскоре вышла из моды, хотя Кранмер и пытался сохранить ее в своей первой «Книге обычных молитв» (We be not worthie…); идиома the powers that be («существующие власти», Послание к римлянам, 13: 1) – это его последний слабый пережиток, сохранившийся даже в исправленном издании Библии.

Большинство сильных и неправильных глаголов исчезли бы, если бы не тот факт, что их искусственно сохранили в печати. Только в тех случаях, когда неправильные и правильные формы находились более-менее в равновесии друг с другом в XVI веке, правильное спряжение одержало верх: help, holp, holpen полностью уступило место help, helped, helped (с характерным пережитком в кранмеровском молитвеннике: «He has holpen his servant Israel»). Даже авторитет Шекспира не помог сохраниться формам reach, raught, raught; worked вытеснило старое wrought в немногие идиомы, особенно поэтического характера. Но если современный ребенок-кокни скажет – как это часто случается – «I teached, we was», он получит двойку за грамматические «ошибки», и никто не похвалит его за то, что он сохраняет исконный язык и не дает ему превратиться в мертвый.

Тот же процесс устранения неправильностей остановил и образование множественного числа: ученики Кекстона постарались сделать так, чтобы дальнейшее упрощение стало буквально невозможным. Ни один наборщик, корректор или критик не пропустит форму oxes и mouses[13]; но никто не возражает против eyes и cows – а единственная разница состоит в том, что эти неологизмы сумели укрепиться в печати XVI века и таким образом изгнали более старые формы eyen и kine, прежде чем печатный станок успел возвести их в канон.

Самое замечательное или, по крайней мере, наиболее заметное отражение стандартизации английского языка в уравнительном действии печати можно увидеть в нашем современном правописании. До изобретения печати правописание было в значительной степени фонетическим; то есть каждый писец изображал слова на пергаменте или бумаге более-менее так, как он их слышал (хотя монашеские скриптории и государственные и муниципальные канцелярии стремились к определенной унификации в пределах своих полномочий); современный же наборщик набирает их как незыблемый декрет Хораса Харта и Коллинза[14]. Мильтон был одним из последних авторов, которые осмеливались навязать своим издателям личные орфографические причуды вроде различия между выразительным hee и несерьезным he.

Англосаксонский писец писал slapan, так как его современники произносили это слово аналогично немецкому schlafen; средневековый английский писец писал sleepen, потому что гласный звук изменился и стал звучать примерно как шотландское долгое a; и так как это произношение еще было в ходу во времена Кекстона, мы так и пишем sleep, хотя его звук фонетически превратился в нечто вроде долгого i во французском слове Paris. Мы не только в целом сохранили фонетику XVI века – как в словах climb и lamb, где конечное b стало непроизносимым, – но и с достойным лучшего применения пылом загромоздили язык новым мусором – как, например, в слове debt, фактически от французского dette, которое ошибочно возводят к латинскому debita; или victuals, происходящее от французского vitailles, a не от латинского victus. И ответственность за большинство подобных благоглупостей лежит на ученом докторе Джонсоне[15].

Тем не менее этот недостаток более чем компенсируется большими преимуществами. Королевский английский, зафиксированный Уильямом Кекстоном и его собратьями по искусству, стал общим средством выражения и мысли миллионов людей во всем мире. Каждая книга или газета, напечатанная на английском языке, понятна и лондонцам-кокни, и канадцам, и калифорнийцам, как и любому жителю любого Веллингтона, будь то в Британской Колумбии, Онтарио, Западно-Капской провинции, Шропшире, Сомерсете, Новом Южном Уэльсе, Новой Зеландии, Южной Австралии, Западной Австралии, Канзасе, Огайо, Техасе, независимо от различий в речи, местных, региональных и национальных.

Такое же влияние печатного слова можно наблюдать и в развитии немецкого и итальянского языков. В то время как на протяжении всего Средневековья нижненемецкий и верхненемецкий были двумя независимыми литературными языками, печатники лютеровского перевода Библии гарантировали «лютеранскому немецкому» – умелому сочетанию верхне-, средне– и нижненемецкого языков – бесспорное господство в качестве «стандартного немецкого», низведя все остальные формы до статуса диалекта.

То же самое произошло и в Италии. Тосканское наречие Lettere familiari, «Частной переписки», Аннибале Каро, изданной в 1572—1575 годах, было принято всеми итальянскими печатниками и таким образом возобладало над конкуренцией со стороны римского, неаполитанского, ломбардского и других итальянских диалектов.

Однако эта общая тенденция к стандартизации никогда не могла утолить пыл благонамеренных реформаторов орфографии. Их стремление к недостижимой цели фонетического письма и фонетической печати зародилось в начале XVI века. Триссино в 1524 году рекомендовал добавить в латинский алфавит некоторые греческие буквы, которые бы показывали различие между открытыми и закрытыми гласными, например о и ®. Большего успеха он добился в своих попытках убедить печатников согласиться на его чрезвычайно разумное предложение: использовать i и u для гласных, а j и v – для согласных, как с тех пор стало общепринятым.

Во Франции Робер Этьенн в 1530-х годах закрепил употребление акута, грависа и апострофа (например, i’auray aime вместо прежнего iauray aime). Французские филологи сожалеют, что он не был смелее в своих нововведениях. Но Этьенну был присущ естественный для типографа консерватизм, и он не доверял модернизаторам, таким как Луи Мегре (1542), Жак Пелетье (1550) и Онора Рамбо (1578), которые предлагали конкурирующие реформы фонетического написания. В Англии «История пчел» Чарльза Батлера (Оксфорд, 1634) была первой книгой, которая отвергла Кекстона.

Фундаментальная ошибка всех реформаторов правописания, как однажды указал сэр Алан Герберт в парламенте, заключается в том, что, по их мнению, «функция печатного или рукописного слова заключается в том, чтобы представлять устное слово. Между тем истинная функция печатного или рукописного слова, несомненно, состоит в том, чтобы передавать значение, причем передавать его как можно большему числу людей».

Все попытки основательной реформы правописания обречены на провал, поскольку их инициаторы пренебрегают самым мощным консервативным фактором – печатником. Можно с уверенностью предсказать, что «Правила» Хораса Харта для наборщиков переживут планы и буклеты «Общества упрощенного правописания». Газету «Таймс», хотя она и напечатана на языке, на котором говорит король Генрих VIII, могут прочитать и понять миллионы людей, чье произношение варьируется от пиджин-инглиша, американского и кокни до шотландского и королевского английского.

Печатник и издатель

Центральной фигурой раннего книжного производства был печатник. Он нанимал гравера, чтобы тот специально для него вырезал пуансоны, и заказывал литеры в местной литейной мастерской; он отбирал рукописи для печати и редактировал их; он определял число экземпляров; он продавал книги своим клиентам; и все счета проходили через его бухгалтерские книги, если он, конечно, их вел. И если печатник не выполнял все эти функции лично, то именно он находил финансы, нанимал редактора и организовывал распространение через своих агентов.

Только производители бумаги и переплетчики с самого начала и до настоящего времени сохранили свою независимость: их ремесло уходило во времена рукописных книг, и их технические навыки и опыт были предоставлены в распоряжение печатникам, что спасло тех от необходимости идти на вложения капитала и дорогостоящие эксперименты.

Ситуация постепенно менялась в сторону того, чтобы двигателем книжного производства стал издатель. Именно он выбирает писателя и книгу – причем часто сам первым поднимает какую-то тему и заказывает ее автору; он выбирает печатника и в большинстве случаев даже шрифт и бумагу; он устанавливает цену на книги; он организует каналы распространения. Фактически печатник в глазах общества превратился в простой придаток издателя; ни один из десяти тысяч читателей издательства Penguin Books, вероятно, ни разу в жизни не обратил внимания на выходные данные книги.

Сложность сочетания в одном лице ролей печатника, редактора, издателя и книготорговца сама по себе уже достаточно велика, чтобы постепенно прийти к разделению функций, тем более что даже в самом начале люди больше сосредоточивались на каком-то отдельном аспекте своего дела исходя из личных склонностей. Уже Петер Шёффер, которого главным образом интересовало типографское дело, нанимал корректоров, и один из них с благодарностью говорит о щедром вознаграждении за эту работу. Три немецких типографа, приглашенные Парижским университетом в 1470 году, привезли с собой трех немецких корректоров, а через несколько лет среди этих специалистов в Париже появляется и первый британский корректор Дэвид Локс из Эдинбурга.

Следовательно, уже очень рано должна была зародиться мысль о преимуществах учреждения издательских компаний, в которых авторы или редакторы, предприниматели и типографы объединили бы свои знания, деньги и практический опыт. Первые два предприятия подобного рода особенно примечательны тем, что партнеры предусмотрели четкий план публикаций. В 1472 году в Милане священник, школьный учитель, профессор, юрист, врач и печатник создали такую издательскую компанию. Ее участники не только финансировали типографию, но и составили комитет по выработке политики, который принимал решение о выборе книг для публикации и устанавливал на них цены.

В 1475 году в Перудже состоялось грандиозное начинание подобного же рода. Якоб Лангенбек, сын бургомистра ганзейского города Букстехуде и профессор богословия в Сапиенца-Веккье, задумал опубликовать первое издание свода римского гражданского права. С этой целью Лангенбек организовал фирму вместе с представителем правящего семейства Перуджи Бальони – а созданное ими царство террора не могло не сделать подобную перестраховку весьма желательной, – пуансонистом из Ульма, печатником Штефаном Арндесом из Гамбурга и университетским педелем, уроженцем Рейнлайнда, который должен был продавать изданные фирмой книги преподавателям и студентам. Брат Лангенбека Герман, профессор гражданского права и вице-канцлер Грайфсвальдского университета, должен был присоединиться к фирме в качестве редактора. Но когда он прибыл в Перуджу, оказалось, что Якоб умер, и амбициозное предприятие обанкротилось и завершилось судебными процессами, а его единственным ощутимым результатом стали Старые Дигесты и первая часть Пандектов. Два партнера, однако, в будущем сумели добиться многого: доктор Герман Лангенбек стал бургомистром Гамбурга (1482—1517) и благодаря своему Кодексу морского права (1497) и комментариям к Муниципальному праву Гамбурга – создателем ганзейской юриспруденции; а Штефан Арндес стал ведущим печатником нижненемецких и датских областей с центром в Любеке.

Поскольку большинство первопечатников были людьми скромного положения и небольших средств, о них сохранилось очень мало биографических данных, которые не позволяют делать обобщений относительно их личного состояния, но все же складывается такое впечатление, что лишь немногим удалось превратить книжное производство в выгодное предприятие. Однако те немногие, кто добился уверенного коммерческого успеха, обязаны своим процветанием, если и не всегда своей славой у потомков, издательской деятельности, а не типографским достижениям.

Большинство ранних печатников, включая и самого Гутенберга, по-видимому, были лучшими типографами, чем бизнесменами. Отсутствие у них коммерческого успеха, вероятно, объясняется тем, что они не сумели осознать главную дилемму издательского дела, а именно что каждая публикация требует предварительных затрат значительных финансовых средств при медленном товарообороте, если таковой вообще имеется. А если они ее и осознали, то в большинстве своем, включая самого Гутенберга, не смогли обеспечить необходимый капитал. Те немногие печатники-издатели, которые имели возможность вкладывать большие суммы и сводить концы с концами в течение периода ожидания, окупали вложенные средства, что подтверждают фирмы Шёффера, Амербаха-Фробена, Мануция и Кобергера.

Но, как правило, печатникам приходилось искать капитал на стороне, и это сочетание ремесленника и финансиста легко привело к последующему разделению функций печатника и издателя. Это изменение отразилось в том, как один и другой представляли себя покупателям их продукции.

Первым средством, с помощью которого печатник-издатель заявил о своей роли в данном техническом процессе, был колофон, обеспечивавший ему защиту моральных и юридических прав – в той мере, в какой его конкуренты были готовы их признать, – при коммерческой эксплуатации готовой продукции и сообщавший дополнительные сведения, которые могли бы стимулировать его продажи. Как явствует из самого названия (от древнегреческого «вершина, завершение, венец»), колофон является конечной частью книги. Посему этим термином следовало бы называть данные, указанные после основного текста. По причине того, что печатник и издатель разошлись каждый своим путем, современный колофон в истинном смысле этого слова свелся к одному скудному заявлению: «Отпечатано фирмой A. Brown & Co. Ltd, Ньютон, Гдетотамшир». И даже эти строчки часто переносят в нижнюю часть обратной стороны титульного листа. Колофон вообще мог исчезнуть из книг, если бы его не предписывал закон.

Первые колофоны в какой-то степени выполняли функцию современного титульного листа, о котором еще будет сказано ниже. Они также содержали данные, которые в настоящее время печатаются в краткой аннотации на обложке или оставляются на усмотрение рецензентов. Часто встречаются хвалебные отзывы о качестве работы печатника, и нередко подчеркивается новизна и чудесность типографского искусства. Так, о «Католиконе» 1460 года Гутенберг говорит, что он «non calami stili aut penne suffragio, sed mira patronarum fornarumque concordia proporcione et modulo, impressus atque confectus est»[16].

В 1471 году в предисловии к одной из первых книг, напечатанных во Франции, парижский профессор Гийом Фише упоминает: «Joannem cui cognomen Bonemontano, qui primus omnium impressoriam artem excogitaverit qua non calamo (ut prisci quidem illi) neque penna (ut nos fingimus) sed aereis litteris libri finguntur, et quidem expedite polite et pulchre» [17].

Колофон, который Арнольд Паннарц присовокупил к своему изданию De Elegantia Linguae Latinae, «О красоте латинского языка», Лоренцо Валлы (1475), включает в себя рекламное объявление, выраженное словами столь скромными, что и само образовательное приложение к «Таймс» от него не отказалось бы: «Любой, кто ни пожелает освоить разговорную латынь, должен купить эту книгу, ибо он быстро научится бегло говорить, если приложит к делу тщание и усердие».

Другие издатели пытались стимулировать продажи своих публикаций, очерняя работу конкурирующих фирм. Ульрих Хан в колофоне к своим «Декреталиям» (1474) призывал потенциального покупателя «купить эту книгу с легким сердцем», поскольку он найдет ее столь превосходной, что по сравнению с нею другие издания «не стоят ни гроша».

Поддельные письма Фалариса, вызвавшие в последние годы XVII века громкую полемику, из которой Ричард Бентли вышел величайшим ученым специалистом по Античности того времени, еще задолго до того дурно прославились в истории английских книг. Их первая редакция, изданная Теодором Родом из Кёльна в Оксфорде в 1485 году, содержит стихотворный колофон, и его сочинитель, оксфордский профессор, вполне может претендовать на то, что первым придумал лозунг «Покупайте британское». С полным пренебрежением к истине он похваляется: «Искусство, которому венецианцев пришлось научить французу Жансону, Британия познала собственным гением. Перестаньте, о венецианцы, слать нам печатные книги, ибо теперь мы сами продаем их другим».

Колофоны Кекстона можно отнести к отдельному классу. В них часто сочетается подлинный колофон с посвящением и со всей той вводной и объяснительной информацией, которую современный редактор вставил бы в предисловие или эпилог. Фактически они представляют собой блестящие небольшие эссе о тексте, за которым следуют, и в равной же мере принадлежат и английской печати, и английской литературе.

С первых дней книгопечатания, как правило, после колофона помещались эмблемы или девизы печатников. Тождественность печатника и издателя вскоре превратила их и в эмблемы издателей. Цель была одна и та же: служить знаком качества и защищать то, что позднее мы стали называть авторским правом.

Благодаря геральдической правильности, художественности и поразительной изобретательности многие эмблемы первых печатников представляют собой ценные образцы изобразительного искусства. Их важность еще более возрастает, когда они появляются вместе с именем или вместо имени знаменитой фирмы. Известный двойной щит Фуста и Шёффера выполнен в традиции торговых марок средневековых мастеров, таких как ювелиры и каменщики. Геральдические гербы испанских печатников – одни из самых впечатляющих. Змея, обернувшаяся вокруг креста (Мельхиор Л оттер из Виттенберга), или цветущая ветвь (Робер Гранжон из Лиона) пользовались популярностью. Эмблема с дельфином и якорем Альда Мануция, пожалуй, была самой прославленной среди всех. Эмблемы конца XVI и XVII веков страдают от барочных художественных излишеств. Например, знак типографии Этьенна, изображающий древо познания в интерпретации гуманистической философии, является иллюстрированным девизом (и фактически использовался как таковой в книгах эмблем); он не соответствует главной цели товарного знака, а именно быть узнаваемым с первого взгляда.

В течение двух десятилетий после изобретения печати у печатников появились основные способы привлечь внимание общества, которыми с тех пор пользовались издатели для рекламы своей продукции, как то: листки со сведениями об опубликованных книгах или книжных сериях; проспекты о предполагаемых публикациях; плакаты для привлечения случайных прохожих; перечни книг, имеющихся в наличии у издателя или продавца. Снова и снова историка поражает тот факт, что все эти разнообразные ответвления Гутенбергова искусства возникли готовыми и в полном вооружении, подобно Афине, вышедшей изо лба Зевса.

Говоря о «первом» проспекте, каталоге и т.д., необходимо помнить о том, в каком хрупком состоянии находятся эти мимолетные побочные плоды печатного станка. Тот факт, что большинство этих старинных образцов сохранились в единственном экземпляре, уже о многом говорит. И если мы упоминаем первый предмет, это означает только первый из существующих предметов, а время его фактического «изобретения» может уходить еще дальше.

Генрих Эггештейн из Страсбурга, оставшийся в истории также из-за того, что напечатал второй немецкий перевод Библии, в 1466 году выпустил самую раннюю из известных нам рекламу. За ним быстро последовали Петер Шёффер, Бертольд Руппель, Свейнхейм и Паннарц, а также Ментелин около 1470 года, Кекстон в 1477 году, Кобергер, Ратдольт и другие начиная с 1480 года. Первое рекламное объявление Шёффера уже включало в себя 21 название. Свейнхейм и Паннарц, представившие 19 наименований в 1470 году и 28 в 1472 году, первыми ввели такие полезные добавления, как цена каждой книги и количество экземпляров каждого издания. Цены варьировались от 16 грошей за «Об ораторе» Цицерона до 10 дукатов за Catena aurea, «Золотую цепь», Фомы Аквинского и 20 дукатов за двухтомную Библию; издавались они обычно по 275, а иногда и по 300 экземпляров.

Каталог Антона Зорга из 36 книг (1483—1484) – первый, который содержит только немецкие названия. Поэтому издатель изо всех сил постарался объяснить своим потенциальным клиентам, не входящим в круг ученых профессоров, о чем эти книги и какую пользу или удовольствие они могут принести читателю. Так, Эзопа он рекомендует «для развлекательного чтения, с красивыми иллюстрациями»; а руководство по написанию писем называет особенно полезным, ибо в нем также есть раздел о том, как обращаться к титулованным особам, список синонимов и различные стилистические «цветистости», то есть «манеры и красоты».

Кажется, Шёффер первым сделал акцент на том, что рекламируемая книга «напечатана по образцу сей книги», как выразился Кекстон в листовке с объявлением о его «Солсберийском чине». Кобергер объединил в одном листке подробную рекламу одной своей книги, Summa Theologiae, «Сумма теологии», архиепископа Флорентийского Антонина, с разбитым по категориям списком из 22 других публикаций. Раздел «Богословие» возглавляет его последнее издание, а именно «Сумма» Антонина, «ut supra claret», «как указано выше»; он включает в себя также «Biblias amenis-sime impressas», «приятнейшие издания Библии». В разделе «Проповеди», где, как ни странно, содержится Boecium de consolatione philosophiae, «Утешение философией», Боэция, одна книга расхваливается как «denuo correctum fideliterque impressum», «и снова правильная и верно отпечатанная», или «хорошая и совершенно верная», как говорит Кекстон в аналогичном случае на английском языке.

В рекламе Кобергера есть практически все, что может прийти в голову менеджеру по рекламе какой-нибудь современной фирмы. Для начала он делает некоторые общие замечания о полезности и удовольствиях различных видов литературы – ученых монографий, сочинений общего характера, романов, – щедро поддерживая их великими именами от Гомера и Платона и далее, совсем так же, как брошюра Национального книжного союза может начинаться с отдания почестей Чосеру и Шекспиру. Затем Кобергер подводит к величайшей важности богословия между этих разнообразных творений человеческого разума, и закаленный современный читатель не удивится, узнав, что среди богословских книг первое место отдается именно той, которая по удачному совпадению только что вышла из печати. По словам Кобергера, это не только самый исчерпывающий трактат из ему подобных, что легко можно узнать из краткого изложения содержания – на самом же деле столь обширного, что никакой другой издатель не посмеет к ней подступиться, – но в то же время стоит она невероятно дешево, особенно если принять во внимание тщательный подход к научной безупречности текста и превосходную типографскую работу, достойным примером которой является этот рекламный листок. А поскольку за пределами университетских городов почти нет книжных лавок, издатель таким образом учел и удобство клиента. Странствующие торговцы и агенты издателя будут показывать свои немалые книжные запасы на таком-то и таком-то постоялом дворе, где покупателям предлагается своими глазами увидеть то, что они просто не могут позволить себе не купить.

Такова в большей или меньшей степени суть этих рекламных объявлений. Они печатались в виде листков для раздачи и более крупного формата. Последние часто вроде плакатов прибивали к дверям гостиниц, церквей, школ, колледжей и других мест, где они привлекали внимание. Поэтому объявление Кекстона заканчивается весьма разумной просьбой: «Пожалуйста, не отрывайте это».

Такие листки сейчас обычно называются проспектами, независимо от того, какие книги они описывают: уже опубликованные или «с нетерпением ожидаемые», которые предполагается издать в будущем. Такой проспект второго типа впервые появился в 1474 году, когда астроном и математик Региомонтан выпустил перечень греческих математических трудов и других научных текстов в своей собственной нюрнбергской типографии. Региомонтан оповещал своих клиентов о том, какие книги из его перечня есть в наличии (explicita), какие находятся в печати (iam prope absoluta), а какие – на той или иной стадии подготовки. Этот план, однако, не принес Региомонтану особой пользы, так как в следующем году он был назначен епископом Регенсбурга и закрыл свою типографию.

Все эти усилия по продаже книг были упорядочены в начале второго века книгопечатания. В 1552 году Робер Этьенн в Париже и Иоганн Опорин в Базеле, а в 1563 году – типография Мануция в Венеции выпустили каталоги всех своих доступных книг. Это был ответ – или так сказал венецианский менеджер по рекламе – на запросы ученых и книготорговцев, желавших удостовериться в том, что они получают подлинные издания Мануция, а не низкокачественные копии подражателей.

Первые бестселлеры

Критерием популярности средневековых книг является количество рукописей, сохранившихся до наших дней или, по имеющимся сведениям, существовавших. «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха с более чем 80 рукописями и «Кентерберийские рассказы» Чосера с более чем 60 рукописями входят в число фаворитов повествовательной литературы для развлечения.

Начиная с Гутенберга при оценке успеха книги следует учитывать вместе количество изданий и размер каждого. Однако нужно стараться отличать видимый и, как правило, мгновенный успех одних книг, который можно выразить в цифрах, от неуловимого и обычно медленного эффекта, производимого другими и не поддающегося арифметическому анализу. Всегда существовали такие книги, которые, несмотря на скромный тираж, оказывали огромное влияние на общую атмосферу. Ни «Ренессанс в Италии» Якоба Буркхардта, ни «Капитал» Карла Маркса не были издательским успехом, однако изучение истории, истории искусства, социологии, экономической теории, политологии и вообще состояния мира весьма отличалось бы от того, каким оно является сегодня, если бы не две эти книги.

Вместе с тем понятие «бестселлер» дает историку достаточно надежный способ составить картину преобладающего образа мысли и вкусов какой-либо эпохи. Разумеется, существуют определенные категории печатных материалов, которые не дают представления о реальных интересах общества. Когда, например, Иоганн Лушнер в мае 1498 года издал в Барселоне 18 тысяч индульгенций для аббатства Монсеррат, это можно сравнить с массовым выпуском налоговых деклараций Канцелярией ее величества, которые едва ли удовлетворяют истинный спрос публики, которая жаждет знаний или развлечений.

По тем же причинам из разговора о бестселлерах надо исключить и школьные учебники, хотя их публикация начиная с периода инкунабул всегда была самой прибыльной отраслью издательской деятельности. Типография Гутенберга выпустила не менее 24 изданий грамматики Доната. Около 20 латинских грамматик и словарей опубликовал один кёльнский печатник всего за четыре года. Между 1518 и 1533 годами Роберт Виттингтон опубликовал 13 латинских грамматик, которые ему еще пришлось переиздавать по несколько раз. Десять тысяч копий популярной «Азбуки и малого катехизиса» были проданы за восемь месяцев в 1585 году. Так дело и шло вплоть до «Школьной геометрии» Холла и Стивенса (1903), которой с 1903 по 1955 год было продано множество миллионов экземпляров. Однако ноющий школьник со своим ранцем, возможно, не так яро выступал бы за эти умопомрачительные тиражи, если бы типографы и издатели советовались с ним, а не с его учителем.

Самую большую проблему при оценке книжных продаж представляет наше незнание того, сколько было отпечатано и продано экземпляров той или иной книги. В большинстве своем издатели скрытны в этом вопросе, если только не хотят использовать эти данные в рекламных целях. Слова «третье издание» или «пятое переиздание» могут значить много или мало в зависимости от величины каждого тиража. Конечно, благоразумней было бы не раскрывать тот факт, что напечатана всего лишь тысяча экземпляров книги, которую, если верить рекламе, «ни один разумный читатель просто не может позволить себе не купить»; однако можно предположить, что издатель оказывает услугу и самому себе, и обществу, когда открыто заявляет, что это «2-е издание (10—20 тысяч)» или какое там еще. В лучшем случае это была бы великолепная бесплатная реклама; в худшем случае это показало бы озабоченность издателя судьбою книги, которую, по его мнению, стоит печатать, даже если она годится не для всех.

В среднем книги XV века печатались тиражом не более 200 экземпляров или около того, а это, надо иметь в виду, в 200 раз больше, чем мог сделать переписчик в один прием. Альд Мануций в Венеции, по-видимому, был первым издателем, который обычно печатал по 1000 копий. Также он был первым издателем, который сделал логотип своей фирмы определяющим фактором при продаже книг. Покупатели XVI века, как и коллекционеры книг XX века, предпочитали Мануциева Горация по причине репутации издательского дома, а не какого-то особо высокого качества издания.

Первой печатной книгой, которая заслуживает именоваться бестселлером (а также быстро перешла в разряд книг устойчивого спроса), была «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Через два года после смерти автора в 1471 году Гюнтер Цайнер из Аугсбурга напечатал ее первое издание, и еще до конца века с печатного станка сошло 99 изданий, включая переводы на другие языки, из которых самыми ранними были французский, напечатанный Генрихом Майером в Тулузе в 1488 году, и итальянский, напечатанный Мискомини во Флоренции в 1491 году. Собрание сочинений Фомы, которое Хохфедер опубликовал в Нюрнберге в 1494 году, оказалось менее успешным, но «Подражание» оставалось самой читаемой книгой в мире сразу после Библии. Известны более 3000 изданий, а также его сочли достойным стать первой публикацией Королевской типографии (Париж, 1640) и быть включенным в популярную серию классической литературы Penguin Classics.

Следующим поставщиком бестселлеров европейского масштаба стал другой голландец – Эразм Роттердамский. Между 1500 и 1520 годами было продано 34 издания его Adagia, «Пословиц», тиражом по 1000 экземпляров каждое; 25 изданий его Colloquia Familiaria, «Разговоров запросто», были напечатаны между 1518 и 1522 годами, из года в год следовали расширенные и переработанные издания; а Encomium Moriae, «Похвала глупости», превзошла их обоих. Забота Эразма о безупречности текстов заставила в 1529 году издать первое приложение с исправленными ошибками и дополнениями. В этом его опередил Альд Мануций, вставив список опечаток в свое издание Аристотеля, откуда выпала целая строка; но Эразм заполнил 26 страниц примерно 180 поправками, «чтобы владельцы его сочинений могли исправить свои книги, а печатники будущих изданий смогли воспользоваться изменениями».

Эразм – настоящий первопроходец в истории литературы как благодаря своим личным качествам (которые до сих пор можно ощутить в его переписке), так и своим сочинениям. Позднее и «Похвала глупости», и «Разговоры» были включены в Индекс запрещенных книг, что немало способствовало тому читательскому вниманию к ним. Эразм был первым автором, который сознательно искал себе подходящего издателя и старался сформулировать издательскую политику фирмы, а также заключать соглашения, предусматривающие авторские гонорары – это нововведение ни издатели, ни авторы не принимали еще 200 лет. Но в то время Эразм пользовался международной славой, которая позволяла ему навязывать свои условия издателям, а те, в свою очередь, могли быть уверены, что их затраты окупятся. В Венеции в 1507—1508 годах он работал с заведением Альда, в Париже – сотрудничал с типографией соотечественника Йоссе Бадиуса Асцензиуса, а в 1513 году – благодаря ошибке или обману литературного агента в Кёльне – вступил в контакт с базельской фирмой Йоганна Фробена, с которой с тех пор и было связано его имя. Своей последней волей он сделал директорами фирмы своих наследников и душеприказчиков.

Эразма отличал недостаток, свойственный многим пылким сторонникам какой-либо идеи, а именно то, что в его глазах страна летела в тартарары, если его партия терпела неудачу. Только этим можно объяснить, почему в 1529 году он всерьез утверждал, что «везде, где возобладало лютеранство, наука чахнет. По какой иной причине Лютер и Меланхтон так настойчиво призывают людей любить науку? Печатники утверждают, что до того, как их Евангелие распространилось, им легче было продать три тысячи экземпляров, чем шестьсот сейчас».

Истина, конечно же, состоит в том, что к тому времени теологические и моральные трактаты Эразма, комментарии к Писанию, издания Отцов Церкви и филологическая полемика были вытеснены – чтобы уже никогда не вернуться на прежнее место – трудами реформаторов. Эпитафии Эразма на смерть Томаса Мора, с которым он поддерживал дружбу всю жизнь, – «если бы только Мор не вмешивался в эти опасные дела и не предоставил решать богословские вопросы богословам» – вполне достаточно, чтобы объяснить, почему он был свергнут со своего пьедестала в эпоху, которая очень серьезно относилась к богословским вопросам и другим «опасным делам». Эразма отвергли и Лютер, и Лойола.

Книжное дело XVI века достигло огромного успеха именно в области теологии.

С публикацией 95 тезисов в 1517 году неизвестный молодой профессор Виттенбергского университета одним махом прославился на всю страну, а маленькая виттенбергская типография Ганса Луффта неожиданно заняла место среди крупнейших фирм. Тридцать изданий проповеди Лютера об индульгенциях и 21 издание его проповеди о правильном приготовлении сердца, законные и пиратские, увидели свет в течение двух лет с 1518 по 1520 год. За пять дней 1520 года было продано более 4000 экземпляров его «Обращения к христианскому дворянству». Однако даже популярность этих брошюр значительно опережают продажи его перевода Библии.

До лютеровского перевода из печати вышло около 20 Библий на немецком языке, причем все они нашли своих покупателей, и прежде всего великолепная нижненемецкая версия 1494 года, напечатанная Штефаном Арндесом в Любеке, но перевод Лютера был первым, который стал бестселлером в строгом смысле этого слова.

Первое издание его Нового Завета вышло в сентябре 1522 года. Несмотря на высокую цену в полтора флорина, за несколько недель было продано 5000 экземпляров, а в декабре потребовалось второе издание. В следующие два года вышло 14 законных и 66 пиратских изданий. Ветхий Завет выходил по частям с 1523 года, а первая полная Библия вышла в 1534 году и продавалась все еще по сравнительно высокой цене – около 3 гиней. Всего за время жизни Лютера свет увидели 430 изданий всей Библии или ее частей.

Совершенно невозможно даже приблизительно оценить число напечатанных экземпляров, особенно потому, что к нему нужно будет прибавить многочисленные неавторизованные издания с мелкими или значительными вариациями. Яростный противник Лютера Иероним Эмзер не только почти дословно использовал текст Лютера для своего «перевода», но и включил в него гравюры Лукаса Кранаха, в том числе и ту, на которой изображен папский Рим в виде вавилонской блудницы из Откровения – плагиатор не может позволить себе быть слишком разборчивым!

Помимо сочинений Эразма и Лютера, лишь одну книгу XVI века можно признать бестселлером. Это «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто, «кульминационный пункт в развитии итальянского романтического эпоса» (Барбара Рейнольдс), который увидел свет в окончательном варианте в 1532 году, незадолго до смерти поэта. В течение следующих десяти лет он переиздавался тридцать шесть раз, и до настоящего времени вышло больше изданий, чем у любой другой итальянской книги. Однако стоит отметить, что «Неистовый Роланд» является типичным «национальным» бестселлером. Этому превосходному воплощению цивилизации эпохи Возрождения так никогда и не удалось захватить воображение неитальянцев, будь то поэты или любители поэзии, даже в той степени холодного уважения, которым пользовался нечитабельный «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо. Примечательно, что ни на одном европейском языке не вышло ни одного хоть сколько-то примечательного перевода.

Титульный лист

«История книгопечатания, – говорит Стэнли Морисон в своих «Первых принципах типографики», – в значительной степени является историей титульного листа». Можно даже сказать, что введение титульного листа явилось одним из самых явных, самых заметных шагов при переходе от рукописной к печатной книге. Ибо ни древние, ни средневековые авторы, ни писцы или библиотекари, по-видимому, не испытывали никакой потребности в том, что стало частью книги, которой начинается – а часто и заканчивается, порой не без оснований, – ее чтение.

Александрийская библиотека Птолемеев (вероятно, по примеру ассирийских и египетских библиотек) была каталогизирована по первому слову или словам текста. Там, где современный библиотекарь искал бы книжный шифр «Илиады» Гомера, его александрийский коллега искал бы слова Mpviv аегбе, «Гнев воспой». Тот факт, что мы называем книги c «доброй вестью» Господа нашего словом «Евангелие», – пережиток как раз этого обычая, так как самый старый отчет – и, следовательно, единственно истинный, по крайней мере в Риме, месте его происхождения, – был известен только под «заголовком» Ар/ц тои ЕшуувХюи, «начало Евангелия».

На протяжении всего Средневековья сохранялось это безразличие к правильному наименованию книг и, что еще менее понятно современному человеку, к именам их авторов – и то и другое стало источником бесчисленных неверных или сомнительных атрибуций, так и полных надежды поисков среди сборников кодексов различных трактатов всевозможных безымянных авторов.

«Изобретение печати покончило со многими техническими причинами анонимности, в то время как течение Ренессанса создало новые идеи о литературной славе и интеллектуальной собственности» – таким выводом Э.П. Гольдшмидт удачно резюмирует свое проницательное и, кстати, весьма интересное исследование эпохи безымянных книг.

И тем не менее не имя автора и не название книги впервые появились на том, что затем превратится в знакомый нам титульный лист; да и сам этот «титульный лист» помещался не там, где мы привыкли его видеть, а именно на первом или, что чаще, втором листе готового издания. Продолжая и расширяя обыкновение средневековых писцов, которые предпочитали ставить свои имена, дату окончания труда, молитву или другие краткие заметки в конце рукописи, самые первые печатники ввели так называемый колофон. Из того, что присуще современному титульному листу, старейшие колофоны содержат один или несколько пунктов: место и дату печати, имя и эмблему печатника, название (но еще не имя автора) книги. Самый короткий из известных колофонов полнее некоторых более поздних: название (Psalmorum codex), имена печатников (Иоганн Фуст и Петер Шёффер), место печати (Майнц) и точная дата завершения (14 августа 1457 года). Следующий дошедший до нас колофон сообщает название (Католикон), – характерно опуская имя автора, а именно Иоганна Бальба, – место (Майнц) и год (1460) печати; весьма прискорбно, что печатник не указал своего собственного имени, поскольку книга, безусловно, отпечатана в мастерской самого Гутенберга. В третьем колофоне вновь упоминаются Фуст и Шёффер как печатники, Майнц как место и 14 августа 1462 года как дата публикации; книга – двухтомная Библия – не нуждалась в указании имени автора, но ее описание в колофоне как hoc opusculum, «этот небольшой опус», весьма странно.

Изобретателем «настоящего» титульного листа был Петер Шёффер, но, подобно многим первооткрывателям во всех отраслях науки, он не сумел полностью осознать важности своего изобретения и таким образом отказался от него всего лишь после одной попытки. То, что он не понимал внутреннего потенциала нововведения, очевидно следует из того, в какой книге Шёффер его использовал: не в одной из Библий, Псалтирей или трактатах с рассуждениями с их неограниченными, как покажет будущее, возможностями, а в папской булле от 1463 года, иначе говоря, в, можно сказать, листовке, для которой современный печатник счел бы вполне достаточным один заголовок, набранный декоративным шрифтом.

Такой же эпизодической была следующая попытка ввести титульный лист. Ее предпринял в 1470 году Арнольд Терхёрнен, кёльнский печатник, в своем издании Sermo de praesen-tatione beatae Mariae, «Проповедь на введение во храм Девы Марии», Вернера Ролевинка. Этот буклет представляет важность и в другом отношении: он является одной из первых публикаций с нумерованными страницами. Нумерация страниц кажется нам очевидной и незаменимой для читателя, однако она установилась не раньше начала XVI века. Ее главная цель, однако, состояла в том, чтобы облегчить работу переплетчику. Нумерации страниц предшествовала вставка колонтитула, то есть повторение первого слова (или слога) страницы внизу предыдущей страницы. Такие слова в первый раз встречаются в томе Тацита, отпечатанном Иоганном фон Шпейером в Венеции в 1469 году. Впервые от них отказалась типография Foulis Press из Глазго начиная с 1747 года. Они сохранились в рациональной форме «подписи», то есть буквы или изображения, которое помещается на первой странице листа (обычно из 16 или 32 страниц) и помогает собирать листы перед тем, как их переплетают. Иоганн фон Шпейер также напечатал номера страниц в своем издании «О граде Божьем» Августина (Венеция, 1470 год). Однако этот прием тоже прижился не сразу.

Все эти старейшие титульные страницы и довольно многие из последующих по сути занимали место современного шмуцтитула и, вероятно, выполняли ту же функцию, а именно не давали первому отпечатанном листу запачкаться, пока он лежит в типографии до того, как попадет в руки переплетчика. Однако некоторые ловкие коммерсанты, которые, как мы помним, пока еще сочетали в себе роли печатника, издателя и книготорговца, очень скоро поняли, какие потенциальные возможности дает титульный лист. Эрхард Ратдольт из Аугсбурга и Венеции первым сделал этот шаг. На первой странице изданного им в 1476 году астрономического и астрологического календаря Иоганна Региомонтана содержались все подробности, которые нам привычно видеть на титульном листе, включая хвалебное стихотворение – эквивалент предисловия за авторством друга автора или положительной рецензии. Вся страница обрамлена прекрасным ксилографическим узором и таким образом явно отличается от основного текста.

Выражение справедливой гордости за качество своей работы и самореклама печатника-издателя долго оставались главными функциями титульного листа, пока относительно недавно он постепенно не перешел из рук директора по производству в руки директора по рекламе, хотя не уменьшился ни по содержанию, ни по объему.

Календарь Региомонтана продавался так хорошо, что Ратдольт сумел переиздать его и в оригинальном латинском варианте, и в переводе. Следовательно, книга не могла не сыграть роли в том, чтобы приучить публику к этому нововведению. С точки зрения производителя, титульный лист был не просто техническим преимуществом, которую давала защитная обложка, – это было одновременно и эффективное, и дешевое средство прорекламировать книгу. Этот аспект становится ясен при тщательном рассмотрении книг, впервые украшенных титульным листом: все это новые публикации, которые нуждались в некотором представлении читателю. Первое переиздание с титульным листом – это Вульгата, напечатанная Джорджо Арривабене в Венеции в 1487 году, на первом листе которой значилось единственное слово – «Библия».

К 1500 году титульный лист уже укоренился; и в любой книге XVI века и более поздней комментария и объяснения требует уже его отсутствие, а не присутствие.

С тех пор титульный лист более чем любая другая отдельная часть книги был настоящим отражением вкусов широкой читающей публики – и не только в типографском смысле. Барокко, рококо, классицизм, ар-нуво, экспрессионизм, сюрреализм – каждый период в искусстве создавал титульные листы по своему образу и подобию.

Декоративная рамка, введенная Ратдольтом, преобладала в первой половине XVI века, и такие художники, как Дюрер, Гольбейн и Кранах, привносили в нее блеск и особенный стиль – как поступали и Уильям Моррис, и его последователи в конце XIX века, когда возрождали стиль старинных печатников, но, как мы теперь видим, в духе неизмеримо далеком от духа их якобы предшественников.

Очень скоро, однако, печатники нащупали принцип, который в конце концов стал общепринятой основой истинной типографики, а именно что каждая страница книги, не считая дополнительных иллюстраций, должна набираться исключительно из имеющихся литер. Иначе говоря, декоративные детали должны быть шрифтовыми, то есть состоящими либо из обычных букв, расставленных в виде узоров, либо декоративных узоров, вырезанных и отлитых как дополнение к гарнитуре шрифта; последние стали называться виньетками.

Типографские орнаменты эпизодически использовал Уинкин де Уорд; их настоящая популярность началась с Робера Гранжона, который примерно с 1560 года создал множество сложных, но неизменно прекрасных арабесок. Нидерланды, в то время ведущий европейский книжный рынок, и Англия весьма ценили эти узорные элементы и использовали их до 1640 года или около того. Пьер-Симон Фурнье возродил и расширил эту моду, которая примерно с 1760 по 1780 год нашла подражателей и копиистов повсюду в Европе; немец Иоганн Михаэль Фляйшман и голландская фирма Й. Энсхеде (для которой Фляйшман работал с 1743 по 1768 год) добились превосходных результатов благодаря своей изобретательности.

У ксилографического титульного листа появился соперник в лице гравированного. Первый пример, сразу же настолько отталкивающий, каким только может быть подобное извращение, появился в Лондоне в 1545 году. Художник, скорее всего, был голландский, так как именно с антверпенского печатника Христофора Плантена вскоре после этого началась европейская эпидемия этих титульных листов, распространившаяся по книгам от карманных изданий Эльзевиров до величественных фолиантов, которыми Королевская типография сопровождала правление Людовика XIV. Это было нарушение типографского достоинства и хорошего вкуса – комбинация гравированной рамки с собственно титульным листом, набранным обычным шрифтом, и в конце концов оно открыло глаза печатникам и заставило их отказаться от такого приема.

С подъемом «классической» школы типографов, к которой можно отнести Баскервиля, Дидо и Бодони, чисто типографический титульный лист одержал верх, отправив гравюры в экстравагантные издания в основном псевдо-архаического характера.

На протяжении всех этих веков способ формулировки непосредственного заглавия отражает общую атмосферу и вкус каждого временного периода. На протяжении XVI и XVII веков можно наблюдать, как постепенно строгая прозаичность Ренессанса меняется на многословный дидактизм маньеристского периода и затем на пышное пустозвонство барокко, идя рука об руку со все возрастающей неестественностью разметки, кульминацией которой стало сумасбродное написание заглавий в виде треугольников, шестиугольников, песочных часов и других фантастических форм.

Современный титульный лист «Книги общих молитв» верно хранит – под законодательным принуждением парламентского акта – обстоятельную и утомительную многословность XVII века, откуда берет свое начало: название книги вдвое более длинное, чем было принято при Эдуарде и Елизавете, и в двадцать раз длиннее, чем допустили бы современный автор, печатник и издатель – они, бесспорно, сочли бы заглавие «Книга общих молитв» совершенно достаточным.

Жоффруа Тори, парижский печатник, около 1530 года впервые использовал естественную разметку, и французские типографы даже в свои наихудшие периоды более взвешенно и разумно относились к потребностям ясности и красоты, чем представители любого другого народа. В одном отношении старым печатникам повезло больше, чем их преемникам начиная с XVIII века: их не связывали школьные правила деления на слоги или соображения грамматики о сравнительной важности существительных, артиклей, предлогов и т. д.

Разногласия печатников XVI и XX веков по вопросу правильного макета титульного листа можно прекрасно проиллюстрировать, если поставить рядом издание знаменитого трактата сэра Томаса Элиота о просвещении, выпущенного в 1534 году королевским печатником Томасом Бертелетом, с тем видом, какой придал бы ему в наши дни издатель данной книги (см. рисунки на с. 104—105).

Этот пример ясно показывает два главных отличия современного титульного листа от старинного. Как выразился Оливер Саймон, «помимо того, что выполняет функцию заявления темы или названия труда, а также имени автора, он придает книге общий тон типографской трактовки».

Всяческие уточнения вроде «книга, называющаяся…» и «сочиненная тем-то и тем-то» или упор на рыцарском звании автора в наши дни справедливо считаются излишествами, без которых титульный лист выглядит только лучше. То же можно сказать и о подзаголовках, как, например, во втором издании 1678 года «Истории философии» Томаса Стэнли, «с описанием жизней, мнений, действий и речей философов всех школ» – ведь он только объясняет и без того очевидный смысл основного заглавия. Стремление сделать заглавие коротким и ясным, а типографику титульного листа соответствующей типографике и в какой-то мере теме текста – вот, по сути, два аспекта общей тенденции современной типографики, ориентированной на рационализм и точность.

Иллюстрирование книг

Книга с иллюстрациями в каком-то смысле может претендовать на то, что она явилась предком книги, напечатанной наборным шрифтом. Ибо первые книги, сошедшие с «печатного станка», опередили изобретение Гутенберга примерно на 30 лет. Их называют блочными или ксилографическими книгами, потому что каждая страница представляла собой оттиск целой деревянной формы с изображением и заголовком, которые вырезались на одной и той же доске. Ксилогравюры сначала печатались на отдельных листах; старейшим из сохранившихся образцов является издание святого Христофора 1423 года, находящееся в библиотеке Джона Райлендса в Манчестере. Примерно с 1430 года (нет ни единой блочной книги, датируемой до 1470 года) они печатались вместе в форме книги. Почти все они появились в Западной Германии, к которой в то время относились Швейцария и Нидерланды. Примерно к 1480 году блочные книги успели изжить свою полезность и больше не выпускались.

По мерке технического производства блочных книг изобретение Гутенберга ознаменовало прогрессивные шаги в двух направлениях: разбивку сплошного текста на отдельные литеры и замену дерева металлом, что увеличило срок использования и точность этих отдельных литер.

Старая техника, однако, задержалась еще на какое-то время. Игральные карты, иллюстрированные брошюры и другая недолговечная продукция до конца XVIII века производились и продавались вразнос многочисленными Brief-maler (рисовальщиками), которых страсбургский муниципальный акт еще в 1502 году четко отличал от «честных печатников». По сути дела, большая часть продукции этих «брифмалеров», особенно процветавших в Нюрнберге, Аугсбурге и Регенсбурге, так же мало пользовалась уважением, как и какой-нибудь современный комикс ужасов.

Подавляющее большинство блочных книг представляло собой дешевые сочинения для полуграмотных, для которых картинка важнее подписи, да и подпись все равно должна быть очень короткой, поскольку вырезать буквы – процесс весьма трудоемкий. Чаще всего к тому виду массовой продукции относились книги с религиозными наставлениями, такие как Biblia pauperum – Библия бедных^1, трактаты о «четырех последних вещах»[18] [19], «Чудеса города Рима» и легенды о популярных святых.

В результате у читателя привычно сочетались понятия «книги» и «картинки»; а печатники были не прочь украсить свою новаторскую продукцию тем или иным известным способом. Таким образом, узорные буквицы и ксилогравюры появились одновременно с книгами, напечатанными наборными шрифтами. Подсчитано, что около трети всех книг, напечатанных до 1500 года, имели иллюстрации. Альбрехт Пфистер из Гамбурга в 1460-х годах помещал ксилографические изображения в свои популярные книги, и примерно с 1470 года Аугсбург специализировался на иллюстрированных изданиях. Когда Бернхард фон Брейденбах отправился в паломничество в Святую землю, его сопровождал художник Эрхард Ройвих, чьи наброски, и среди них ценная карта Палестины, в свое время были включены в Peregrinationes in Terrain Sanctum, «Паломничество в Святую землю», фон Брейденбаха (Майнц, 1486). Ройвих сам вырезал свои рисунки на дереве и надзирал за печатью книги, которая, объединив в себе путеводитель для паломников, путевые заметки и учебник по географии, имела огромный успех и вскоре была переведена на немецкий, голландский, французский и испанский языки.

Это первое сотрудничество автора и иллюстратора тем более замечательно, что обычно изображения весьма слабо соответствовали тексту. В самой роскошно иллюстрированной книге XV века – Liber Chronicarum, «Нюрнбергская хроника», Хартмана Шеделя, которую Кобергер опубликовал в 1493 году, – для 1809 иллюстраций использовано всего 645 деревянных блоков. 596 портретов императоров, пап и других прославленных персон отпечатаны при помощи 72 блоков, то есть одна и та же гравюра с разными подписями изображает восемь-девять разных исторических фигур, а один и тот же вид обнесенного стенами города называется то Римом, то Иерусалимом, то Парижем, словом, чем угодно, что следовало из контекста. Большинство печатников пользовались имеющимися у них в наличии блоками без разбору всякий раз, когда коммерческие соображения требовали иллюстрированной книги. Так называемая Библия Леды 1572 года – один из поздних скандально известных примеров подобного безразличия. В ней Новый Завет проиллюстрирован гравюрами из «Метаморфоз» Овидия; Послание к евреям начинается с буквицы с изображением того, как Юпитер в виде лебедя посещает Леду.

Что касается качества иллюстраций, то в этой области Италия какое-то время превосходила все остальные страны. Здесь Ульрих Хан в 1467 году выпустил первую книгу с тридцатью ксилогравюрами, а именно Meditationes, «Размышления», Иоанна де Туррекрематы. Второе издание, опубликованное в 1473 году, содержало на три иллюстрации больше, Иоганнес из Вероны в 1472 году издал первую иллюстрированную книгу на техническую тему: De re military, «О военном деле», Роберто Вальтурио – о военно-инженерном искусстве. В Венеции Эрхард Ратдольт усовершенствовал свои красивые рамки и орнаменты, а Альд Мануций выпустил «самую прославленную и прекрасную книгу из когда-либо отпечатанных» – так говорили о «Гипнэротомахии Полифила» Франческо де Колонны (1499). В 1477 году Николаус Лаврентий, немецкий печатник, работавший во Флоренции, выпустил первую книгу, иллюстрированную при помощи гравюр по металлу; но эта техника нашла распространение не раньше середины XVI века, когда было опубликовано Speculum romanae magnificentiae, «Зерцало римского великолепия» (Антонио Лафрери, Рим, 1548– 1568), с обзором сохранившихся с давних времен памятников Древнего Рима на более чем 130 гравированных иллюстрациях. Оно являет собой самый первый топографический труд, представляющий непреходящую ценность. Первые иллюстрированные издания «Божественной комедии» Данте (1481), также Николауса Лаврентия, и «Декамерона» Боккаччо (1492) тоже свидетельствуют о хорошем вкусе и способностях итальянских печатников.

Во Франции иллюстрированные печатные книги продолжили славные традиции французских иллюминированных рукописей. Правда, Мартин Хусс приобрел 259 ксилогравюр для своего Miroir de la redemption humaine, «Зерцала искупления человечества», у базельского печатника Бернхарда Рихеля (1478 год; 2-е изд. – 1479 год; 3-е изд. Маттиаса Хусса – 1482 год). Но следующая иллюстрированная книга, французский вариант «Паломничества» Брейденбаха (Лион, 1488), уже отличается значительной степенью самостоятельности. Ее текст был тщательно пересмотрен редактором Николя де Юаном, который основывался на собственном опыте путешествия в Святую землю; а гравюры оригинала заменены свободными адаптациями, некоторые из них выполнены в новой технике гравюры по меди. Часословы, напечатанные Вераром, Кервером, Тори и другими, соперничают друг с другом в великолепном качестве прорисовки и четкости оттисков изящных орнаментов и рамок. Большинство затем раскрашивалось вручную, и эти иллюстраторы тоже были мастерами высочайшего класса.

Петер Шёффер на удивление рано попытался упростить производство, сделав так, чтобы печатник совместил в себе и иллюстратора, и переписчика рукописных книг. В них писцы всегда оставляли пустые места, где иллюстратор затем рисовал большие разноцветные буквицы. Шёффер же напечатал свой Псалтырь 1457 года буквами черного, красного и синего цвета, чтобы книга могла сразу со станка пойти к переплетчику. Однако процесс цветной печати оказался слишком трудоемким и дорогим. Хотя типографы не оставляли смелых попыток и дальше печатать буквицы, заголовки и другие части текста разными цветами, раскрашивание от руки оставалось общепринятым вплоть до XVIII века.

Глава 2

Эра консолидации 1550-1800

Главные особенности двух с половиной веков, последовавших за «героическим веком» печатной книги, таковы.

Соединение в одном человеке словолитчика, печатника, редактора, издателя и книготорговца осталось в прошлом. Время от времени функции словолитчика, печатника и редактора, издателя и книготорговца еще сочетались в одном мастере или одной фирме, но в целом профессиональная дифференциация уже наступила, и надолго. Что касается наборного и печатного цеха, то там не произошло буквально никакого технического прогресса. Новые шрифты были всего лишь усовершенствованными подражаниями тем, что созданы Жансоном, Гриффо и Гарамоном, а не новыми концепциями. Организация торговли, особенно каналов распространения, стабилизировалась и в буквальном, и в фигуральном смысле.

В то же время существенные изменения произошли в расстановке приоритетов. Издатель в том смысле, в каком мы понимаем это слово, становится центральной фигурой книгопечатной отрасли. Именно по его распоряжению выполняет работу печатник, торгует книготорговец, нередко редактирует редактор, а иногда и пишет автор. Печатник переходит под контроль издателя и даже теряет независимость как производитель собственных шрифтов. Он получает уже готовые гарнитуры от словолитчика, и вследствие этого немногие крупные шрифтолитейные предприятия приобретают огромное влияние на то, какими шрифтами пользуются печатники, причем не только у себя дома, но и – благодаря оживленной экспортной торговле – по всей Западной Европе.

На сцену выходит независимый профессиональный автор. Читающая публика значительно расширяется, и в процессе этого меняется ее характер. Издатели и авторы должны отвечать на спрос со стороны новых читателей с новыми вкусами, которые отличаются от сравнительно однородной публики из священнослужителей, ученых и утонченного дворянства, которым поставляли пищу для чтения Гутенберг, Альд, Этьенн или Кекстон. Распространение грамотности постепенно приводит к тому, что новые группы людей приобретают привычку к чтению. В частности, женщины и дети дают издателям потенциальную возможность удвоить или утроить свои тиражи. Периодическая и газетная печать становится главным средством распространения знаний среди этой новой публики.

Разработка шрифтов

Римский (прямой) шрифт

В период с середины XVI до конца XVIII века несколько блестящих французских, голландских и английских разработчиков шрифтов и пуансонистов довели до совершенства достижения Гриффо и Гарамона. Каждый типографский шрифт, созданный Гранжоном в XVI веке, ван Дейком и Гранжаном в XVII веке, Каслоном, Баскервилем, Фурнье и Бодони в XVIII веке, являлся прекрасным и удобным и надолго оставил след в истории типографского искусства. Однако по сравнению с трудами первопроходцев первого века книгопечатания главное преимущество этих новых гарнитур состоит именно в том, что их создатели не пытались заменить общепринятый образец, созданный Альдом Мануцием, каким-либо прорывным новшеством. Правда, они ввели немало улучшений в деталях и сумели придать всем своим разнообразным гарнитурам большую последовательность; но этим они в основном обязаны усовершенствованию математической точности дизайна и технического производства пуансонов и матриц. В целом, однако, сходство, объединяющее все шрифты типа антиквы, перевешивает их различия и подчеркивает тот факт, что литературная цивилизация Запада прочно основана на едином латинском алфавите.

В то же время профессия пуансониста и словолитчика уже не была тесно связана с профессиями печатника и издателя. Гарамон первым сосредоточился на массовом производстве пуансонов и матриц на продажу. Гранжон последовал его примеру и впервые вывел свое дело на международный уровень. Он поставлял матрицы в Италию, Францию, Германию, Швейцарию и особенно в Нидерланды. С середины

XVI века до конца XVII лидерство в разработке шрифтов и литье литер принадлежало Нидерландам. Однако шрифты, которые благодаря влиянию главных издателей – Плантена и Эльзевиров – стали известны любому печатнику и читателю в Европе, были вырезаны Гарамоном и Гранжоном, то есть в конечном счете созданы по образцу шрифтов Гриффо для Альда Мануция. Французские шрифтовики, такие как Жакоб Сабон, отец и сын ле Бе и сам Гранжон, в основном работали на издательский дом Плантена. Голландец Христофор ван Дейк (1601—1669/1670), по профессии золотых дел мастер, был главным поставщиком пуансонов для Эльзевиров.

Быстрое проникновение этих шрифтов во все более или менее хорошо оснащенные типографии всей Европы в первую очередь объясняется доминирующим влиянием в данной отрасли нескольких крупных словолитен, известных на всю Европу. Ибо лишь несколько издательств могли позволить себе заказывать и производить шрифты исключительно для собственного пользования. Большинство же печатников теперь покупали шрифты, так сказать, готовыми. Словолитня, основанная Христианом Эгенольфом во Франкфурте в 1531 году и с 1629 года известная под именем Лютера, пожалуй, была самой влиятельной фирмой

XVII века; даже в XVIII веке она продавала свою продукцию до самой Филадельфии, где первая американская словолитня открылась только в 1772 году, основанная Кристофером Сауэром, клиентом этой фирмы. К тому времени первое место заняла лейпцигская фирма Эрхардта, которая около 1710 года приобрела пуансоны, вырезанные поколением раньше голландцем Антоном Янсоном (1620—1687). Франкфуртские и лейпцигские словолитни в основном называли свои шрифты голландскими, что следует считать не комплиментом типографским достижениям Плантена, Эльзевиров или ван Дейка, но рекламным трюком для лучшего сбыта пуансонов в Нидерландах. Имитируя – и часто вульгаризируя – французские шрифты, ведущие происхождение от Гарамона и Гранжона, обмениваясь материалами с Плантеном и Эльзевирами, шрифтолитейные предприятия Лютера и Эрхардта обеспечили себе буквальную монополию на голландском рынке и на протяжении XVII века и далее доминировали в европейском издательском бизнесе. Знаменитая коллекция шрифтов, которую доктор Фелл купил в Нидерландах для издательства Оксфордского университета (1675), в основном происходила из лютеровской словолитни, включала в себя несколько французских гарнитур Гранжона и еще несколько – ван Дейка.

Когда Франция Людовика XIV отодвинула Нидерланды на задний план и стала главной экономико-политической силой Европейского континента, это своевременно отразилось и в типографском деле – в виде создания совершенно новой гарнитуры. Romain du roi, королевский римский, заказанный самим королем в 1692 году для исключительного использования в Королевской типографии, отличался холодным блеском, типичным как для абсолютной монархии, так и для рассудочного менталитета Франции. На комиссию Академии наук, самым активным членом которой был аббат Николя Жожон, была возложена задача теоретической подготовки дизайна, и она сознательно отвернулась от принципов каллиграфии и эпиграфики, до той поры господствовавших в создании шрифтов. Академики поставили начертание каждой буквы на строго аналитический и математический фундамент, используя в качестве образца прямоугольник, разделенный на 2304 (то есть 64 раза по 36) квадрата. По словам Уильяма Морриса, инженер вытеснил художника. Получившаяся в результате сухость дизайна была удачно смягчена выдающимся резчиком Филиппом Гранжаном (1666—1714), который с 1694 по 1702 год с головой погрузился в работу над этими гарнитурами при помощи нескольких способных ассистентов. Хотя 21 кегль, вырезанный Гранжаном между 1694 и 1702 годами, оставался в исключительной собственности Королевской типографии, romain du roi до такой степени воплотил в себе эстетические идеалы этой эпохи рассудка, что каждый французский типограф пытался имитировать его, насколько это позволяла королевская привилегия. Modeles des caracteres, «Образцы литер» (1742), где Пьер-Симон Фурнье (1712—1768) представил целый диапазон своих гарнитур, прекрасно показывает, что romain du roi в руках умелого резчика можно было приспособить под вкусы нового века. Эту традицию продолжила династия Дидо – Франсуа (1689—1758), Франсуа-Амброз (1730– 1804) и Фермен (1764—1836), последний французский королевский печатник (1829). Они еще больше «ассимилировали королевские нововведения», и (по утверждению Стэнли Моррисона) «французское шрифтолитейное дело уже никогда не возвращалось к римским шрифтам Альда– Гарамона—Гранжона».

Гегемония английской коммерции и производства в XVIII веке не могла не стимулировать английскую типографскую отрасль к тому, чтобы обрести независимость от иностранных поставок. Англия была последней западной страной, признавшей римский шрифт стандартом для печати на местном языке. Поворотным моментом стал уже 1611 год, когда Роберту Баркеру пришлось переиздать римским шрифтом Библию, которую он напечатал всего годом ранее готическим шрифтом и которая провалилась в продаже. Дело в том, что к тому времени английская и шотландская публика уже успела привыкнуть читать Библию, напечатанную римским шрифтом, как была напечатана еще Женевская Библия 1560 года, первая из Библий на английском языке. Ее перевели высланные из страны протестанты, одним из которых был Джон Нокс, на деньги Джона Бодли, отца будущего основателя Оксфордской библиотеки, напечатал ее Конрад Бадиус, сын Йоссе и зять Робера Эстьенна, а вычитал Теодор Беза, друг и позднее биограф Кальвина. Хотя английское правительство отстаивало готическую «епископскую Библию» 1568 года, Сесил смотрел сквозь пальцы на ввоз копий Женевской Библии, а Уолсингем[20] способствовал ее переизданию в Лондоне. Генеральная ассамблея Шотландской церкви санкционировала ее для Шотландии в 1579 году. К 1611 году вышло около 150 изданий, так что во всех грамотных английских и шотландских домах привыкли читать семейную Библию, напечатанную римским шрифтом.

Однако английские печатники еще на век дольше оставались зависимы от импорта матриц с континента, в основном из Голландии. От этого рабства Англию освободил Уильям Каслон (1692—1766), житель Вустершира. Он обосновался в Лондоне в качестве резчика шрифтов и словолитчика в 1716 году. Его первый образец шрифта (1734) сразу же прославил Каслона и навсегда поместил Англию в авангард европейской типографики.

Шрифты Каслона представляют собой (по словам Апдайка) «абсолютно английский вариант», «удобочитаемый и практичный», коя традиция через голландских шрифтовиков XVII столетия уходит к Гарамону и Гранжону в XVI век и в конце концов к Гриффо в XV. Уильям Каслон-второй стал партнером своего отца в 1742 году, и семья владела фирмой «Уильям Каслон и Сыновья» до смерти последнего потомка Каслона по мужской линии в 1873 году.

По неизвестной причине Каслон выбрал для демонстрации своих шрифтов начало первой катилинарии Цицерона, и строчка Quousque tandem, «Доколе же», еще долго использовалась для изображения образцов шрифта. Такой выбор был неудачен, ведь прописная Q очень редко встречается в английском языке, а из-за своего хвостика требует к себе особого отношения, довольно нетипичного для остальных прописных букв. Самые широкие возможности для оценки любой шрифтовой гарнитуры и в верхнем, и в нижнем регистре дает буква М/m; поэтому, по общему согласию, она и стала критерием, в соответствии с которым исследователи инкунабул распутывают загадки первых шрифтов и устанавливают их.

За Каслоном последовал Джон Баскервиль (1707—1775), величайший шрифтовик эпохи, последовавшей за периодом инкунабул. Он тоже происходит из Вустершира, но почти всю жизнь провел в Бирмингеме, который благодаря ему смог в кои-то веки войти в историю цивилизации. Стишок XIX века вот так нелицеприятно противопоставляет город и его знаменитого жителя:

When Birmingham, for riots and for crimes,

Shall meet the keen reproach of future times,

Then shall she find, amongst our honoured race,

One name to save her from entire disgrace[21].

Подобно многим ранним печатникам, Баскервиль пришел в типографское дело из каллиграфии, которую преподавал с 1733 по 1737 год; и, подобно многим ранним печатникам, приложил свой универсальный гений к дизайну и литью шрифтов, к набору и печати, к бумаге и чернилам, а свое особое внимание – к выбору верного типа бумаги; а что касается усовершенствованных им типографских чернил, то они оказались едва ли не важнее, чем создание нового шрифта.

С Вергилия формата ин-кварто (1757) – своей первой книги – Баскервиль начал серию примерно из пятидесяти изданий, с которыми, по мнению Филипа Гаскелла, «мало что может соперничать за всю историю печати». В своем шедевре – Библии формата ин-фолио, отпечатанной им для Кембриджского университета, он «добился особо удачного сочетания шрифта, верстки, бумаги и краски. Это, – продолжает мистер Гаскелл, – одна из прекраснейших книг всего XVIII века». Один из выдающихся вкладов Баскервиля в современное книгопроизводство – его идея, что хорошая книга требует простой и ясной типографики. В наши дни это кажется общеизвестной банальностью, но в ту эпоху, когда книгу судили по тому, как над ней поработал гравер и иллюстратор, а не по основополагающему вкладу наборщика и печатника, она была поистине революционной.

Баскервиль был истинным пророком, но не в своем отечестве. Обедневший и осмеянный, он несколько раз пытался продать все свое оборудование какой-нибудь типографии на континенте, но это ему никак не удавалось из-за назначенной им «непомерной» цены 8000 фунтов. В 1779 году уже его вдова в конце концов продала его пуансоны, матрицы и станки Бомарше для кёльнского издания Вольтера. После этого шрифты Баскервиля продавались и перепродавались между различными французскими словолитнями, и их происхождение совершенно кануло в Лету, пока в 1917 году Брюс Роджерс, тогда типографский советник издательства Кембриджского университета, не открыл их заново. Наконец, в 1953 году месье Шарль Пеньо из «Деберни и Пеньо» преподнес издательству Кембриджского университета царский подарок в виде всех сохранившихся оригинальных пуансонов, за исключением одного (весьма непримечательного) греческого шрифта, который Баскервиль создал в 1758 году для издательства Оксфордского университета, где он до сих пор и хранится.

Каслон и Баскервиль вдвоем не только реформировали современное им английское книгопечатание, но и много лет оказывали влияние на типографику всех стран, где пользуются латинским алфавитом. Их шрифты обязаны своим успехом эстетическому удовольствию, которое дарит изящество формы каждой буквы, а также тому, что их легко приспособить к печатной литературе любого рода – от величественного фолианта церковной Библии до очаровательного томика лирической поэзии. Они обладают великим достоинством сочетания ненавязчивости с превосходной удобочитаемостью. Они никогда не становятся между читателем и автором, их можно читать в течение длительного времени, не напрягая глаза, в отличие от большинства шрифтов.

Фурнье и Баскервиль послужили главными вдохновителями для единственного великого типографа Италии XVIII века – Джамбатисты Бодони (1740—1813). Он учился в издательстве Ватикана и затем всю жизнь служил у герцогов Пармы, возглавляя их типографию Stampa Reale. Ему удавалось работать в соответствии со своим убеждением: «Я желаю только красоты и не работаю ради вульгарности». Его Manuale tipografico, «Типографское руководство» (1788 год; второе и последнее издание, печать которого закончила уже вдова Бодони, – в 1818 году), ясно показывает причины его невероятной популярности при жизни и сравнительного забвения после смерти. Торжественность, даже помпезность начертания его шрифтов сделала их непригодными для тех целей, ради которых трудились типографы и издатели XIX века, – массового обучения и массового развлечения.

Готический шрифт

После того как в первые годы XVII века Англия отказалась от готических гарнитур, они стали редким явлением. Вследствие этого никакие новоизобретенные шрифты вида фрактуры не могли оказывать никакого влияния на европейскую типографику. Впрочем, в этой области все равно появлялось мало что нового, а из того, что появилось, упоминания заслуживают разве что шрифты, разработанные лейпцигским словолитчиком Бернгардом Кристофом Брейткопфом (1695—1777). Берлинский шрифтовик Иоганн Фридрих Унгер (1750—1804), находясь под глубоким впечатлением работ Дидо и Бодони, попытался приспособить фрактуру к канонам классицизма, но потерпел полный провал. Его Neue Deutsche Lettern, «новые немецкие литеры», 1791 года (часть которых выгравирована Ферменом Дидо) отвергли единственные достоинства фрактуры, а именно основательность и цвет. Таким образом, как о том сухо говорит Апдайк, подводя итог развитию готического шрифта, «к 1800 году самая смелая и возвышенная типографика Европы выродилась в самую бессильную и бездарную».

К тому времени разумный человек уже начал осознавать, что упрямое цепляние за готические шрифты было главным препятствием тому, чтобы Германия в полной мере участвовала в жизни цивилизованного мира. В 1765 году грамматист, энциклопедист и переводчик Аделунг заявил, что использование готических литер, «вне всяких сомнений, является преградой, которая не позволяет другим народам выучить наш язык и таким образом лишает их возможности прочитать множество добрых книг, изданных в Германии». Несколькими годами ранее в Германии вышла первая ненаучная книга, отпечатанная римскими литерами, – поэма о природе Эвальда фон Кляйста Der Fruhling, «Весна» (1749). Но это дерзкое начинание офицера Фридриха Великого нашло лишь кучку последователей в течение следующих двух столетий. Среди них, однако, была лучшая по качеству немецкая книга, увидевшая свет в XVIII веке, – собрание сочинений Виланда, которое Гёшен напечатал модным римским шрифтом, специально заказанным у Юстуса Вальбаума «по образцу Дидо» (42 тома, 1794—1802).

В Германии находились и те (и их число будет расти весь следующий век), кто считал вопросом национального престижа то, что поначалу было не более чем делом вкуса и случая. Здравый смысл вместе с отвращением к националистической подоплеке «немецкого» шрифта в конце концов привели к тому, что от готики отказались и Скандинавские страны. Первая датская книга, напечатанная римским шрифтом, появилась в 1723 году, а в 1739 году Шведская академия под председательством Линнея рекомендовала использовать римский шрифт при печати шведских книг и постановила, что ее собственные издания отныне будут печататься именно так. К концу XVIII века типографская готика превратилась в немецкий провинциализм.

Ирландские и англосаксонские шрифты

Религиозная пропаганда, сыгравшая роль в создании восточных шрифтов, изначально предназначенных для печати многоязычных Библий, а позднее ставших значительным подспорьем в изучении восточных языков, также породила две любопытные боковые ветви западной типографики.

Создание ирландских и англосаксонских гарнитур было побочным продуктом религиозной политики при королеве Елизавете. Ирландские литеры, однако, вскоре стали использоваться для распространения ирландского национализма, а вовсе не англиканской теологии; поэтому о них пойдет речь в главе о влиянии печати на подъем литературы на местных языках.

Англосаксонские гарнитуры появились в наборных цехах не для того, чтобы возродить англосаксонскую речь, а чтобы дать архиепископу Паркеру возможность опубликовать с 1566 года серию англосаксонских текстов. Хотя Паркер и его ассистенты были серьезными учеными, их намерение собрать и издать книги, написанные на англосаксонском языке и латыни до норманнского завоевания, в основном объяснялось их иллюзорной уверенностью, что среди этих трудов найдется такой материал, который поможет подорвать догмы елизаветинских религиозных реформ.

Однако эти искусственные гарнитуры – германская, ирландская, англосаксонская – находятся вне главного потока западных шрифтов. Пожалуй, это одно из самых благодетельных следствий всемирного распространения печати, что единый латинский алфавит стал единственным средством, в котором любая человеческая мысль может найти себе адекватное выражение.

Книгопроизводство

Нидерланды

Голландская издательская отрасль XVII века была обязана своим превосходством азартному духу авантюрного торгового сообщества, которое вечно искало новые рынки и не особенно сдерживалось уважением к традиционной власти (то есть не считая своей собственной).

Двумя ведущими предприятиями были фирмы Плантена, господствовавшая в южной, католической части страны, и Эльзевиров, царившая на протестантском севере. Ключевое положение Нидерландов в европейских делах второй половины XVI века и на всем протяжении XVII позволило обеим фирмам расширить свой рынок далеко за границы родины. Агенты Плантена добрались до самой Северной Африки, где продавали Библии на иврите многочисленным еврейским общинам.

Кристоф Плантен родился во Франции. Он поселился в Антверпене в 1549 году и вскоре стал главным издателем этого ведущего центра североевропейской торговли. В 1576 году у Плантена работало двадцать два станка, столько же, сколько у Кобергера тремя поколениями ранее; ни одна другая фирма, в том числе Альда и Этьенна, имела не больше, чем от двух до шести. Плантен очень внимательно следил за выпуском своих книг, нанимая лучших французских печатников и уделяя большое внимание качественным и многочисленным иллюстрациям. Он предпочитал – и усовершенствовал – гравюры на медных пластинах; на самом деле они не слишком подходят для высокой печати, но господствовали в области книжных иллюстраций, пока Томас Бьюик (1753—1828) не сказал новое слово в искусстве ксилографии.

Однако главные интересы Плантена были связаны не с типографским, а с издательским делом, и разнообразие его публикаций поражает не меньше, чем их количество. Среди них литургические и назидательные религиозные книги, греческие и латинские авторы, научные и медицинские трактаты, а также современные ему французские писатели. Самым крупным трудом, вышедшим из типографии Плантена, была многоязычная Библия в восьми томах (1568– 1573). Деньги на нее должен был дать король Испании Филипп II, который в 1570 году назначил Плантена своим придворным печатником и сделал его руководителем всего книгоиздания на голландском языке, но король так и не выплатил всех денег. В честь Филиппа Библию назвали Biblia regia – Королевская Библия. Она должна была занять место Комплютенской полиглотты, запасы которой к тому времени были уже исчерпаны; было напечатано 1212 экземпляров, двенадцать из них на пергаменте для короля, остальные на бумаге разного качества с соответствующей разницей в цене.

В течение десяти лет судьба Королевской Библии оставалась неопределенной, поскольку богословы из Саламанки пытались внести ее в Индекс запрещенных книг. На самом деле, хотя Библия была безупречна даже с самой строгой римско-католической точки зрения, ее печатник-издатель втайне принадлежал к протестантской секте, которая не придает значения конфессиональным различиям и формализованному культу. После разграбления Антверпена испанскими солдатами в 1576 году Плантен покинул город и с 1583 по 1585 год работал в Лейдене в качестве университетского типографа. Своей антверпенской фирмой он оставил руководить двух пасынков, Франсиса ван Раве-лингена (Рафеленгуса) и Яна Мурендорпа (Моретус, 1543– 1610). После возвращения Плантена в Антверпен в 1585 году Рафеленгус, тоже протестант, взял на себя управление типографией в Лейдене, где позже стал профессором университета, в то время как Моретус оставался главным помощником Плантена и после смерти отчима в 1589-м стал единственным владельцем антверпенского отделения. Сын Яна Балтазар (ум. в 1641 г.) был другом Питера Пауля Рубенса, который сделал для него немало рисунков, особенно титульных листов. Их гравировали на медных пластинах, и благодаря им книги Плантена отличались еще большим великолепием. На протяжении восьми поколений потомки Моретуса владели фирмой, которая располагалась все в том же помещении вплоть до 1875 года, когда Гиацинт Моретус продал ее городу, где был основан Музей Плантена– Моретуса, первый музей истории печати.

За освобождением Северных Нидерландов из-под власти Испании последовал расцвет литературы, науки и образования, театра и других искусств, что на фоне непрерывного экономического процветания вполне оправдывает название золотого века, которое голландцы дали XVII столетию в своей стране. Это был и золотой век голландского книжного производства, и он совпал с удачей дома Эльзевиров. Основателем фирмы был Луи I, уроженец Лувена, который начинал в мастерской Плантена в Антверпене. Будучи кальвинистом, он бежал от преследований герцога Альбы и в 1580 году поселился в Лейдене, где торговал книгами. Его связь с университетом (где он был педелем), возможно, побудила его рискнуть заняться печатным делом.

Одна из первых типографий, 1499 г.

Эмблема Фуста и Шёффера, 1462 г.

Старинный список книг, 1470 г.

Один из первых образцов шрифтов, 1486 г.

Старинное рекламное объявление, ок. 1477 г.

Эмблема Кекстона

Старинная иллюстрированная книга, 1486 г.

Орнаменты раннего книгопечатания, 1478 г.

Старинная орнаментальная титульная страница, 1515 г.

Римский шрифт Альда Мануция, 1499 г.

Курсивный шрифт Альда Мануция, 1501 г.

Альд Мануций

Иоганн Фробен

Жофруа Тори

Робер Эстьенн

Кристоф Плантен

Луи Эльзевир I

Издательство Кембриджского университета

Издательство Оксфордского университета

Эмблемы печатников

Комплютенская полиглотта, 1514 г.

Новый Завет Эразма Роттердамского, 1516 г.

«Государь» Макиавелли, 1532 г.

«Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, 1548 г.

Индекс запрещенных книг, 1559 г.

Каталог Франкфуртской книжной ярмарки, 1568 г.

Первая книга, отпечатанная на чешском языке, 1468 г.

Первая книга, отпечатанная на русском языке, 1564 г.

Декрет о печати Звездной палаты, 1637 г.

«Ареопагитика» Мильтона, 1644 г.

Старинный английский новостной буклет, 1622 г.

Предшественник газеты «Таймс», 1785 г.

Первая книга Королевской типографии, 1640 г.

Первая книга, напечатанная в Новой Англии, 1640 г.

Титульный лист «Путешествия пилигрима» Баньяна, 1678 г.

Страница из «Робинзона Крузо» Дефо, 1719 г.

Титульный лист «Эзопа» Баскервиля, 1761 г.

Страница за авторством Уильяма Морриса, 1896 г.

Первый титульный лист «Универсальной библиотеки» Реклама, 1867 г.

Первый титульный лист «Библиотеки для каждого» Дента, 1906 г.

Первой книгой Луи Эльзевира было сочинение Евтропия (1593), и классические авторы оставались главным интересом фирмы. Ее деятельность совпала с великим веком голландской классической науки, что обеспечило ей заслуженную репутацию точности, на смену которой пришли только более тонкие методы и новые открытия конца XIX века. Из 38 тысяч студентов, которых привлек лейденский университет в период между 1575 и 1700 годами, почти 17 тысяч были иностранцами, и часть из них – из таких далеких мест, как Норвегия и Ирландия, Испания и Польша, Турция и Персия. Можно предположить, что у каждого из них в конце концов оказались учебники, купленные в Лейдене, и, таким образом, они стали пропагандистами эльзевировских изданий.

Для своего торгового знака Луи выбрал герб и девиз семи объединенных провинций – орла с семью стрелами в лапах с подписью «Concordia parvae res crescent», «Согласием малые государства укрепляются». Ибо дух предпринимательства, вдохновлявший республику, также пронизывал и дом Эльзевира. Луи и его потомки сознательно сосредоточились на коммерческих аспектах своего дела. Они охотно предоставили править текст редакторам, а печатать тираж – печатникам. Среди вторых единственным, кто обладал непревзойденным талантом, был разработчик шрифтов Христофор ван Дейк, ибо, вопреки мнению некоторых антикваров и коллекционеров, типографское качество эльзевировских книг почти неизменно посредственно. Потребность в капитале заставила Луи I скупать и затем продавать с аукциона целые библиотеки. Таким образом, он открыл новую отрасль бизнеса, которая с тех пор оказалась самой прибыльной областью книготорговли, – вторичные продажи. Оптовые и розничные продажи, перепродажа подержанных книг оставались для всех последующих поколений семьи не менее важными, чем книгоиздание. Благодаря своему тесному контакту с покупателями книг они, в свою очередь, извлекали выгоду и для своих публикаций, поскольку лучше других издателей знали свой рынок, то есть интеллектуальные требования, а также толщину кошельков своих фактических и потенциальных клиентов.

К моменту смерти в 1617 году Луи I поставил фирму на широкую международную основу. Двое из семи его сыновей обосновались в качестве книготорговцев в Гааге и Утрехте, а старший, Матиас, и младший, Бонавентура, вместе руководили отцовской фирмой в Лейдене. Матиас ушел из бизнеса уже в 1622 году; так и случилось, что своего расцвета фирма достигла при Бонавентуре (1583—1652) и сыновьях Матиаса Аврааме I (1592—1652) и Исааке (1596– 1651). В 1629 году они приступили к изданию серии книг классических авторов в двенадцатую долю листа, которые разнесли имя Эльзевиров по всей Франции, Германии, Италии, Англии и Скандинавии. Альд Мануций первым стал выпускать подобные издания, хорошего качества и дешевые; но Эльзевиры преуспели в учености и цене, хотя, пожалуй, и не в верстке. Единая цена в один гульден за книгу объемом 500 страниц была дополнительным плюсом, поскольку учитывала психологию покупателей книг, у которых книжная серия часто ассоциируется с ее внешним видом и ценой. Также Эльзевиры выступили спонсорами серии «Маленьких республик», тридцати пяти монографий в шестнадцатую долю листа, посвященных географической, политической, экономической и т. п. структуре той или иной европейской или заморской страны. Директор Голландской Ост-Индской компании выступил в качестве консультанта-редактора этих полезных небольших справочников.

Исаак, однако, уже в 1616 году открыл собственную типографию, а в 1620 году стал печатником Лейденского университета. Он специализировался на восточных книгах, но через несколько лет продал дело Бонавентуре и Аврааму, которые, в свою очередь, были назначены университетскими печатниками – это почетное звание с тех пор оставалось в семье. Первым из современников, которого опубликовали Эльзевиры, был Гуго Гроций, чье Mare liberum, «Свободное море», увидело свет в 1609 году. Эта деятельность стала особенно важной для амстердамского филиала фирмы, открытого в 1638 году Луи III, сыном утрехтского книготорговца. Сын Бонавентуры Даниэль (1626—1680) вступил с ним в партнерство и, в то время как лейденская ветвь медленно приходила в упадок, вдохнул новую жизнь в старое имя и добился процветания фирмы. Декарт, Бэкон, Коменский, Паскаль, Мольер, Мильтон, Гоббс – вот лишь часть из выдающихся авторов, опубликованных амстердамскими Эльзевирами. Со смертью Даниэля в 1680 году амстердамская фирма зачахла; однако ее слава не умерла, как следует из издания Of the Conduct of the Understanding, «Поведения о взаимопонимании», Джона Локка 1794 года в двенадцатую долю листа, которое, хотя и опубликовано в Лондоне, как заявляется, «напечатано для Даниэля Эльзевира-младшего». Лейденский филиал просуществовал несколько дольше, но при сыне Авраама I Яне (1622—1661) и внуке Аврааме II (1653—1712) дело неуклонно шло под откос и сгинуло, бесславное и неоцененное.

Той отраслью книгопечатания, в которой преуспели голландцы – главные мореплаватели тогдашнего мира, было составление и издание атласов и карт. Сам термин «атлас» впервые использовал Румольд Меркатор, в 1595 году опубликовавший под этим названием карты своего более великого отца Герарда Меркатора (1512—1594). В 1604 году гравюры Меркатора были проданы Йоссе де Хондту, амстердамскому граверу и картографу; и с 1606 года до конца XVIII века атласы, изданные фирмой Хондта, разошлись по всей Европе. Главную конкуренцию им составляли атласы, издававшиеся другой амстердамской фирмой, основанной Виллемом Блау (1571—1638) и продолженной его сыновьями Яном и Корнелисом. Их Atlas Novus, «Новый атлас» (6 томов, 1634—1662), и Atlas Major, «Большой атлас» (11 томов, 1650—1662), также изданные на немецком, французском и испанском языках, представляли собой истинные шедевры географической науки, типографского мастерства и искусства гравера – сочетание, которое так и не удалось превзойти более утилитарной продукции современных картографических институтов.

Еще одной статьей экспорта, имеющей первостепенное значение для голландской книжной отрасли, были «книги эмблем», которые примерно с 1580 года достигли пика международной моды. Благодаря превосходству голландских граверов и печатников в издании иллюстрированных книг они смогли занять первое место в этой области. Поэтому-то первая английская книга эмблем – A Choice of Emblems and other Devices, «Избранные эмблемы и прочие символы», Джеффри Уитни – была напечатана в Нидерландах; Плантен издал ее в Лейдене в 1586 году. Даже поколение спустя именно фламандец по происхождению (хотя уже лондонец по рождению) Мартин Друшаут выгравировал портрет Шекспира, помещенный на фронтисписе Первого фолио 1623 года.

Вторую волну моды на книги эмблем снова открыла типография Плантена с ее превосходным качеством производства. Когда их девизы и картинки стали терять популярность среди придворных и аристократии, они приспособили их под религиозные и воспитательные цели. Иезуиты, как и пуритане, быстро осознали, как можно поставить себе на службу все еще преобладающий способ аллегорической интерпретации духовно-нравственных истин. Том Моретуса, посвященный первой сотой годовщине Общества Иисуса, Imago Primi Saeculi Societatis Jesu, «Образ первого века Общества Иисуса» (1640), – наиболее роскошная из этих публикаций.

Франция

В отличие от деловой и сравнительно либеральной позиции голландских властей, Франция сохранила свое лидерство благодаря тому, что придерживалась традиции консерватизма, централизации и классицизма, восходящей к покровительству Франциска I, учености династии Этьеннов и типографским канонам Гарамона и Гранжона.

Людовик XIII (1608—1643) был таким же большим покровителем печатного искусства, как и Франциск I за столетие до него, но ему не хватало легкости и интеллектуальной любознательности его предка, и щедрая поддержка печатников и переплетчиков была для него исключительно средством усиления и прославления королевского абсолютизма. В 1620 году Людовик основал частную типографию в Лувре. В 1640 году Ришелье сделал ее государственным учреждением под названием Imprimerie royale – Королевская типография – и назначил ее первым директором парижского издателя-печатника Себастьяна Крамуази. Несмотря на все превратности французской истории, это заведение, менявшее свое название на «республиканская» и «императорская», затем снова на «королевская», «национальная», «императорская» и, наконец, снова став «национальной», по сей день остается центром французского книгопечатания. Первыми плодами труда новой типографии стали роскошные издания «Подражания Христу» Фомы Кемпийского (1640) и полного собрания сочинений Бернарда Клервоского (1642). За ними последовали собрания документов церковных соборов (37 томов), византийских авторов (29 томов) и древних писателей, подвергнутых цензуре «in usum delphini», «для использования дофином» (64 тома), Medailles sur les principaux evenements du regne de Louis le Grand, «Медали в честь главных событий правления Людовика Великого» (1702), и другие книги, возвеличивающие историю Франции, а также математические и научные труды – все они характеризуются строгим классицизмом содержания и чистой красотой внешнего вида.

Меценатство Людовика распространялось и на издание греческих Отцов Церкви, которое синдикат парижских книготорговцев Societe de la Grand Navire напечатал шрифтом grecs du roi в 1624 году, и на Полиглотту, которая должна была превзойти Королевскую Библию Плантена. Политические связи, которые Франция поддерживала с Османской империей еще со времен Франциска I, способствовали появлению во Франции восточных шрифтов, а также ученых-востоковедов. Антуан Витре был назначен «королевским печатником по восточным языкам» в 1622 году, и Парижская полиглотта могла похвастаться армянским, халдейским, коптским, самаритянским, сирийским и другими ранними переводами Священного Писания, большинство из которых дотоле были недоступны на Западе. Член парижского парламента Ги-Мишель ле Же оплатил все редакторские и типографские работы из собственного кармана. После смерти Витре и ле Же (оба умерли в 1674 году) драгоценные восточные матрицы отправились в Королевскую типографию в 1692 году.

Характерная для абсолютной монархии тенденция управлять всеми аспектами жизни охватывала и производство книг. Ордонанс Людовика XIII от 6 июля 1618 года был попыткой ввести регулирование всего книгоиздания от начала до конца. Созданная этим распоряжением Палата синдикатов должна была выполнять функции, весьма напоминающие те, что возлагались на Королевскую канцелярию в Англии за шестьдесят лет до того. Однако было одно заметное отличие: французских книготорговцев обязали проводить свои заседания в присутствии двух королевских чиновников, и с практической точки зрения палата становилась органом королевской администрации, а не органом самоуправления. Чтобы облегчить контроль над нею, количество лицензированных печатников в конце концов было ограничено тридцатью шестью в Париже, восемнадцатью в Лионе и Руане, двенадцатью в Бордо. Цензура оставалась в руках Сорбонны до тех пор, пока сочетание абсолютистских и галликанских тенденций в итоге не привело к тому, что ее передали в ведение королевских чиновников.

Удушающие рамки, в которых оказалась французская печать при «старом режиме», привели, что вполне естественно, к тому, что издатели выбрали простой путь и с тех пор отдавали предпочтение художественной литературе, поэзии и пьесам общепризнанных авторов вместо тех опасных книг, которые могли навлечь на их голову гнев светских или церковных властей. Но эти французские книги сыграли важную роль: они приучили остальную Европу к французским вкусам и культуре, особенно когда с середины XVII века французские книжные иллюстраторы сломали гегемонию голландских граверов. Трактат Анри Этьенна L’Art de faire les devises, «Искусство рисования эмблем» (Париж, 1645), который изложил в краткой форме и упорядочил подход к книгам эмблем, сразу же получил европейскую известность; ее английский перевод The art of Making Devices Томаса Бланта вышел в течение двенадцати месяцев.

Вскоре французским издателям повезло заполучить к себе на службу лучших художников того времени: Клод Жилло разработал орнаменты для басен Антуана Удара де Ламотта (1719), Франсуа Буше проиллюстрировал издание Мольера (1734), Гравло – итальянско-французский «Декамерон» (1757), Шарль-Жозеф Эйзен и Пьер-Филипп Шоффар выполнили виньетки и миниатюры для «Сказок» Лафонтена (1762) и «Метаморфоз» Овидия (1767—1771), художник-анималист Жан-Батист Удри нарисовал почти триста иллюстраций к «Басням» Лафонтена (1755—1759), Кошен-сын проиллюстрировал «Неистового Роланда» (1775– 1783) Ариосто – это если упомянуть всего несколько из выдающихся достижений в области французского производства роскошных книг, которые по сию пору вызывают восхищение у любого ценителя. Баскервиль и Белл также обращались к парижским художникам, чтобы иллюстрировать свои книги.

Первое собрание сочинений Вольтера, вышедшее в 1785—1789 годах в 70 томах в одну восьмую долю листа и в 92 томах в одну двенадцатую, является одним из подвигов в издательско-печатном деле. Его подготовил и осуществил Пьер Огюстен Карон де Бомарше (1732—1799), автор «Севильского цирюльника» и «Свадьбы Фигаро». За 160 тысяч франков он выкупил авторские права на все рукописи Вольтера у парижского издателя Панкука, которому Вольтер завещал издать его собрание сочинений. За 150 тысяч франков он купил все типографское оборудование Баскервиля у вдовы последнего, что обеспечило лучшие шрифты XVIII века для величайшего литератора того же столетия. У маркграфа Баденского он получил помещения в небольшом городке-крепости Кель против Страсбурга, причем с такими привилегиями, которые делали разве только не правителем независимого княжества. Затем Бомарше основал Societe litteraire et typographique, «Литературно-типографское общество», единственным членом которого и был. Это общество выступало рекламным агентством для Кельского издательства, и одной из его приманок для привлечения подписчиков была лотерея с главным призом в 24 тысячи франков. Свое покровительство предприятию обещала российская императрица Екатерина II, и ей был посвящен ряд напечатанных на пергаменте произведений Вольтера стоимостью 40 тысяч франков. Но Екатерина возражала против включения в собрание ее переписки с Вольтером, а политическая неприязнь к Бомарше, буревестнику революции, заставила ее повернуться и против его «фигаровского Вольтера». Эта насмешка безосновательна, так как, учитывая тогдашнее отсутствие современных библиографических критериев, издание Бомарше было шедевром редакторского мастерства, а также типографских достижений.

Англоязычные страны

Англия. В истории английского книгопечатания эпохальным стал рубеж XVII—XVIII веков. Двумя определяющими событиями стали истечение срока действия Закона о лицензировании в 1695 году и принятие Закона об авторском праве в 1709 году (вступившего в силу с 1 апреля 1710 г.).

Правда, английской литературе не пришлось ждать ни ослабления оков, навязанных ей Звездной палатой или Королевской канцелярией, ни юридической защиты, которую давал авторам и издателям парламентский акт. Библия короля Якова, все кварто и четыре фолио Шекспира, «Опыты» Бэкона, «Потерянный рай» Мильтона, «Путешествие пилигрима» Баньяна, «Геспериды» Херрика, Religio Medici, «Вероисповедание врачевателя», сэра Томаса Брауна и Compleat Angler, «Искусный рыболов», Исаака Уолтона – вот лишь некоторые из главных свершений английской литературы XVII века. Однако они представляют литературноисторический интерес; в качестве достижений печатного искусства эти книги заслуживают столь же малого уважения, сколь и величайшее произведение испанской литературы XVII века «Дон Кихот» Сервантеса.

Все эти произведения национальной литературы оказались успешными и с точки зрения издательских доходов. Шекспир имел успех с самого начала, даже с учетом того, что в то время продажи ограничивались высокой ценой в 1 фунт за Первое фолио; Баньян немедленно стал бестселлером. Между этими двумя, однако, «Каталог самых продаваемых в Англии книг» 1657 года аплодирует двум авторам, которые ныне известны разве что специалистам по литературе XVII века, – Фрэнсису Куорлзу и Джорджу Уизеру. Их самые популярные книги вышли в том же 1635 году, и каждая была ярким представителем определенной категории книг эмблем. Уизер, пуританин и член парламента, составил «Сборник древних и современных эмблем», который подгонял нравственные принципы елизаветинского рыцарства под мировоззрение «круглоголовых»[22] из среднего класса. Куорлз, англиканин-роялист, в своих «Эмблемах» и «Иероглифике человеческой жизни», 1628 год, довел сантименты Спенсера и Сиднея до стандартов эпохи короля Карла. В 1639 году их соединили в один том, который был переиздан в 1643 году, и после перерыва в период Республики, когда Уизер оказался более приемлемым для вкусов правящих кругов, снова в 1658, 1660, 1663, 1669, 1676, 1683, 1684, 1696 и даже в 1717, 1736 и 1777 годах – наглядное свидетельство об упорном существовании литературной моды еще долгое время после того, как она утратила свой интеллектуальный и социальный импульс.

Весьма характерным для низкого качества английского книгоиздания в тот период является то, что даже текст Писания не был защищен от небрежности. Печально известны такие примеры, как Библия Иуды 1611 года, где в Мф., 26: 36 называется Иуда вместо Иисуса, Злая Библия 1632 года (заповедь «Прелюбодействуй»), Библия печатников 1702 года («Печатники [printers] гонят меня безвинно» вместо «Князья [princes] гонят меня безвинно», Пс., 119: 161) и Уксусная Библия 1717 года (притча об уксусе [vinegar] вместо притчи о винограднике [vineyard], Лк., 20). Доктор Джон Фелл (1625—1686), декан колледжа Крайст-Черч, вице-канцлер Оксфордского университета и епископ Оксфордский, положил начало реформе английского книгопечатания. Уже говорилось о том, что он приобрел голландские и французские матрицы; также он уговорил поселиться в Оксфорде голландского резчика-шрифтовика, а в 1676 году добавил к университетскому издательству и словолитню. С публикации первого «Альманаха» Оксфордского университета и Historia et Antiquitates Universitatis Oxoniensis, «Истории и древностей Оксфордского университета», Энтони Вуда (и то и другое издано в 1674 году) издательство Оксфордского университета – Oxford University Press – начало свой путь в качестве главного пропагандиста изящной и научной печати.

Даже при абсолютизме Стюартов два университетских издательства пользовались определенной степенью свободы. Больше всего притеснения затронули лондонские типографии, которые работали непосредственно под надзором королевского цензора, Звездной палаты и Канцелярии его величества. Их число было ограничено двадцатью пятью в 1586 году и двадцатью тремя (плюс четыре словолитни) в 1637 году, а в 1662 году сократилось до двадцати; на этом уровне оно и оставалось до 1695 года. В 1662 году Йорк был признан четвертым городом королевства, где печатникам было разрешено заниматься своим ремеслом. Окончание действия Закона о лицензировании в 1695 году наконец сняло ненормальные ограничения с четырех городов и таким образом дало возможность и провинциям заняться печатным делом. Шрифтолитейни Джона Баскервиля в Бирмингеме, Фрая и Мура в Бристоле входят в число ведущих фирм середины XVIII века. Но после смерти Баскервиля его оборудование отправилось во Францию, а фирмы Фрая и Мура вскоре переехали в Лондон. Вклад в английскую литературу провинциальных издателей был еще скромнее. Правда, «Векфильдский священник» Оливера Голдсмита увидел свет в Солсбери в 1766 году. Но Джозеф Коттл из Бристоля (1770—1853) – единственный английский издатель не из Лондона, чье имя осталось в анналах английской литературы. Зачинатель романтического течения, он рискнул своими небогатыми средствами и опубликовал «Поэмы» Кольриджа (1796), «Жанну д’Арк» Саути (1796) и «Лирические баллады» Вордсворта и Кольриджа (1798). Все трое, однако, в дальнейшем печатались у лондонских издателей. Традиции и соблазн столицы оказались непреодолимыми.

Шотландия. В XVIII веке Шотландия наконец-то заняла почетное место в анналах книгопечатания. Шотландия чуть ли не последней из цивилизованных стран открыла у себя типографию; но, как это случилось с Кекстоном в Англии, ее первыми печатниками были местные жители. В 1508 году Уолтер Чепмен и Эндрю Миллар основали типографию в Эдинбурге, и Яков IV сразу же установил для них протекционистские тарифы для борьбы с английскими конкурентами. Однако в течение двух столетий шотландские печатники так и не стали серьезными соперниками ни английских, ни иностранных (для них) мастеров. Достойным исключением стал Томас Бассендайн (ум. в 1577 г.), который опубликовал издание Дэвида Линдсея и первый отпечатанный в Шотландии Новый Завет; он пользовался французскими и голландскими гарнитурами.

Шотландия заняла подобающее ей место только после заключения унии с Англией. В 1713 году в Эдинбурге была опубликована History of the Art of Printing, «История печатного искусства», первая история типографики на английском языке, хотя по большей части она представляет собой перевод из Histoire de l’imprimerie, «Истории печати», француза Жана де ла Кайя (Париж, 1689). Автором был Джеймс Уотсон (ум. в 1722 г.), издатель Edinburgh Gazette и Edinburgh Courant, а также сборника Comic and Serious Scottish Poems, «Комическая и серьезная шотландская поэзия» (1706—1711). Уотсон выступал за ввоз голландских типографских рабочих для улучшения шотландского книгопечатания и полностью игнорировал английское, как прошлое, так и настоящее, полагая, что «собственные сочинители» южного королевства «и сами вполне в состоянии отдать себе должное».

Однако не Эдинбург, а Глазго с 1740 по 1775 год добился звания печатной столицы Шотландии. Здесь братья Роберт (1707—1776) и Эндрю (1712—1775) Фулис (первоначально их фамилия писалась как Faulls) заняли такое же положение в книготорговле, типографском, издательском и редакторском деле, какое раньше занимали Альд Мануций, Амербах, Фробен и Этьенн. Помимо богословских трактатов, братья специализировались на философии – она по сей день остается сильной стороной шотландских издателей и покупателей, – а также на классических, в основном греческих, авторах на языках оригиналов и в переводах. Их стремление к научности проявилось в тщательной заботе о корректуре; каждый лист просматривали по шесть раз, трижды в конторе и еще трижды два университетских профессора, которых братья нанимали в качестве редакторов. Хотя качество их печати в целом соответствовало стандартам лучших английских, французских и голландских типографий того времени, особо Фулисы прославились своим вкладом в развитие макета титульного листа, что, по словам их историка, «едва ли можно переоценить». Титульный лист Фулисов, на котором не было «ни строчных букв, ни курсива, ни прописных букв двух размеров на одной строке», являл собой настоящий «переворот». К 1795 году, когда Эндрю-младший, сын Роберта, закрыл предприятие, фирма опубликовала около 700 книг и брошюр. Из них издание Гомера 1756—1758 годов и «Потерянного рая» 1770 года «относятся к лучшим образцам возвышенной простоты книгопечатания XVIII века».

Отчасти превосходное качество продукции типографии Фулисов связано тем, что ее гарнитуры вырезал и отлил Александр Уилсон из Сент-Эндрюса (1714—1786). Его римские и курсивные шрифты точно следовали образцам Каслона, а греческие гарнитуры подражали grecs du roi Гарамона. Успешное сотрудничество между университетскими печатниками и университетским же словолитчиком установило стандарт, от которого шотландская типографика уже не отступала.

Америка. Одним из первых поклонников Баскервиля был Бенджамин Франклин, первый американский печатник, добившийся известности. Книгопечатание завезли в Новую Англию еще в 1638 году. В том же году Джозеф Гловер ввез печатный станок и трех печатников из английского Кембриджа в американский Кембридж, что в Массачусетсе. Сам Гловер умер в пути, но семейство Дэй – Стивен, его сыновья и Мэтью – основали свою типографию при покровительстве президента Гарвардского колледжа, женившегося на вдове Гловера. Весьма уместно, что первым сошедшим с печатного станка в английской колонии был текст присяги на верность королю (1639); первая книга вышла год спустя под названием «Целая книга псалмов», впоследствии широко известная как «Массачусетская книга псалмов». Через двадцать лет из Англии был ввезен второй печатный станок, и снова в Гарвардский колледж, который обеспечил массачусетскому Кембриджу исключительную привилегию книгоиздания. В 1663 году Джон Элиот, выпускник Колледжа Иисуса в Кембридже (1604—1690), издал свой перевод Библии на индейский язык у Мармадюка Джонсона, первого профессионального типографа в Америке. Джонсон также разрушил монополию Кембриджа и в 1674 году перевез свою типографию в Бостон. Его примеру последовал лондонский квакер Уильям Брэдфорд, который в 1685 году основал первую типографию в Филадельфии, а в 1693 году – в Нью-Йорке. Но прошло еще семьдесят лет, прежде чем Джорджия последней из Тринадцати колоний обзавелась собственным печатным станком в 1763 году.

К тому времени печать распространилась и в Канаде. Первую типографию основал в Галифаксе, Новая Шотландия, Бартоломью Грин из Бостона. Первым печатником во французской Канаде был Флери Мепле (1734—1794), который прошел такой же авантюрный жизненный путь, как и любой другой печатник. Он учился книготорговле в своем родном Лионе, откуда отправился в Париж, где его республиканские и антиклерикальные взгляды привели его к конфликту с властями. В 1773 году он открыл мастерскую в Лондоне, а через год дал Бенджамину Франклину уговорить себя эмигрировать в Филадельфию. В 1776 году он перебрался в Монреаль, который повстанцы рассчитывали присоединить к Соединенным Штатам, однако революционный пыл довел Мепле до тюрьмы. Его предприимчивость, однако, была не сломлена. Он напечатал около семидесяти книг на латыни, французском, английском и ирокезском языках и основал Gazette Litteraire de Montreal (1778), которая продолжает существовать под именем Montreal Gazette.

Австралия. Австралия намного отстала, и первая австралийская типография открылась в Сиднее в 1795 году.

Южная Африка. В течение более чем столетия редконаселенная Капская колония довольствовалась той пищей для чтения, главным образом религиозного характера, которая ввозилась из Нидерландов. В 1784 году Христиан Риттер, немецкий переплетчик на службе у Голландской Ост-Индской компании, основал небольшую типографию в Кейптауне. Он выпустил альманах (1796) и другие мелочи. Британцы, вырвавшие колонию у Батавской Республики, стали издавать официальную еженедельную газету в 1800 году. Ее печатала торговая фирма Walker & Robertson. Год спустя правительство выкупило типографию и с тех пор продолжает издавать газету. Первой книгой, напечатанной в Южной Африке, был голландский перевод трактата Лондонского миссионерского общества (1799). Первым литературным изданием была короткая поэма De Maan, «Луна», голландского пастора Борхертса из Стелленбоса (1802).

Издатели и меценаты

Постепенное отделение печатника от издателя и книготорговца можно проследить по тем разнообразным формам, которые принимали коммерческие обозначения издательств и выходные данные книг. До конца XVII века все еще встречаются все три роли вместе в такой комбинации, как «Отпечатано Том. Котсом для Эндрю Крука и будет продаваться возле Черного медведя во дворе церкви Павла» (Томас Гоббс, Briefe of the Art of Rhetorique, «Краткое искусство риторики», 1637). Как правило, можно предположить, что книжной лавкой, куда приглашались покупатели, управлял сам издатель. Это подтверждается сведениями с другой книги Гоббса, которые гласят: «Отпечатано для Эндрю Крука и будет продаваться в его лавке у знака Зеленого дракона во дворе церкви Святого Павла в 1662 году». То, что из выходных данных исчезло имя печатника, свидетельствует о том, что издатель постепенно становится важнее. Так, первое издание «Дон Кихота» Сервантеса (1605) сообщает только об издателе и продавце книг: «В Мадриде для Хуана де ла Куэсты, продажа в доме Франсиско де Роблеса, придворного библиотекаря». С другой стороны, Первое фолио Шекспира упоминает только печатников: «Отпечатано Айзеком Джаггардом и Эд. Блаунтом, 1623 год». Редчайший случай – когда опускается имя издателя, но остаются имена печатника и продавца книг, как здесь: «Напечатано и продается Б. Франклином», из чего следует вывод, что реальный риск производства – основную функцию издателя – брал на себя тот же человек. Вместе с тем У.С. Ландор заплатил сам себе за издание своих Poems from the Arabic and Persian, «Стихов с арабского и персидского», которые вышли в 1800 году с оттиском: «Отпечатано Х. Шарпом, Хай-стрит, Уорик, и продается господами Ривингтон, двор церкви Святого Павла». Но фраза «Отпечатано для Уильяма Крука у Зеленого дракона возле Темпл-Бара» – вариант, остававшийся самым распространенным до тех пор, пока издатель и книготорговец тоже не разошлись в разные стороны. Улучшения в организации розничной торговли избавили издателя от необходимости полагаться на добросовестность какого-то конкретного продавца. В 1717 году один лейпцигский издатель, как видно, первым рискнул во всеуслышание объявить, что его книги «есть в каждой книжной лавке». С этого времени сам факт, соответствующий реальности или нет, что у каждого уважаемого книготорговца есть или, во всяком случае, должны быть в запасе их книги, прочно вошел в рекламу и публичную репутацию современных издательств.

Случаи, когда печатник и издатель соединены в одном лице, встречаются все реже. И в этих случаях, будь то пережиток прошлого или сознательная гордость своим типографским искусством, почти всегда подчеркивается то, что книга издается ее печатником, а не то, что ее отпечатал издатель. «Typis Johannis Baskerville», «Impresso co’caratteri bodoniani», «De l’Imprimerie royale», «Druck und Verlag von B.G. Teuhner»[23] – вот типичные примеры.

Точно так же издательские фирмы, работающие при университетах, как правило, известны по названию своих типографий. Название «Издательство Кембриджского (или Оксфордского) университета» фактически относится только к типографии, управляемой соответствующим университетом, в то время как издателями, несущими административную и юридическую ответственность за то, что печатает университетская типография, являются «Синдики» в Кембридже и «Делегаты» в Оксфорде. Оксфорд даже держит у себя дополнительного «университетского издателя»; и оба университета также пользуются отдельными брендами Pitt Press и Clarendon Press.

Первоначально университетские власти довольствовались тем, что имя печатника замещало имя академических издательств. «Отпечатано Томасом и Джоном Бак, печатниками Кембриджского университета» или «Кембридж, отпечатано Джоном Баскервилем, университетским печатником» – таковы были обычные формулировки. Томас, который в 1583 году был назначен первым официальным печатником университета, подчеркивал свое положение тем, что помещал герб университета на своих титульных листах. Его преемник Джон Лигейт заменил герб на эмблему в духе барокко с образом Alma Mater Cantabrigia (сама эта «альма-матер» выступала в роли не особо соблазнительной предшественницы гертонского атлета). С тех пор эмблемы Томаса и Лигейта оставались логотипами издательства Кембриджского университета.

От отношений между печатником и издателем мы теперь переходим к отношениям между издателем и автором. Можно сказать, что в Великобритании обе эти профессии утвердились в современном смысле слов благодаря Закону об авторском праве 1709 года «о содействии просвещению путем распространения копий печатных книг среди авторов или покупателей таковых копий в течение оговоренного срока действия». Основными бенефициарами этого закона были авторы. Впервые их сочинения были признаны ценным товаром, на защиту которого они могли претендовать по закону, и собственностью, которой они могли распоряжаться на открытом рынке в своих интересах. При этом петиция о принятии такого закона об авторском праве поступила от издателей. Фактически они извлекли не меньшую выгоду, чем авторы, из гарантий, которые закон теперь давал и покупателю, и продавцу интеллектуальной продукции. Исчезновение впоследствии печатников-пиратов позволило издателям установить цены на свои товары на таком уровне, который одновременно и обеспечивал ему разумную прибыль, и позволял ему выделять соответствующую долю автору.

Эти юридические изменения имели далекоидущие социальные следствия. Прежнее покровительство, на которое в значительной степени опирались авторы и типографы, постепенно исчезло. Место отдельного мецената теперь заняла широкая публика. Чтобы привлечь внимание общественности, нужно было придумать новые способы рекламы и усилить старые. Объявления, проспекты, перечни товаров, общие и специализированные библиографии, критические – по возможности благоприятные – обзоры в газетах и журналах – все эти и другие виды публичного освещения отныне пришлось приспосабливать к реальным или предполагаемым потребностям постоянно растущей клиентуры со все более разнообразными и непредсказуемыми вкусами.

Соответственно увеличилось и вознаграждение, получаемое успешным издателем и успешным автором. Издатель, который благодаря проницательности или удаче верно разобрался в том, чего хочет публика, или сумел заставить публику хотеть то, что он готов ей предложить, мог теперь заказывать своему печатнику тиражи тысячами, а не сотнями экземпляров. Автор, который угадал с нужной книгой и издателем и хорошо зарекомендовал себя в глазах публики, теперь мог позволить себе жить на гонорары. Больше уж ему не приходилось заниматься литературой в свободное от обязанностей чиновника, учителя, священнослужителя время; и при этом у него отпала необходимость унижаться перед королем, прелатом, дворянином или отцами города. По крайней мере такая точка зрения была принята со времен доктора Джонсона; именно он определил частного покровителя как «жалкого мерзавца, который благодетельствует наглостью, а плату получает лестью».

До середины XVIII века считалось дурновкусием писать за денежное вознаграждение, а не ради престижа. До того времени лишь немногие писатели получали гонорар от своих издателей; и если и получили, то старались это скрыть. Эразм Роттердамский, например, был глубоко обижен, когда кое-кто из итальянских коллег намекнул, что Альд Мануций заплатил ему за книгу; и он яростно защищал себя от подобных инсинуаций со стороны Гуттена и других. Лютер не получил и гроша за сотни своих книг и брошюр. Томас Мурнер, римско-католический публицист, по-видимому, был первым, кто получил плату за свой Gauchmatt, «Гейхматт», в 1514 году.

Обычный способ, которым автор либо выговаривал себе будущие услуги или расплачивался за оказанные, состоял в том, что он посвящал свое произведение какому-либо лицу или группе лиц. Фактически подобные посвящения и последующие вознаграждения были привычным приходно-расходным пунктом бюджета и тех, кто посвящал, и тех, кому посвящали. Городскому совету Цюриха в период с 1670 по 1685 год посвящено тридцать восемь книг; и расходы советников на них, как и расходы других представителей власти, можно сравнить с теми суммами, которые выделяются на поощрения искусства и литературы в бюджете современного государства.

Посвящение «неотшлифованных строк» «Венеры и Адониса» «столь благородному покровителю», как достопочтенный Генри Ризли, граф Саутгемптон и барон Тичфилд, «безыскусных строк» «Обесчещенной Лукреции» ему же, а сонетов – их «единственному вдохновителю», загадочному «мистеру W. H.», дает слабое представление о той самоуничижительной лести, к которой начинающий автор считал необходимым прибегнуть. Такую позицию Шекспира все же можно оправдать естественной скромностью поэта, который представляет миру «первый плод своего творчества», а также общественными условностями первого елизаветинского века. И все-таки чем раболепнее посвящение, тем, как правило, ниже литературные достоинства произведения, а также литературный вкус человека, которому оно посвящено. В очень редких случаях можно предположить подлинную связь между страницей с посвящением и следующим далее текстом. В целом же посвящения говорят только о том, от кого автор ожидал какой-то ощутимой награды. Фактически они довольно часто менялись в разных изданиях, и есть даже экземпляры одного и того же издания с напечатанными в нем посвящениями разным людям.

К XVIII веку отсутствие личных чувств привело к установлению своего рода тарифа по сдельной оплате. Обычно цена варьировалась от пяти до двадцати гиней, в самом низу стояли отдельные стихи или поэмы, вверху – театральные пьесы. Чаще ответа на посвящения ждали от королевских особ. Лоуренс Эчард получил 300 фунтов от Георга I за то, что посвятил ему свою History of England, «Историю Англии» (1707), а Бенджамен Хоудли – 100 фунтов от Георга II за свою комедию The Suspicious Husband, «Подозрительный муж» (1747). Томас Гордон (ум. в 1750 г.) тонко подметил пустоту этих меркантильных посвящений, написав: «Я знал сочинителя, который двадцать страниц подряд расхваливал одного графа, хотя ничего не знал о нем помимо того, что у того водились лишние деньги. Он изображал его мудрым, справедливым и благочестивым без каких-либо на то оснований, кроме как в надежде на его щедрость, и приписал ему самое великодушное сердце по причине своего пустого живота».

Примерно в середине века посвящения за денежное вознаграждение сошли на нет и сменились выражением искреннего уважения или привязанности, как это и остается по сей день. Когда Генри Филдинг посвятил свой Historical Register, «Исторический календарь» (1737), читателям вообще, он воплотил в этом переход от «великого» к «множеству» (по выражению доктора Джонсона) в качестве неизменного мецената и спонсора автора.

Одна из причин исчезновения практики частных покровителей заключалась в присущей ей тенденции смешивать литературные достоинства с политической необходимостью. Даже сам Меценат, чьим именем называют покровителей, исподволь вынуждал Вергилия, Горация, Проперция поддерживать и прославлять политическую программу императора Августа. В Англии первой половины XVIII века меценатство было таким же оружием партийной борьбы, как и способом поддержать литераторов. Между авторами, как и их покровителями, можно провести весьма четкую границу в зависимости от их приверженности партиям вигов и тори. Лорд Сомерс, составивший черновик Декларации прав в 1689 году и договор об унии с Шотландией в 1707-м, и Чарльз Монтегю, граф Галифакс, управлявший министерством финансов и государственной казной при Вильгельме III и Георге I, заручились дружбой Аддисона, Стила, Конгрива, Прайора, Вертью, Локка и Ньютона в интересах вигов. Роберт Харли, граф Оксфорд, и Генри Сент-Джон, виконт Болингброк, политический деятель партии тори при королеве Анне, осыпали милостями Драйдена, Поупа и Свифта. И в то время как эти литераторы хотя бы сочетали свои услуги политической группе с подлинными убеждениями, люди попроще не стеснялись продавать свое перо и совесть тому, кто больше заплатит.

То, что покровители обеих партий оказывали свои благодеяния в основном за счет налогоплательщиков, было симптомом упадка настоящего интереса к литературе ради самой литературы. Аддисон получил в награду пост государственного секретаря, Стил и Конгрив – различные должности, второй также стал государственным секретарем Ямайки; Мэтью Прайор служил на дипломатическом поприще и дослужился до ранга посла; Свифт стал деканом собора Святого Патрика в Дублине, а епископство упустил только из-за того, что понадеялся на возвращение тори, которого не произошло. Александр же Поуп стоит на отдельной ступеньке. Его доля в наследственных богатствах была достаточно велика, чтобы дать ему полную независимость от нужды выпрашивать денежные вознаграждения, а его принадлежность к католической церкви так или иначе препятствовала любому политическому возвышению. Поэтому он мог сказать о себе, что стоит «слишком высоко для покровителя, хотя порой я и снисхожу, чтобы назвать министра другом». Скорее он благородно использовал свое положение литератора, который в то же время был на равных с богатыми и могущественными, для того чтобы помогать коллегам-сочинителям, поощрять самоуважение издателей и способствовать укреплению связей между автором, издателем и публикой.

Своеобразный английский способ наградить автора за политические услуги и одновременно удовлетворить его тщеславие состоял в присуждении ему звания поэта-лауреата. Драйден получил его в 1668 году за то, что поддерживал реставрацию Стюартов, а лишился в 1688-м из-за соперника-вига Томаса Шедвелла; Лоуренс Юсден получил звание в 1718 году как признание его оды на свадьбу герцога Ньюкасла, непревзойденного мастера политической коррупции; Колли Сиббер стал поэтом-лауреатом в 1730 году за то, что всю жизнь был верен «венецианской аристократии» и особенно за его направленную против якобитов пьесу The Nonjuror, «Неприсягнувший». Даже Вордсворт (1843) и Теннисон (1850) были обязаны своим званием лояльности к власти, а не поэтическому гению. Понадобился перерыв в виде абсурдного лауреатства Альфреда Остина с его двадцатью с лишним томами нечитабельных стихов, чтобы в конце концов это звание сошло с политической арены и облачилось в достоинство, которым может гордиться даже великий поэт.

Сама близость литературного меценатства к политическим махинациям стала причиной его конца. Ибо начиная с Роберта Уолпола и заканчивая Биллем о реформе 1832 года правительство, каких бы оно ни придерживалось взглядов, считало более эффективным подкупать журналистов и членов палаты общин напрямую, нежели окольным путем через пьесы, памфлеты и стихи. Более того, сам Уолпол не интересовался литературой; Эдвард Янг и Джон Гей – единственные поэты, которых он осыпал милостями из государственного кармана. В 1760-х годах Георг III и маркиз Бьют недолго пытались возродить официальное покровительство: Гиббона сделали лорд-комиссаром торговли и плантаций (годовой доход 700 фунтов), Робертсон получил синекуру королевского историографа Шотландии (200 фунтов), а Юма назначили заместителем государственного секретаря по Шотландии. Бьют оплатил расходы на печать «Фингала» и «Теморы» Макферсона и назначил их автора секретарем губернатора Западной Флориды (1764).

Но к тому времени и двор, и аристократия потеряли интерес к обществу литераторов. Власти предержащие перестали якшаться с поэтами и писателями. Даже такой интеллектуал, как Хорас Уолпол, насмехался над «наглым Смоллетом, ничтожным Джонсоном, никчемным Голдсмитом» и чванливо ставил им на вид, «как мало они умножили славу эпохи, в коей все искусства и все науки поощряются и награждаются». Неудивительно, что писатели платили за снобизм острой сатирой, как, например, у Черчилля: «Они меценатствуют из моды, не более того, и содержат поэта, как содержат шлюху». А Джонсон прямо сказал: «С покровительством покончено».

По существу, теперь писатели могли обойтись и без случайной и даже без регулярной поддержки титулованных спонсоров. Ибо профессионал, то есть издатель, одержал победу над любителем в финансовом смысле. Авторские гонорары непрерывно возрастали по мере того, как издатели пожинали плоды Закона об авторском праве. Говоря о суммах, выплаченных литераторам XVIII века, надо помнить, что, по оценке доктора Джонсона, а он знал, о чем говорит, на жизнь в среднем уходило всего около 30 фунтов в год. Хотя великий доктор цинично заявлял, что всегда писал исключительно из «жажды денег, единственного известного мне мотива литератора», он также признавал, что «я всегда говорил, что книготорговцы – люди щедрые». Словом, не имел причин жаловаться на свои вознаграждения. Он получил 10 гиней за London, «Лондон» (1738), 20 гиней за «Тщету», 125 фунтов за «Расселаса» (1759) и 100 гиней сверх оговоренного гонорара за «Жизнеописания поэтов».

В области художественной литературы, пожалуй, у Генри Филдинга дела шли лучше, чем у любого другого автора. Его «Джозеф Эндрюс» (1742) принес ему 183 фунта 10 шиллингов 10 пенсов, «Том Джонс» (1749) – 700 фунтов, а «Амелия» (1752) – 1000 фунтов. Если Оливеру Голдсмиту так и не удалось развязаться с долгами, вина за это лежит скорее на его расточительности, чем на скупости его издателей. Это правда, что он получил не более 60 гиней за «Векфильдского священника», но нужно помнить, что книга обернулась полным провалом для издателя, который и после трех изданий все еще не возместил себе расходов на сумму 2 фунта 16 шиллингов 6 пенсов. Голдсмит получил 150 фунтов за пьесу The Good-natured Man, «Добродушный человек», по 250 за истории Рима и Греции, 500 за историю Англии и 800 гиней за историю одушевленной природы. Такой порядок может показаться плачевным, учитывая сравнительные литературные достоинства этих произведений, однако он отражает преобладающие интересы читающей публики, которые не мог игнорировать кассир издательской фирмы. Наибольшим спросом пользовались книги по истории, естественной истории, о путешествиях и биографии. Врач-шарлатан и едкий памфлетист «сэр» Джон Хилл, по слухам, зарабатывал в год по полторы тысячи фунтов своими компиляциями о медицине, ботанике, садоводстве, фармакопее, военно-морской истории и других предметах, для которых находился рынок сбыта в годы его деятельности – 1750—1755-й. Уильям Робертсон получил 600 фунтов за свою «Историю Шотландии» (1759) и 4500 фунтов за «Карла V» (1769). На «Истории», которая выдержала 14 изданий еще до смерти Робертсона в 1793 году, его издатель Эндрю Миллар нажил 6000 фунтов чистой прибыли. Миллар также вознаградил Юма 3400 фунтами, а Смоллета – 2000 за их истории Англии. Первый лорд Литтлтон получил 3000 фунтов за свою «Жизнь Генриха II» (1767—1771). Уильям Страхан, соотечественник и иногда партнер Миллара, заработал по 500 фунтов на «Обзоре принципов политической экономии» (1767) сэра Джеймса Стюарта Денхема, изложении меркантилизма, и на «Исследовании о природе и причинах богатства народов» Адама Смита (1776), библии свободной торговли.

Переезд в Лондон шотландских издателей отчасти был результатом отношения к ним со стороны лондонских коллег, которое иногда приближалось к бойкоту шотландских книг. «История» Юма, например, легла мертвым грузом на первого эдинбургского издателя, который за год смог продать в Лондоне меньше пятидесяти экземпляров. Ее сенсационный успех случился, когда переехавший в столицу шотландец Миллар взял ее продажу на себя.

Расцвет английской литературы в XVIII веке тесно связан с растущим личным интересом издателей к «своим» авторам. Первым издателем, который озаботился особым профилем своей фирмы, был Джейкоб Тонсон (1656—1736), бывший книготорговец с Чансери-Лейн. Он приобрел авторские права на «Потерянный рай» Мильтона, и его издание 1688 года сделало популярным это величайшее эпическое произведение на английском языке, тогда как у первоначального издателя Питера Паркера ушло семь лет на то, чтобы распродать 1300 экземпляров первого издания (1667). Тонсон стал издателем Драйдена, Отуэя, Аддисона, Стила, Поупа, Роу и посредством их сочинений, а также собственного знаменитого тома Miscellany Poems, «Разных стихов», сделал для Англии времен классицизма то, что сделал Котта для германского классицизма век спустя. Барнаби Бернард Линтот (1675—1736) пошел по тому же пути и познакомил широкую публику, иногда в партнерстве с Тонсоном, с Поупом, Геем, Фаркаром, Роу, Парнеллом и Фентоном, не считая других. Роберт Додсли (1703—1764), один и вместе с братом Джеймсом, стал издателем Поупа, Эйкенсайда, Энсти, Черчилля, Янга, Голдсмита, Шенстона, Стерна, Бишопа Перси и Джонсона. Он предложил доктору идею английского словаря и заручился услугами Эдмунда Берка в качестве редактора «Ежегодного календаря». Роберт Додсли начал жизнь лакеем и прославился стихотворными переложениями и пьесами. Александр Поуп помог ему сделаться издателем, и, вероятно, именно благодаря своей прежней жизни Додсли выказал себя великодушным другом для своих авторов. Он уплатил Эдварду Янгу 200 фунтов за его Night Thoughts, «Ночные мысли» (1742), Чарльзу Черчиллю – 450 фунтов за The Duellist, «Дуэлянта» (1763), Бишопу Перси – 300 фунтов за Reliques, «Реликвии» (1765), и вернул Кристоферу Энсти авторские права на чрезвычайно успешную сатиру New Bath Guide, «Новый путеводитель по Бату» (1766), не считая гонорара в 200 фунтов. Подобно подавляющему большинству издателей, Додсли однажды серьезно просчитался. Он отказался принять в печать «Тристрама Шенди» за скромный гонорар в 50 фунтов, но искупил ошибку тем, что взялся издать его за 650 фунтов, после того как Стерн, заняв денег, пустил первые две книги в печать в Йорке (1760). Собранные Додсли антологии пьес и стихов «старых сочинителей» во многом помогли возродить интерес к другой елизаветинской литературе, кроме Шекспира.

Особенностью книгоиздания XVII—XVIII веков были кооперативные ассоциации. С самого начала для этой отрасли были характерны партнерства. В первые годы это, несомненно, объяснялось недостатком капиталов у печатников-издателей, как в случае Гутенберга и Фуста, но позднее, по всей видимости, вызывалось главным образом желанием разделить риск публикации с неопределенными перспективами. Здесь в авангарде XVII века шла Франция, где синдикаты так же легко основывались под конкретное предприятие, как легко распускались после его исполнения. Издание Первого фолио пьес Шекспира в 1623 году было как раз таким совместным предприятием четырех лондонских издателей – Уильяма Джаггарда, Эдварда Блаунта, Джона Смитуика и Уильяма Эпсли. Характерной чертой английских партнерств – так называемых конгеров – XVIII века была их деловая организация, включая ограничение членства настоящими издателями, которые могли свободно покупать и продавать доли. «Жизнеописания поэтов» Джонсона таким образом финансировали тридцать шесть книготорговцев, его словарь – конгер из семи участников; а в 1805 году была продана одна сто шестидесятая доля в этой книге. Это случай исключительный, но доли в двадцать четвертую часть встречались довольно часто. Томас Лонгман, основатель фирмы Longmans, Green & Co., умело манипулировал такими конгерами; Джон Ривингтон и Джон Марри – еще два издателя, фирмы которых разбогатели подобным же образом.

В конце концов конгеры сошли на нет по причине возросших богатств отдельных издателей, из-за чего они уже не так боялись рисковать, но главным образом потому, что к концу столетия кооперативный дух уступил место беспощадным догматам несдерживаемой конкуренции.

Однако XVIII век кончился не раньше, чем произвел на свет то, что, если б не гений изобретателя, было бы невразумительным анахронизмом. Джон Белл (1745—1831) заслужил отдельное место в истории производства шрифтов, типографской краски, печатного и переплетного дела не менее, чем в истории журналистики (как газетной, так и журнальной), книготорговли и народного просвещения. Этот человек не только попробовал себя во всех этих профессиях, которые к тому времени практически уже стали полностью самостоятельными, но и надолго прославился более чем в одной из них.

Именно Джону Беллу, убежденному стороннику просвещения, предприимчивому издателю и опытному редактору, мы обязаны такими собраниями, как The British Theatre, «Британский театр» (21 том, публиковалось еженедельными выпусками, начиная с 1776 г.), Poets of Great Britain from Chaucer to Churchill, «Поэты Великобритании от Чосера до Черчилля» (109 томов, 1777—1792) и Constitutional Classics, «Конституционной классикой» (1813; включая всего Блэк-стона), – эти три серии даже через полтора с лишним века остаются непревзойденными.

Именно Джону Беллу – словолитчику – мы обязаны шрифтом белл, который создал для него Ричард Остин в 1788 году и который, выйдя из моды у английской публики, заработал огромную популярность в Америке, откуда в конце концов вернулся в Англию.

Но шрифт белл был только побочным следствием неутомимой деятельности Белла в мире книг и газет. Он произвел революцию во всей типографике и внешнем виде английской прессы. Он был основателем или сооснователем полудюжины утренних, вечерних и воскресных газет. Он перессорился со всеми своими партнерами, но только после того, как заставил их согласиться на его реформы. Одним из его начинаний была The Morning Post (1772), одна из трех известнейших лондонских газет. Его English Chronicle в 1786 и его же The World в 1787 году изгнали из газетного мира длинную s – f, от которой Белл впервые избавился в своем издании Шекспира 1785 года. Белл первым из печатников понял, что газету читают в ином темпе и с иными целями, нежели книги, и сделал соответствующие выводы с типографской точки зрения. Его газеты нарушили сплошную верстку книжной страницы и вывели на первое место абзац в качестве единицы, на которой сосредоточен интерес читателя газеты. Что лучше говорит о Белле как о печатнике и журналисте, чем то, что The Daily Universal Register в 1787 году сразу же скопировала все особенности типографики и верстки его газеты The World и даже еще сильнее полагалась на ее образец (если это вообще было возможно), когда 1 января 1788 года сменила свое название на The Times. Единственное, что The Times не повторила за Беллом еще 15 лет, – это его разумнейший отказ от длинной f. Таким образом, Джона Белла можно назвать крестным отцом, хотя и невольным, того, что превратилось в величайшую газету мира.

Официальная и частная печать

Соображения прибыли, которые открыто или исподволь руководили печатниками и издателями со времен Гутенберга до наших дней, точнее можно назвать оптимистичным стремлением уравновесить сомнительные перспективы неопределенной выгоды и гораздо более определенные потери, связанные с финансовыми вложениями в станки, бумагу и производство. Еще задолго до того, как недальновидные политические теоретики объявили мотив прибыли восьмым смертным грехом, делались попытки поставить книгоиздание на некоммерческий фундамент.

В отдельных случаях сторонники таких предприятий фактически собирались вторгнуться в обычное производство, свергнуть его монополию, принудительно снизить цены и вообще принести публике пользу, о которой, по их мнению, недостаточно заботились обычные издательства. Так было, например, с Обществом поддержки просвещения, основанным в 1736 году; через двенадцать лет оно все же не уступило под объединенной оппозицией отрасли. Доктор Джон Траслер, неутомимый прожектер в области теологии, медицины, журналистики и типографики (где ему принадлежит честь создания шрифта – имитации рукописного почерка), также пробовал произвести переворот и в книгоиздании. В 1765 году он учредил Литературное общество, которое «будет печатать прославленные труды на свой страх и риск и отдавать авторам все заработанные на них прибыли». Странная мысль, что читателю или автору или и тому и другому вместе будет лучше без издателя, всегда привлекала реформаторов-перфекционистов. Общество распространения полезных знаний ставило перед собой аналогичные цели, но невероятный успех его Penny Magazine, «Грошового журнала» (1832—1845), и Penny Cyclopaedia, «Грошовой энциклопедии» (1833—1844), в первую очередь объяснялся энтузиазмом и деловой хваткой их издателя Чарльза Найта. Современные книжные клубы в какой-то степени являются наследниками подобных ассоциаций.

Подписные издания были еще одним способом исключить издателя в качестве посредника и сделать так, чтобы прибыль текла напрямую в карман автора. По-видимому, они появились в начале XVII века. Лондонский грамматик и лексикограф Джон Миншью издал по подписке свой Guide to [eleven] Tongues, «Справочник по 11 языкам» (1617). Его современник Джон Тейлор, «водный поэт», так же поступил со своими поэмами. Шире всего эта практика распространилась в XVIII веке. Дорогостоящие издания, успех которых трудно было предсказать, обычно печатались по подписке. Таким образом публика познакомилась с двумя переводами Гомера, более века определявшими понятие о героической поэзии в Англии и Германии. Оба принесли исключительный успех своим авторам-издателям. Поуп заработал 5320 фунтов на своей английской «Илиаде» (1720); у Фосса набралось 1240 подписчиков для первого издания его немецкой «Одиссеи» (1781).

Однако самый распространенный вид публикации, минуя профессионального издателя, – это посредством государственной или общественной и частной печати. Официальными типографиями обычно управляли государственные или общественные организации, такие как университеты; частными – главным образом отдельные энтузиасты или группы единомышленников. В каждом случае владельцы таких типографий выпускали то, к чему подталкивали их политические взгляды, научные потребности и литературные либо типографские склонности. Соображения прибыли тут всегда играли небольшую роль, хотя начальство официальных типографий и спонсоры частных, как известно, не возражали, если издание окупалось и приносило прибыль.

Официальные типографии уверенно прописались в отрасли во второй половине XVI века. Впервые их открыли в Сорбонне Хейнлин и Фише в 1470 году, а в Алькальском университете – кардинал Хименес в 1508 году, однако они закрылись, когда их первые покровители оставили свои посты, и потому не смогли положить начало традиции. Ее основала Римская курия.

В 1561 году папа Пий IV вызвал в Рим Паоло, сына Альда Мануция, чтобы служить техническим советником в типографии, которую папа собирался сделать рупором католической пропаганды. Но Паоло не хватало отцовской деловой хватки, и в первые годы Stamperia Vaticana не обещала никаких будущих успехов. Пришлось дожидаться, пока появится организаторский гений Сикста V, который и поставил папскую типографию на надежное и прочное основание. Булла Immensa aeterni Dei, «Безграничный вечный Бог», от 22 января 1587 года учредила конгрегации кардиналов, которые с того момента руководили Римской церковью; и ватиканская типография поступила в распоряжение одной из кардинальских конгрегаций. Во главе ее встал Альд Мануций-младший, сын Паоло. Первым ее плодом стала исправленная Вульгата. Сикст лично вычитывал гранки, но и опрометчиво вмешивался в текст, над которым комиссия ученых прокорпела много лет. Из-за этого ту версию Библии, которую Сикст провозгласил единственной верной и имеющей силу, пришлось выкинуть вскоре после смерти папы. В 1592 году новая комиссия выпустила Вульгату Климента, которая до сих пор является официальной Библией римских католиков.

Congregatio de Propaganda Fide, Конгрегация пропаганды веры, основанная в 1622 году, учредила собственную типографию в 1626 году. Эта Tipografia della Congregazione de Propaganda Fide печатала исключительно книги для миссионеров и потому нуждалась в шрифтах буквально на всех языках. Ее первый директор Стефано Паолино по профессии был резчиком шрифтов. Он всей душой окунулся в новое предприятие, и его первая книга с образцами шрифтов 1628 года содержала гарнитуры уже примерно на двадцати азиатских и африканских языках, сами названия которых, пожалуй, были неизвестны коллегам Паолино в других местах. К концу XVIII века число гарнитур увеличилось до сорока четырех. Именно здесь Джамбатиста Бодони обучился типографскому делу. Разграбление, учиненное французскими революционерами, уничтожило это уникальное печатное заведение. «Pour enrichir la France», «для обогащения Франции», пуансоны, матрицы, гарнитуры и оборудование было секвестрировано в 1799 и 1812 годах и передано французской Imprimerie Nationale – Национальной типографии, где они до сих пор и остаются.

Национальная типография, по сути, является старейшим из дошедших до нас светских государственных печатных предприятий. Она выросла из частной типографии короля, которую Людовик XIII превратил в 1640 году в Королевскую. Это происхождение всегда выражалось в том, что она прежде всего заботилась о высочайшем качестве печати и ограничивалась публикацией изданий класса люкс и величественных собраний, которые не смешивались с деятельностью частных фирм.

Два издательства английских университетов были основаны при Елизавете I в Кембридже (1583) и Оксфорде (1585). Предыдущие попытки открыть печатни при университетах быстро потерпели неудачу и там и там, но елизаветинские типографии оказались долговечными и стали образцом, которому следовали другие университетские издательства (включая и американские). Однако то исключительное положение, которое занимают оба издательства в смысле своих типографских достижений, а также списка их публикаций, является делом недавним и уходит к назначению Брюса Роджерса, Уолтера Льюиса и Стэнли Морисона в Кембридже и Хораса Харта и Джона Джонсона в Оксфорде. Слава доктора Фелла, Ричарда Ментли и Джона Баскервиля заслоняет тот факт, что их старания поднять стандарты университетских типографий не имели множества последователей. Пока ими управляли эти люди, Оксфорд и Кембридж шли в авангарде качественной печати в Англии. Но на протяжении большей части XVII—XIX веков ни Оксфорд, ни Кембридж не отличались особо высоким качеством шрифтовой работы.

Нельзя сказать, что университетские типографии конкурировали с издательствами, направленными на получение прибыли. Ибо большая часть их публикаций имела строго академический характер и представляла очень малую коммерческую привлекательность либо не представляла вовсе. Единственные их книги, которые находили широкий сбыт, – это Библии и молитвенники англиканской церкви, на печать которых у университетских издательств (как и у Королевской типографии) было исключительное авторское право. Эта сторона была так важна для Оксфорда, что в 1688 году от общей «научной типографии» отделилась особая «библейская»; Хорас Харт вновь объединил их в 1906 году.

В истории издательства Оксфордского университета есть один момент, который заслуживает отдельного упоминания. Первый граф Кларендон (1609—1674) оставил университету, в котором был канцлером в 1660—1667 годах, рукопись The True Historical Narrative of the Rebellion and Civil Wars in England, «Подлинный исторический рассказ о восстании и гражданских войнах в Англии». Его сын, первый граф Рочестер, издал ее в 1702—1704 годах, и после принятия Закона об авторском праве особым актом парламента эта книга была выведена из-под освобождающего действия закона и навечно отдана Оксфордскому издательству. Из-за этого благонамеренного, но неразумного шага шедевр английской исторической литературы с тех пор не мог попасть на открытый рынок – вот предостерегающий пример того, к каким пагубным последствиям приводит монополизм в интеллектуальной области.

Существование частной печати можно объяснить тремя причинами: это интерес к художественной типографике, производство книг, которые по той или иной причине не подходят для обычных профессиональных каналов, и увлечение ради удовольствия. Мистер Десмонд Флауэр (именно он дал такое определение частной печати) также относил в эту категорию те книги, которые заказывали и финансировали отдельные энтузиасты, например Theuerdank, «Тойер-данк», императора Максимилиана, напечатанная Шёнш-пергером в 1517 году, и De Antiquitate Britannicae Ecclesiae, «О древности Британской церкви», архиепископа Паркера, напечатанная Джоном Деем в 1572 году, а также книги, продаваемые по подписке. Однако мне представляется более уместным ограничить термин теми типографиями, которые работают исключительно по заказу одного главного спонсора – и часто при его активном участии, который обычно и является владельцем заведения. Если принять такое определение, то первым частным издателем, возможно, был фон Лёнейсен, директор брауншвейгских шахт в горах Гарц. В 1596 году он основал в Целлерфельде собственную типографию, где напечатал несколько объемистых томов о горном деле и конном искусстве. Частная типография Людовика XIII, короля Франции, уже упоминалась. В XVIII веке частные типографии вошли в моду у аристократии, но печатня мадам де Помпадур в Версале так же ничтожна в истории книгопечатания, как и образцовая ферма Марии-Антуанетты – в развитии сельского хозяйства.

В XVIII веке существовало всего лишь две достойные упоминания частные типографии, обе в Англии. Одной управлял Хорас Уолпол с 1757 по 1789 год у себя в поместье Строберри-Хилл возле Туикенема. Она многообещающе начинала с нескольких од Томаса Грея и выпустила не только много сиюминутных и второсортных сочинений самого Уолпола, но и его более долговечные биографии-библиографии Royal and Noble Authors and Engravers, «Венценосных и благородных авторов и резчиков», ценные Anecdotes of Painting in England, «Анекдоты из истории живописи в Англии», и прежде всего The Castle of Otranto, «Замок Отранто» (1764), который положил начало готическим романам ужасов и тайн.

Вместе с тем Уильям Блейк (1757—1827) выпускал из собственной печатни книги, уникальные и по своему техническому исполнению, и по литературному содержанию. Он нарисовал и выгравировал каждую страницу целиком, включая текст и иллюстрации, по образцу первых блочных книг XV века и вернулся к ручному раскрашиванию. Таким образом он пытался сочетать индивидуализм средневекового писца с техническими преимуществами механического производства. Его типографские достижения – достижения высочайшего порядка, но это подвиг одинокого гения, столь же неподражаемый, как и его поэзия.

Читающая публика

Появление «доброго и щедрого хозяина» у литераторов, как Оливер Голдсмит назвал около 1760 года «коллективно взятую публику», – объединенное следствие эпохи Просвещения и промышленной революции. Растущий средний класс, по крайней мере во втором поколении, заразился рационализмом, стремлением к интеллектуальному совершенствованию. Светская и эмпирическая подоплека рационализма и индустриализма определила литературные тенденции эпохи. Gout, gusto, Geschmack, taste – вкус стал модным словечком и критерием, по которому Европа теперь судила и о манерах отдельного человека, и о литературных произведениях. Элегантный дискурс сменил собою громогласную полемику; роман стал главным способом литературного развлечения.

Вплоть до конца XVII века грамотность и досуг ограничивались учеными и «джентльменами»; в течение XVIII века вкус к чтению приобрел торговый средний класс и особенно женщины; а введение в XIX веке обязательного школьного образования еще больше расширило круг потенциальных читателей, которым государство всеобщего благосостояния XX века в конце концов предоставило необходимые социальные условия для того, чтобы наслаждаться чтением.

XVII век сделал некоторые решительные шаги в сторону расширения общего образования. Первым здесь стоит имя чешского педагога Яна Амоса Коменского (1592—1671). Он очертил принципы начального образования, которым впредь и следовали учителя; и его Orbis pictus, «Мир чувственных вещей в картинках» (1654), стал первой иллюстрированной книгой, специально написанной для детей. Небольшое Веймарское герцогство стало первой страной, которая ввела у себя обязательное посещение школы, по крайней мере в принципе, в 1619 году. Только сто лет спустя Пруссия первой из великих держав ввела у себя этот принцип (1717). Англия последовала за нею лишь в 1870 году, но этот недостаток компенсировался стараниями отдельных людей и добровольных обществ. Из благотворительных школ, учрежденных Обществом содействия распространению христианских знаний (1699), воскресных школ, торжественно открытых печатником Робертом Рейксом в Глостере (1780), академий, основанных квакерами, методистами и другими конгрегациями, выходило все больше потенциальных читателей.

В 1791 году лондонский издатель Джеймс Лэкингтон сделал у себя в дневнике запись, которая точно отражает точку зрения книготорговца: «Продажа книг в целом на удивление выросла за последние двадцать лет. Небогатые фермеры и даже сельская беднота, которая прежде коротала зимние вечера за сказками про ведьм, духов, хобгоблинов и так далее, теперь же слушают своих сыновей и дочерей, которые читают им рассказы, романы и прочее; и в их домах можно встретить «Тома Джонса», «Родрика Рэндома» и другие интересные книги на подставках для бекона. Если Джон едет в город с возом сена, ему велят обязательно привезти домой «Приключения Перигрина Пикля», а когда Долли посылают на рынок продать яйца, ей поручают купить «Историю Джозефа Эндрюса». Короче говоря, теперь читают все, и богатые, и бедные».

Как мы покажем в нижеследующих главах, заметную роль в удовлетворении этого растущего спроса на пищу для чтения стали играть библиотеки с выдачей книг; а если взглянуть на бестселлеры того времени, станет ясно, что наибольшее число читателей находило наибольшее удовлетворение в романах.

Однако новая грамотность удовлетворяла свой аппетит не только романами. С середины XVII века в домах людей с литературными запросами попроще начали обосновываться календари со всяческими разнообразными сведениями и некоторыми благочестивыми мыслями. Старейший календарь подобного рода издается до сих пор в виде «шахтерского календаря», впервые увидевшего свет в Госларе в 1650 году. Педагоги эпохи Просвещения превратили эти альманахи в средство народного образования для нижних классов. Практические советы по домоводству, садоводству и сельскому хозяйству познакомили их с достижениями медицины и ветеринарии и научных методов ведения сельского и другого хозяйства; философские идеи излагались в скромных эссе, историях с моралью и дидактических стихах. Некоторые из таких историй пользовались огромным успехом. Poor Richard’s Almanack, «Альманах бедного Ричарда», Бенджамина Франклина (Филадельфия, 1732—1764) был продан тиражом 100 тысяч экземпляров. Из аналогичных публикаций (хотя и на значительно более низком интеллектуальном уровне) в Германии можно упомянуть Noth– und Hulfsbuchlein fur Bauersleute, «Справочник для фермеров» Беккера (1788), которого к 1798 году было продано 150 тысяч экземпляров, а к 1811 – миллион.

Джону и Долли, о которых говорил Лэкингтон, конечно, велели бы купить календарь на новый год, отправляя их на рождественскую ярмарку. Но в остальные дни им, скорее всего, наказали бы привезти с рынка еще и последние выпуски газет The Star, The Oracle, The World или The Times, ибо к концу XVIII века периодическая печать стала уже привычным дополнением повседневной жизни.

Периодическая печать

Желание получать свежую информацию и регулярное развлечение вызвало к жизни периодическую печать. Первую задачу выполняли газеты, вторую – журналы и периодические издания в узком смысле. И те и другие обязаны своим происхождением деловой хватке печатников. Они поняли, что «быстротечность века», на которую жаловались государственные деятели и ученые с начала XVI столетия, требует новых способов выражения. Они также осознали, что появилась публика, которую эти стремнины вовсе не пугают, напротив, ей не терпится их оседлать. И печатники решили пустить эти бурные воды в нужные русла так, чтобы они лили воду на их собственные мельницы.

Рукописные «новостные письма» с разнообразной политической и экономической информацией свободно циркулировали между штаб-квартирами и филиалами крупных торговых компаний еще в первую половину XVI века. К новостным письмам аугсбургской фирмы Фуггеров доступ имел даже привилегированный круг посторонних лиц, которым Фуггеры считали выгодным внушить свой взгляд на события и тенденции. Начиная с середины века печатники, готовые пойти на риск, сделали решительный шаг и превратили эти частные новостные письма в публичные «новостные книги», из которых вскоре появились новостные листки и в конце концов газеты.

Старейшая английская «новостная книга» – или, точнее, новостной буклет – это The trewe encountre с сообщением о битве при Флоддене, ее напечатал Ричард Фейк в Лондоне вскоре после данного события (9 сентября 1513 года). Англошотландские войны 1540-х годов дали еще больше буклетов подобного рода, включая один из старейших рассказов очевидцев, который Ричард Графтон опубликовал 30 июня 1548 года. Однако все это были публикации под конкретный случай, то есть посвященные одной злободневной новости, представляющей общий интерес, и не имеющие в планах продолжений. Такие новостные буклеты стали чаще появляться в конце века, и в одной из них французский корреспондент заметил: «Вы в Англии ждете новостей с каждым попутным ветром».

Однако очень скоро оформились два основных свойства газеты в том смысле, в каком мы понимаем этот термин, а именно: разнообразие содержания и периодичность. Уже в 1556 году в Страсбурге и Базеле стали выходить информационные бюллетени; они выпускались под номерами и таким образом представлялись частью одной серии. Первой регулярно выходить стала Avisa, место происхождения которой оспаривают между собой Бремен, Аугсбург и Вольфенбюттель, и Relation страсбургского печатника Иоганна Каролуса – обе начали печататься в январе 1609 года.

Десять лет спустя корантос (как их обычно называли) начали распространяться на Амстердам, Лондон, Париж и другие города. Они поставили себе на службу налаженную сеть международных корреспондентов, которые снабжали Голландскую Ост-Индскую компанию и Генеральные штаты Соединенных провинций Нидерландов коммерческой и политической информацией. С 1618 года Courante uyt Italien, Duytslandt, а через год и конкурент в лице Tijdinghen uyt ver-schede Quartieren стали выходить один-два раза в неделю. В 1620 году амстердамские печатники также выпустили коранто на французском и английском языках. Лишь в 1363 году первая французская «новостная книга» была напечатана в Париже, когда Ришелье дал деньги на Gazette Ренодо.

Английские печатники не дожидались официального одобрения. Через несколько месяцев после того, как голландский картограф и печатник Питер ван ден Кере выпустил первую англоязычную «новостную книгу» (которой вышло шестнадцать номеров), лондонский книготорговец и издатель Томас Арчер напечатал английские корантос в Лондоне. Первый номер, по-видимому, вышел летом 1621 года, но корантос Арчера известны нам только по упоминаниям в переписке того времени.

Поэтому отцом английской журналистики следует считать Натаниэля Баттера, который в 1604 году стал полноправным членом Компании торговцев книгами и писчебумажными принадлежностями. Его первый «Корант, или новости из Италии, Германии, Венгрии, Испании и Франции» вышел 24 сентября 1621 года. В течение двадцати лет он продолжал публиковать «события», «уведомления», «происшествия», «новости», «реляции» и т. д. «под знаком Пестрого быка у ворот Св. Остина». Они выходили либо под эмблемой самого Батлера, либо в партнерстве с другими книготорговцами, чаще всего Николасом Борном и вышеупомянутым Томасом Арчером.

Как видно по меняющимся названиям, издатели еще не полагались на постоянную «торговую марку», а скорее рассчитывали привлечь покупателей новыми стимулами – эту функцию теперь выполняли заголовки. Да и термин «еженедельные новости» не стоит понимать слишком буквально. Например, в конце 1631 – начале 1632 года Баттер и Борн выпустили «продолжение наших еженедельных новостей» 9, 10, 19, 22, 29 ноября, 8 и 17 декабря, 2, 12, 19, 24, 30 января, 8, 13, 24, 27 февраля. Как откровенно признал редактор, главной причиной такой нерегулярности были «ветер и море», поскольку прибытие новостей всецело зависело от прибытия кораблей. В этом смысле английские журналисты отставали от своих собратьев на континенте, которые находились в лучшем положении, чтобы соблюдать определенную периодичность публикации. Обещание Баттера читателю «выходить в один и тот же день еженедельно» вскоре пришлось поменять на «или хотя бы каждые две недели, если не будет запаздывать почта».

Однако во всех остальных отношениях английские журналисты и издатели новостей (по словам шведского ученого Фольке Даля) «опережали почти всех своих континентальных коллег», особенно в двух пунктах, которые издавна оставались отличительной чертой английских новостных изданий. Редакторы и читатели находились на дружеской ноге и общались запросто, и это началось в 1620-х годах, когда редакторы доверились читателям, а те, в свою очередь, стали поверять им свои мысли в «письмах к редактору»; а также это мастерская разметка и верстка новостных листков, которая «свидетельствовала о подлинно журналистской изобретательности» в деле привлечения потенциального читателя. Например, номер 44 от 21 августа 1623 года из серии Баттера и Борна содержит следующие пункты «Наших последних еженедельных новостей»:

Последние события в Империи между императором и князьями.

Состояние армий Тилли и Брауншвейга с момента прошлого столкновения.

Приготовления короля Дании.

Стойкость графа Мэнсфилда.

Прочие дела в Нидерландах и Граубюндене.

Выборы нового папы римского.

Турецкое пиратство.

И некоторые чудеса, виденные в империи.

Этот широкий обзор разнообразных театров военных действий в Европе (с похвальным акцентом на двух наиболее опасных местах: Нидерландах и альпийских перевалах), признание новостной ценности выборов папы и чудес, нарушающих законы природы, а также сообщение об угрозах для торговли и судоходства в Средиземноморье – такой выбор заголовков вполне достоин и нашей ведущей национальной газеты.

В то же время господа Баттер и Борн отдавали себе и отчет об особой силе национальной гордости. Сообщая о победоносной кампании шведского короля Густава-Адольфа в 1631—1632 годах, их «иноземные донесения» редко не упоминают «исключительные подвиги некоторых джентльменов нашего народа», такие как походы «лорд-генерала маркиза Гамильтона» в Силезию или ранение лорда Крейвена и смерть подполковника Толбота при штурме Кройцнаха. Внимание, уделенное этим английским и шотландским офицерам, в достаточной мере доказывает журналистские способности редакторов, поскольку голландские и французские депеши, на которые полагались английские журналисты, вряд ли стали бы поднимать шум из-за кучки иностранных добровольцев в шведской армии.

Бельгийский печатник Абрахам Верхувен из Антверпена первым сделал иллюстрации регулярным дополнением к новостным листкам. Его Nieuwe Tijdinghen, выходивший с 1620 года, включал в себя страницу с содержанием, украшенную простыми ксилогравюрами, которые предназначались для того, чтобы разжечь любопытство читателя как демонстрацией, так и недомолвкой. Первые иллюстрации в английских газетах носили явный политический характер: заседание палаты общин в парламенте, портреты короля, королевы и принца Руперта могли соблазнить англичанина в 1643 году на покупку экземпляра «Точнейших ежедневных докладов о парламенте», «Городского Меркурия» или «Подлинного информатора». Тем не менее еще полтораста лет иллюстрации в газетах встречались редко. Только с начала XIX века иллюстрации стали постоянным дополнением к периодической печати.

Со второй половины XVII века «новостные книги» сменились новостными листками. Leipziger Zeitung, выходившая с 1660 года, и London Gazette, печатавшаяся с 1665 года, одними из первых стали обращать внимание на вкусы нового читательского класса. Ибо смена формата и верстки не была вопросом удобства для издателя; напротив, печать листов нетипичного размера, по всей видимости, создала определенные технические проблемы. Скорее это было внешнее проявление перемен, которые происходили с читателями в тот период. Ученый уже не был главным представителем грамотной и литературно образованной публики: клиентом стал светский человек, homme de bon ton, и к его вкусу должен был приспосабливаться дальновидный издатель. Политик, коммерсант или бонвиван, завсегдатай модных кофеен в Лондоне, Париже, Лейпциге и Гамбурге, не имел ни свободного времени, ни желания получать последние новости из книг; он предпочитал листок, который, будучи действительно всего лишь листком, практически с первого взгляда позволял увидеть, что расскажет ему «Пегас» или «Почтальон».

То же стремление к более легкому и быстрому доступу к печатной информации, которое превратило сжатую «новостную книгу» в изменчивый новостной листок, сыграло важную роль и в появлении периодических журналов. Ведь журнал, по сути, является «книгой по частям» и потому в зависимости от склонностей и умственного багажа читателя может в равной степени служить и менее обременительной заменой более серьезного материала, и более мягким введением к нему. Как дитя эпохи рационализма, периодика сохранила в себе принцип, столь дорогой ее отцам-философам, а именно принцип максимально широкого и максимально приемлемого распространения «просвещенных взглядов на Бога, Человечество и Вселенную». Эту цель, пожалуй, трудно почувствовать в некоторых современных периодических изданиях, но, возможно, вина за неспособность распознать полезные наставления в «комиксах» и тому подобной продукции лежит на читателе.

Философия и наука были основными предметами, которые заполняли страницы первых журналов. Они возникли почти одновременно по всей Европе. В Германии гамбургский богослов и поэт Иоганн Рист стал выпускать свою Monatsgesprache в 1663 году, во Франции Дени де Салло, член парижского парламента, учредил Journal des Scavans в 1665 году, в Англии в том же году вышли Philosophical Transactions под эгидой Королевского общества, а в Италии Франческо Надзари выпустил римский Giornale de’ Letterati в 1668 году.

Вскоре, однако, Mercure Galant (1672; в 1714 г. переименован в Mercure de France) сделал первый шаг и в другие области, включив в свои выпуски судебные и светские новости, литературную критику и оригинальную поэзию. Христиан Томазий, выдающийся немецкий рационалист, в 1688 году стал издавать в Лейпциге журнал, заковыристое название которого говорит о взглядах и целях его самого и многих его преемников: «Занимательные и серьезные, рациональные и безыскусные мысли о всевозможных приятных и полезных книгах и предметах». Томазий открыто приветствовал женщин среди своих читателей, и всего лишь в течение одного поколения возникли периодические издания, посвященные исключительно представительницам прекрасного пола, такие как The Female Tatler, дополнение к журналу Стила и Аддисона, или Die Vernunftigen Tadlerinnen Готтшеда (1725).

К началу XVIII века периодическая печать, газеты и журналы, прочно вошла в обиход и с каждым десятком лет набирала силы. Свои местные газеты начали появляться и в провинциях, как правило поначалу выходившие два раза в неделю. Norwich Post (1701—1712), Bristol Post-Boy (1702-1712), Sam Farley’s Exeter Post-Man (1704—1725) и The Worcester Post-Man (1709; существует до сих пор как The Worcester Journal) были самыми первыми из них.

После создания в 1691 году ежедневной почтовой службы между Дувром и Лондоном, которая обеспечивала регулярную доставку новостей из-за рубежа в столицу, появилась возможность издавать ежедневные газеты, и в конечном итоге они вытеснили выходившие дважды или трижды в неделю. The Daily Courant (1702), The Daily Post (1719), The Daily Journal (1720) и The Daily Advertiser (1730) были первыми лондонскими газетами, которые в названии подчеркивали свою регулярность и частоту выхода. The Daily Advertiser вскоре стал и оставался до своего конца в 1807 году тем, что можно было бы назвать «„Таймс“ XVIII века»: обширной службой новостей, ценного коммерческого шпионажа и рекламных объявлений (среди которых особо выделялись лондонские издатели), незаменимой для высшего и среднего классов государства.

В то же время стали выходить и вечерние газеты The Evening Post (1706), The Evening Courant и The Night Post (обе в 1711). Все они выходили трижды в неделю, но именно они, а не ежедневные газеты первыми довели пунктуальность вплоть до конкретного часа публикации. Чтобы успеть к отправке почты в провинции, которая покидала Лондон по вторникам, четвергам и субботам, The Evening Post ждала курьеров «в шесть часов каждый почтовый вечер». Эту схему переняла первая (и недолгая) полуденная газета The Noon Gazette (1781), которая выходила «в двенадцать часов», и еще менее долговечная вечерняя газета The Cabinet (1792), которая выходила «точно в час, когда часы на здании Конной гвардии бьют пять». Эта стабилизация регулярности и надежности достигла апогея в эмблеме, с которой The Times выпускалась со 2 января 1804 года: часы, стоящие между раскрытой книгой «прошлого» и закрытой книгой «будущего», показывают время, к которому, по расчетам, должна была завершаться публикация: в 6 часов 6 минут утра.

Такой точности вплоть до минуты не требовалось и не требуется от издателя газеты или журнала. Но и в этой области XVIII век принес с собой последовательную стандартизацию. В то время ежедневные выпуски становились нормой в мире газет, еженедельная публикация стала считаться самой приемлемой для журналов и тому подобных изданий потоньше, а журналы и обозрения потолще выходили раз в месяц или квартал.

Ричард Стил (1672—1729) и Джозеф Аддисон (1672– 1719) – вот истинные зачинатели еженедельной периодики, которая, вскоре появившаяся во всех цивилизованных странах, должна была стать советчиком и другом, развлекателем и наставником для миллионов читателей. На протяжении всего XVIII века The Tatler (1709—1711) и The Spectator (1711—1714) оставались самими известными журналами, которые они редактировали и в которые вносили свои «наблюдения о жизни и нравах». Стил и Аддисон наставляли своих читателей в вопросах нравственности, комментировали вопросы литературы и искусства, рассказывали новости и приятно развлекали: наблюдения сэра Роджера де Коверли, самого долговечного создания Аддисона[24], позволяют составить представление о широком спектре и изощренной трактовке этих тем. The Spectator, вероятно, имел в среднем 3000 подписчиков; первый сборник его эссе в форме книги (1712) был выпущен тиражом 9000 экземпляров и переиздавался десять раз в течение двадцати лет. Эти два журнала оказали огромное влияние на Европу и Америку. Число изданий, культивировавших «остроумие» и «вкус» по их образцу, приблизилось к 800 за XVIII век. Правда, в большинстве своем они исчезли, когда сошел на нет первый энтузиазм их основателей или читателей; но другие сумели продержаться довольно долго благодаря умелому управлению редакционной политикой и финансами. Дольше всех, и вполне заслуженно, просуществовал The Gentleman’s Magazine (1731—1907); его годовой тираж достиг 10 000 в 1739 году и 15 000 в 1745 году; и его быстрому успеху способствовали многочисленные иллюстрации с гравюр на дереве или меди. Именно благодаря широкой популярности The Gentleman’s Magazine сам термин magazine, «журнал», вскоре стал общепринятым для этого вида изданий. The London Magazine (1732—1784) и Scots Magazine (1739—1817 годы, затем Edinburgh Magazine до 1826 года) были одними из первых, что взяли себе это имя.

Новшеством в этих журналах стали обозрения новых книг. Некоторые периодические издания даже сделали литературную критику своей главной темой. Недолго просуществовавший Museum Роберта Додсли (1746—1747), Monthly Review, основанный в 1749 году Ральфом Гриффитсом и выпускавшийся его сыном Джорджем Эдвардом до 1825 года, и Critical Review (1756—1817), первым редактором которого был Тобайас Смоллетт, сыграли существенную роль в ознакомлении дворян и среднего класса с литературой того века, как английской, так и иностранной. Эти книжные обозрения обычно были довольно пространными; они рассказывали читателю, о чем эта книга, и пересыпали свои комментарии обильными цитатами, чтобы проиллюстрировать некоторые моменты стиля и изложения. Фактическая критика практически не звучала, и общий тон скорее походил на современную аннотацию или рекламный проспект. «Шотландские рецензенты» Edinburgh Review (1802), активно осуждавшие «английских бардов», изменили ситуацию. Они не только ввели партийную приверженность и личное отношение (которые затем исчезли из респектабельных журналов), но и наделили критика ореолом превосходства, который никуда не делся до сих пор и слишком часто искушает современного рецензента использовать книгу, судить о которой ему не хватает компетентности, как простой предлог для демонстрации собственного ума.

Библиотеки

Когда Антонио Паницци однажды назвал Британский музей «учреждением для распространения культуры», он случайно поставил высочайшую оценку библиотеке как фактору развития цивилизации. Большие и хорошо организованные библиотеки рукописных книг существовали еще задолго до изобретения книгопечатания. Юлий Цезарь первым из государственных мужей включил публичные библиотеки в число тех общественных удобств, которые должна обеспечивать эффективная администрация для своих граждан. Этот план после его смерти подхватил Гай Азиний Поллион, покровитель Вергилия и Горация. В 39 году до н. э. он основал первую публичную библиотеку в Риме. Его примеру последовали многие императоры от Августа и Тиберия, и в итоге в императорском Риме заработало двадцать восемь публичных библиотек. С его упадком сама идея библиотеки, открытой для широкой публики, была похоронена на тысячу лет.

Средневековые библиотеки принадлежали монастырям, епископам или университетам. Библиотека как хранилище интеллектуальных сокровищ всего цивилизованного мира, как духовное место отдыха для самого скромного работяги и как последнее прибежище граждан Литературной Республики стала возможной только благодаря профессии печатника. В эпоху Возрождения герцоги и дворяне, купцы и ученые начали создавать свои коллекции книг. Правда, Федериго, герцог Урбинский, не допускал печатных книг в свою драгоценную библиотеку, но его отношение было исключением и основывалось лишь на его «естественном эгоизме». Другие думали иначе: библиотека нюрнбергского гуманиста Хартманна Шеделя состояла примерно из 200 печатных и 400 рукописных книг; его младшему современнику Виллибальду Пиркгеймеру принадлежало около 170 рукописей среди примерно 2100 книг. В 1500 году в библиотеке Германштадтского деканата (город Сибиу) в далекой Трансильвании насчитывалось 167 печатных книг из общего количества 320 книг.

Некоторые из этих частных библиотек стали ядром национальных библиотек. Французская Национальная библиотека возникла из собрания Карла V, Медичи Лауренциана объединила в себе библиотеки Козимо и Лоренцо Медичи, Прусская государственная библиотека выросла из библиотеки Фридриха-Вильгельма, великого курфюрста; в Британский музей вошла в качестве главного компонента библиотека сэра Роберта Коттона. Оксфордский университет обязан своей библиотекой дипломату и ученому сэру Томасу Бодли. Она открылась в 1602 году, и Бодли сумел заполучить для нее особый приз: он уговорил Компанию книготорговцев бесплатно передать по одному экземпляру каждой книги, напечатанной в Английском королевстве. Эта концепция библиотеки с охраной авторского права была юридически закреплена в Законе о лицензировании 1663 года, который предусматривал передачу трех бесплатных экземпляров каждой публикации в разные библиотеки; их число постепенно увеличилось до одиннадцати, но в конечном счете ограничилось шестью (Британский музей, Национальные библиотеки Шотландии и Уэльса, Бодлианская библиотека, Библиотека Кембриджского университета и Тринити-колледжа в Дублине). Этот принцип переняли и другие страны. Он приносит большую пользу всем классам общества и тем отдельным людям, кто профессионально интересуется книгами – издателям и книготорговцам, а также библиотекарям и ученым, – поскольку такие библиотеки являются центрами, где можно найти точный ответ библиографический запрос и провести всесторонние библиографические исследования.

Одной из первых крупных библиотек доступной для публики (в 1642 г.) стала собранная для кардинала Мазарини Габриэлем Ноде. Ноде также написал первый современный трактат по собиранию, хранению и каталогизации книг Advis pour dresser une bibliotheque, «Указания по созданию библиотеки» (1627); Джон Ивлин познакомил с ним английских библиотекарей в 1661 году. Его самым выдающимся средневековым предшественником был «Филоби-блон» Ричарда де Бери, епископа Даремского (ум. в 1345 г.); трактат был напечатан еще в 1473 году (в Кёльне) и до сих пор достоин прочтения хотя бы в дань уважения «экстатической любви» Ричарда к книгам.

В большинстве случаев великие национальные библиотеки были основаны в XVII и XVIII веках; фактически они были символом централизующих тенденций абсолютистской монархии в интеллектуальной сфере. Прусская государственная библиотека в Берлине (1659), Королевская библиотека Дании в Копенгагене (1661), Национальная библиотека Шотландии (1682), Национальная библиотека в Мадриде (1712), Центральная национальная библиотека во Флоренции (1747), Британский музей (1759) и Библиотека конгресса (1800) – вот некоторые из книжных собраний, которые оправдали стремления своих основателей послужить высшим государственным интересам своих стран.

Описательная библиография, ставшая одной из неотъемлемых функций национальных и государственных библиотек всего мира, берет свое начало в каталогах, которые выпускались в интересах книготорговцев. Такими полными и регулярными выпусками впервые были списки новых публикаций, которые выходили раз в шесть месяцев начиная с 1564 года во Франкфурте, чья книжная ярмарка к тому времени превратилась в основное место встреч издателей и книготорговцев, типографов и шрифтовиков со всей Европы. С последующим упадком франкфуртских ярмарок большую важность приобрели каталоги их конкурента – ярмарок Лейпцига, которые проводились с 1594 года.

Эти ярмарочные каталоги были предшественниками общенациональных библиографий современной литературы, которыми в настоящее время, как правило, занимаются национальные библиотеки соответствующих стран. Старейший из таких необходимых перечней – Bibliographie de la France, «Библиография Франции» (начиная с 1811 г.), а наиболее полный – Cumulative Book Index, «Сводный книжный указатель» США (с 1898 г.). В Германии Deutsche Nationalbibliographie, «Национальная библиография Германии», в 1931 году взяла на себя роль, которую когда-то выполняли каталоги Лейпцигской книжной ярмарки. Новейшей в этой области является British National Bibliography, Британская национальная библиография (с 1950 г.). Хотя их принципы организации и представления различаются, все эти национальные библиографии объединяет чрезвычайно высокая степень точности и полноты.

Что касается универсальных библиографий старинных книг, то первый приз здесь с легкостью получил бы Gesamtkatalog der Wiegendrucke, «Полный каталог инкунабул», если бы существовала хоть малейшая вероятность того, что этот колоссальный памятник немецкой учености и немецкой же волоките будет когда-нибудь завершен. Но поскольку синица в руке лучше журавля в небе, Британский музейный каталог книг, напечатанных в XV веке, отвечает на все вопросы, которые могут возникнуть у специалиста, занимающегося периодом инкунабул. Что касается следующих двух веков, то здесь Великобритании превосходно служат краткие каталоги, составленные А.У. Поллардом и Г.Р. Редгрейвом до 1640 года и Д.Г. Уингом с 1641 по 1700 год. Можно сказать, что они стоят на плечах первого Каталога английских печатных книг, который Эндрю Монселл в 1595 году положил в основу описательной библиографии Великобритании. Другой сборник, также созданный английским ученым, «Всемирная библиография библиографий» Теодора Бестермана, заслуживает упоминания как наиболее полезный библиографический свод.

Однако еще в первой половине XIX века даже «публичные» библиотеки были отнюдь не легко доступны для публики. Какого мнения придерживались библиотекари разных стран о своих клиентах, со всей очевидностью следует из правил, изданных библиотекарем города Готы в 1774 году. «Дабы наилучшим образом сдержать чрезмерное скопление народа», «любой желающий ознакомиться с книгой должен обратиться к библиотекарю, который покажет ее ему, а при необходимости даже разрешит прочесть».

Фактически крупные государственные, муниципальные и университетские библиотеки были плохо приспособлены для обслуживания классов, не относившихся ни к ученым, ни к профессионалам, составлявших подавляющее большинство среди читателей книг, и их доля все росла. Эта новая интеллигенция взяла дело в собственные руки и создала два новых типа библиотек: публичную библиотеку-читальню в современном значении этого слова и платную абонементную библиотеку с выдачей книг на дом. Обе родились в XVIII веке, и обе – в англоязычном мире.

Создание публичной библиотеки, возможно, является основным вкладом в систему всеобщего просвещения, который внесли Соединенные Штаты. Джордж Тикнор, великий ученый из Гарварда, кратко резюмировал основную идею этого института следующим образом. «Публичная библиотека, – сказал он, – должна входить в нашу систему бесплатного обучения на завершающей стадии, чтобы продолжать и усиливать эффект этой системы за счет саморазвития, происходящего благодаря чтению». Зачинателем этого движения стало Содружество Массачусетса; Бостон был первым городом Нового Света, где публичная библиотека открылась еще в 1653 году, а в 1798 году Массачусетс взял на себя инициативу по объединению своих публичных библиотек законодательным актом штата.

Платная библиотека, эта замечательная комбинация коммерческого заведения с заботой об интеллектуальном совершенствовании, была как нельзя более своевременно придумана шотландцем. Аллан Рэмзи, поэт, мастер по изготовлению париков, продавец книг и отец своего тезки, великого художника-портретиста, в 1726 году добавил к своей книжной лавке в Эдинбурге первую платную библиотеку. Несколько лет спустя, в 1773 году, Бенджамин Франклин, стоя в начале своей удивительной карьеры печатника, издателя и дипломата, открыл в Филадельфии Подписную библиотеку. Преподобный Сэмюэл Фанкорт, священник-диссентер, основал первую платную библиотеку в Лондоне в 1730-х годах, но ни она, ни его вторая, открытая в 1746 году Растущая платная библиотека для господ и дам не имела успеха. Однако он выпал на долю Британской библиотеки, созданной Джорджем Бэто в Стрэнде, когда управление ею взял на себя непревзойденный производитель и пропагандист книг Джон Белл.

К концу XVIII века платные библиотеки стали привычной чертой всех городов Западной Европы. В маленьких населенных пунктах, где они, очевидно, не могли заработать больших денег, читательские клубы и литературные общества взяли на себя функцию ознакомления своих членов с последними новинками книжного рынка. Их также можно отнести к предтечам местных и муниципальных библиотек. Их внезапный рост удивлял тогдашних очевидцев. Один из критиков заметил в 1795 году, что «в наши дни люди уже привыкли читать в таких местах, где двадцать лет тому назад книг было не достать». Спустя всего лишь несколько лет «страсть к чтению становится обычной среди всех классов». В 1804 году три крупнейшие платные библиотеки Дрездена насчитывали 60 тысяч томов, то есть по одному тому на душу населения.

Влияние платных библиотек на книжный рынок весьма точно подытожил лондонский книготорговец Джеймс Лэкингтон (ум. в 1815 г.): «Когда впервые открылись библиотеки с выдачей книг на дом, – говорит он в своих мемуарах, – книготорговцы очень встревожились, а быстрое увеличение их числа, усиливая их страхи, внушило им мысль, что из-за этих библиотек значительно упадут их продажи. Но опыт доказал, что библиотеки отнюдь не сократили продажи книг, а, напротив, существенно им способствовали, поскольку из этих хранилищ многие тысячи семей без больших затрат познакомились с книгами, благодаря чему любовь к чтению распространилась гораздо шире, и теперь тысячи книг ежегодно покупаются теми, кто сначала брал их на время в библиотеках, а прочитав и одобрив, решил купить».

Цензура

Через век после изобретения Гутенберга цензуру печати осуществляли как светские, так и церковные власти повсюду в Европе. К концу XVIII века она была отменена в Англии, Франции, Швеции, Дании и Соединенных Штатах, а в других местах вызывала протесты.

Майнц, колыбель книгопечатного искусства, является и родиной цензуры. Архиепископ Бертольд фон Хеннеберг (1484—1504) обратился к городскому совету Франкфурта с просьбой тщательно изучить печатные книги, которые предполагалось выставить на Великопостной ярмарке в 1485 году, и сотрудничать с церковными властями ради пресечения опасных публикаций. В ответ на это курфюрст Майнцский и город Франкфурт-на-Майне в 1486 году совместно учредили первую светскую цензурную службу.

Новый порядок, придуманный архиепископом Бертольдом, отличался тем, что цензуру объявили прерогативой государства, и это имело далеко идущие последствия, которых архиепископ не предвидел и не желал. Сам Бертольд был до мозга костей средневековой личностью: он выступал против нового духа гуманизма и светского образования, особенно для средних классов, и хотел сохранить новое средство просвещения под строгим надзором церкви.

Церковные власти, особенно университетские в позднее Средневековье, всегда подвергали цензуре рукописи. И уже в 1479 году Кёльнский университет, оплот схоластов, получил от папы римского привилегию, которая в явной форме распространила цензуру и на печатные книги.

Однако церковную цензуру еще долгое время почти исключительно интересовала борьба с ересью и подавление еретических сочинений, а к безнравственности и непристойности сексуального характера она относилась довольно терпимо. Таким образом, первый указ о печатных книгах, изданный франкфуртским цензором, был направлен на пресечение переводов Библии на немецкий язык; и первые шаги Римской курии были направлены главным образом против публикации трудов еретиков и схизматиков.

Папа Александр VI в 1501 году попытался ввести единообразную цензуру во всем христианском мире, объявил цензуру долгом всякой власти, ввел предварительную цензуру и церковный надзор даже над небогословскими книгами. К чести кёльнских печатников надо сказать, что они сразу же воспротивились попыткам папы распространить клерикальную власть за границы борьбы с еретическими сочинениями. Однако их смелый протест не возымел действия. Римская церковь, потрясенная до основания протестантской Реформацией и встревоженная растущей властью светского государства, пошла по пути, указанному Александром VI. Кардинал Карафа, реставратор инквизиции, в 1543 году постановил, что ни одна книга, ни старая, ни новая, независимо от ее содержания не может быть напечатана или продана без разрешения инквизиции. Джованни делла Каза, один из помощников Карафы, распорядился издать в Венеции первый список запрещенных книг; он включал в себя семьдесят наименований.

Еще более обширные списки были опубликованы во Флоренции (1552) и Милане (1554); а в 1559 году Карафа, теперь уже папа Павел IV, обнародовал первый общий Индекс запрещенных книг. Среди прочих он запретил сочинения нескольких кардиналов, стихи делла Каза и анонимную книгу «О благе Христа» – она чудом сохранилась в единственном экземпляре. Судя по докладу инквизиторов, по-видимому, она была похожа на «Подражание Христу» Фомы Кемпийского, самую читаемую религиозную книгу после Библии.

Во времена первой публикации индекса[25] светские власти уже овладели цензурой как орудием государства для защиты политических интересов, а не для спасения душ.

В Англии Генрих VIII стал первым монархом, который обнародовал список запрещенных книг (1529). В 1538 году он запретил ввозить книги, напечатанные за границей на английском языке. Эти королевские ордонансы наряду с привилегией, пожалованной Генрихом в 1543 году Графтону и Уитчерчу, демонстрируют ту любопытную смесь религиозных, политических и экономических мотивов, которая характеризует теорию и практику всех европейских государственных деятелей XVI века.

История книжных ярмарок во Франкфурте показывает, какое мертвящее действие оказывает вмешательство государства в интеллектуальную и коммерческую сферу. С конца XV века Франкфурт был центром немецкой книжной торговли и даже привлекал множество иностранных издателей и книготорговцев; известно, что туда приезжали и агенты Альда Мануция. В 1579 году франкфуртский книжный рынок был поставлен под надзор имперской цензурной комиссии, поскольку Франкфурт был вольным имперским городом; а ограниченность и лживость цензоров, управляемых иезуитами, начали душить и в конечном итоге вовсе разрушили процветающую книжную торговлю. К середине XVIII века франкфуртский книжный рынок был уже мертв. Последний ярмарочный каталог, выпущенный в 1750 году, содержал всего лишь 42 немецких, 23 латинских и 7 французских книг – и это в то время, когда в Германии ежегодно выходило около 1350 разных наименований.

В то же время Голландская республика демонстрировала прекрасные результаты применения номинальной цензуры в либеральном духе. Меры, принятые против Спинозы, которые возымели обратный эффект, были вызваны действиями «влиятельных групп» – еврейских раввинов, радикальных кальвинистов, оранжистов-монархистов. Торговая аристократия голландских городов, широко мыслящая и дальновидная, дала пристанище преследуемым евреям Испании и Португалии, французским гугенотам, немецким кальвинистам и польским социанианам. Приток квалифицированных мастеров и разносторонних бизнесменов обеспечил экономическое господство Нидерландов, в то время как либеральность их университетов и свобода печатной прессы сделали центром науки и журналистики Европы XVII века. Голландские издатели, прежде всего династия Эльзевиров, выпускали книги на латыни, французском, английском, немецком и голландском языках, и в этом отразился тот факт, что Голландия поистине была центром европейской грамотности.

Уклонение от цензора превратилось в тонкое искусство. Самым популярным способом обхода были фальшивые выходные данные. Они могли быть полностью вымышлены, или заявлять, что являются лишь «адресом до востребования» иностранного издателя, или вообще не указывать ни имени печатника, ни места публикации.

Лондонскому издателю Дж. Чарльзуорту хватило смелости издать революционные трактаты изгнанного итальянского философа Джордано Бруно. Но он принял меры предосторожности, чтобы представить дело так, будто бы De la causa, principio e uno, «О причине, начале и едином» (1584), была издана в Венеции, а De gli eroici furore, «О героическом энтузиазме» (1588), – в типографии «A. Байо, Париж».

Эльзевиры, как видно, прибегали к такому обману, чтобы ввести в заблуждение иностранных цензоров, а не из боязни неприятностей дома, поскольку ввиду известной терпимости голландской цензуры спорные книги, издаваемые в Нидерландах, в силу самого этого факта вызывали подозрения за границей. Так, Capricciosi e piacevoli ragion-amenti, «Прихотливые и приятные рассуждения», Пьетро Аретино (1660), опубликованные в «Космополи» без имени печатника, и Provinciales, «Письма к провинциалу», Паскаля с подписью «Кёльн, у Пьера де Валле» (1657) – определенно, а Leviathan, «Левиафан», Гоббса с подписью «Лондон, для Эндрю Крука» (1651) – возможно, были изданы Эльзевирами в Амстердаме.

Почти все великие произведения, которыми запомнилась французская литература творческого XVIII века, пришлось печатать либо за границей Франции, либо от лица вымышленного издателя. Lettres persanes, «Персидские письма», Монтескье (1721) были опубликованы в Голландии с подписью «Кёльн, у Пьера Марто». Этот «адрес до востребования», возможно придуманный Эльзевирами, которые впервые воспользовались им в 1660 году, охватывал множество книг и издателей, стремившихся избежать цензуры, и появлялся на титульных листах и религиозных, и порнографических сочинений. Considerations sur la cause de la grandeur des Romains et de leur decadence, «Размышления о причинах величия и падения римлян», Монтескье (1724) вышли в Амстердаме, а его Esprit de lois, «О духе законов» (1748), – в Женеве. Революционные книги Руссо публиковались в Голландии: La Nouvelle Heloise, «Новая Элоиза» (1761), и Du Contrat social, «Об общественном договоре» (1762), – в Амстердаме, Emile, «Эмиль» (1762), – в Гааге.

Henriade, «Генриада», Вольтера впервые была тайно напечатана под названием La Ligue, «Лига», в Руане в 1723 году с вымышленными данными «Женева, у Жана Мокпа». Второе издание, которое уже называлось La Henriade, вышло в Лондоне (1728) с посвящением королеве Каролине на английском языке, Le Siecle de Louis XIV, «Век Людовика XIV», – в Берлине (1751).

Возможно, самым эффективным противоядием для цензуры был тот факт, что публичный запрет или сжигание книги – вернейший способ привлечь к ней внимание общества. Один иезуит как-то раз в шутку заметил: «Notabitur Romae, legetur ergo» («Что запрещено в Риме, обязательно прочитают») – если книгу включить в Индекс запрещенных, спрос на нее только вырастет. Когда испанские Кортесы в 1518 году направили острие своего пуританского пыла против опасности, угрожающей общественной морали из-за прочтения романа «Амадис» (впервые изданного в 1508 году), это официальное вмешательство вполне могло способствовать огромному росту популярности как оригинальной истории, так и ее бесчисленных продолжений, подражаний и адаптаций. И не гнев властей, а убийственная сатира «Дон Кихота» Сервантеса нанесла последний, смертельный удар этой европейской эпидемии. Когда запретили «Левиафан» Гоббса, Сэмюэл Пепис тотчас же купил его, но ему пришлось заплатить 30 шиллингов за подержанный экземпляр, притом что первоначально он стоил всего 8 шиллингов, так как «сейчас», в 1668 году, книга «пользовалась неимоверным спросом». Амстердамский издатель показал, что прекрасно разбирается в человеческой натуре, когда попытался сделать так, чтобы цензура запретила Bibliotheca Patrum Polonorum, «Библиотеку польских отцов» (1656), потому что первые продажи не оправдали его ожиданий. Однако его надежды компенсировать недостаток искреннего интереса к книге любопытством читателей из-за запрета не сбылись.

Первый успешный удар по ограничительным мерам в области книгоиздания был нанесен из Англии. В 1643 году парламент принял постановление в отношении печатников и книготорговцев, которое побудило Джона Мильтона написать свою Areopagitica, «Ареопагитику», в форме обращения к парламенту и опубликовать ее в 1644 году. Это самая красноречивая пропаганда «свободы печати». Свобода мнения, утверждает Мильтон, – это привилегия гражданина, а также она полезна для государства. «Убить хорошую книгу значит почти то же самое, что убить человека: кто убивает человека, убивает разумное существо, подобие Божие; тот же, кто уничтожает хорошую книгу, убивает самый разум, убивает образ Божий как бы в зародыше». Далее он разбивает довод, который постоянно повторяли защитники цензуры, – что следует различать между хорошими и дурными книгами, называя это «трусливой монашеской добродетелью, которая бежит от испытаний и подвига, никогда не идет открыто навстречу врагу»; и ниже снова: «Для своих побед она [истина] не нуждается ни в политической ловкости, ни в военных хитростях, ни в цензуре», «Пусть она борется с ложью: кто знает хотя один случай, когда бы истина была побеждена в свободной и открытой борьбе?».

По иронии судьбы к отмене Закона о лицензировании печати в конечном счете привел недобросовестный плагиат брошюры Мильтона, совершенный с недостойными целями. В 1693 году Чарльз Блаунт, писака-виг с сомнительной репутацией, напал на лицензиаратори в двух трактатах под заглавием «Справедливое оправдание просвещения и свободы печати» и «Доводы за свободу нелицензированной печати». И там и там текст почти полностью был взят из «Ареопагитики» Мильтона; но наглый плагиат не был замечен, и даже в таком обличье страстное выступление Мильтона показало свою силу. Книготорговцы, переплетчики и печатники засыпали парламент петициями. Закон о лицензировании был продлен только на два года, и по истечении этого периода палата общин единодушно решила прекратить действие «Закона о предотвращении злоупотреблений при печати мошеннических, изменнических и нелицензированных брошюр, а также о регулировании печатных и типографских работ». Палата лордов не согласилась, но в конце концов уступила (18 апреля 1695 года).

Так, в известном отрывке Маколей говорит: «Английская литература была освобождена, и освобождена навсегда, от контроля со стороны правительства»; и это, резюмирует он, произошло «путем голосования, которое в то время не обратило на себя особого внимания и не вызвало волнений, которого не заметило множество хроникеров и историю которого можно лишь весьма приблизительно проследить по архивам парламента, но которое сделало больше для свободы и цивилизации, чем Великая хартия или Билль о правах».

Еще один решительный удар по противникам свободы прессы нанес Джон Уилкс, одним из великих борцов за английскую свободу и демократию, чьи свершения долгое время находились под спудом из-за ханжеской викторианской неприязни к его личному нравственному облику. Смелая позиция Уилкса против короля, правительства, парламента и магистратов привела к отмене «общих ордеров» на арест неустановленных «авторов, печатников и издателей». Отныне судебное преследование могло быть начато только в отношении лиц, конкретно названных и обвиненных по конкретным статьям.

Стоит отметить, что длинный и подробный список жалоб на британское правительство, которые американские колонисты включили в свою Декларацию независимости, не содержит намеков на какое-либо препятствование свободе авторов, печатников и издателей. Великий автор, печатник и издатель Бенджамин Франклин, один из подписавших Декларацию, несомненно, позаботился бы о том, чтобы вставить соответствующий фрагмент, если бы для этого были какие-то причины или основания. Так и случилось, что конституция Соединенных Штатов Америки не требует каких-либо особых гарантий и, как и во всем англоязычном мире, оставляет контроль над печатным словом за обычным законом в обычных судах.

Однако, к сожалению, в 1790 году конгресс принял законодательный акт, сохранивший одну из наихудших особенностей английского Закона о лицензировании, а именно ограничение авторского права привилегированным классом печатников. Этот акт, правда, не ограничивался узким кругом печатников и городов, но охватывал всех «граждан Соединенных Штатов или их жителей». Однако этот решающий шаг на 160 лет лишил неамериканских издателей защиты, которую им впоследствии предоставили повсюду в цивилизованном мире. Закон, принятый конгрессом в 1949 году, в конечном счете ослабил строгие ограничения, а подписание Соединенными Штатами Международной конвенции об авторском праве в 1957 году навсегда устранило негативные последствия этого пережитка самодержавия Стюартов.

В Европе сложилась иная ситуация. С ростом абсолютизма в XVIII веке цензура в политических вопросах стала более жесткой. Non licet de illis scribere, qui possunt proscribere («не дозволено писать о том, кто может запрещать») – таково было веяние времени. Американская и Французская революции, естественно, заставили власти забеспокоиться, и обычно книги и брошюры об этих революционных движениях запрещались без разбора, независимо от политических взглядов автора. Когда Берк осудил Французскую революцию, его сочинение запретили вместе с трудами Гельвеция, Монтескье, Руссо и Вольтера, ее поборниками и провозвестниками, хотя и сами они между собой широко расходились во мнении относительно причин порочного состояния дел, способов его исправления и окончательных целей. Баварская цензура, желая гарантировать полное искоренение того, что считалось основами идей 1789 года, добавила к списку вышеупомянутых авторов следующих: прусского короля Фридриха Великого, Спинозу, Канта, Эразма Роттердамского, Свифта, Шиллера, Виланда, Овидия, Вергилия, Томаса Мора, Платона и «Илиаду» Гомера – почему пощадили «Одиссею», к сожалению, установить невозможно.

Вместе с тем Ганноверское курфюршество, с 1714 года находившееся в зависимости от Великобритании, славилось либеральным отношением к цензуре: политические журналы, которые редактировал геттингенский профессор Шлёзер, были известны и имели хождение по всей Европе. Швеция первой из стран континентальной Европы отменила цензуру в 1766 году; Дания последовала за ней в 1770 году. Какие последствия для печати имело либеральное применение цензуры, можно понять по тому, как развивался экспорт книг из Австрии: в 1773 году его общая сумма достигала 135 тысяч флоринов; двадцать лет спустя благодаря реформам императора Иосифа II она возросла до 3 260 000 флоринов.

Поворотным пунктом стала Французская революция, которая воплотила идеи Мильтона в конституционных актах. Накануне Французской революции Мирабо выпустил свой памфлет Sur la liberte de la presse: imite de l’anglais, «О свободе печати: в подражание Англии» (Лондон, 1778), который фактически был пересказом «Ареопагитики». Эта публикация способствовала тому, что Национальная ассамблея 26 августа 1789 года заявила в 11-й статье Декларации прав человека: La libre communication des pensees et des opinions est un des droits les plus precieux de l’homme; tout citoyen pent donc parler, ecrire, imprinter librement – «Свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека; каждый гражданин поэтому может свободно высказываться, писать, печатать».

С тех пор положения с аналогичным смыслом, так сказать, в обязательном порядке вошли во все письменно зафиксированные конституции; часто они дополнены оговорками вроде той, что впервые появилась в хартии 1830 года: La censure ne pourra jamais etre retablie – «цензура никогда не может быть восстановлена». Хотя этот принцип снова и снова ставился под сомнение и осуждался реакционерами и диктаторами, он навсегда останется важнейшим для всей печатной отрасли.

Даже при автократическим режиме три фактора работают против эффективности любой цензуры: время, которое проходит между публикацией и запретом, человеческие качества самих цензоров и сопротивление общественности.

Сочинение Гоббса De Cive, «О гражданине», опубликованное в 1642 году, попало в Индекс запрещенных книг в 1654-м, когда уже было выпущено четыре издания; а Оксфордский университет распорядился сжечь ее только в 1683 году, когда по рукам разошлось уже шесть изданий.

Это отставание нельзя полностью объяснить более медленными средствами сообщения того времени, но отчасти его следует отнести за счет хороших и плохих качеств тех людей, в чьих руках находился меч цензуры. Можно сказать, что чем совестливее цензор, тем менее охотно он принимает меры. Порой усердные цензоры даже активно помогали авторам. Жестко критикуемое управление лорда-камергера, занимавшееся выдачей разрешений на пьесы, показывает примеры сочувственной и готовой помочь цензуры, как о том свидетельствует столь бесстрашный и независимый критик, как сэр Алан Герберт.

В целом, однако, история цензуры содержит больше примеров ошибок, совершенных по причине тупости, нежели чувствительности. Политическая и моральная цензура, пожалуй, была куда более беспардонной и нелепой, чем идеологическая. В конце концов, опытный богослов может без особого труда решить, совпадают или нет те или иные положения с догматами его церкви. Но в сфере политики и морали потомкам, как правило, очень трудно объяснить себе полное неразличение между хорошими, посредственными и плохими авторами и даже между защитниками и противниками идеи.

Цензура является лишь одним из аспектов страстного стремления к контролю и унификации, которое всегда (или почти всегда) присуще государственным органам. Она нашла неожиданного сторонника в лице Г.В. фон Лейбница, одного из самых просвещенных философов и политологов своей эпохи. Он задумал «реформу» немецкого книгоиздания, которая в итоге превратила бы авторов, издателей и книготорговцев в государственных служащих (1668—1669). Не метод проб и ошибок, а правила и предписания, не вдохновение, а инструкция должны были стать руководящими принципами литературы. «Ничто не должно издаваться, – гласил один из разделов, – без предварительного изложения того, какими новыми знаниями автор способствовал благу общества».

Аналогичный план разработал австрийский канцлер Меттерних, защитник и покровитель всех реакционных движений Европы первой половины XIX века. Он стремился к централизованной организации всего германского книгоиздания под строгим государственным контролем, дабы «разрушить неограниченную власть книготорговцев, направляющих общественное мнение Германии».

План Меттерниха был оглашен в том же 1819 году, когда постановления о цензуре из Карлсбада пытались удушить либеральное движение в Германии, подвергая предварительному надзору все политические брошюры менее 320 страниц. Однако печатники и издатели довольно успешно противостояли этой мере: использовали самые мелкие листы, самые крупные шрифты и всяческие уловки, которым научила их вековая борьба с цензурой.

Глава 3

XIX век и далее

Рубеж XVIII—XIX веков стал решающим этапом в истории книгопечатания. Это был не разрыв, а, скорее, внезапный скачок вперед. Он сказался на технике печати, способах публикации и распространения и на читательских привычках. Наборщики и печатники, издатели и продавцы, посетители библиотек и покупатели книг перешли или были вынуждены перейти к новым методам производства и потребления. Технический прогресс, более рациональная организация и обязательное образование взаимодействовали друг с другом. Новые изобретения снизили стоимость производства; массовая грамотность создала новый спрос, национальные и международные организации расширили каналы распространения и облегчили переток книг со складов издательств на книжные полки читателей.

Почти полная механизация всего процесса от литья литер до переплета не лишила работы мастеров и не понизила качество их продукции; также и снижение стоимости не сопровождалось сокращением зарплаты или прибыли. Напротив, все части книжной отрасли почти непрерывно расширялись в количестве, росла их экономическая надежность, а покупатели книг пользовались плодами возросшей эффективности и качества и снижения цен.

Интеллектуальная атмосфера эпохи благоприятствовала фундаментальным изменениям, и само книгоиздание старалось отвечать на новые потребности. Благодаря достижениям мыслителей-рационалистов в области просвещения умножилось число грамотных людей; периодические издания, альманахи и газеты проникли в классы, до той поры совершенно незнакомые с литературой. Промышленная революция создала новую публику, более богатую, которая во втором поколении стремилась заполнить пробелы в своем интеллектуальном и литературном образовании. Американская и Французская революции расшевелили интерес к спорным вопросам политики, экономики и общества. Локк, Юм, французские энциклопедисты и Кант научили публику рассуждать, задаваться вопросами и обсуждать проблемы и институты, которые прежде считались само собой разумеющимися. Прилив либерализма и демократии заставил власти оправдывать собственную политику и поступки или по крайней мере начал подвигать их к этому; критика требовала опровержения. Короче говоря, время бросило вызов общественному мнению, и, когда писатели по обе стороны баррикад приняли его, печатникам пришлось удовлетворить неслыханный дотоле спрос на гласность.

Технический прогресс

Прошло 350 лет после изобретения Гутенберга, прежде чем в технике печати произошли какие-то изменения. Между скромным станком, на котором Гутенберг отпечатал свою 42-строчную Библию, и станками, для размещения которых Джон Ванбру спроектировал просторный Кларендон-Билдинг в 1713 году, не было принципиальной разницы. Теперь же в течение одного поколения печатная отрасль претерпела полнейшую перемену. Все эти изобретения привели к тому, что выход продукции с каждого станка и с каждого человеко-часа увеличился в такой степени, какая не могла и присниться первым печатникам, и в то же время они настолько уменьшили стоимость производства и цену окончательного продукта, что это превзошло все самые сумасбродные ожидания первых издателей и книголюбов. Почти все эти изобретения предлагались и появлялись уже когда-то раньше; но инертность и прямое сопротивление переменам мешали их внедрить. Уже в 1772 году базельские печатники заставили городские власти запретить усовершенствованный ручной станок, так как его изобрел не профессиональный печатник. Один печатник из Йены в 1721 году выразил общее мнение своих коллег, когда злопыхательствовал по поводу «чертова негодяя», который пытался нарушить «прекрасно устроенный покой» печатников, предлагая всяческие новшества.

Почитателю доктора Фелла и ван Дейка потомки обязаны самой исчерпывающей книгой о мастерстве вырезания шрифтов, литья литер и набора, прежде чем были изобретены механические прессы и наборные машины, – Джозефу Моксону (1627—1700), уроженцу Йоркшира. По профессии он был гидрографом и в 1660 году был назначен королевским гидрографом; однако в сферу его интересов входили всевозможные прикладные науки, а также математика, география, астрономия и архитектура (одна из его книг была посвящена сэру Кристоферу Рену), а также каллиграфия и типографика. С 1667 по 1679 год он опубликовал 38 руководств по профессиональному обучению мастеров в области обработки металлов и дерева. Двадцать четыре из этих трактатов впоследствии были опубликованы им в виде книги, озаглавленной Mechanick Exercises, or the Doctrine of Handy Works, «Механические упражнения, или Доктрина ручных работ» (1683). Она задумывалась как учебник для всех, кто занимается производством книг, которое к тому времени, как говорит Моксон, «по необходимости разделилось на несколько профессий: мастера-печатника, резчика литер, литейщика литер, обработчика литер, наборщика, корректора, тискальщика, изготовителя печатных красок, а также некоторые другие профессии, к которым они прибегают за помощью, как, например, кузнеца, столяра и т. д.». Книга оставалась незаменимым кладезем информации обо всех аспектах технологий книгопечатания в период от Гутенберга до Кёнига.

Первое революционное новшество касалось механического производства бумаги. Машину, сменившую дорогое и медленное производство ручной бумаги, изобрел в 1798 году Николя Луи Робер на заводе Эссонне, которым владело семейство Дидо, занимавшееся производством бумаги, а также литьем шрифтов, печатью и изданием. Робер получил патент в Англии, и здесь первые эффективные бумагоделательные машины были установлены в 1803 году в Фрог-море, Хартфордшир, братьями Генри и Сили Фурдриньер, лондонскими производителями бумаги и канцелярских принадлежностей, а также в Сент-Ниотсе, Хантингдоншир, Джоном Гэмблом, родственником Пьера и Фермена Дидо. Выход продукции возрос вдесятеро. На старых бумагоделательных фабриках вручную можно было выпускать от 60 до 100 фунтов бумаги в день, новая машина производила до 1000 фунтов в день. К 1824 году цена некоторых видов бумаги упала на четверть или даже на треть; к 1843 году – почти наполовину. В 1740 году доля стоимости бумаги в стоимости производства книги доходила до 20,5 процента; к 1910 году она упал всего до 7,1 процента. Ежегодное производство бумаги в Великобритании составляло 11 тысяч тонн в 1800 году, когда вся она изготовлялась вручную; к 1860 году оно возросло до 100 тысяч тонн, из них 96 тысяч тонн производилось на машинах, и до 652 тысяч в 1900 году, когда опять-таки вручную изготавливалось всего 4000 тонн. За то же время цена бумаги упала с 1 шиллинга 6 пенсов до 6,5 пенса и затем до 1 пенса за фунт.

Почти одновременно с этим один ученый-любитель сделал два изобретения, которые позволили создать на рынке потенциальный избыток бумаги машинного изготовления. Третий граф Стэнхоуп (1753—1816), пожалуй, самый блестящий представитель семьи, которая за многие века дала миру выдающихся деятелей на политическом, военном и интеллектуальном поприще, сумел усовершенствовать два процесса, которые пытались улучшить, но не довели дело до конца профессионалы до него.

Шотландец Уильям Гед (1690—1749) из Эдинбурга – по профессии ювелир, как и Гутенберг, – ухватился за идею, которую голландские печатники опробовали, но безуспешно, около 1700 года, а именно как сохранить набранные страницы для будущих переизданий и таким образом не набирать текст повторно. Гед сделал гипсовую отливку формы, и эта отливка позволяла по мере необходимости изготавливать новые металлические пластины (1739). Зависть шотландских печатников, опасавшихся за свои прибыли, погубила изобретение. Шестьдесят лет спустя его возродил Фер мен Дидо, обратив процесс изготовления металлических отливок, таким образом вдвое снизив трудозатраты. Но именно лорд Стэнхоуп в 1805 году превратил стереотипирование, как стали называть этот процесс, в коммерческое предложение в оксфордском «Кларендон-пресс». Окончательный шаг был сделан в 1829 году, когда, по-видимому, независимо во Франции, Италии и Англии довольно неудобные матрицы из металла и гипса были заменены матрицами из папье-маше, что сократило и временные затраты, и вес, и объем.

Еще важнее оказалось усовершенствование самого печатного станка, которое произвел Стэнхоуп, заменив деревянный пресс железной конструкцией и приложив принцип рычага к более старым машинам, изобретенным голландцем Виллемом Янсзоном Блау в 1620 году. Так появилась возможность печатать с крупных форм одним движением, тогда как деревянный станок требовал двух движений. Не ведая того, лорда почти на триста лет предвосхитил Леонардо да Винчи, который на бумаге полностью разработал принципы и основные качества станка Стэнхоупа 1804 года. Его возросшие полиграфические возможности еще более умножились благодаря печатной машине Фридриха Кенига, которая позволяла сэкономить время на печати с двух сторон и в то же время делать больше оттисков на один человеко-час. Первой отпечатанной на ней книгой был «Ежегодный реестр 1810 года», опубликованный в апреле 1811-го. Однако настоящее ее значение стало ясно в 1814 году, когда ее ввела у себя газета The Times. На ручном станке рабочий изготавливал примерно до 300 листов в час; машина Кенига довела количество до 1100 листов. Ротационная машина, изобретенная в 1848 году, довела количество оттисков до 22—24 тысяч за то же время; а в 1939 году The Times уже печаталась со скоростью 40 тысяч копий всей 32-полосной газеты в час. Изобретение Кенига сразу же снизило стоимость печати на 25 процентов и таким образом дало возможность печатать большие тиражи при меньших затратах. До той поры печатники неохотно принимались за крупные тиражи, так как набор приносил им больше прибыли, чем печать. Отдельных печатников меньше волновал экономический прогресс в их деле, чем нежели оно само. Гешен, знаменитый лейпцигский печатник и издатель, которому Кениг впервые предложил свое изобретение, отверг его. «Машина сделает много оттисков, – сказал он, – но не создаст ничего красивого». Однако другой лейпцигский печатник, Ф.А. Брокгауз, прославившийся знаменитой энциклопедией, в 1826 году впервые применил паровой пресс Кенига в книгопечатании.

Словолитная машина, которую в 1822 году изобрел доктор Уильям Чёрч, означала еще один шаг вперед в процессе удешевления и более широкого распространения печатного слова. До того времени вручную в день можно было отливать от 3000 до 7000 литер; машина увеличила это количество до 12 000—20 000.

Техническая революция повлияла и на процесс переплетения отпечатанных листов. Вплоть до 1820-х годов печатные книги добирались до читателя в том же виде, в котором рукописные книги выходили из средневековых скрипториев, а именно в виде разрозненных или слабо сшитых вместе листов; и тогда либо книготорговец, либо сам частный покупатель заботился о том, чтобы переплести эти листы в обложку из обшитых кожей дощечек. Лишь в самых исключительных случаях издатели отправляли свою продукцию в уже переплетенном виде, и это делалось только с дешевыми изданиями, предназначенными для клиентов победнее, которые не могли позволить себе услуг профессионального переплетчика. Альд Мануций первым стал продавать свою популярную классику в стандартных переплетах; и его простые переплеты, которыми сегодня так восхищаются, его придирчивым современникам, по-видимому, казались ветхим тряпьем, недостойным библиотеки благородного человека.

Около 1820 года кожу постепенно сменила более дешевая ткань – в серии Diamond Classics, «Алмазная классика», издателя Пикеринга (1822—1832) впервые в крупном масштабе была применена переплетная ткань, а около 1830 года ручной переплет сменился машинным. По сути дела, при механическом переплетении книга не совсем переплетается, а, скорее, как бы помещается в чехол. Ибо отпечатанные листы в действительности не помещаются в обложку (как происходит с книгами, переплетенными вручную), а машина просто приклеивает их к обложке, заранее изготовленной из прочного картона с тонким тканевым покрытием.

Книги в таком готовом переплете завоевали весь мир, за исключением Франции. Итогом стал всеобщий упадок переплетного искусства, опять-таки за исключением Франции, где издатели, переплетчики и их клиенты предпочитают старые традиции. Это компенсируется значительным сокращением стоимости «переплетенной» книги, а также увеличением технического и эстетического совершенства переплетов. Современные переплеты механической работы, вероятно, самые дешевые в США, самые крепкие – в Англии, а самые привлекательные – в Германии и Швейцарии.

Подлинная революция во внешнем виде и «ощущении» от книги, а также в безграничной доступности и дешевизне печатного материала произошла после введения древесной целлюлозы в производство бумаги, а иногда и вместо бумаги, изготовленной из ветоши.

Великий французский физик Реомюр первым рекомендовал производить бумагу из древесной целлюлозы еще в 1719 году, но тогда из его предложения ничего не вышло. Анонимный саксонский ткач совершил этот подвиг в 1840 году, и за десять лет производство бумаги из целлюлозы распространилось повсеместно. Впоследствии оно станет ведущей отраслью в Канаде, Швеции и особенно Финляндии, о национальной экономике которой говорили, что она «построена на бумаге».

Замечательным усовершенствованием в производстве бумаги стало использование текстильного волокна эспарто, которое впервые спонсировала The Times в 1854 году, а в 1861-м оно стало применяться повсеместно.

Коммерческие материалы, плакаты, циркуляры и товарные каталоги, а также популярные газеты и журналы – короче говоря, все то, что не хранится годами, – отныне везде печатались на целлюлозной бумаге. Но при этом стала экономически возможна и печать недорогих книг, которые продавались за шесть пенсов и шиллинг. Главным производителем и потребителем нетканевой бумаги стали США; Великобритания возглавила Европу и в производстве, и в потреблении, а за нею следует Германия. В первую очередь от этого в некотором смысле пострадали те, кто по обязанности или увлечению сохраняет печатные издания для потомков. Библиотекари, архивисты, музейные хранители и коллекционеры стали свидетелями того, как их экземпляры распадаются прямо у них в руках, и один из первых списков книг издательства Макмиллана или старые проспекты Лондонской Северо-Восточной железной дороги, пожалуй, сейчас представляют большую редкость, чем плакат работы Антона Кобергера или деловой отчет Фуггеров.

Изобретениям, которые позволили увеличить массовое производство печатных текстов, сопутствовали другие изобретения, которые облегчили печать и снизили стоимость иллюстраций. Возрождение и усовершенствование техники ксилогравюры по продольному распилу (в отличие от ксилогравюры по поперечному распилу), начало которому положил Томас Бьюик (1753—1828) в последнее десятилетие XVIII века, принесло больше пользы развитию изящной печати, чем популярной; но это был шаг в верном направлении, так как Бьюик вернул типографскому искусству дух гармонии, почти утерянный в эру непростого сотрудничества печатного текста и медных пластин. Первую иллюстрированную книгу, сошедшую с парового станка, книгу о крупном рогатом скоте Cattle, отпечатал Клоуз в 1832 году. Однако именно популярная журналистика ускорила распространение иллюстраций в виде регулярного дополнения к печатному материалу. Penny Magazine, издававшийся Клоузом с 1832 года, и Illustrated London News (1842) были пионерами в деле просветительского и развлекательного иллюстрирования соответственно.

Более широкое применение нашла печать с поверхности особым образом подготовленного камня, которую позднее назвали литографией. Впервые этот способ применил баварец Алоис Зенефельдер в Мюнхене в 1796—1799 годах и получил на него английский патент в 1800-м. Использование фотографии (с 1840 года) расширило область применения литографии. К дальнейшему усовершенствованию печати книжных иллюстраций привели эксперименты по цветной печати (Бакстер, 1835), полутоновой печати (Джейкоби, 1847), фотогравюры (Фокс Толбот, 1852) и т. д., которые принесли свои плоды в последние десятилетия XIX века. Эти изобретения вместе с дополнительными улучшениями оказались чрезвычайно полезны для тех искусств и наук, значение в которых имеет визуальное представление того, чем они занимаются; достаточно упомянуть всего лишь две области – медицину и историю искусств.

Последними по порядку, но не по значению в этом обзоре изобретений, которые расширили социальный и экономический аспекты печати, идут наборные машины. Длинный список рационализаторов, пытавшихся решить эту проблему, начинается с ученого и политэкономиста Иоганна Иоахима Бехера в 1682 году и включает Мадзини, который получил патент в 1843-м. К началу XX века более 1500 патентов было зарегистрировано в одних Соединенных Штатах, но только три наборные машины доказали свою практическую ценность. Первую изобрели независимо друг от друга Роберт Хэттерсли (1866) и Чарльз Кастенбейн (1869). Машину Хэттерсли в основном использовали провинциальные газеты, а до Лондона (Daily News) она добралась в 1891 году, когда уже находилась на грани того, чтобы уступить место новой. Машина Кастенбейна была установлена в типографии The Times в 1872 году и проработала там до 1908 года. Главным недостатком наборных машин была необходимость выравнивать строки вручную, а потом разбирать литеры. Последнее стоило так дорого, что экономически было осуществимо только при использовании дешевого детского труда. Сопротивление Лондонского общества наборщиков найму неквалифицированных работников объясняет, почему машины Хэттерсли работали только в провинциях, а также почему машиной Кастенбейна пользовалась только The Times – ведь она была единственной газетой в столице, не охваченной профсоюзом.

Проблему автоматического выравнивания строк и механического разбора в конце концов решили линотип и монотип. Однако своим немедленным успехом их фирмы-производители обязаны в первую очередь другому изобретению, а именно машине для изготовления пуансонов, разработанной Линном Бойдом Бентоном из Милуоки в 1885 году. Этот механический гравировальный станок позволил массово производить пуансоны, без чего был невозможен механический набор.

Первый механический линотип был установлен в типографии The New York Tribune в 1886 году. Его изобретатель, Отмар Мергенталер (1854—1899), был иммигрантом из Вюртемберга и прибавил свой опыт работы часовщиком к неутомимой изобретательности балтиморского инженера Джеймса О. Клифейна. После десяти лет работы Мергенталер произвел линотип (то есть line o’ type) – машину, на которой на протяжении многих лет набирались почти все газеты мира, тогда как ее применение в печати книг ограничивалось в основном Соединенными Штатами. Основное нововведение Мергенталера состояло в крутящихся матрицах. Они были из латунных деталей с рельефным изображением букв, цифр и знаков препинания. Когда оператор нажимает на клавиши, латунные детали выстраиваются в строку, при этом автоматически распределяются пробелы, так чтобы затем произвести отливку набранных строк в металле с лицевой стороны. Затем матрицы механически возвращались на места, откуда их можно было снова и снова извлекать для работы.

Однако величайшее усовершенствование наборной машины произвел американец Толберт Лэнстон (1844—1913), изобретатель монотипа. Впервые сконструированный в 1889 году и вставший на коммерческие основания в 1897-м, монотип работал примерно на том же принципе, что и линотип, но отличался тем преимуществом, что каждая буква отливалась отдельно, а не в строке, что облегчает правку. Для сравнения: опытный наборщик до той поры мог набирать около 2000 литер в час, а средняя скорость работы оператора линотипа и монотипа составляет не меньше 6000 за то же время.

После этого большинство книг за пределами США (за исключением некоторых изданий класса люкс) набирали на монотипах. Любопытный анахронизм – нерациональное предубеждение против механического набора заставило

столь великого типографа, как Д.Б. Апдайк, обойти полным молчанием и линотип, и монотип в его образцовом труде о печати Printing Types, their History, Forms and Use, «Печатные шрифты, их история, виды и применение» (1922), хотя оба устройства стали идеальным средством для набора газет и книг. Ибо ко времени публикации книги Апдайка результат набора, проделанного с помощью монотипа, стал (по словам компетентного профессионала в области качественной полиграфии) «абсолютно неотличим от результата ручного набора (за исключением, быть может, того, что он стал ровнее и, стало быть, лучше)» (Р. Маклин).

Латинский алфавит на письме и в печати

Одним из далекоидущих последствий изобретения Гутенберга стало необратимое разделение формального книжного почерка и неформального делового почерка. Первый полностью перешел в печатный шрифт, а второй выродился в обычные неразборчивые человеческие каракули. Этот упадок в конце концов остановился благодаря тому, что так ясно обозначает полнейшее превосходство резчика шрифтов над каллиграфом. С одной стороны, основную массу письменных материалов, которыми занимались писцы, взяла на себя печатная машинка, которая по сути представляет собой индивидуальный печатный станок. С другой стороны, реформаторы современного рукописного почерка черпали вдохновение главным образом из почерков флорентийских и римских писцов эпохи Возрождения, которые послужили образцами для прямых и курсивных гарнитур.

Это консервативное возвращение к началам современного начертания шрифтов равным образом проявилось в гарнитурах, которые чаще всего используются в «коммерческой» и «изящной» печати, как мы увидим в следующей главе. Недавно в число стран, которые таким образом последовали за гуманистами Италии и Франции, вошли еще две – Турция и Германия.

В 1928 году в истории цивилизации произошло примечательное событие: Турция перешла на латиницу и запретила у себя печатать книги арабскими буквами. Высокие стандарты каллиграфии и противодействие профессиональных писцов отсрочили введение печати на турецком языке до 1729 года, когда венгерский перебежчик, после обращения в ислам взявший имя Ибрагим Мютеферрика (1674—1745), открыл первую турецкую типографию в Константинополе. После его смерти типография прекратила существование; она выпустила семнадцать книг (в двадцати трех томах), включая арабский словарь и турецко-французскую грамматику, составленную немецким иезуитом Й.Б. Холдерманном. Следующую типографию открыл султан Абдул-Хамид I в 1784 году и придал ей официальный характер, но она не совершила ничего достойного упоминания.

Несколько постепеннее происходил уход фрактуры из немецкоязычного мира. Первыми взбунтовались против монополии готических шрифтов германские ученые, доктора, экономисты и инженеры. Сам характер исследований толкал их к международному сотрудничеству, и на протяжении всего XIX века они печатали свои книги и периодические издания римским (прямым) шрифтом, чтобы сделать их доступными для иноязычной публики.

Надо упомянуть и о нелепой попытке скомбинировать фрактуру и антикву: в 1853 году берлинская словолитня К. Г. Шоппе произвела на свет Centralschrift и гордо заявила, что наконец-то разрешила вековой спор между римским и готическим шрифтом. Фактически же она механически соединила верхнюю половину римских и нижнюю половину готических литер – самый удивительный образец типографского безумия, который только видел свет.

Однако окончательный переход германской печати на римские шрифты произошел не благодаря их все большей популярности и переменам во вкусах, как это было в Западной Европе в XV и XVI веках, в Англии и Америке в XVII, а в Северной Европе – в XIX веке. Его навязали сверху народу, который этого не хотел или был к этому равнодушен. Какое-то время нацисты колебались. Пока предназначали свое вероучение прежде всего для внутреннего потребления, они склонялись к тому, чтобы навязывать печати готический шрифт как истинное выражение нордического духа в типографии. Когда же, однако, их умы воспалились перспективами нового порядка в Европе и мирового господства, Гитлер, проявив дальновидность, осознал те преимущества, которые получила бы нацистская Германия, если бы отстаивала свое дело в таком типографском виде, который лучше всего мог быть оценен негерманским миром. Поэтому в середине 1930-х годов власти произвольно постановили, что фрактуру должна сменить антиква, тем более что фрактуру, по словам Гитлера, все равно придумал еврей по имени Швабах. После войны оккупационные власти постарались для того, чтобы окончательно разобраться с этим делом.

Centralschrift К.Г. Шоппе (Берлин, 1853 г.)

Однако большой интерес представляет тот факт, что переход на римский шрифт сам по себе не является достаточным для перехода на римскую типографику. Английский, французский или итальянский текст, набранный и отпечатанный немецкими наборщиками и печатниками, просто не выглядит так же, как английская, французская или итальянская книга, а скорее производит впечатление перевода, не вполне ухватившего дух оригинала. Есть такие тонкости, как пробелы, интерлиньяж, отступы и другие «основы типографики», которые явно отличают работу печатника, взращенного и вековой традицией, и собственным постоянным опытом.

Это распространение латинского алфавита и римского шрифта, к сожалению, остановилось на границах Советского Союза. В начале 1920-х годов Ленин учредил комиссию для разработки мер по упрощению письменности русского языка и рекомендаций по ее переводу на латинский алфавит. Однако возрождение и усиление русского национализма при Сталине загубило этот план. Советский Союз не только не отказался от кириллицы, но и распространил ее среди народов на своих азиатских территориях.

Победный ход латиницы тем более примечателен, что в теории она отнюдь не удовлетворяет требованиям ни одного современного языка. Двадцать букв исходного латинского алфавита не предназначались для того, чтобы воспроизводить звуки староитальянского диалекта; римляне их даже не изобрели, а приспособили, взяв из совершенно другого языка – языка своих греческих колоний; и даже этот греческий алфавит был когда-то придуман для того, чтобы выражать звуки семитского языка. Таким образом, легко понять, что буквы, впервые придуманные финикийцами три тысячи лет назад, очень мало подходят для передачи звуков, издаваемых европейцем XX века.

Эти неустранимые трудности можно ясно продемонстрировать, скажем, на примере разнообразных попыток западных наций подобрать подходящий знак для шипящих и свистящих согласных, которых, как известно, категорически не хватает в латинском алфавите. Один и тот же знак s должен выражать два совершенно разных звука, один из которых, более того, порой заменяется буквой с (как в слове cent) или сочетанием sc (как в слове scent), а второй – буквой z (как в слове size). Шипящий звук в английском передается сочетанием sh, во французском – ch, в итальянском – sc(i), в немецком – sch, в польском – sz, в чешском – š; а для транслитерации простого русского звука щ немецкому наборщику требуется семь знаков (schtsch), его английскому коллеге – четыре (shch), и даже чешскому требуется два (šč)

В печатной латинице сохранилось только три позднеримских добавления – буквы x, y, z – и три позднесредневековых изобретения – j, v, w; и можно лишь пожалеть о том, что Уильям Кекстон и его ученики не сохранили одно из самых полезных нововведений германских писцов, а именно знак þ для обозначения зубного щелевого звука. Его форма к XV веку стала почти неотличима от y; и поэтому ранние английские печатники использовали вместо the и that сочетания ye и yt просто ради экономии места, а не потому, что эти слова произносились как ye и yat: «ye olde English tea-shoppe» – это глупый псевдоархаизм, дорогой полуграмотному невежде.

Однако печатники освоили некоторое число лигатур и комбинаций существующих знаков, и таким образом они прописались в различных национальных письменностях: oe = o+e во французском языке, å = a+o в скандинавских, ä, ö, ü (иногда до сих пор печатаются как a, о, u со значком e сверху) и ſt, ch в немецком. Дальнейшие попытки приблизить печатное слово к фонетическому звучанию ограничивались добавлением диакритических знаков: здесь в первых рядах пошли французы, когда около 1770 года ввели нормы употребления надбуквенных штрихов, седили, диерезиса и т. п., благодаря чему, к примеру, одна буква е стала выполнять целых пять функций (e, é, è, ê, ë). Славянские и балтийские языки, пожалуй, пошли дальше всех в этом изменении гутенберговских литер; однако есть сомнения в том, что ł, ń, ś, ż, ė, ą, ų и так далее в польском и литовском алфавитах не мешают, а облегчают знакомство с этими языками и литературой.

К сожалению, в 1928 году турки ввели у себя не какой-то из существующих западных алфавитов, хотя чешская орфография почти идеально подошла бы для их целей, а смешали английские, французские, немецкие и румынские написания с некоторыми собственными придумками. Этот новый турецкий алфавит излишне затрудняет чтение турецких текстов; например, c соответствует английскому j, ç – английскому ch, j – французскому j, ş – английскому sh и так далее; дополнительное неудобство создает различие между i с точкой (= французскому i) и ı без точки (= французскому e)[26].

Аналогичная трудность, которая одинаково касается и печатника, и филолога, и читателя, состоит в транслитерации на латиницу нелатинских письменностей, таких как русская и арабская. Нынешняя путаница, не только между, например, английской, французской и немецкой транслитерацией одного и того же слова, но даже между разными школами не мысли, а бессмысленности в самой англоговорящей сфере, такова, что надо увидеть ее воочию, чтобы в нее поверить. Полдюжины или больше способов транслитерации имени такой всемирной знаменитости, как Чехов, – Chekhov, Tchekhov, Tschechow, Tchékoff, Čekof и т. д., – громко говорит о необходимости хоть какой-то стандартизации и систематизации, приемлемой для наибольшего количества западных наций.

Издательское дело

К началу XIX века издательское дело окончательно оформилось как отдельная профессия. Мы могли бы назвать ее призванием, ведь даже сейчас, когда издательское дело все более коммерциализируется, идеализм пока еще остается одной из самых заметных черт настоящего издателя.

О достигнутой в начале XIX века стабильности можно судить по большому количеству фирм, доживших до наших дней, причем во многих случаях они даже остались в руках все тех же семей. Уже упоминались Longman, Rivington, Constable и Murray; в Англии и Шотландии можно добавить Blackwood (1804), Chambers, Nelson, Macmillan, Blackie, Black (1807) и Cassell (1848). В США это Harper & Bros (1817), Appleton, Little, Brown & Co.; во Франции Flam-marion, Garnier и Plon, появившиеся в начале XIX века. В Германии из-за финансового краха страны после устроенной кайзером войны и ее морального падения при нацистском режиме, а также советизации Восточной Германии исчезли почти все фирмы, которые на протяжении XIX века пользовались международной репутацией. Компании C.H. Beck в Мюнхене, Karl Baedeker в Лейпциге (ныне в Лондоне), F.A. Brockhaus в Лейпциге (ныне в Висбадене) и Herder во Фрайбурге – вот несколько уцелевших в катастрофе.

Большую гибкость и жизнестойкость английских издателей по сравнению с их немецкими и французскими коллегами отчасти можно объяснить также разницей в издательской политике. К середине XIX века в Германии и Франции стала заметно проявляться тенденция к специализации, тогда как в Англии и Америке правилом стало универсальное издательство. Поэтому перемены в интеллектуальных течениях и литературной моде плохо сказывались на благосостоянии фирмы, которая прочно связала себя с конкретной группой литераторов или школой мысли.

Накопление преимуществ, которые дал поток технических новшеств и усовершенствований, усиливалось одновременным прогрессом в организации и юридической защищенности отрасли.

В области организации следует отметить заслуги Borsen-verein der deutschen Buchhandler – Ассоциации немецких издателей и книготорговцев. Основанная в Лейпциге в 1825 году, она вскоре объединила под своим крылом издателей и оптовых и розничных торговцев книгами всего немецкоязычного мира. Ни в одной другой стране не сложилось организаций подобного же охвата и эффективности. Однако ассоциации издателей и книготорговцев в XIX веке возникали повсюду и в некоторых случаях превращались в международные союзы, такие как Международная ассоциация издателей – International Publishers’ Association.

Их деятельность принесла пользу не только самой отрасли, но и публике и авторам. Среди их величайших достижений – борьба с пиратством.

Международные нормы авторского права положили конец скандальному положению, сложившемуся между элитными и пиратскими изданиями, – первые обогащали издателей и авторов за счет читательского кармана, а вторые разоряли уважаемых издателей и авторов, не принося особой выгоды читателям. Пиратство появилось почти одновременно с самим книгоизданием. Напрасно еще в 1525 году Лютер нападал на этих литературных «воров и разбойников», ибо соображения прибыли от переиздания хорошо продающихся книг были сильнее моральных принципов. Венецианская синьория впервые в 1492 году стала защищать печатника от того, чтобы его книги издавали другие, не уполномоченные на то лица. Однако трудность заключалась в неспособности правительств добиться исполнения своих указов за границей и отсутствии межгосударственного взаимопонимания. Первую эффективную преграду на пути пиратов возвел английский Закон об авторском праве 1709 года. Но так как он не применялся к Ирландии, ирландские издатели продолжали грабить английских издателей и авторов, прикрывая свою грязную жажду наживы красивым флером патриотизма; и в этом их рьяно поддерживали ирландские власти, пока уния 1801 года не положила конец этой скандальной ситуации. Так и получилось, что три пиратские копии Sir Charles Grandison, «Истории сэра Чарльза Грандисона», Ричардсона (1753) вышли в Дублине еще до того, как в Лондоне вышло его законное издание, так как вероломные работники тайно перевезли гранки на другой берег пролива Святого Георга.

США придерживались этого устаревшего догмата эпохи меркантилизма весь XIX век и позже являлись наименее либеральным толкователем международного авторского права по эту сторону железного занавеса.

Английский Закон об авторском праве 1709 года и французский Закон об авторском праве 1793 года (предусматривавший двухлетний срок после смерти автора) были первыми законными актами, которые встали на защиту права авторов и издателей в крупных странах. Закон об авторском праве Великого герцогства Саксен-Веймарского, принятый в 1839 году, был первым в своем роде в Германии и первым, в котором устанавливался тридцатилетний срок защиты прав после смерти автора. Прошло полвека, прежде чем Бернская конвенция 1886 года наконец-то установила принцип взаимного регулирования прав на международном уровне. К настоящему моменту ее придерживаются все цивилизованные страны.

Исчезновение пиратских изданий в огромной степени повлияло на расчет цен книг. До той поры издатели говорили: «Книги стоят дорого, потому что их воруют, а воруют их потому, что они стоят дорого». Соглашения о цене, такие как заключенные немецкой ассоциацией в 1887 году и английской в 1899 году, спасли книготорговцев от обесценивания книг и вытеснения из бизнеса из-за беспринципных охотников за наживой, дали некоторые гарантии честным издателям, а также обеспечили авторам честную долю в прибыли.

Вместе с тем нужно признать, что читающая публика все же извлекала некоторые преимущества из продажи пиратских книг. Дешевизна пиратских изданий многих подвигла к тому, чтобы купить книги, оригинальное издание которых было бы им не по карману. Оригинальное издание Oeuvres du Philosophe de Sans-souci, «Сочинения философа из Сан-Суси» (то есть короля Пруссии Фридриха Великого), например, стоило 27 флоринов; пиратское же издание, опубликованное почти одновременно, продавалось всего за 12 флоринов. Издатели, естественно, хотели оставить себе «право» печатать с авторского «экземпляра» и владеть им вечно. Публика точно так же хотела дешевых книг. В Британии вопрос был решен в основном благодаря предприимчивости шотландцев. Александр Дональдсон из Эдинбурга первым показал путь, взломав тесный круг лондонских книготорговцев, а за ним последовал Джон Белл из Британской библиотеки. Технические новшества в печатной отрасли, появившиеся в начале XVIII – конце XIX века, и резкое увеличение числа читателей на протяжении всего XIX и XX столетий, создали возможность издавать книги крупными тиражами по низким ценам. Этот процесс продолжался до тех пор, пока не разразилась Первая мировая война, когда из-за налогов, инфляции, а вслед за ними и повышения цен на сырье и зарплат повернули тенденцию вспять.

Стабильность и респектабельность, которых отдельные издатели и издательская отрасль в целом достигли во второй половине XX века, повлияли на отношения между авторами и издателями. Все чаще авторы издавались одной и той же фирмой, а фирмы все чаще считали «своих» авторов неотъемлемой частью бизнеса. Правда, встречаются примеры из прошлого, когда автор предпочитал одного издателя другому, часто по соображениям личной дружбы, как между Эразмом и Фробеном, или когда издатель помогал своему автору пережить трудные времена. Но, как правило, между ними преобладал скрытый, а иногда и явный антагонизм, и отношения взаимного доверия и дружелюбия, ныне ставшие нормой, можно сказать, сложились сравнительно недавно. Всерьез ли Томас Кэмпбелл как-то раз поднял бокал за Наполеона, так как император приказал отдать одного издателя под военный трибунал и расстрелять? А Байрон подарил Джону Марри Библию с шутливым парафразом на Ин., 18: 40 «Варавва же был издатель»[27], а потом оправдался (если требовались оправдания), адресовав ему такие строки:

To thee, with hope and terror dumb.

The unfledged MS authors come;

Thou printest all – and sellest some —

My Murray [28].

Уолтер Сэвидж Лэндор со своим непокорным гением установил настоящий рекорд всех времен, доверив издание своих книг как минимум двадцати восьми разным издателям за период с 1795 по 1863 год. Однако гораздо чаще встречается ситуация, когда автор не просто продолжает сотрудничать с одним и тем же издателем, но и их деловые отношения превращаются в личную дружбу на многие годы. История любой издательской фирмы полна таких примеров.

Удачное сочетание деловой хватки и хорошего вкуса привело к возрождению издательских эмблем в середине XIX века. К тому времени этот фирменный знак качества, с гордостью введенный еще Петером Шёффером, совсем вышел из употребления. В Англии Закон об авторском праве 1709 года сделал его излишним, поскольку давал лучшую защиту правам собственности производителя книги, нежели та, какую обеспечивала простая демонстрация юридически не защищенной торговой марки. Кроме того, смещение акцента с печатника на издателя препятствовало какому-либо особому упоминанию о роли печатника в кинопроизводстве. Сами издатели не проявляли интереса к тому, что они, будучи детьми эпохи рационализма, вероятно, считали бессмысленным пережитком менее просвещенных времен, а конгеры были слишком слабо организованы, чтобы придумывать для себя корпоративные эмблемы.

Считается, что вновь ввел эмблему печатника Чарльз Уиттингем-младший, племянник основателя «Чизик-пресс», около 1850 года. Идею поддержали Р. и Р. Кларк из Эдинбурга, Т. и А. Констебл и Уильям Моррис, чью первую публикацию фактически напечатали для него в «Чизик-пресс» в 1889 году. Причина этого возвращения к старому обычаю была не столь эстетическая, сколько экономическая. Эмблема должна была выполнять как типографскую, так и рекламную функцию. Вскоре издатели придумали для себя собственные эмблемы. Парусник у «Инзел-Ферлаг», Прекрасная дикарка у «Кассел & Ко.», фонтан у «Коллинз», пингвин, пеликан и тупик у «Пенгуин букс», бесспорно, врезались в память миллионов читателей. Удивительно, что столь многие английские издатели по-прежнему не хотят воспользоваться этим простым и запоминающимся приемом коммерческой геральдики, а некоторые пользуются им лишь изредка, притом что практически все немецкие издатели демонстрируют свой «флаг» на каждой своей книге.

Трудно, если не невозможно, рассчитать экономическую значимость издательской деятельности как таковой. Собственно печатники, наборщики, словолитчики, корректоры, издатели, продавцы книг, писчебумажной продукции и канцелярских товаров, литературные агенты, переплетчики и многие другие профессионалы стали практически независимы друг от друга. Нужно добавить сюда огромное число авторов от неутомимого писаки, выдающего дешевую бульварщину, до человека, который время от времени пишет в редакцию провинциальной газеты, сотрудников рекламных агентств и представителей множества других профессий, чтобы составить более или менее полную картину о всех тех, кто связан с печатным делом. Среди них нельзя забыть и о торговцах «макулатурой», которым Джон Дантон, автор Religio Bibliopolae, «Религии книготорговца» (1728), продал «сотни неразрезанных книг, о которых мои друзья забыли меня спросить».

В 1724 году, то есть через поколение после истечения срока действия Закона о лицензировании, в Англии насчитывалось 103 профессиональных печатника; из них 75 находились в Лондоне и 28 в провинциях. В 1785 году в Лондоне насчитывалось 124 типографии, а к 1808 году их число возросло до 216. С этого времени статистика уже не дает правдивой картины. С одной стороны, среди печатников началась такая специализация, которой никогда не было прежде. Газетные наборщики первыми отделились от наборщиков книг и мелких печатных материалов: многочисленные фирмы работали в какой-то конкретной сфере, например печатали для театров, железных дорог, занимались цветной печатью или юридическими книгами и так далее. Таким образом, небольшие типографии могли удержаться на плаву в какой-то отдельной области. С другой стороны, широкое распространение книгоиздания способствовало появлению крупных фирм, которые имели в своем распоряжении капитал, необходимый для установки сложного оборудования, и старые типографы в какой-то степени стали частью «управленческой» структуры современной экономики.

Поскольку типографы всегда были одной из самых образованных и интеллектуальных ремесленных групп, влияние их корпораций и профсоюзов намного превышало их численную силу. Уже в 1785 году лондонские типографы договорились с союзом наборщиков о согласованной шкале заработной платы за набор (что, кстати, означало утрату контроля над этой областью, которым до той поры обладала Компания торговцев книгами и писчебумажной продукцией), и опять-таки именно в Англии фабричные инспекции стали обязательными уже в 1864 году. С 1890 года различные английские профсоюзы, связанные с печатью и смежными профессиями, двинулись в сторону создания общенациональной федерации. В конце концов она была основана в 1902 году под названием Федерация печати и смежных профессий. Вначале в ней состояло меньше 50 тысяч членов; сейчас же их число превышает 320 тысяч и охватывает практически всю типографско-издательскую отрасль. Значение подобных организаций трудно оценить, опираясь только на численность, поскольку даже самые малочисленные – Ассоциация гравировщиков карт и Общество музыкальных гравировщиков, вместе насчитывающие менее 80 человек, – выполняют уникальные функции в своих специализированных областях. Однако, пожалуй, можно утверждать, что наборщики составляют профессиональную аристократию и что среди них почетное место занимают лондонские. В Лондонском обществе наборщиков (после объединения с другой ассоциацией в 1955 году, известной как Лондонское типографское общество) состояло 722 члена в 1809 году, 1751 в 1845 году, 4200 в 1875 году, 11 355 в 1900 году и 13 990 в 1954 году. Однако до 1900 года в Лондоне всегда оставалось несколько тысяч наборщиков, не входивших в профессиональные организации. Внедрение механического набора в конечном итоге привело к тому, что один работник теперь мог справиться с большим объемом печати, нежели несколько десятилетий тому назад.

Вторая мировая война принесла беспрецедентные испытания и победы. Немецкие воздушные налеты на Лондон уничтожили почти все издательства, сосредоточенные вокруг здания Компании книготорговцев (которое сильно пострадало), а вместе с ними – более двадцати миллионов книг. Посеяв таким образом ветер, немцы пожали бурю. Несколько союзных бомбардировок Лейпцига разрушили весь центр германского книгоиздания, а последующее включение Лейпцига в советскую зону оккупации заставило старые издательства восстанавливаться с нуля, перебравшись в Западную Германию.

Во время войны спрос на литературу превысил всякие предыдущие рекорды. Скука долгих часов ожидания и бездействия между боями, в открытом море, в бомбоубежищах и больницах умножила ценность книги как верного друга для миллионов читателей, а миллионам новоприбывших в мир литературы привила привычку к чтению. Таким образом, суровое испытание, которое, по мнению нацистской прессы, должно было уничтожить британское книжное производство, фактически вдохнуло в него новую жизнь. Стремление общества к книгам – больше книг и по меньшей цене – дало издателям, книготорговцам и авторам дополнительные силы, чтобы помешать принятию «налога на знания», который канцлер казначейства угрожал ввести в 1940 году. Будучи не в состоянии, по собственным словам, увидеть разницу между книгами и сапогами, он хотел обложить и те и другие товары одним и тем же торговым налогом. Общий протест против такого мракобесного решения, возглавленный сэром Стэнли Анвином, заставил канцлера отказаться от его плана, прежде чем он наверняка потерпел бы поражение в парламенте. Эта победа, официально объявившая книгу предметом первой необходимости наравне с хлебом насущным, свидетельствует о перемене в мировоззрении, к которой привели 500 лет книгопечатания.

Цензура

Типографам, издателям и книготорговцам посчастливилось избежать строгих правил, которые связывали и нередко душили старые ремесла. Их гильдии и ассоциации всегда основывались на добровольном согласии заинтересованных сторон, а не на принудительных мерах властей. Едва ли когда-нибудь существовал предел интенсивности или экстенсивности распространения печатного слова. Работу, которую один печатник считал опасной или убыточной, мог взять на себя другой, не нарушая профессионального кодекса чести; и любой коробейник мог торговать книгами и таким образом доставлять поучительную или развлекательную литературу в самое далекое захолустье, куда никогда не добрался бы обычный продавец книг. «Поскольку книгоиздание является территорией Литературной республики, для него подходит лишь свободная конституция», – объявили основатели Ассоциации немецких книгоиздателей в 1825 году.

Либеральному отношению к этой отрасли способствовало все течение XIX века в силу постепенного исчезновения книжной и газетной цензуры. Ее отмена в Германии (в 1848 году) и Франции (в 1872 году) имела особое значение из-за высокого статуса, который эти страны имели в мире литературы. Однако «основные права», прописанные в конституциях, всегда выражали высокие идеалы их создателей, а не административной практики. При помощи чрезвычайных указов и специальных законов правительства непрерывно и не без успеха старались ввести цензуру в том или ином виде, при этом стыдливо избегая называть ее этим одиозным словом.

Борьба с ересью к XIX веку, по всей видимости, окончательно перешла в ведение Индекса запрещенных книг Римско-католической церкви, который миряне практически полностью игнорировали; но она неожиданно возродилась в XX веке под видом политической цензуры на идеологических основаниях. В 1933 году немцы начали с символического сожжения книг, написанных евреями, марксистами, пацифистами и другими «декадентами», чьи сочинения также были выброшены из библиотек и книжных магазинов. Авторы, издатели и книготорговцы были собраны в организации, жестко контролируемые государством и партией, что привело к неизбежному результату: всю немецкую литературу и науку накрыла непроглядная тьма.

Советский Союз и его сателлиты навязали печатному слову единообразие, более чем когда-либо всеохватное и доскональное. Поскольку советское правительство жестко контролировало все средства производства и распространения, только одобренные государством книги допускается печатать, издавать, вывозить, продавать и читать – полная противоположность тому, к чему на протяжении веков стремились печатники и писатели. Вместе с тем существуют примеры того, что цензура снизу может быть столь же нетерпимой, как и цензура сверху. Об этом документально свидетельствует борьба Герхарта Гауптмана против запрета почти всех его пьес с 1889 по 1913 год. Разрешительные органы в Германии, Франции, Австрии, Венгрии, Италии, России и США в основном были вынуждены вмешиваться при помощи частных групп давления, которые бросались на защиту морали, трезвости, милитаризма, религии, детей, национализма и властей вплоть до деревенского констебля.

Нетеологические разделы Индекса запрещенных книг обескураживали католиков-литературоведов не меньше, чем некатоликов. В список запрещенных авторов попали Фрэнсис Бэкон, сэр Томас Браун, Ричардсон, Гиббон, Локк, Гоббс, Дж.С. Милль и лорд Актон из англичан и Монтень, Паскаль, Стендаль, Бальзак, Дюма и Виктор Гюго из французов.

Условия, складывающиеся в Англии, пожалуй, не меньше озадачивали стороннего наблюдателя, чем английские порядки в целом. В теории политическая цензура едва ли может быть доскональнее, чем ограничения, предусмотренные законами, стоящими на защите королевской семьи, парламента, правительства и конституции Соединенного Королевства, или теми, которые запрещают разжигать недовольство среди подданных ее величества или вражду между различными частями общества, в том числе посредством «любого печатного или письменного слова».

На самом деле, однако, большинство англичан не только не подозревали об этих ограничениях – до такой степени, что вообще не признавали существования политической цензуры, – но были совершенно уверены, и не без оснований, что каждый судья, присяжный, магистрат или полицейский на практике будет защищать свободу подданного независимо от того, какими теоретическими полномочиями обладают власти.

Принимая во внимание, что все народы свободного мира проявляют согласие в отрицательном отношении к политической цензуре, за исключением периодов, когда страна находится в чрезвычайном положении, мнения в отношении цензуры моральной – как называют борьбу против непристойных публикаций – весьма разнятся. Основная проблема здесь заключается в том, что (цитируя мистера Кеннета Юарта) «опасность очень трудно оценить, да и сама ее оценка постоянно меняется, поскольку так называемый «нравственный кодекс» сам по себе подвержен изменениям». Бесспорно, существует необходимость защищать детей от эксплуатации бессовестными дельцами морального разложения, и этот аспект полностью охватывает классическое определение «непристойности», данное верховным судьей Кокберном в деле Корона против Хиклина еще в 1868 году: «Проверка, является ли нечто непристойностью, состоит в том, нацелен ли материал, обвиняемый в непристойности, на развращение и растление тех, чей разум открыт для подобного безнравственного влияния и в чьи руки может попасть публикация такого рода». В иных же случаях трудно представить себе, как юридический кодекс может дать более удовлетворительное определение предмету, который по самой своей природе не поддается никакому четкому и скорому определению.

Случаи, когда издатели присваивали себе одновременно роль прокурора, судьи и палача при определении того, что должна, а вернее, не должна читать публика, редки и малочисленны. Сожжение мемуаров Байрона, которые Джон Марри посчитал скандальными и клеветническими, является, пожалуй, самым вопиющим злодеянием такого рода, поскольку оно повлекло за собой безвозвратную утрату для литературы. Возможно, в век более строгих моральных принципов и оправдано держать под надежным замком мемуары Казановы, опубликованные Брокгаузом без купюр; но является ли это «ограничение с целью защиты» оправданным, сказать невозможно. С другой стороны, фирма «Котта» оказала услугу исторической науке и политологии, когда отказались от своего обязательства не публиковать третий том мемуаров Бисмарка при жизни Вильгельма II. Его опубликование в 1919 году было вполне оправдано бесславным уходом императора с политической сцены, который сделал понятным для мира сделанный Бисмарком проницательный портрет монарха во времена его юности.

Официальная и частная печать

Правительства революционной и наполеоновской Франции впервые использовали печатный станок, чтобы широко, непрерывно и напрямую обращаться к массам и приказывать им. Периодическое провозглашение или уточнение того, что правители-патерналисты старого разлива адресовали своим подданным, мог набрать и отпечатать любой типограф в качестве обычного заказа, а титулы королевского печатника – imprimeur du roi – и тому подобные не подразумевали никакой исключительной роли. Поток приказов, обязательных к немедленному исполнению, и бланков, подлежащих немедленному заполнению, которые с тех пор наводняют государственные учреждения и частные жилища, обусловил необходимость открытия во всех странах типографий, находящихся в исключительном ведении и под прямым управлением центральной администрации.

Обнародование подлинных текстов законов и указов, а также оперативный выпуск документов, затрагивающих все аспекты жизни гражданина, – вот главная обязанность государственных типографий. Так, функции типографии при правительстве США в Вашингтоне, учрежденной конгрессом 23 июня 1860 года, определены следующим образом: «Печать всех материалов для конгресса, судебных органов, исполнительных департаментов, независимых учреждений и органов правительства, за оговоренными исключениями, должна выполняться в Типографии правительства США». Все более расширяющаяся деятельность всех ветвей федеральной администрации, какую раньше невозможно было и вообразить, не позволила бы этой типографии обратиться к литературному книгопроизводству, даже если бы комитет конгресса по печати и был готов потворствовать такому незаконному проникновению в область частного предпринимательства.

Однако большинство официальных типографий не смогли удержаться от производства какого-то более привлекательного материала для чтения. Как правило, они следовали примеру французской Национальной типографии и проявляли особый интерес к печати либо иллюстрированных изданий для создания национального образца высочайшего уровня, либо дорогостоящих томов, для которых отсутствовал коммерческий рынок. В этом отношении хорошими примерами являются Osterreichische Staatsdruckerei (основано в 1804 г.), прусское Staatsdruckerei (основано в 1851 г.) и германское Reichsdruckerei, с которым прусское слилось в 1879 году.

Реже правительственные типографии непосредственно принимали на себя издательскую функцию. В швейцарском кантоне Берн печать всех школьных учебников находилась в государственной монополии с 1599 по 1831 год. Австрийское государственное издательство, созданное в 1772 году, имело монополию на все школьные учебники до 1869 года; после революции в ноябре 1918 года оно вновь получило некоторые привилегии, но теперь вынуждено конкурировать с другими издателями. Только в Советской империи государство осуществляло абсолютный контроль над всеми печатными материалами: политическими трудами, энциклопедиями, книгами по сельскому хозяйству и всем отраслям производства, детско-юношеской и национальной литературой.

Примечательным явлением стало превращение Королевской канцелярии в государственное издательство. Она была основана в 1786 году просто для того, чтобы предотвратить напрасные траты государственных денег, которые случались, когда каждый департамент правительства по своему усмотрению закупал бумагу, чернила, сургуч и тому подобное. Однако широкой публике Канцелярия ее величества больше известна как издательство всех официальных документов, в том числе ежедневных отчетов о заседаниях парламента. Традиционно они называются «хансардами» в честь их первоначального издателя Томаса Керсона Хансарда (1776—1833), который с 1803 года издавал дебаты обеих палат, сначала для Уильяма Коббета, а с 1811 года под своим собственным логотипом.

И все-таки помимо публикации и продажи официальных документов Канцелярия далеко зашла на пути к конкуренции с частными издательствами. В особенности с начала Второй мировой войны Канцелярия выпускает книги по темам, которые едва втискиваются в рамки понятия об официальных или государственных делах. Книги и брошюры по искусству и археологии, кулинарии и домоводству, антропологии и географии, общественным и военным делам, истории и английскому языку представлены в списке публикаций Канцелярии.

Частные же типографии XVII и XVIII веков, основанные королями и дворянами, открывались ради коммерческого успеха, из увлечения изящной печатью или желания издавать книги в соответствии с личными вкусами. С крахом аристократического стиля жизни и наступлением утилитарного века эти частные типографии исчезли. Печатня пармского герцога, управляемая Бодони, была последней в своем роде.

Без вдохновения истинных ценителей и мастеров с независимыми взглядами и средствами типографские стандарты быстро пошли вниз. Массовое производство и массовая грамотность также способствовали тому, что количество возобладало над качеством. Говорят, что главной чертой викторианского книжного производства был не столько плохой вкус, сколько отсутствие какого-либо вкуса.

Типограф Чарльз Уиттингем-младший (1795—1876) и издатель Уильям Пикеринг (1796—1854) тщетно пытались бороться с общим упадком. В 1830 году Пикеринг дерзко взял эмблему Альда Мануция в виде дельфина и якоря для своего издания английских поэтов (в 53 томах); в 1844 году Уиттингем возродил «старомодный» шрифт Каслона в «Чизик-пресс», унаследованном им в 1840 году от дяди Чарльза Уиттингема, но их голоса были голосами вопиющего в пустыне.

Однако их старания в конечном счете принесли свои плоды. Именно в «Чизик-пресс» Уильям Моррис напечатал первые книги, которые положили начало возрождению качественной печати. Хотя титул Морриса, которого называют отцом современной печати, бесспорен, не следует забывать, что фактически импульс исходил от Эмери Уокера (1851– 1933). Лекция, прочитанная им на Выставке искусств и ремесел в Лондоне 15 ноября 1888 года, отмечает рождение нового течения. Ибо именно громкий призыв Уокера и дружба с Уокером вдохновили Морриса на то, чтобы применить на практике его реформаторские идеи.

Две базовые концепции Морриса легли в основу его собственной работы и с тех пор оставались фундаментом любой качественной печати; это единство шрифта, краски и бумаги, проявляющееся и в спуске печатной формы, и в оттиске, и использование разворота (то есть двух соседних страниц), а не отдельной страницы в качестве единицы, исходя из которой следует разрабатывать будущий вид книги.

Моррис опробовал свои идеи на практике в работах, изданных им в «Келмскотт-пресс». Там в 1890—1898 годах свет увидели пятьдесят три книги, выпущенные общим тиражом около 18 тысяч экземпляров (сам Моррис умер в 1896 году), и их влияние на любое издание в любой части света трудно переоценить. Оно, однако, было косвенным в том смысле, что «Келмскотт-пресс» сначала способствовал появлению ряда других частных типографий, посредством которых впоследствии постепенно внедрил свои принципы массам типографов.

Сам Моррис, хотя и был убежденным социалистом, имел в виду главным образом просвещение немногих, давая им отборные образцы того, какой должна быть идеальная книга. И следует признать, что почти во всех деталях его личные предпочтения противоречили общепринятой практике, и потому их пришлось либо оставить, либо изменить. Типографика Морриса была скорее романтической, чем исторической (и это не простое совпадение, что ее современником стало неоромантическое течение в литературе), а его восхищение готическими шрифтами – которые потомки безжалостно отнесли к псевдоготическим – противоречило всему развитию западной типографики в течение четырехсот лет. Справедливо ненавидя слабый сероватый оттенок тогдашней типографской краски, Моррис зачернял свои страницы графическим узором до такой степени, что они становились почти нечитаемыми; презирая дешевую и уродливую бумагу своего времени, произведенную на машине, он использовал бумагу ручной работы, слишком плотную для повседневного применения, а также слишком дорогую, чтобы окупиться даже при больших тиражах. Чосер, выпушенный «Келмскотт-пресс», величайшее достижение Морриса, в полной мере показывает и преимущества, и недостатки его метода.

После того как Моррис сбросил с пьедестала грубую коммерциализацию в книжном производстве, преемники стали приспосабливать его принципы к потребностям и возможностям обычных печатников, издателей и любителей книг. Из частных типографий, поставивших перед собой эти цели, достойны упоминания следующие: 1894—1935, «Эшендин-пресс» (Ч.Г. Сент-Джон Хорнби); 1894—1914, «Ирэгни-пресс», Хаммерсмит (Люсьен Писсарро); 1896—1903, «Вейл-пресс» (Чарльз Рикеттс); 1898—1910, «Эссекс-Хаус-пресс»; 1900—1917, «Давс-пресс», Хаммерсмит (Т.Дж. Кобден Сандерсон и Эмери Уокер). «Грегиног-пресс» миссис Дэвис (1922—1940) появилась позднее других и, скорее всего, была последним крупным предприятием в области полностью некоммерческой печати.

Хотя суммарное действие течения в целом оказалось куда важнее, чем эффект от деятельности какой-то отдельной типографии или печатника, можно сказать, что Сент-Джон Хорнби оказал наибольшее влияние. Он был партнером фирмы «Смит и сын» и, таким образом, мог прямо и косвенно оказывать давление на издателей и типографов, желавших продавать свою продукцию посредством принадлежащих ей тысяч привокзальных киосков, платных библиотек и канцелярских магазинов. Хорнби же сделал Эрику Гиллу первый заказ на леттеринг. «Давз-пресс» заслуживает упоминания за упорную приверженность простой типографике: ни в одной из ее книг, величайшей из которых является пятитомная Библия, не было ни одной иллюстрации, и ее возвращение к Жансону оказалось разумнее, чем старания Хорнби возродить шрифт Свейнхейма и Паннарца времен Субьяко.

К массовой книжной продукции это возрождение печати впервые применил Дж.М. Дент. В его «Библиотеке для каждого», первые тома которой вышли в 1906 году, были использованы принципы стиля Уильяма Морриса – по крайней мере в титульных листах и форзацах; от вторых в конце концов отказались в 1935 году и заменили разработанными Эриком Равилиусом, которые сами по себе воплощают прогресс современной типографики от Морриса до Морисона.

Когда Первая мировая война прервала мирный труд, учение Морриса принесло свои плоды. Успех журнала Джерарда Мейнелла о типографике The Imprint, запущенного в 1913 году, является ярким свидетельством того широкого интереса, который к тому моменту охватил всю книгопечатную отрасль: 10 тысяч подписчиков стали 10 тысячами пропагандистов идей редактора, которые, более того, были изложены новым шрифтом под названием imprint, сочетающим в себе лучшие разработки ван Дейка, Каслона и Баскервиля.

После войны коммерческая печать повсеместно взялась догонять «изящную». Джозеф Торп, сэр Фрэнсис Мейнелл и Оливер Саймон в Великобритании, Д.Б. Апдайк и Брюс Роджерс в США, Эрнст Пёшель в Германии успешно применили уроки предыдущего поколения к механическому оборудованию во всей печатной отрасли. «Нансач-пресс» Фрэнсиса Мейнелла (основана в 1923 году) показала, что внимание к редактированию и производству, характерное для частных типографий, вполне совместимо с финансовым успехом, без которого не могут существовать коммерческие фирмы. Это было первое издательство, где машины использовались для производства высококачественных книг, и таким образом оно преодолело безосновательные предрассудки любителей книг «ручной работы». Оливер Саймон, присоединившийся к «Кервен-пресс» в 1920 году, преодолел разрыв между акцидентной и книжной печатью, оживив вторую яркостью первой и успокоив первую достоинством второй. Фрэнсис Мейнелл и Гарри Картер, будучи связанными с Королевской канцелярией, предприняли беспрецедентную попытку поднять уровень официальной печати от убогого стиля сборников официальных документов до чего-то такого, что могло бы сравниться с продукцией любой частной типографии.

Фирме «Монотайп корпорейшн» типографии всего мира обязаны огромным количеством гарнитур, которыми ныне печатаются тексты на всех языках цивилизованного мира. Помимо воссоздания и адаптации классических начертаний, таких как Baskerville, Bell, Bembo, Fournier, Garamond, Plantin и Walbaum, «Монотайп» ввела Centaur Брюса Роджерса, Goudy Modern Фредерика Гауди (оба в первую очередь для американского рынка), Perpetua и Gill Sans Эрика Гилла. Но самое главное, что шрифт Times New Roman с тех пор, как его впервые использовала газета The Times в 1932 году, стал самым распространенным среди всех шрифтов.

Не из-за национальной пристрастности Англия стоит на первом месте в обзоре современного книгопечатания, ведь в течение XX века Великобритания обладала практически неоспоримым лидерством в типографике. Американские, немецкие, швейцарские и голландские типографы могут похвастаться множеством прекрасных работ. Но все эти печатники, равно как и их английские современники, – лишь ученики и наследники британских первопроходцев, которые на рубеже веков заново открыли и возродили искусство печати.

Читающая публика

К усовершенствованиям в технике и организации печатной отрасли XIX и XX веков привела растущая грамотность все более многочисленных слоев общества. В свою очередь, читателей становилось все больше и больше, так как им предлагалось все больше книг и других материалов, притом все более дешевых, а также все больше возможностей для получения книг через библиотеки, магазины и подписку.

Обязательное и бесплатное образование на уровне начальной школы было введено, по крайней мере на бумаге, в большинстве цивилизованных стран еще в течение XIX века. Борьба с неграмотностью отсталых народов стала растущей проблемой нашего времени, и кампании, спонсируемые ЮНЕСКО в различных частях мира, обещают хорошие результаты.

В то же время все больше растет беспокойство по поводу следствий этой новой грамотности. С одной стороны, стоит основополагающий вопрос о цели просвещения масс. Какая польза от чтения, если читают бесполезный или даже разлагающий мусор? У оптимистов XIX века не было таких сомнений. Толстой был гласом вопиющего в пустыне, когда в 1866 году заклеймил «сильнейшее орудие невежества – распространение книгопечатания» («Война и мир», эпилог, вторая часть). Утилитаристы были уверены, что улучшения в образовании подготовят людей к необходимости справляться с экономическими и техническими достижениями того времени; либеральные политики предсказывали, что от этого люди станут лучшими гражданами и вырастет международное взаимопонимание. Но мы знаем результаты. «Расплатой за всеобщую грамотность», как пишет литературное приложение к The Times, вполне может стать наш «переход в эпоху, когда все будут уметь читать, но никто не обратит свои знания на добрые цели».

С другой стороны, есть большие сомнения в фактических результатах обязательного посещения школы, которое в Великобритании введено Законом о начальном образовании 1870 года. Статистика говорит о том, что полуграмотность или вообще откровенная неграмотность преобладает среди выпускников наших начальных школ. Ситуация, правда, со временем менялась, начиная с изобретения скорописного почерка и до конца XVIII века, когда число людей, желавших читать, более или менее сравнялось с числом тех, кто умел читать. Однако жалобщики часто не обращают внимания на общий рост образовательных стандартов, а также на некоторые из главных следствий современной грамотности. Ибо место книг постепенно заняли газеты и журналы.

Превращение газеты в инструмент массовой информации и массового просвещения, в голос демократии – часто пронзительный, но всегда раскрепощенный – вот главный вклад США в историю печатного слова. Американские газеты, пожалуй, были самым мощным фактором в преобразовании миллионов иммигрантов из деспотической России, авторитарной Германии, беззаконной Ирландии, неграмотной Италии в граждан демократической республики; в то, чтобы заставить их бросить в «плавильный тигель» свои национальные, социальные, религиозные различия и приучить их к тому, что называют американским образом жизни. Этот процесс требовал простого языка, прямого стиля и яркого представления, весьма отличного от того, к чему привыкли европейские журналисты и читатели; но он дал средство, соответствующее духу века все более широкой демократии.

В отличие от американской прессы, английским газетам вплоть до середины XIX века серьезно мешал гербовый сбор. Он был введен в 1712 году, и его размер последовательно поднимался с 1 пенса до 4 пенсов за экземпляр в 1815 году. Этот «налог на знание» удерживал искусственно высокую цену на английские газеты; The Times стоила 7 пенсов с 1815 по 1836 год, когда сбор сократился до 1 пенса, и все еще 5 пенсов до 1855 года, когда сбор наконец отменили. Более того, гербовый сбор вынуждал редакторов полностью использовать каждый квадратный дюйм печатной площади. Эта необходимость экономии не позволяла тратить место на подзаголовки, деление на абзацы, интерлиньяж и другие подобные приемы и потому требовала от читателей газет самого пристального внимания к каждой строке, заставляя их сильно напрягать зрение.

Но даже отмена гербового сбора не особенно повлияла на внешний вид английской газеты. Она по-прежнему издавалась в основном для среднего класса, для которого была средством информации, а не развлечения. Перемены наступили, когда до Англии добрались американские методы, названные «новой журналистикой». Это случилось в 1888 году, иными словами, через четыре года после того, как Закон об избирательном праве почти вдвое увеличил число избирателей. В первую очередь именно к этим недавно получившим право голоса массам и обращалась новая журналистика. Искусно обангличенная гением журналистов и бизнесменов калибра Уильяма Томаса Стеда, Альфреда Хармсворта, Джорджа Ньюнса и К.А. Пирсона, новая журналистика покончила с капитальностью и невозмутимостью викторианской газеты. Необычайный успех Star, Evening News, Daily Express и Daily News в конце концов заставил даже газеты «высокого класса» – Daily Telegraph и The Times – признать такие американизмы, как заголовки во всю полосу, подписанные статьи, иллюстрации, кроссворды и готовые рекламные объявления, не прошедшие через руки газетных наборщиков.

Допуская, что любая семья читала по меньшей мере одну ежедневную газету и что каждый взрослый таким образом получал свою ежедневную порцию пищи для размышления, суммарный эффект должен быть огромен – но в какую сторону он направлен? Явно не в сторону определения, к какой политической партии принадлежать читателю. Несмотря на всю поддержку, которую подавляющее большинство американских газет оказывало республиканской парии, с 1933 по 1949 год демократы одерживали непрерывные победы. То всебританское уважение, которым пользовалалсь Manchester Guardian среди членов всех партий, никак не помешало неуклонному упадку английской либеральной партии, хотя газета выступала в первых рядах ее защитников. Скорее, своим широким влиянием газеты обязаны постоянному повторению тех или иных доводов, по которым они в большинстве своем согласны. Выше уже отмечалось, как американские газеты помогли установлению одинакового для всех американского образа жизни. Об английских газетах можно также сказать, что они всегда старательно и последовательно внедряли и поддерживали определенные стандарты нашей общественной жизни, например воздерживались от критики монарха и служителей закона, принимали решения арбитров и третейских судей, защищали детей и животных – эти качества хотя и считаются традиционно английскими, на самом деле уходят в прошлое не дальше середины XIX века. А тот вклад, который сделала Флит-стрит[29] в повышение громкости общественных дебатов и поддержку усилий филантропов и просветителей, еще ждет своего историка.

Если Америка породила современную газету, то Шотландия может претендовать на то, что именно там появились современные журналы. Серьезная периодика, которая обращается к человеку, глубоко интересующемуся политикой, литературой и искусствами, началась с ежеквартального Edinburgh Review (1802—1929); его издавал Арчибальд Констебл, а первыми редакторами были Сидни Смит и Фрэнсис Джеффри. Его пылкому виггизму противостоял рупор тори Quarterly Review (с 1809 года до сего дня), публиковавшийся Джоном Марри, где редактором сначала был Уильям Гиффорд. Ежемесячный Edinburgh Magazine Блэквуда (с 1817 года до сего дня) воздерживался от такой же яростной политической позиции, как у двух вышеупомянутых обозрений, и ставил литературу выше политики. Лондон догнал шотландцев в 1820-х в виде London Magazine (1820—1829), Westminster Review (1824—1914), Spectator (с 1828 года до сего дня) и Athenaeum (1828—1921).

Среди важнейших периодических изданий более позднего времени можно назвать Saturday Review (1855—1938), Cornhill Magazine (с 1860 г. до сего дня), Fortnightly Review (с 1865 г. до сего дня) и Contemporary Review (с 1866 г. до сего дня). Своим успехом они прежде всего были обязаны сотрудничеству знаменитых авторов и политиков. Карлейль, Хэзлитт и Маколей писали для Edinburgh Review, Скотт, Кэннинг и Саути – для Quarterly, Локхарт, Джордж Элиот и лорд Литтон – для журнала Блэквуда, Де Куинси, Хэзлитт и Лэм – для London Magazine; а Теккерей был первым редактором Cornhill, между прочим, первого журнала, достигшего 100-тысячного тиража.

Складывается впечатление, что ускоряющийся темп нашей жизни больше благоволит еженедельным журналам, нежели ежемесячным и ежеквартальным обозрениям. Литературное приложение к The Times (1902) стало проводником и оракулом в мире литературы во всем англоязычном мире, а такие издания, как Spectator, New Statesman (1913), Time and Tide (1920), оказывали сильное влияние на формирование просвещенного мнения по политическим, литературным и другим культурным вопросам в Великобритании. Еженедельники преимущественно политической окраски не заняли прочных позиций ни в одной другой стране. «Серьезные» французские, немецкие и итальянские журналы обычно выдвигают на первый план обсуждение вопросов литературы и искусства.

Свирепой партийной борьбе между вигами и тори во время Наполеоновских войн сопутствовала такая же яростная приверженность к соперничающим течениям литературы и дала импульс к первым толстым журналам. Спустя поколение борьба за парламентскую реформу и избирательное право для нового крупного городского населения, сопровождавшаяся подъемом морализма среднего класса и научного реализма в философии и литературе, породила более легкие журналы. «Дешевый еженедельник, направленный на здравое народное просвещение в сочетании с оригинальным развлекательным материалом» – вот во что хотели Роберт и Уильям Чемберс превратить свой Edinburgh Journal; начав в 1832 году с 30 тысяч экземпляров, они довели его тираж до 90 тысяч в 1845 году и таким образом окупили свое смелое предприятие. В Германии Gartenlaube (1853—1916) попытался в том же духе сочетать народное просвещение с легким развлечением; имея к началу 1870 года 400 тысяч подписчиков, он, можно сказать, сформировал литературный вкус, светскую философию и псевдолиберализм протестантской буржуазии Германии XIX века.

Дальше всего в деле обеспечения масс регулярным чтением пошли грошовые журнальчики. Они появились в США в 1820-х, вскоре прибыли в Англию, а оттуда завоевали весь европейский континент. «Общество за распространение полезных знаний», основанное Чарльзом Найтом в 1826 году, начало издавать Penny Cyclopaedia, в 1833 году; 75 тысяч экземпляров продавалось еженедельными партиями по 1 пенсу. Когда в 1834 году еженедельная плата возросла до 2 пенсов, тираж упал до 55 тысяч, а когда в 1843 году цена повысилась до 4 пенсов, число подписчиков упало до 20 тысяч. Первый немецкий Pfennigmagazin вышел в 1833 году, имея 35 тысяч подписчиков, и вскоре достиг 100-тысячного тиража. Чарльз Найт так описал действие, которое эти журналы оказывали на своих читателей: «Они взяли покровительство над литераторами из рук великих и модных и вручили его народу. Возможно, они не создали поэтов и философов, но они помешали королям и лордам делать вид, будто они их создают».

Тенденция к моральному совершенствованию и научному просвещению с 1880-х годов постепенно исчезла из «легких» журналов, и их лозунгом стало простое развлечение. Даже авторы «образовательных» статей теперь стараются излагать свои темы «без слез», включая фельетоны и легкие очерки об атомной бомбе или государственном бюджете.

Вместе с тем произошло усиление специализации и увеличение числа журналов, так что к настоящему времени вряд ли осталось такое занятие, увлечение или хобби, которому не посвящен какой-нибудь еженедельный или ежемесячный журнал.

На рубеже XIX и XX веков в особенности активно два класса пополнили ряды читателей легких журналов: женщины и дети; и число журналов, специально издающихся для них, невозможно оценить. Мода, кулинария, светские сплетни и бульварные любовные романы можно при должном уважении к прекрасному полу считать главными ингредиентами типичного женского журнала; их влияние на западную цивилизацию можно с уверенностью назвать нулевым. Однако в период примерно с 1870 по 1910 год детская периодика оказала огромное и благотворное влияние, дополнив собой школьную программу, которую Закон об образовании 1870 года предписал для миллионов мальчиков и девочек. Но, к сожалению, в последнее время эта детская периодика уступила место комиксам.

Хотя нет никаких сомнений в том, что газеты и журналы взялись за классы и за массы крепче, чем когда-либо это удавалось книгам, относительный упадок книг в качестве главного материала для чтения шел параллельно с абсолютным увеличением производства и распространения книг. В этом смысле нужно выделить три института, повлиявшие на читательские привычки и характер массового чтения: платные библиотеки, публичные библиотеки и книжные клубы.

Немецкий драматург и писатель Генрих фон Клейст так лаконично описывает «атмосферу», в которой расцвели платные библиотеки. «Нигде, – пишет он, – невозможно быстрее и, кстати сказать, точнее изучить цивилизацию города и господствующие в нем вкусы, чем в платных библиотеках». Книг Виланда, Шиллера, Гёте там нет, поскольку «никто их не читает». Что же у вас есть? «Готические романы, одни готические романы: здесь, справа, про привидений, там, слева, без привидений – выбирайте».

Вильгельм Гауф, швабский романист, в 1825 году написал эссе о «Книгах и читателях», которое подтверждает впечатления фон Клейста. Типичный ассортимент платных библиотек состоит из готических романов, дешевых любовных историй и Вальтера Скотта. Огромная популярность романов Скотта не нуждается в объяснении; их распространение по всей Европе ускорилось благодаря тому, что во времена до подписания Бернской конвенции по авторскому праву при переводе не нужно было платить за авторское право и делать отчислений с продаж; а место для переводов в библиотеках гарантировала непомерно высокая цена оригинальных изданий.

Ибо Вальтер Скотт был если не изобретателем, то по меньшей мере первым популяризатором трехтомников, господствовавших в беллетристике XIX века, – романы публиковались в трех книгах по произвольной и искусственной цене в 31 шиллинг 6 пенсов за комплект. Эта цена лучше, чем любой другой фактор, объясняет доминирующее положение платных библиотек на английском книжном рынке между 1820 и 1890 годами.

Человеком, который «обналичил» эту тенденцию и чье имя стало практически синонимом термина «подписная библиотека», был Чарльз Эдвард Мьюди (1810—1890). «Библиотека Мьюди» открылась в Лондоне в 1842 году; ее ежегодная подписка стоимостью в одну гинею гарантировала ее успех, так как за эти же деньги можно было купить два тома из трехтомного романа.

За короткое время Мьюди приблизился к тому, чтобы стать единственным арбитром литературного вкуса в художественной литературе. Он осуществлял безжалостную диктатуру над авторами и издателями подобного рода книг: самым надежным способом понравиться Мьюди было соответствие узким рамкам респектабельности викторианского среднего класса. Шарлотта Янг, Рода Броутон, Уида, Мэри Корелли были великаншами среди «королев подписных библиотек», так что не нужно богатого воображения, чтобы представить себе уровень пигмеев.

Авторам и издателям, которые укладывались в установленные Мьюди литературные, нравственные и общественные стандарты, были гарантированы устойчивые продажи сочинений; а если они трудились достаточно долго, то достигали на первый взгляд впечатляющей популярности.

Однако мода на них была искусственной и ширпотребной, как и их сочинения. Они добивались успеха только в качестве типичных образчиков и совокупно; ни одна отдельная книга кого-либо из них – может быть, за исключением The Heir of Redclyffe, «Наследника Рэдклиффа», мисс Янг (1853), которому повезло совпасть с разгаром нового оживления англиканской Высокой церкви, – не достигла успеха исключительно благодаря собственным заслугам. Но поскольку многие из этих авторов написали по сотне, а то и больше книг, они без труда смогли преодолеть отметку в сто тысяч экземпляров или даже на порядок больше. Миссис Генри Вуд, например, издана в количестве свыше двух с половиной миллионов экземпляров, включая 500-тысячный тираж East Lynne, «Ист-Линн», отвергнутой двумя издателями, прежде чем ее не без опасений принял Бентли.

Властвование Мьюди подошло к концу в 1890-х годах, когда однотомный роман вытеснил трехтомный. Со временем места платных библиотек в основном заняли публичные.

Именно в англоязычных странах публичные библиотеки стали неотъемлемой частью общественного просвещения и отдыха. Только в тех странах, которые родственны англоамериканскому культурному и политическому духу, массово укоренились публичные библиотеки: в Скандинавии, Нидерландах и Швейцарии. Германия, что любопытно, сильно отстает; библиотеки ее крупнейших городов едва ли могут состязаться со средней английской областной библиотекой. Возможно, это тем более удивительно, что полезность публичных библиотек была признана в Германии раньше, чем где-либо. Еще в 1524 году Лютер призывал муниципальные власти использовать пожертвования и завещательные дары, ставшие недействительными после роспуска монастырей, для основания не только школ грамматики, но и «хороших библиотек или книжных домов».

Билль Юарта 1850 года обеспечил английским публичным библиотекам поддержку парламента. Управляемые как коммунальное предприятие публичные библиотеки никогда не пытались навязать своим читателям или поставщикам собственную волю. Молчаливо исключая макулатуру, они очень серьезно относились к своей роли в системе образования, удовлетворяя особые потребности читателей за счет создания, например, детских и справочных отделов, помогая студентам и ученым публикацией каталогов по разным темам и вообще поддерживая удобное равновесие между высокими и низкими запросами читающего мира. Их зависимость от демократически избранных корпораций и подчинение им привели к устранению политических и религиозных пристрастий, одновременно овеяв библиотекарей свежим ветром общественной критики – с тем результатом, что читатели всех классов получают качественное обслуживание и знают это.

Идея книжного клуба, по-видимому, родилась около 1900 года вместе с движением кооперации в Швейцарии, которое предоставляло своим участникам книги на некоммерческой основе или с участием в прибылях. Крупнейший европейский книжный клуб Buchergilde Gutenberg был основан в 1924 году образовательной секцией профсоюза немецких печатников. Первой книгой, предложенной его членам, был томик рассказов Марка Твена. Несмотря на свою профсоюзную основу, Buchergilde Gutenberg держался далеко от политики в выборе книг, в отличие от «Левого книжного клуба» и «Правого книжного клуба» в Англии, которые оба потерпели решительный крах после недолгого существования.

В Англии и Америке книжные клубы появились в основном в 1930-х годах. Здесь, как и везде (ибо книжные клубы разошлись буквально по всему миру), они сослужили людям хорошую службу, принеся книги в те дома, которые по той или иной причине, например удаленности от книжных магазинов, не задумывались о том, чтобы приобрести личную библиотеку. Однако существует очевидная опасность – как с покровительством Мьюди – втиснуть общественный вкус в более или менее узкие рамки и раздуть посредственность, не вызывающую споров, в ущерб провокационному гению. Ведущий английский книжный клуб World Books, основанный незадолго до начала Второй мировой войны, в этом отношении, по-видимому, лучше справляется с выбором нехудожественной литературы, чем художественной. 150 тысяч его членов имеют возможность прочесть, например, мемуары Черчилля, историю «Кон-Тики» и автобиографию сэра Осберта Ситвелла, тогда как лучшие из их романов никогда не выходили за границы проверенной классики, такой как «Обрученные» Мандзони и «Сага о Форсайтах» Голсуорси.

Как ни странно, распространение книг по сниженным ценам между десятками тысяч членов книжных клубов не только не привело к значительному падению продаж издательских запасов, но и скорее стимулирует их. В итоге издатели с хорошей репутацией, охотно сотрудничая с книжными клубами, тем самым помогли поддержать их средний уровень. В этом, пожалуй, и состоит реальная служба, которую книжные клубы сослужили литературе: крупные новые слои общества впервые стали сознательными читателями и постепенно ввели чтение и владение книгами в привычку и естественную часть повседневной жизни.

Бестселлеры и книги устойчивого спроса

С самого начала в истории книгопечатания некоторые книги становились бестселлерами, и нам нередко представлялся случай их упомянуть. Однако общее повышение уровня грамотности в сочетании с влиянием библиотек и книжных клубов на читающую публику значительно изменили значение этого слова в последнее время. В 1800 году бестселлером считалась книга, первый же тираж которой продавался числом 10 тысяч экземпляров. Продажа 50 тысяч экземпляров считалась невероятным успехом на протяжении всего XIX века; а в середине XX века не так уж мало книг превышают ежегодно отметку в полмиллиона.

Итак, пожалуй, настал подходящий момент сделать несколько общих замечаний по вопросу бестселлеров.

Почему они имеют такое очарование для историка? Это объясняется двумя фактами. С одной стороны, этот вопрос касается литературы, эстетики, психологии (отдельного человека и всей страны), образования, вкуса, а также деловой хватки издателей и их рекламных агентов, так что к нему можно подходить с самых разных точек зрения. С другой стороны, никто никогда не мог объяснить этот феномен до такой степени, чтобы дать рекомендации авторам, издателям и читателям на будущее – по сути дела, все догадки тут равны и на любой довод можно найти противоположные образцы.

К примеру, часто говорят, что бестселлеры – это обычно второсортные (если не хуже) книги с литературной и эстетической точки зрения. Но опять-таки этим посредственным сочинениям можно противопоставить произведения, которые были и бестселлерами, и великой литературой.

Трудно даже дать точное определение слову «бестселлер». Можно ли считать Библию бестселлером? Несомненно, если мерить критерием неуменьшающихся, почти не колеблющихся продаж за длительные периоды времени. В действительности со времени появления 42-строчной и 36-строчной Библий она была самой продаваемой книгой в мире, будь то опубликованная целиком или частями, для чтения или для академических исследований, на языках оригиналов или почти в 1000 переводов, как «авторизованная версия» или плод личной увлеченности, никогда не заканчивающейся и всегда считающейся неблагодарным трудом.

Но вряд ли такие книги имеют в виду, говоря о бестселлере в формальном смысле слова. Чем расширять толкование термина, лучше отнести Библию к категории устойчиво продаваемых книг, ибо их главной особенностью является спрос, который на удивление не зависит от меняющихся литературных течений и стилей и легко преодолевает языковые и национальные преграды.

Прежде всего, Библия на местных языках со времен Гутенберга оставалась самым продаваемым изданием устойчивого спроса, и это несмотря на то, что обычно ее печатают и продают без оглядки на коммерческие соображения.

Библейское общество, которое барон фон Канштейн основал в Галле в 1711 году, стало первым издательством, которое организовало и осуществило массовый выпуск дешевой Библии: за первые 30 лет его деятельности было отпечатано 340 тысяч экземпляров Нового Завета по 2 гроша за штуку и 480 тысяч экземпляров всего Писания по 9 грошей за штуку. Число Библий, изданных с тех пор, особенно после основания в Лондоне Британского и заморского библейского общества в 1804 году, доходит до астрономических цифр. За 150 лет своей деятельности вышепоименованное общество выпустило около 600 миллионов экземпляров всей Библии на восьмистах языках. Только пересмотренного издания Нового Завета, опубликованного в мае 1881 года, издательство Оксфордского университета продало миллион экземпляров в день выхода; две американские газеты телеграфировали им весь текст и раздавали тома в качестве приложения к своим обычным ежедневным номерам.

Эти дешевые издания, однако, ни в коей мере не помешали продажам дорогих Библий либо чисто академического характера, либо класса люкс. Восемь томов знаменитой Полиглотты, опубликованной Плантеном в 1568—1573 годах, могли быть напечатаны в 1200 экземплярах, а цена их варьировалась от 70 до 200 флоринов. Предполагалось, что тиража Оксфордской напрестольной Библии, задуманной Брюсом Роджерсом в 1929 году и изданной в 1935-м по цене 50 гиней, хватит примерно на 50 лет, но к 1955 году запасы подошли к концу, и пришлось выпустить новое издание.

Наряду с Библией поразительными примерами книг устойчивого спроса являются Гомер и Гораций среди античных авторов, «Божественная комедия» Данте и «О подражании Христу» Фомы Кемпийского среди средневековых, пьесы Шекспира и «Дон Кихот» Сервантеса среди литераторов европейского барокко.

Нет ни малейших сомнений в том, что величайшим автором, обогатившим своих издателей, книготорговцев и других сочинителей всего мира, был, остается и будет Шекспир. Четыре издания формата ин-фолио 1623, 1632, 1664 и 1685 годов свидетельствуют о его популярности среди дворян эпох Карла и Реставрации (только они могли позволить себе довольно дорогое издание). Двадцать с лишним изданий, вышедших между 1709 и 1790 годами, доказывают, что Шекспир уверенно прописался в книжных шкафах образованных классов. В конце XVIII века Джон Белл, выпустив Шекспира в 1774 и 1785 годах, представил его более широкой, хотя и менее взыскательной публике. В XIX веке великий драматург проник буквально в каждый дом – и каждый школьный класс. Однотомник Макмиллана Globe Shakespeare 1864 года (по 3 шиллинга 6 пенсов) можно причислить к самым находчивым творениям издательского гения; об успешной попытке Антона Филиппа Реклама популяризировать «Нашего Шекспира» говорится в другой главе этой книги, но собрание Temple Shakespeare Дж.М. Дента, опубликованное в сорока томах между 1894 и 1896 годами, пожалуй, побило все рекорды: к 1934 году, когда его сменило New Temple Shakespeare, более пяти миллионов томов вдохновили или вселили тоску в такое же количество школьников.

Что касается более современных авторов, то представляется, что национальные барьеры помешали их аналогичной ничем не сдерживаемой популярности. Мольер, Вальтер Скотт, Диккенс, Ибсен, Достоевский, Толстой и Шоу – вот, похоже, единственные авторы, которые с XVIII века стали общим достоянием всего мира белого человека. Другие же авторы, которых англичане, французы, немцы, итальянцы и так далее считают звездами первой величины своей национальной литературы, в других странах редко встречаются где-то помимо университетских аудиторий, школьных классов и эзотерических кругов высоколобых интеллектуалов.

Здесь надо сделать исключение для радостного царства детских книг. Количество переводной литературы, заметно исчезнувшей с книжных полок для взрослых, полностью сохранилось в детской. Француз Перро, немцы братья Гримм, датчанин Андерсон, американец Марк Твен, итальянец Карло Коллоди, шведка Сельма Лагерлеф, англичане Льюис Кэрролл и Киплинг стали общим достоянием детей всего мира.

В целом, однако, было бы желательно разделять эти книги устойчивого спроса и непосредственно бестселлеры.

Подлинный бестселлер можно определить как книгу, спрос на которую сразу же или вскоре после ее первой публикации намного превосходит спрос, на тот момент соответствующий хорошим или даже крупным продажам; которая впоследствии порой забывается, заставляя думать, почему вообще она опередила все остальные, но иногда переходит в ряды книг устойчивого спроса.

Так как все большие слои общества обучались грамоте и у них появлялось больше досуга для культурных занятий, это не могло не сказаться на тираже среднего издания и изменить саму концепцию бестселлера. В 1587 году Компания продавцов книг и писчебумажных принадлежностей зафиксировала тиражи в 1250 или 1500 экземпляров. Для школьных учебников, молитвенников и катехизисов допускались четыре издания по 2500—3000 экземпляров в год; статуты, манифесты, календари и альманахи полностью освобождались от ограничений. В 1635 году количество экземпляров было повышено в среднем до 2000. Уже в 1786 году полуофициальная «реляция» Лейпцигской книжной ярмарки заявляла, что издание в 600 экземпляров считается продажным максимумом для нехудожественной литературы.

Но именно художественная литература и популярные советы в развлекательной форме начиная с XVII века вышли в первые ряды. Первым европейским бестселлером в этой области стало «Путешествие пилигрима» Джона Баньяна. Первое издание вышло 18 февраля 1678 года обычным тиражом в 2000 экземпляров; к концу года было отпечатано 10 000 копий, 4000 из них – пиратом-конкурентом. Когда законный издатель Натаниэл Пондер выпустил свое четвертое издание 3 февраля 1680 года, он уже знал о шести пиратских. Ко времени смерти Баньяна через десять лет после первой публикации (1688) уже 11 изданий – каждое, видимо, 4-тысячным тиражом, – вышло из типографии Пондера. С тех пор мечтательная аллегория пуританина-лудильщика распространилась до дальних уголков земли. Ее популярность уступает только Библии. Она переведена на 147 языков, включая эскимосский, малагасийский, тибетский, фиджийский и дюжину африканских и индейских языков.

Баньяну, однако, стало бы не по себе, если бы он осознал, что, пожалуй, главной причиной его неубывающей популярности является не религиозный, а мирской аспект его путеводителя «из этого мира в грядущий». Если «Путешествие пилигрима» сегодня читается в первую очередь как захватывающий роман, полный драматических событий, он лишь следует общей тенденции. Ибо с начала XVIII века подавляющее большинство бестселлеров приходилось на чисто светскую художественную литературу.

Эта волна началась с «Робинзона Крузо» Дефо. Он вышел 25 апреля 1719 года (и автор получил за него 10 фунтов); второе издание вышло 8 мая, третье – 6 июня, а четвертое – 6 августа, и к этому времени появилось и как минимум два пиратских издания. На следующий год его перевели на французский, голландский и немецкий языки, а когда по предложению Жан-Жака Руссо (1758) роман адаптировали для юных читателей, его популярность выросла повсюду. К успеху оригинального «Робинзона» нужно прибавить и множество более или менее хороших подражаний, возникших по всей континентальной Европе. До 1800 года около сотни подобных романов увидело свет в одной только Германии, появились швейцарские, русские и силезские «Робинзоны», которые имели разнообразные профессии, так что один из них даже оказался книготорговцем.

Первое издание «Путешествий Гулливера» Свифта (1726) распродалось за неделю, третье – два месяца спустя, три вместе составили 10 тысяч экземпляров. Едкая политическая сатира, направленная против администрации вигов и общества, язвительные насмешки против научных шарлатанов и пессимистический взгляд на человеческий род вообще, как я подозреваю, не так привлекали публику, как неугасающий интерес к рассказам путешественников и блестящая рационализация первобытных верований в гномов и великанов. Такое положение определенно сохраняется и сегодня.

Следующими книгами, которые пленили Европу практически в день публикации, были «Памела» Ричардсона (1740), «Кандид» Вольтера (1759), «Замок Отранто» Уолпола (1764), «Векфильдский священник» Голдсмита (1766) и «Вертер» Гёте (1774). Каждая из них отразила (и впоследствии усилила) какую-то особую грань современного им образа мыслей и чувств. Награда за добродетель и наказание за порок, тонкий анализ человеческого сердца и разума, вера и неверие в «лучший из всех миров», здравость утилитарного рационализма, противопоставленная иррационализму подсознания и сверхъестественного, сочетание нравственного назидания и захватывающего сюжета – все эти аспекты гарантировали этим романам немедленный отклик во всех классах общества от утонченного салона до каморки прислуги.

«Замок Отранто» возглавляет бесконечный список сенсационных романов, которые наводнили Европу в следующие два поколения. Они были гвоздем программы платных библиотек, которые в то же время вошли в моду, и успешно заменили собой лучших авторов в симпатиях публики. Романы миссис Анны Радклиф, из которых наибольшую популярность приобрели Mysteries of Udolpho, «Удольфские тайны» (1794), давали рациональное объяснение нагромождению невероятных событий и таким образом удовлетворяли любопытство такими же способами, какие будут эксплуатировать последующие авторы детективных историй.

«Вертер» Гёте, опубликованный в 1774 году, представляет немалую проблему с точки зрения библиографии, так как число его неавторизованных изданий и переводов намного превосходит число законных. Распутать их библиографические детали практически невозможно. За два года вышло не менее 16 немецких изданий, а за двадцать лет – по меньшей мере 15 французских переводов, 12 английских, 3 итальянских и по одному на испанском, голландском, шведском, датском, русском, польском, португальском и венгерском, которые наводнили всю Европу. Наполеон, встретившись с Гёте в 1808 году, сказал ему, что прочел «Вертера» семь раз.

После успеха «Вертера» произведения Гёте уже никогда не поднимались до уровня бестселлеров; Скотт и Байрон, его поклонники и современники младшего поколения, никогда не опускались ниже этого уровня. Их положение уникально, так как они являются единственными массово продаваемыми авторами, которые обязаны этим благодаря такому неприбыльному товару, как стихи, которые порой у Скотта и довольно часто у Байрона даже доходили до уровня поэзии. Lay of the Last Minstrel, «Песнь последнего менестреля», Скотта (1805), изданная Констеблом и Лонгманом, которые поделили между собой авторское право, продалась в количестве 44 тысяч экземпляров за двадцать пять лет. Его Lady of the Lake, «Дева озера» (1810), принесла целое состояние – увы, ненадолго – Констеблу, Баллантайну и Скотту и навечно обогатила продавцов на берегах озера Лох-Катрин. Нам кажется удивительным, что издатель Байрона Джон Марри в 1812 году отважился выпустить только 500 экземпляров двух частей «Чайльд-Гарольда» – типичный тираж для поэтической книги; они были распроданы за три дня, и в следующие девять месяцев вышло еще четыре издания крупными тиражами. Поэтому первое издание «Корсара» отпечатали уже 10-тысячным тиражом, и он был реализован в первый же день публикации (1 февраля 1814 года).

Эти цифры тем боле примечательны, что рынок поэзии всегда был не очень велик. Когда в 1800 году Лонгман выкупил запасы Джозефа Коттла, лирические баллады Вордсворта и Кольриджа ничего не стоили. У Лонгмана ушло пять лет, чтобы распродать 500 комплектов стихов Вордсворта издания 1815 года. Издатель неохотно поддался на настойчивые уговоры поэта и выпустил 750 экземпляров в 1825 году и дешевое издание в 2 тысячи экземпляров в 1832 году; из последних за 2 года было продано лишь 800 штук. Роберт Бернс определенно добился большего успеха. Его Poems chiefly in the Scottish Dialect, «Стихотворения преимущественно на шотландском диалекте», были опубликованы тиражом 600 экземпляров в 1786 году и трижды переизданы в следующие семь лет. Но более типичной является судьба Ionica, «Ионики», Уильяма Джонсона; издатель выпустил обычные 500 экземпляров в 1858 году, и из них 138 все еще лежали у него на складе в 1872 году. Даже Golden Treasury, «Золотую сокровищницу», Пелгрев, которой суждено было стать одной из книг устойчивого спроса, издатели отважились выпустить тиражом всего в 2 тысячи экземпляров в 1861 году.

Поэтов, которые добились внешнего и видимого успеха при своей жизни, можно пересчитать на пальцах одной руки. Christian Year, «Христианский год», Джона Кибла, переизданный около 150 раз между 1827 и 1866 годами, когда поэт умер, принадлежит к числу немногих выдержавших испытание временем. Вместе с тем целые тома стихов Эмануэля Гейбеля, Й.В. фон Шеффеля и Мартина Таппера (если его ритмическую прозу можно отнести к поэзии), каждый из которых сошел с печатного станка в нескольких сотнях тысяч экземпляров между 1840 и 1880 годами, теперь вспоминаются только как памятники плохому вкусу английского и немецкого среднего класса Викторианской эры.

Поразительный успех Скотта как создателя жанра исторического романа даже превзошел успех его поэтической лирики. С того дня, когда первый том Waverly, «Уэверли», поступил в продажу (7 июля 1814 года), печатные станки без устали выдавали один оттиск за другим. Даже мелкая повесть, такая как Rob Roy, «Роб Рой» (1818), была распродана тиражом 12 тысяч экземпляров в течение одного месяца. Роберт Кэделл, зять Констебла, купил авторское право на романы о Уэверли в 1827 году, ко времени его смерти в 1849-м он успел продать 78 270 комплектов серии. Но продажи в Англии и Шотландии не сравнить с продажами в Ирландии и США, где пираты бессовестно эксплуатировали отсутствие защиты авторского права, и с продажами в Европе, где опять-таки из-за отсутствия каких-либо законных гарантий переводчики и издатели в спешке расталкивали друг друга локтями. Все эти издания были дешевыми во всех смыслах слова – чудовищные переводы, плохое качество печати, низкая цена. Один немецкий издатель выпустил два полных издания примерно по 80 томов каждое за один год (1825), первое по 8 грошей, второе по 4 за том; в том же году другая немецкая фирма продала 30 тысяч экземпляров своего издания, и еще два пошли в печать в то же время.

И снова, как в дни Ричардсона и Голдсмита, английский роман ввел литературную моду в западном мире, и с тех пор установленные Вальтером Скоттом каноны исторического романа служили путеводной звездой его последователям в разных странах. Значительное число исторических романов после Скотта тоже стали бестселлерами, завоевавшими национальную и даже международную славу: The Last of the Mohicans, «Последний из могикан», Фенимора Купера (1826), Lichtenstein, «Лихтенштейн», Вильгельма Гауфа (1826), I Promessi Sposi, «Обрученные», Алессандро Мандзони (1827), Notre-Dame de Paris, «Собор Парижской Богоматери», Виктора Гюго (1831), Les Trois Mousquetaires, «Три мушкетера», Александра Дюма (1844), Henry Esmond, «Генри Эсмонд», У.М. Теккерея (1852), «Война и мир» Льва Толстого (1862—1869), Jurg Jenatsch, «Юрг Енач», Мейера (1876), Fru Marie Grubbe, «Фру Мария Груббе», Якобсена (1876) – вот несколько из самых известных примеров этого жанра в литературах Америки, Германии, Италии, Франции, Англии, России, Швейцарии и Дании.

На протяжении XIX века продажи в 10 тысяч экземпляров за год, по-видимому, считались выдающимся успехом, а все, что расходилось еще лучше, – бестселлером. 1859 год стал по-настоящему богатым на бестселлеры, когда тиражами примерно по 20 тысяч экземпляров за год вышли Idylls of the King, «Королевские идиллии», Теннисона, SelfHelp, «Самопомощь», Сэмюэла Смайлса, Book of Household Management, «Книга о домоводстве», миссис Битон и Adam Bede, «Адам Бид», Джорджа Элиота.

Авантюрный аспект издательского дела чаще всего проявляется в заметных неудачах при попытке распознать перспективно успешного автора или книгу. A Study in Scarlet, «Этюд в багровых тонах», Конан Дойла трижды возвращали автору, прежде чем четвертый издатель принял его, хотя и без охоты; одна из ранних работ Джорджа Бернарда Шоу была отвергнута Макмилланом (четыре раза!), Марри, Чат-то, Бентли и полудюжиной столь же известных фирм. Не литературные, а политические расчеты, обманувшие его, заставили Джона Марри в 1831 году отвергнуть The Young Duke, «Молодого герцога», Дизраэли; принятие Билля о реформах, которое случайно совпало с временным упадком книгоиздания, предсказало убежденному тори окончательную гибель его страны, в которой уже нет места для издательских авантюр.

Макмилланы (которые позволили историку своей фирмы Чарльзу Моргану рассказать кое-что интересное, где они сами выглядят не в лучшем свете) смогли сделать бестселлер из John Inglesant, «Джона Инглсанта», Дж.Г. Шортхауза (1880), потому что типографы Р. и Р. Кларк из Эдинбурга отпечатали на свой страх и риск 9000 экземпляров, что сильно превышало объем заказа, так как больше верили в успех романа, чем сами издатели. Макмиллан также передал Kipps, «Киппс», Г.Дж. Уэллса, которой было за два года продано всего 180 экземпляров, Нельсону, и тот за несколько месяцев продал 43 тысячи. Что самое удивительное, Макмилланы были так осторожны, что при первом английском издании «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл (1936) ограничились 3000 экземпляров, хотя роман уже стал бестселлером по ту сторону Атлантики – по сути дела, со времен «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу (1852) это была первая американская книга, которая произвела одинаковую сенсацию и в Англии, и в США. Так как в 1852 году американские книги не защищались в Англии законом об авторском праве, в один год вышло около сорока английских изданий. По цене они варьировались от 6 пенсов до 15 шиллингов. Самым, по-видимому, успешным из английских пиратов был Раутледж: он нередко отправлял книготорговцам по 10 тысяч экземпляров в день и всего продал более полумиллиона.

Учитывая потенциальную привлекательность для читателя, едва ли можно ждать от нехудожественной литературы возможности соперничать с художественной в области бестселлеров. Но те критики, которые видят в бестселлерах исключительно книги легкого чтения, весьма недооценивают вкусы, любознательность и терпение публики или другие качества, благодаря которым получаются бестселлеры.

Работая над History of England, «Историей Англии», Маколей задумал обойти по продажам самый продаваемый роман своего времени. Так и вышло. Первые два тома, выпущенные в 1849 году, разошлись тиражом 40 тысяч в Англии и 125 тысяч пиратских копий в США, прежде чем вышли третий и четвертый тома. Из них 25 тысяч было продано в день публикации (17 декабря 1855 года), так что 11 желающих купить ее остались неудовлетворенными, и в течение месяца было распродано еще 150 тысяч экземпляров, включая незаконные продажи: 73 тысячи экземпляров в Нью-Йорке и 25 тысяч в Филадельфии.

Уильям Говард Рассел ожидал, что опубликованные в виде книги его знаменитые депеши с Крымской войны для The Times могут разойтись 5-тысячным тиражом; его издатель Раутледж рассчитывал на большее. Ни тот ни другой не предвидел, что в 1855—1856 годах будет продано 200 тысяч копий. Short History of the English People, «Краткая история английского народа», Дж.Р. Грина началась с продажи 35 тысяч экземпляров в первый год публикации (1874); как и «История» Маколея, она продолжает пользоваться устойчивым спросом.

Обращаясь от собственно истории к философии истории, надо упомянуть, что продажи Untergang des Abend-landes, «Заката Европы», Освальда Шпенглера и Reisetagebuch eines Philosophen, «Путевого дневника философа», графа Кайзерлинга дошли до сотен тысяч в Германии в двадцатых годах; как и после Второй мировой войны A study of History, «Постижение истории», Арнольда Тойнби в Великобритании, США и (в переводе) в Германии. Среди биографий Life of Gladstone, «Жизнь Гладстоуна», Джона Морли в свое время пользовалась неслыханным успехом. Трехтомное издание было продано в год публикации (1903) в количестве 25 тысяч, а первое дешевое издание (по 5 шиллингов) разошлось 50 тысячами экземпляров в 1908—1909 годах – это довольно любопытным образом отражает то, как крепко либеральная партия владела умами тогдашней английской публики, хотя уже через полвека эта книга любому человеку, достаточно неосторожному, чтобы ее раскрыть, покажется поразительным сочетанием скучного автора, скучной темы и скучного изложения.

Вместе с тем, как видно, любовь к сенсациям у недо-интеллигентов разных стран объясняет не чем иным, как странным успехом The Story of San Michele, «Легенды о Сан-Микеле», шведского врача Акселя Мунте (1929). Она не обладает литературными достоинствами, но проблесков «высшего света», психиатрической абракадабры, сентиментальных историй о животных и первобытных людях и тому подобных ингредиентов оказалось достаточно, чтобы раздразнить вкус миллиона покупателей, говорящих на тридцати разных языках, из них 200 тысяч из одних только США.

Легче объяснить поразительный успех The Second World War, «Второй мировой войны», сэра Уинстона Черчилля. Ее шесть томов вышли с 1948 по 1954 год, и каждый последующий том приходилось печатать все большим тиражом, чем предыдущие, что требовало постоянных переизданий первых томов, так что труд в целом представляет собой сложную библиографическую головоломку. Причина этого, конечно, заключается в том уникальном факте, что здесь величайшую в истории человечества повесть рассказывает ее известнейший участник, который по случайности в то же время является одним из знаменитых англоязычных литераторов, достойным Нобелевской премии по литературе.

Наука тоже представлена среди бестселлеров. В середине XIX века преподобный Джон Джордж Вуд добился громадного успеха своими популяризаторскими книгами по естественной истории; его Common Objects of the Country, «Распространенные объекты страны» (1858), первое издание в 100 тысяч экземпляров было распродано за неделю. В нашем веке выдающееся место заняли La vie des abeilles, «Жизнь пчел», Метерлинка (1901), The Universe Around Us, «Вселенная вокруг нас», Джеймса Джина (1929), The Sea Around Us, «Море вокруг нас», Рейчел Карсон (1951), «Кон-Тики» Тура Хейердала (1951) и многие другие.

От правительственных публикаций едва ли можно ждать, что они войдут в число бестселлеров. И все же Канцелярия ее величества может похвастать по меньшей мере четырьмя книгами, попадающими в эту категорию. Проще всего объяснить продажу четырех с половиной миллионов экземпляров The Battle of Britain, «Битвы за Британию», и 700 тысяч экземпляров The ABC of Cookery, «Основ кулинарии», главным образом введением продовольственных карточек, которое заставило британских домохозяек искать новые рецепты; а тот факт, что Plain Words, «Простые слова», и ABC of Plain Words, «Букварь простых слов», сэра Эрнеста Гоуэрса вместе превысили 350 тысяч проданных экземпляров, вселяет надежду, что язык Уайт-Холла и журналистики в конце концов можно будет удержать в разумных рамках. Наконец, есть еще сэр Уильям (как его тогда называли) Беверидж со своим знаменитым «Докладом» 1942 года, который за 10 лет был продан 275-тысячным тиражом, что, безусловно, составляет рекорд для правительственного документа.

Бестселлеры и книги устойчивого спроса также выполняют и культурную функцию, не вполне зависящую от присущих им литературных достоинств. С точки зрения издателя Десмонд Флауэр нашел им точное название – «золотое дно». Этот финансовый аспект, конечно применимый и к бестселлерам, часто приводит к ложному впечатлению, что множество людей – в основном издатели, но и печатники, авторы и книготорговцы – наживает на них целые состояния. По существу же дела прибыль от бестселлеров и книг устойчивого спроса, то есть ее остатки после налоговых вычетов, обычно вкладывается обратно в дело. Наибольшая выгода, которую получает публика от очень малого количества бестселлеров, и очень малая (хотя и весьма надежная) прибыль от книг устойчивого спроса состоят в том, что они позволяют немногим авторам продолжать работать, не отвлекаясь, и некоторым издателям финансировать научные труды или произведения с непризнанными литературными достоинствами и другие неприбыльные книги, которые иначе никогда не увидели бы света.

Если бы у нас была возможность отделить друг от друга разные элементы, из взаимодействия которых получается бестселлер, то, как представляется, главным из этих факторов является общее состояние общественного мнения. Волна аболиционизма вознесла к вершинам «Хижину дяди Тома»; антиреспубликанские настроения эры «Нового курса» отразились в «Унесенных ветром». Im Western nichts Neues, «На Западном фронте без перемен» (1928), Эриха Марии Ремарка вышли, когда в политическую моду в Веймарской республике вошел пацифизм и интернационализм; Fragebogen, «Анкета», Э. фон Заломона (1953) совпала с возрождением воинствующего национализма на осколках гитлеровского режима.

Однако уже сложившаяся репутация автора, по всей видимости, никак не влияет на то, превратится ли его книга в бестселлер или нет. Слова Байрона «Однажды утром я проснулся знаменитым» довольно хорошо отражают опыт большинства авторов бестселлеров. Как провал Hours of Idleness, «Часов досуга», Байрона (1807) не помешали мгновенному успеху «Чайльд-Гарольда» (к которому и относятся вышеупомянутые слова), так и успех предыдущих стихотворных произведений Вальтера Скотта не гарантировал восторженные отзывы в адрес его прозаического романа «Уэверли», потому что тот вышел анонимно.

Фактически большинство бестселлеров написано людьми «без имени», то есть без уже известного публике имени; и среди них немало тех, кто, подобно Гарриет Бичер-Стоу и Маргарет Митчелл, остались авторами одной книги.

Вклад издателей и рецензентов в «продвижение» книги трудно оценить в любом случае; им, как видно, не очень хорошо удается отыскивать и создавать бестселлеры. Ибо успех издателя в первую очередь от накапливаемого эффекта, который дает регулярное повторение его имени в прессе и рекламе; притом что бестселлер почти всегда является результатом спонтанного воспламенения. Что же касается рецензий на книги, то общий опыт устраняет всякие сомнения в том, что их действие на продажи книг стремится к нулю и больше влияет на самооценку автора, чем на приходно-расходные счета издателя. Только очень злобное очернение, причем достаточно долгое, чтобы привлечь взгляд вечно спешащего читателя, может привести к противоположному результату: «Вертер» Гёте был практически единодушно осужден литературными критиками своего времени, но это только пошло ему на пользу. Однако капризы критиков любых веков и народов – это совсем другой вопрос.

Популярные серии

«Знание – сила» – этот афоризм Фрэнсиса Бэкона в XIX веке стал девизом восходящего среднего класса, который благодаря расширению добровольного и обязательного школьного образования открыл для себя мир литературы. «Образование делает свободным» – такой девиз Йозеф Майер напечатал на титульных листах своей Groschen-Bib-liothek, «Грошовой библиотеки». Сейчас нам легко – и у нас есть для этого основания – посмеяться над полуобразованными и полуграмотными массами XIX века (и позднее!) с их верой в «прогресс», который слишком часто означал слепую приверженность к модным полуправдам; но, безусловно, многим из них было свойственно искреннее стремление к более глубоким и широким знаниям. Среди популярных институтов, которые заботились об этом новом пополнении в полку грамотных людей, – таких как вечерние школы, курсы и т. п. – высокое место следует отвести популярным сериям дешевых книг.

Как во многих других сферах, Джон Белл был пионером и в деле издания дешевых единообразных книг по единообразной цене. Он отказывался войти в ассоциацию лондонских издателей, которые финансировали «Британских поэтов» доктора Джонсона, и запустил под тем же названием серию в 109 томов по цене 6 шиллингов (1777—1782). Не считая вводных «Жизнеописаний» Джонсона, которые оставались шедевром английской литературной критики, его серия потерпела неудачу, тогда как серия Белла одержала успех. Объясняется это, возможно, разным отношением редакторов. Белл страстно верил в образовательную важность своего начинания, тогда как Джонсон скептически относился к любым дешевым изданиям, а об их издателях говорит, что они «не лучше Робин Гуда, который грабил богатых, чтобы отдавать бедным». Можно с полным основанием утверждать, что если издатель или редактор не верит в собственную миссию, он никогда не добьется успеха.

Около 1830 года не столь богатая и не столь праздная публика приобрела некоторое влияние в политической сфере, а также ничегонеделание в относительном комфорте, к которому примерно с 1840 года вынуждали поездки по железным дорогам, – вот два важных стимула, которые заставили издателей обратить взоры на производство дешевой литературы. Арчибальд Констебл первым заговорил о «литературе для миллионов». Его книги, напечатанные на незадолго до этого изобретенной бумаге механического изготовления из древесной целлюлозы, изданные в картонных или дешевых тканевых переплетах и продаваемые в привокзальных книжных лавках, можно было прочитать и затем выбросить без всяких сожалений со стороны покупателя – для этого они и предназначались.

Miscellany, «Сборник», Арчибальда Констебла (1827– 1835), Family Library, «Семейная библиотека», Джона Марри (1829—1834), Novels, «Романы», Колберна и Бентли (1831– 1854) были первыми подобными сериями. Главным в них был образовательный, а не развлекательный аспект чтения. Серия Констебла состояла в основном из сочинений о путешествиях и исторических описаний, в большинстве своем специально заказанных. О серии Колберна и Бентли Spectator писал так: «Когда образцовые труды, классические и дорогостоящие, таким образом становятся доступными для читателя со скромными средствами, не пройдет многих лет, как наверняка не останется таких домов, где живут граждане с правом голоса и где не было бы своей собственной маленькой библиотеки».

В основном эти книги стоили по 6 шиллингов за штуку, и эту цену можно сравнить со стандартной ценой в 31 шиллинг 6 пенсов за роман в XIX веке.

Дальнейшее увеличение производства и снижение цены было достигнуто с выходом Irish Parlour Library, «Ирландской библиотеки для гостиной», запущенной Симмсом и Макинтайром (1847—1863, ок. 300 книг), и с Railway Library, «Железнодорожной библиотекой», Джорджа Раутледжа (1848—1898, 1300 томов). И та и другая серия ограничилась беллетристикой и продавалась по 1 шиллингу за штуку. Своим немедленным успехом они отчасти были обязаны тому, что лежали на прилавках привокзальных киосков под знаком фирмы WH Smith, первый из которых открылся в 1848 году на вокзале «Юстон». Фирма также приобретала для них специальные железнодорожные издания стандартных трехтомников, изданные одним топом по цене в 6 шиллингов.

По первой популярной серии на континенте, которая воспользовалась новыми преимуществами дешевого массового производства, ясно видно, что она создана по английскому образцу. Это была «Коллекция британских авторов» (позднее «и американских») лейпцигского печатника Кристиана Бернгарда Таухница (1816—1895), которая в 1842 году возвела его маленькое издательство в ранг фирмы с международной репутацией. Серия Таухница, включившая в себя в конечном счете (к 1939 г.) более 5400 наименований, в течение почти века была любимым спутником англоязычных путешественников по Центральной Европе и прямой дорогой к сокровищам английской и американской литературы для иностранных любителей и знатоков. Чтобы заручиться сотрудничеством английских авторов и издателей, Таухниц пошел на беспрецедентный шаг. Хотя в тогдашней ситуации в области международного авторского права он не обязан был этого делать, тем не менее он испросил разрешения авторов и добровольно уплатил им гонорар со своих перепечаток; в то же время он обязался не продавать их на территории Англии и Британской империи и не возражал против продажи оригиналов в Германии. Долгое время Таухниц не замечал возвращения высокого качества в типографику, но в 1930-х годах все же ввел некоторые радикальные изменения. Весь запас его книг погиб во время войны.

Уильям Шекспир – вот автор, который в конце концов стабилизировал эпоху популярных изданий хорошей литературы по сходной цене. Или, скорее, это была серия Unser Shakespeare, «Наш Шекспир», которая таким образом стала «сокровищем в кармане у бедняка». Ибо еще до Globe Shakespeare Макмиллана 1864 года, которой он за несколько месяцев продал 20 тысяч экземпляров по 3 шиллинга 6 пенсов, лейпцигский издатель Антон Филипп Реклам в 1858 году выпустил 12-томное собрание по полтора талера за том (4 шиллинга 6 пенсов), которое всего за полцены второй по дешевизне немецкой серии выдержало шесть изданий за один год. Более того, этот невероятный успех подвиг Реклама к тому, чтобы в 1865 году выпустить 25 отдельных пьес по цене, эквивалентной 3 пенсам (с 1871 г. – 2,5 пенса) за штуку.

В скобках можно заметить, что в те же самые годы из изучения Шекспира выросли исследования текстуальных проблем печатных текстов. «Критическая библиография», как ее теперь называют, возникла в 1855 году, ее зачинателем был Тихо Моммзен, брат великого историка, и выдающиеся достижения этой науки – совершенные А.У. Поллардом, Р.Б. Маккерроу, У.У. Грегом, Ф.П. Уилсоном и Фредсоном Бауэрсом, – все по-прежнему опираются на детальное изучение текстов шекспировского века.

Необычайный успех издания Шекспира навел Реклама на мысль издать унифицированную серию аналогичных книжиц высокого литературного качества по такой же низкой цене; каждая должна была продаваться отдельно. Так родилась Universal-Bibliothek, «Универсальная библиотека», Реклама, образец популярной серии для всего мира. Она началась в 1867 году с первой части гётевского «Фауста», и, хотя хребтом серии долгое время оставались пьесы, объявление о первых сорока выпусках уже говорит о рассказах, поэмах и эссе. Цена в 20 пфеннигов оставалась неизменной до 1917 года. Через 75 лет, в 1942 году, она насчитывала 8 тысяч выпусков, отпечатанных примерно 275 миллионами экземпляров. После уничтожения складских запасов во время войны и последующей советизации фирмы Реклам восстановил ее в Штутгарте в 1947 году. К 1955 году уже было переиздано более 600 наименований общим тиражом около 19 миллионов экземпляров, список их возглавляет «Вильгельм Телль» Шиллера с тиражом 624 тысячи.

К числу самых замечательных успехов «Универсальной библиотеки» нужно отнести норвежского драматурга Ибсена. Между 1877 и 1942 годами Реклам продал более 6 миллионов копий немецкого перевода девятнадцати его пьес; их список возглавляет «Пер Гюнт» с 719 тысячами, за ним идут «Кукольный дом» (584 тыс.) и «Призраки» (544 тыс.), и даже его стихотворные произведения добрались до стотысячной отметки. Некоторые считают это тем более замечательным, что Платон и Кант продались тиражом более 930 тысяч копий, за ними идет Шопенгауэр с 860 тысячами – притом что его первая книга за двадцать пять лет продалась в количестве всего лишь 140 экземпляров. Интерес для английского читателя представляет то, в каком порядке немецкие читатели предпочитали британских и американских писателей этой серии: Шекспир (6,4 млн), Диккенс (1,5 млн), Марк Твен (776 тыс.), Эдгар Аллан По (455 тыс.), Беллами (434 тыс.), Вальтер Скотт (424 тыс.), Оскар Уайльд (401 тыс.), Байрон (312 тыс.) а близко за ними следуют Дарвин и Фарадей. Послевоенная серия включает в себя переводы «Беовульфа», «Гулливера», «Робинзона Крузо», 14 пьес Шекспира и короткие рассказы Джозефа Конрада, Диккенса, Фарадея, Э.М. Форстера, Голсуорси, Хемингуэя, Киплинга, Джека Лондона, Эдгара По, Роберта Льюиса Стивенсона и Оскара Уайльда. Интересующиеся литературными вкусами и национальной психологией могут найти в этих списках неплохую пищу для размышления.

Массовое производство хорошего, дешевого материала для чтения по образцу серии Реклама было взято на вооружение многими немецкими издателями. Все они добились умеренного успеха, хотя никто не смог сравниться по популярности и уважению с их конкурентом, прежде чем издательство «Инзель-Ферлаг» запустило свою серию Insel-Bucherei, «Библиотека Инзель», в 1912 году. Это новое начинание было адресовано более взыскательной публике, нежели та, которая в первую очередь заботила Реклама и потому была строже в выборе своих книг. Однако к своим книгам массового производства по цене в 6 пенсов оно применило стандарты типографики и внешнего вида, которые до той поры были свойственны только изданиям класса люкс. Учитывая довольно высокоинтеллектуальную плату, успех Insel-Bucherei нужно считать комплиментом образованным классам Германии. Через двадцать пять лет, в 1937 году, было продано около 500 наименований тиражом 25 миллионов, причем на первых местах стояли Opfer-gang, «Жертвенный путь», Рудольфа Биндинга, Die Weise von Liebe und Tod des Cornets Christoph Rilke, «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке», Райнера Марии Рильке (примерно по 900 тыс. каждый) и Sternstunden, «Звездные часы человечества», Стефана Цвейга (ок. 500 тысяч); но даже антология стихов Кароссы, выбранных самим поэтом, к 1953 году достигла 150 тысяч. Очень скоро «Инзель-Ферлаг» стало выпускать книги с иллюстрациями – вплоть до пятидесяти черно-белых, полутоновых и цветных иллюстраций. Здесь, как и в случае с Рекламом, лишения межвоенного периода привели к повышению первоначальных цен, что, однако, не сказалось ни на производстве, ни на продажах.

В Великобритании долгое время не отваживались издавать популярные серии по таким низким ценам, как у Реклама и «Инзеля». Мало того, когда мистер (как он тогда звался) Аллен Лейн в 1935 году запланировал выпустить серию, которая, по его собственным словам, включит в себя хорошую литературу в привлекательной форме по цене пачки сигарет, высочайшие авторитеты английского издательского мира сразу же предсказали его скорый и неизбежный крах. Быстро стало ясно, что они ошиблись, и через короткое время издательство «Пенгуин» уже не просто перепечатывало известные художественные книги и биографии – в число первых десяти вошли книги Андре Моруа, Эрнеста Хемингуэя и Мэри Уэбб, – но и взялось за серьезную нехудожественную литературу, например The Intelligent Woman’s Guide to Socialism, Capitalism, Sovietism and Fascism, «Путеводитель по социализму, капитализму, советизму и фашизму для умной женщины», Шоу, Digging up the past, «Раскапывая прошлое», сэра Леонарда Вулли и The Mysterious Universe, «Таинственная вселенная», сэра Джеймса Джина. Благодаря политическим и международным кризисам, приведшим ко Второй мировой войне, издательство вскоре начало во множестве продавать Penguin Specials – актуальные книги по злободневным вопросам и проблемам мирового переустройства, которые специально заказывало авторам. В 1946 году, чуть более чем через десять лет после публикации первой книги, вышел перевод «Одиссеи» Э.В. Рью – также специально заказанный Алленом Лейном в качестве первой книги из новой серии переводов мировой классики – и к 1955 году был продан почти миллионным тиражом. Для сестринской серии «Пеликан Букс», такой же недорогой, большинство книг также было написано специально, в отдельных случаях продажи достигали трех или четырех сотен тысяч экземпляров. Во время войны – когда английские художественные галереи лишились своих сокровищ – громадной популярностью пользовались иллюстрированные монографии о современных художниках. А в последующие годы сотнями тысяч продавались книги по довольно узким аспектам археологии, отдельным философам и психологам, а также учебники по истории.

Вплоть до этого времени Shilling Series, «Шиллинговая серия», – название говорит само за себя, – запущенная Г.Д. Боном в 1850 году, большинством английских издателей считалась тем минимумом, который могла позволить себе книжная отрасль Англии, выпуская любую «Стандартную» или «Классическую библиотеку» – так назывались первая и последняя дешевые серии, выпущенные неутомимым Боном в 1846 и 1853 годах соответственно.

Единственным исключением из этого правила была National Library, «Национальная библиотека», Кассела. Ее редактор Генри Морли (1822—1894) до этого редактировал «Универсальную библиотеку», которую публиковал Раутледж по обычной цене в 1 шиллинг. «Национальная библиотека» была пущена в печать в 1886 году, и за четыре года вышло 214 томов с недельным интервалом по цене 3 пенса в бумажном переплете и 6 пенсов в тканевом. Морли написал предисловия ко всем томам, и серия охватила практически весь спектр английской литературы. Серия включила в себя стандартный набор беллетристики, не охраняемой авторским правом, но с соблюдением строгих моральных принципов, и сочинения, подобные «Декамерону» и «Тому Джонсу», тщательно отсеивались. «Библиотека» имела большой успех, и в среднем каждое наименование продавалось по 30 тысяч экземпляров; а всего их число достигло почти 7 миллионов. Среди бесчисленного количества читателей, которым она подарила «особое наслаждение», был один бедный школьник из валлийской деревушки, который впоследствии станет сэром и профессором Эрнестом Баркером. Некоторое время спустя цена поднялась до 6 пенсов, но книги продавались еще много лет. Позднее, в 1907– 1908 годах, Кассел предпринял издание аналогичной серии под названием People’s Library, «Народная библиотека», в которую вошло 120 томов, продававшихся по 8 пенсов. В основном это была беллетристика, разбавленная «Опытами» Бэкона, «Размышлениями» Марка Аврелия и неизбежными «Опытами» Маколея.

Особое положение этих двух проектов Кассела можно объяснить двумя причинами. Одна из них – высокая стоимость производства в Англии из-за высоких заработков английских наборщиков и печатников. Вторая – отношение викторианской публики. Казалось, она хотела какой-то более существенной пищи для чтения, по крайней мере в смысле размера, и потому предпочитала более толстые книги, которые в «Универсальной библиотеке» Реклама были бы разделены на три, четыре и более «выпуска», и к тому же в прочном переплете, за который Реклам попросил бы дополнительную плату.

Расширению «Универсальной библиотеки» Реклама весьма способствовало то, что в 1867 году истекло эксклюзивное авторское право, которое в германской конфедерации охраняло некоторых авторов и издания. С тех пор через тридцать лет после смерти автора его сочинения переходили в разряд «общественно доступных». Это сразу же позволило включить в дешевые серии Гёте, Шиллера, Лессинга, Клейста, Э.Т.А. Гофмана, Жана Поля и других классических и романтических авторов.

Аналогичные следствия для английского рынка возымел Закон об авторском праве 1842 года. В нем оговаривалось, что авторское право прекращается через семь лет после смерти автора или через сорок два года после первой публикации книги. В итоге около 1900 года большинство сочинений Диккенса, Теккерея, Дизраэли, Литтона, Джорджа Элиота, сестер Бронте, Карлейля, Рескина – словом, всех великих викторианцев – стали доступны для издателей. И английские (как и шотландские) издатели не стали медлить и воспользовались открывшимися возможностями.

Поэтому не случайно, что всего за два года появились все знаменитые серии дешевых переизданий, дошедшие до наших дней: New Century Library, «Библиотека нового века», Нельсона в 1900 году, превратившаяся в Classics, «Классику», Нельсона же в 1905 году; World’s Classics, «Мировая классика», запущенная Грантом Ричардсом в 1901 году и перенятая издательством Оксфордского университета в 1905 году; Pocket Classics, «Карманная классика», Коллинза в 1903 году и Everyman’s Library, «Библиотека для каждого», Дента в 1906-м. Эти серии не могли не быть во многом похожи друг на друга, ведь они обслуживали потребности буквально одних и тех же классов и категорий читателей, как их понимали и угадывали издатели и редакторы буквально одинакового коммерческого и научного уровня. Если начать с самого мимолетного и самого болезненного для покупателя аспекта, никто из них не смог удержать первоначальную или даже одинаковую цену. В качестве компенсации и Коллинз в своей переизданной и исправленной New Classics, «Новой классике», и Дент в своей новой «Библиотеке для каждого» крупного формата тщательно пересмотрели верстку, разметку, типографику и переплеты в соответствии с более взыскательными требованиями современного книжного дизайна. Коллинз и Нельсон в основном сосредоточились на романах, рассказах и другой художественной прозе; а «Мировая классика» и «Библиотека для каждого» решили забросить свои сети шире и включили поэзию и пьесы, историю и биографии, теологию и философию, обращаясь, по словам Дж.М. Дента, «ко всем видам читателя: к рабочему, студенту, культурному человеку, ребенку, мужчине и женщине».

Успех четырех серий был мгновенным и долговечным. К середине 1955 года в серии Нельсона вышло уже 50 миллионов экземпляров; Коллинза – продано более 25 миллионов примерно 300 наименований, 4,5 миллиона из них – с 1945 года, когда в печати находилось всего около 130 наименований. «Библиотека для каждого» Дента с тысячей томов достигла общих продаж почти в 41 миллион, а «Мировая классика» с 550 наименованиями – около 12,5 миллиона.

Если посмотреть на то, какие книги в этих популярных сериях продавались больше всего, это заставляет задуматься. Только четыре книги из серии Коллинза удержались среди 12 самых продаваемых за прошедшие двадцать лет: «Дэвид Копперфильд», неизменно занимавший первое или второе место, «Оливер Твист», «Рассказ о двух городах» и «Остров Сокровищ», а следом за ними близко идут «Лорна Дун», «Гордость и предубеждение» и «Джен Эйр»; после них снова возвращается Диккенс с «Большими надеждами», «Записками Пиквикского клуба» и «Николасом Никльби». Вероятно, когда на Би-би-си выпустили некоторые из этих и других историй в виде сериалов и фильмов, это дало дополнительный стимул к продажам – и это нужно учитывать, рассматривая влияние радио, телевидения и кино на книжный рынок.

Из 24 бестселлеров Коллинза 14 также числятся среди 65 самых продаваемых книг в серии «Для каждого». Они включают в себя 10 нехудожественных книг, среди которых заслуживают упоминания два тома Платона (как у Реклама), Декарт, Дж.С. Милль, «Капитал» Карла Маркса, Коран (включенный по предложению Бернарда Шоу), а также, что менее удивительно, Пепис, Босуэлл и Гиббон. Сэр Вальтер Скотт представлен только один раз («Кенилвортом») у Коллинза и вовсе не представлен в топ-списке Дента – по существу, «Новая классика» Коллинза теперь содержит только восемь романов Скотта по сравнению с 21 в старой серии.

Из бестселлеров «Мировой классики» «Золотая сокровищница» Пелгрева также фигурирует в первых рядах у Коллинза и «Библиотеки для каждого», а «Лорна Дун» – у Коллинза. В остальном оксфордская серия числит среди полудюжины своих самых успешных книг Twenty Three Tales, «Двадцать три рассказа», Толстого, два тома English Short Stories, «Английских рассказов», и сборник English Essays, «Английских эссе».

Историка литературы может заинтересовать выбор первой полудюжины названий, с которых начались эти серии. «Мировая классика» началась с «Джен Эйр», сборника стихотворений Теннисона, «Векфилдского священника», «Застольных бесед» Хэзлитта, сборника стихотворений Китса, «Оливера Твиста», «Очерков Элии» и «Грозового перевала». «Библиотека для каждого» первыми выпустила «Жизнь Джонсона» Босуэлла (2 тома), «Жизнь Наполеона» Локхарта, «Сказки» Андерсена, «Книгу чудес» и «Истории Тэнглвуда» Готорна. Коллинз начал с книг «Дэвид Копперфильд», «Кенилворт», «Адам Бид», «Два года назад», «Джон Галифакс, джентльмен» и «Вперед, на запад!». Эти книги являются удивительным свидетельством разборчивости и вкуса редакторов соответствующих серий. Эрнст Рис (1859—1946), редактировавший «Библиотеку для каждого» от ее задумки до самой своей смерти, был, пожалуй, самым влиятельным из них.

Предполагалось, что столь поразительные продажи этой «классики» в большой степени «искусственные», потому что очень многие книги из них входят в число тех, которые более-менее часто встречаются на школьных экзаменах. Таким образом, обязательное чтение, а не естественный интерес к литературе объяснил бы популярность «Гордости и предубеждения» или «Дэвида Копперфильда». Разумеется, обязательное чтение может стимулировать продажи отдельных авторов; и в одном случае само издательство «Коллинз» явно приписывает этой причине внезапный и более не повторявшийся взлет одной книги на пятое место в серии: это «История господина Полли» Г.Дж. Уэллса в 1948—1953 годах. Однако трудно поверить, что попадание рассказов О. Генри в группу бестселлеров «Новой классики» Коллинза хоть в какой-то степени обязано диктату экзаменационных комиссий. Более того, «Дэвид Копперфильд» также возглавляет и список английских прозаиков в библиотеке Реклама – а его редко читают в немецких школах. Более того, первая часть «Фауста» Гёте, которая входила в Германии в школьную программу, в 1942 году была продана в количестве 1,89 миллиона экземпляров, а вторая часть «Фауста», которую не изучали в школах, была продана в количестве 1,46 миллиона экземпляров – разница всего лишь в 400 тысяч за семьдесят пять лет.

Необычайный успех сочинений Толстого в «Мировой классике» гораздо меньше можно отнести на счет какого-либо обязательного чтения в школах или колледжах. Его «Война и мир» продавалась самыми крупными тиражами во время Второй мировой войны, когда тема романа и всеобщее восхищение всем русским могли сыграть в продажах свою роль. Но эссе, письма и рассказы Толстого были популярны и до войны, и его великие соотечественники Достоевский, Тургенев, Гоголь и Чехов тоже нашли свое место в «Библиотеке для каждого».

Заключение

У печатного слова появились соперники в виде фильмов, радио и телевидения. Печатный станок дал миллионам людей возможность одновременно прочесть один и тот же текст; а радио, телевидение и кинематограф позволили миллионам людей одновременно услышать одну и ту же речь и увидеть одно и то же зрелище.

Конечно, количество людей, которые ищут развлечения и наставления в кинофильмах и телепрограммах, все увеличивается. Однако уменьшается ли количество читателей книг? Издатели, книготорговцы, учителя и библиотекари могут засвидетельствовать тот факт, что в наши дни многие берутся за книгу после того, как прослушали литературную передачу, или после того, как посмотрели экранизацию пьесы или повести. Мирное сосуществование печати, слуховых и зрительных средств коммуникации в большой степени гарантировано психофизиологическим устройством человека. Фундаментальное разделение на визуальные, слуховые и моторные типы означает, что они получают главные и сильнейшие импульсы через глаза, уши и мышцы соответственно. Эти типы, хотя, конечно, не так четко выраженные, достаточно дифференцированы, чтобы гарантировать постоянное существование бог о бок трех групп людей, которые получают глубочайшие впечатления и черпают удовлетворение, либо читая напечатанные слова, либо слушая произносимые слова, либо глядя на изображение этих слов.

До дней Эдисона и Маркони печатник был единственным распространителем слова в массовом и единообразном виде. Потеряв эту монополию, печати придется пересмотреть свое положение, о котором можно (с долей шутки) сказать, что оно оставалось неизменным со времен Гутенберга. Однако, поскольку эта открытая конкуренция обязательно приведет к дальнейшему усовершенствованию искусства печатника, все это к лучшему. В конечном счете это принесет пользу публике – высшему судье трудов печатника, и печатник продолжит удерживать гордое положение человека – как гласит эпитафия Гутенберга – «заслужившего уважение всех народов и языков».

Примечания

1

Колыбель, происхождение (лат., мн. число). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Колофон – текст на последней странице рукописной или старинной печатной книги, в котором сообщаются сведения об авторе, месте и времени создания.

3

Роман с ключом (фр.) – светский роман, за героями которого угадывались реальные лица; ключ к нему – список зашифрованных прототипов.

4

В городе Адриаке некий Иоганн из Шпейера сынов впервые напечатал книги с помощью латунных форм.

5

В одну шестнадцатую долю листа.

6

Искажение истины и введение в заблуждение (лат.).

7

П олиглотта – книга, в которой рядом с основным текстом помещен его перевод на несколько языков. Наиболее часто в виде полиглотты издавалась Библия.

8

Гексатеух – шесть первых книг Библии.

9

Хамфри Ланкастерский, герцог Глостер – государственный деятель Англии и меценат, пользовавшийся популярностью в народе.

10

Республика Литературы (лат.).

11

«Залихватский», «смурной», «виски» на шотландском диалекте.

12

«М эйфлауэр» – торговое судно, на котором в Северную Америку прибыли англичане, организовавшие одно из первых поселений.

13

Формы мн. числа – oxen и mice.

14

Хорас Харт – английский печатник и биограф, составитель «Правил для наборщиков и читателей»; Уильям Коллинз – шотландский учитель, редактор и издатель, родоначальник известного толкового словаря английского языка.

15

Джонсон – английский литературный критик, лексикограф и поэт XVIII в., автор знаменитого толкового словаря английского языка.

16

«…Без калама, стиля или пера, но благодаря чудесному согласию, соразмерности и гармонии пуансонов и литер отпечатан и закончен» (лат.).

17

«.Иоанна по фамилии Бонемонтано [то есть Гутенберг – «Добрая Гора»], кой первым из всех изобрел печатное искусство, посредством коего ни каламом (как то было в древности), ни пером (как поступаем мы), а медными литерами книги создаются и поистине с легкостью, изысканностью и красотою» (лат.).

18

Библия бедных – сборник сцен и рассказов из Священного Писания в картинках.

19

Смерть, суд, рай и ад.

20

Уильям Сесил и Фрэнсис Уолсингем – государственные деятели Англии XVI—XVII вв.

21

Когда в будущих веках Бирмингем упрекнут за бунты и злодеяния, тогда среди своих почтенных жителей он найдет одно-единственное имя, которое спасет его от полного позора.

22

«Круглоголовые» – сторонники парламента в гражданской войне в Англии 1641—1652 гг.

23

«[Отпечатано] Печатней Иоанна Баскервиля», «Отпечатано литерами Бодони», «Из Королевской типографии», «Отпечатано и издано Б.Г. Тойнером».

24

Роджер де Коверли – придуманный Стилом чудаковатый сельский джентльмен.

25

Издание индекса прекращено в 1966 г.

26

Турецкое i соответствует звуку ы.

27

В оригинале «Варавва же был разбойник».

28

К тебе, немея от страха и надежды, приходят неоперившиеся авторы с рукописями, а ты все напечатаешь и кое-что продашь – мой Марри.

29

Флит-стрит – собирательное название британской прессы.

Content

Штейнберг Зигфрид Генрих История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий

Зигфрид Генрих Штейнберг История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий

Вступление

Глава 1 Первый век печати 1450-1550

Инкунабулы

Гутенберг

Разработка шрифтов

Прямой римский шрифт

Готический шрифт

Распространение книгопечатания

Германия

Италия

Франция

Испания и Португалия

Англия

Печать на греческом и иврите

Книгопечатание на разговорных языках

Печатник и издатель

Первые бестселлеры

Титульный лист

Иллюстрирование книг

Глава 2 Эра консолидации 1550-1800

Разработка шрифтов

Римский (прямой) шрифт

Готический шрифт

Ирландские и англосаксонские шрифты

Книгопроизводство

Нидерланды

Франция

Англоязычные страны

Издатели и меценаты

Официальная и частная печать

Читающая публика

Периодическая печать

Библиотеки

Цензура

Глава 3 XIX век и далее

Технический прогресс

Латинский алфавит на письме и в печати

Издательское дело

Цензура

Официальная и частная печать

Читающая публика

Бестселлеры и книги устойчивого спроса

Популярные серии

Заключение

Примечания