Роберт Бёрд

Андрей Тарковский: стихии кино

Редактор Гелена Сает

Корректор Антон Парамонов

Дизайн и макет Никита Михин

Менеджер проекта Марина Сидакова

Все права защищены

© Роберт Бёрд, текст, 2020

© Никита Михин, макет, 2021

© Музей современного искусства «Гараж», 2021

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2021

* * *

От автора

В процессе исследования творчества Андрея Тарковского (как до, так и после издания англоязычной версии этой книги в 2007 году) мне посчастливилось лично познакомиться со многими спутниками режиссера в его жизненном и творческом пути, которые щедро делились со мной ценными сведениями о его фильмах и корректировали мое представление о них. Хочу выразить особую благодарность Марине Арсеньевне Тарковской и Александру Витальевичу Гордону, Андрею Андреевичу Тарковскому, Евгению Цымбалу, Ирине Браун, Роберту Брайану, Михаилу Лещиловскому, Лейле Александер-Гаррет и Науму Клейману. Также хочу поблагодарить организаторов научных конференций под эгидой кинофестиваля «Зеркало», посвященных Тарковскому, на которых мне удалось познакомиться со многими ведущими специалистами по изучению его творчества. Книга была бы невозможна без содействия сотрудников нескольких архивов: архива киноконцерна «Мосфильм», РГАЛИ и Государственного центрального музея кино. Русскоязычное же издание книги стало возможным благодаря издательской группе Музея современного искусства «Гараж», с которой мы сотрудничали в неожиданно нелегких условиях; я искренне благодарен им всем, в особенности Марине Сидаковой, Ольге Дубицкой и Рут Эддисон. Отдельное спасибо Петру Багрову, всегда готовому поделиться своими познаниями и находками. Посвящается же книга ее ангелу-покровителю Науму Ихильевичу Клейману.

Роберт Бёрд

Чикаго, 20 апреля 2020 года

Введение: стихии кино

В автобиографическом очерке «Охранная грамота» Борис Пастернак рассказывает, как он отказался от карьеры композитора и определился как поэт, когда вдруг осознал, что в отличие от своего кумира Александра Скрябина он не обладает абсолютным слухом. Лет через пятьдесят после этого судьбоносного решения молодой Андрей Арсеньевич Тарковский, поклонник творчества Пастернака и сын видного советского поэта, тоже пожертвовал музыкой, выбрав своим поприщем кинематограф. Тарковский никогда не мог объяснить, чем и когда именно кино привлекло его к себе. Его, скорее, отталкивало многое в фильмах того времени – будь то лакированные сталинские мюзиклы или коммерческий блеск Голливуда. Как и Пастернака, Тарковского ждали немалые мытарства на избранном им творческом пути. Однако именно в кино Тарковский открыл в себе что-то вроде абсолютного слуха, то есть безупречный эстетический вкус и чуткую восприимчивость к культурным импульсам, благодаря которым каждый из его семи полнометражных художественных фильмов становился крупным событием в СССР и по всему миру.

Слава Тарковского началась с «Иванова детства» (1962), осиротевшего сценария, который поручили начинающему режиссеру лишь после того, как потерпели крах первые съемки, проведенные под руководством старшего коллеги. Тарковский снял фильм в плавной манере советской «новой волны», совпавшей с периодом хрущёвской «оттепели». Для Запада дебют Тарковского, наряду с такими картинами, как «Летят журавли» Михаила Калатозова (1957), «Баллада о солдате» Григория Чухрая (1958) и «Два Фёдора» Марлена Хуциева (1958) – на последнем Тарковский проходил практику как ассистент режиссера, – открыл неожиданный взгляд не только на лишения и подвиги советских людей во время Второй мировой войны, но и на возрождающуюся советскую культуру, которая нашла отражение в образах молодых героев фильма и в смелой, самоуверенной эстетической манере его столь же молодых творцов. Как в Советском Союзе, так и за рубежом, «Иваново детство» уловило дух культурного момента: о фильме писали такие властители дум, как Жан-Поль Сартр и Альберто Моравиа, – и тридцатилетний Тарковский оказался предметом восхищения на главных европейских кинофестивалях и на страницах ведущих европейских журналов, что придало ему небывалый авторитет дома.

В отличие от многих своих ближайших соратников, Тарковский не позволил ранней славе заглушить более тонкие запросы его художественного видения. Если иные яркие звезды этого периода вскоре стали едва различимыми винтиками в аппарате советского кино, то Тарковский находился в постоянном конфликте с советской киносистемой, которая больше всего заботилась о своем бесперебойном функционировании, и Тарковский для нее был одновременно источником прибыли, гордости и раздражения. Его второй полнометражный фильм, грандиозный, эпический «Андрей Рублёв» (1966), тут же стал классикой и своего рода евангелием для советской интеллигенции, запечатлевающим ее смутные духовные стремления, чувство угнетенности, тоски и нереализуемых возможностей. Как и следующие картины Тарковского, «Андрей Рублёв» остался вдвойне недоступен рядовому советскому зрителю в силу своей непривычно сложной художественной структуры и жестких ограничений на его показ. Однако попытки системы предотвратить распространение фильма (после многократных задержек и проволочек еще во время подготовки и производства, в контексте начинающегося застоя фильм был положен на полку на три года, пока копия не попала таинственным образом на Запад и не была показана на кинофестивале в Каннах) только усилили резонанс фильма в советской культуре. Во многом «Андрей Рублёв» стал кинематографическим эквивалентом роману Пастернака «Доктор Живаго» (1957), который на десятилетие раньше получил признание на Западе и оказал заметное влияние на эпизодическую повествовательную структуру фильма: к тому же если роман заканчивается стихами Юрия Живаго, то в конце фильма мы видим рублёвские иконы, причем в ослепительно ярком цвете. Как Пастернак и как Александр Солженицын, который не удовлетворился официальным признанием повести «Один день Ивана Денисовича» (1962) и принялся за грандиозный и дерзкий «Архипелаг ГУЛАГ», за свои испытания Тарковский был награжден несравненным культурным авторитетом как дома, так и за рубежом. Даже будучи запрещенным, «Андрей Рублёв» решительно повлиял на лучшие советские и восточноевропейские фильмы конца 1960-х, а после аншлага в Каннах в 1969 году это влияние мгновенно распространилось по всему миру. Каждая из последующих картин Тарковского – «Солярис» (1972), «Зеркало» (1974), «Сталкер» (1979) – сыграла роль барометра общественных настроений и творческих устремлений советской интеллигенции. На Западе каждый фильм Тарковского воспринимался как откровение, подтверждающее его статус единственного после Сергея Эйзенштейна советского кинорежиссера, выдерживающего сравнение с великими русскими писателями и композиторами по масштабу их эпических повествований и формальных поисков, одновременно глубоко национальных и универсальных.

В 1982 году Тарковский уехал из СССР на съемки фильма «Ностальгия» (1983), – совместный советско-итальянский проект, в котором затрагивалась проблема особой тоски, испытываемой русскими людьми вдали от родины. В 1984 году временный разрыв стал окончательным; во многом это событие знаменует последний, трагический отказ советской системы от возможностей возрождения изнутри, силами своих наиболее ярких талантов. Однако нельзя сказать, чтобы Запад предоставил лучшие условия для Тарковского как художника, глубоко чуждого коммерции. В своем последнем фильме «Жертвоприношение» (1986), поставленном в Швеции при поддержке Шведского института кино, Тарковский впервые реализовался в полном отрыве от русско-советской киносистемы, выступая целиком в амплуа международного кинематографиста. Его творчество оказало значительное влияние на стиль современного европейского кино, особенно это касается распространения открытых повествовательных структур, отрешенного наблюдения и задумчивого настроения – того, что теперь иногда называют «медленным кино». Переведенная на многие языки книга «Запечатлённое время» закрепила за Тарковским статус режиссера-теоретика, на одном уровне с Эйзенштейном и Жан-Люком Годаром.

При этом, совпав по времени с началом горбачёвской перестройки, смерть Тарковского в конце 1986 года подчеркнула то, насколько неотделимо его творчество от политического контекста. Почти сразу Тарковский был посмертно «причислен к лику святых» русско-советской культуры, как последний исповедник от утраченной советской интеллигенции, и в России его личность и творчество остаются идеологическими знаками едва ли не в большей степени, чем явлениями эстетического порядка. Это лучше всего видно по «Жертвоприношению», в котором нередко видят завещание Тарковского миру, предупреждение о катастрофах, грозящих человечеству от ядерного оружия и капиталистической меркантильности, или же отражение раздробленности и бесприютности современной цивилизации. Подобное прочтение «Жертвоприношения» и всего творчества Тарковского получает крепкое подспорье в виде его текстов, написанных в течение двадцати пяти лет, чаще всего на основе интервью. Постепенно эти тексты приобретали иератическую интонацию, подкрепляющую его духовный авторитет среди его ярых поклонников как на постсоветском пространстве, так и на Западе. Представление о Тарковском как о духовном наставнике получило подтверждение и в его дневнике, опубликованном под характерным названием «Мартиролог». Поэтому неудивительно, что в его фильмах ищут мистические пророчества о Чернобыле, о собственной его смерти, о распаде СССР или о надвигающемся апокалипсисе. Воспринятые в таком духе семь полнометражных картин Тарковского не только ставятся в один ряд с классическими произведениями русских писателей и композиторов – для некоторых они становятся священным «седьмифильмием», сопоставимым по вызываемому благоговению с библейским Пятикнижием. Впрочем, во время спиритического сеанса сам Пастернак якобы предрек Тарковскому, что ему суждено будет создать именно семь фильмов[1].

На мой взгляд, искатели этих и подобных им сивиллинских пророчеств ошибаются в жанре произведений Тарковского. Его цель никогда не состояла в том, чтобы навязывать реальности собственные воззрения или заменять реальность воображаемой утопией (или дистопией) собственного изобретения. Вся его творческая установка была рассчитана на то, чтобы запечатлеть реальность вместе со всей ее непредсказуемостью и беспредельными возможностями. В своих картинах Тарковский не ораторствовал; он присматривался и прислушивался к миру, к его стихиям – и к стихиям кино как особому способу познания и выражения.

Абсолютный слух Тарковского в кино, а не агиография или полемическое идеологизирование его творчества, является главной темой настоящей книги. Десять стихий его киноэстетики анализируются на материале его фильмов и других творческих проектов, которые берутся в более или менее хронологическом порядке. Первые три главы составляют рубрику «Земля», где рассматриваются материальные условия кинематографического мира Тарковского: система, в пределах которой он сформировался и работал как художник; пространства, которые он создал на экране; и сам экран, в котором он открыл исключительную выразительную глубину. Разговор в этих главах основан преимущественно на его ранних картинах, в их числе «Каток и скрипка», «Иваново детство» и «Андрей Рублёв». Следующие три главы, объединенные под рубрикой «Огонь», рассматривают дискурсивные аспекты фильмов Тарковского: взаимодействие образа и слова (с особым вниманием к «Андрею Рублёву»), роль повествовательности (особенно в случае «Соляриса») и место социального воображаемого, или образного подсознания (в основном в фильме «Зеркало»). В следующих трех главах («Вода») ведущей темой становится структура образа, который запечатлевает чувственный опыт и время в отдельном кадре. В этом разделе анализируются главным образом «Сталкер» и «Ностальгия», наряду с театральными постановками Тарковского («Гамлет» Шекспира, «Борис Годунов» Мусоргского) и документальным фильмом-эссе («Время путешествия»). В заключительной главе, посвященной «Жертвоприношению», рассматривается неуловимая атмосфера киномира Тарковского, которая пропитывает его пространственные, дискурсивные и эстетические конструкции чувством хрупкой, но бесконечной потенциальности. Итогом этого анализа, смею надеяться, будет более полное представление о подходе Тарковского к кино, которое поможет читателю сформулировать свои мысли по поводу отдельных фильмов и заодно осмыслить стихии его творчества в целом.

Невзирая на всемирную славу Тарковского, его творчество остается во многом непознанной территорией для критического анализа и теоретического размышления о кино; его имя поразительно редко встречается в общей литературе о кино, как популярной, так и академической. На русском языке написано великое множество мемуаров и биографических очерков о Тарковском, но по сей день нет полного и достойного издания его книги «Запечатлённое время» на языке оригинала, не говоря уж о лекциях, статьях и интервью. Существует несколько солидных томов архивной документации о картинах Тарковского и немалое количество тенденциозных истолкований его метафизических и религиозных «учений», но за исключением классической книги Майи Туровской «7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского» (1991) нет ни одного общего путеводителя по его картинам как произведениям киноискусства, которые стремятся скорее ставить вопросы, чем давать четко сформулированные и образно зашифрованные (и легко расшифруемые) ответы.

Настоящая книга ставит себе целью заполнить эту лакуну хотя бы частично, предлагая подробный анализ всего «седьмифильмия» и других творческих проектов Тарковского, основанный на внимательном изучении как самих произведений, так и всех доступных автору опубликованных и архивных источников. Отчасти появление этой книги вызвано желанием оспорить утвердившийся взгляд на Тарковского как «больше чем режиссера». Да, Тарковский плодотворно работал и в других видах искусства, создавая постановки на радио, в театре, на оперной сцене, выступая в качестве актера, сценариста и автора теоретических и дневниковых текстов. Но из этого не следует, что он был пророком, философом, социологом или чем-то еще в этом роде. В этой книге освещаются все грани творческой личности Тарковского, каждая на своем месте и в контексте целого, однако она предлагает рассматривать Тарковского прежде всего как кинорежиссера, творчество которого может быть осмыслено лишь в стихиях кино, как откровение прежде всего именно об этих стихиях.

Хотя многие чувствуют, что Тарковский создал нечто совершенно исключительное в кино и для кино как вида искусства, мнения по поводу их определяющего качества расходятся. Можно по праву считать его картины попытками оправдать его же заявление, сделанное еще в самом начале его творческого пути: «Кино – высокое искусство, а не развлечение»[2]. В частности, по сравнению с жанровым кино, которое преследует цели развлечения, прибыли и идеологической и социальной педагогики, истории и персонажи Тарковского кажутся лишь поводом для показа запачканных землей предметов, горящих зданий, пропитанных водой пейзажей и прежде всего незримой, но чувственно осязаемой атмосферы.

Андрей Тарковский. Фотография Григория Верховского

Идея о том, что творчество Тарковского основано на изучении четырех стихий (земля, огонь, вода и воздух), порой выражается в довольно банальной форме, как, например, в документальном фильме Донателлы Бальиво «Андрей Тарковский: Поэт в кино», где кадры с Тарковским, сидящим на дереве, перемежаются с кадрами текущей воды, мха и пушистых животных. Однако осознание некой особой стихийности в картинах Тарковского также служит точкой отсчета в таких блестящих исследованиях, как фильм-эссе режиссера Криса Маркера «Один день Андрея Тарковского» (1999) и статьи теоретиков Славоя Жижека и Фредрика Джеймсона. Джеймсон, например, пишет о том, как у Тарковского «камера выслеживает мгновения, когда стихии говорят», благодаря чему она нам открывает «истины мхов»[3]. Но и для Джеймсона стихийный характер фильмов Тарковского связан с наивной верой режиссера в объективность киноизображения: «Наиболее глубокое противоречие у Тарковского… заключается в идеализации мира без созданных человеком технологий, достигнутой с помощью самой что ни на есть высокой технологии фотографического аппарата. Нет [у Тарковского] рефлексивного осознания этого второго, потайного присутствия, а это угрожает превратить его мистический взгляд на природу в чистой воды идеологию»[4].

Прав ли Джеймсон в том, что кино Тарковского – это попытка загнать джинна «духовности» обратно в бутылку современности посредством самого современного и профанного из искусств и что под видом объективного запечатления хода времени с помощью фирменных длинных планов художник лишь щеголяет своей виртуозностью?

Недостаток подобного скептического отношения к Тарковскому заключается не только в том, что оно игнорирует многочисленные и заметные случаи метакино в таком фильме, как «Зеркало», где пролог начинается с телевизора и заканчивается тенью микрофона, как будто случайно вторгающейся в кадр, и где документальные кадры выдвигают на первый план фигуру кинооператора как особого свидетеля истории. Джеймсон также не замечает авторскую монограмму «АТ» на шлемах полицейских и на пачках сигарет в «Сталкере» или сцены в той же картине, когда жена героя обращается прямо к камере или зрителю, ломая «четвертую стену» чисто по-брехтовски (или даже по-годаровски), держа при этом в руках пачку сигарет с тем же логотипом «АТ». Наряду со многими менее броскими моментами в этих фильмах, эти детали ставят под глубокое сомнение если не искренность, то по крайней мере наивность претензий Тарковского на откровение «истин мхов». Недостаток скепсиса Джеймсона заключается еще пуще в том, что он вообще ошибается в характере кинотворчества Тарковского, которое целиком было направлено как раз не на создание некого суррогата трансцендентности, а на исследование киноаппарата как «высшей технологии», оказывающей значительное влияние как на чувственный, так и на духовный опыт зрителей. «Мистика» Тарковского раскрывается лишь в технике; его кино о стихиях требует учета стихий самого кино.

Об этом метко писал Вадим Юсов, главный оператор на первых четырех картинах Тарковского (если учесть и дипломную работу «Каток и скрипка»), отмечая, что в современном мире вообще и в кино в частности «научно-технический прогресс коснулся сферы духовной деятельности человека»[5]. Тарковский остро осознавал прецедент, созданный предшествующей историей кино: «За десятилетия своего развития… кино уже завоевало возможность и право формировать и выражать духовный уровень человечества. Убежден, что уже нечего больше изобретать и накапливать: твердь от воды уже отделена»[6]. Из этого следует не только то, что технология обладает духовным смыслом, но и то, что отныне духовность может рассматриваться не иначе, как в свете технологий, и даже то, что «духовность» сама является определенной технологией существования и поведения. Таким образом, принимая всерьез тот духовный потенциал, который многие привыкли искать в фильмах Тарковского, в этой книге я подвергаю его анализу и проверке на основании строгих исторических, эстетических и даже технологических критериев. Фильмы Тарковского не только выдерживают такой анализ – они его требуют.

Сила фильмов Тарковского не в том, что они улавливают «потайное присутствие» природы России или какой-либо еще абстракции, а в том, как они из стихий кино создают условия совершенно нового чувственного опыта, доступного лишь зрителю, находящемуся перед экраном. Уже в 1962 году Тарковский выражал намерение основывать свое творчество на проблеме «отношений между зрителем и художником», тем самым давая понять, что он будет изображать «землю» или «народ» не как зримый ландшафт или конкретную человеческую массу, а как смутные фигуры на плоском экране, которые зрителю приходится дополнять в своем воображении. Правда, Тарковский, в духе своего общества и времени, в самом начале творческого пути рассматривал отношения между зрителем и экраном преимущественно в дидактическом ключе, призывая кинопромышленность браться за «воспитание эстетических вкусов зрителя», для того чтобы создать «самый передовой кинематограф в мире» и выполнить «новые идейно-эстетические задачи, которые ставит сегодня перед искусством кино Коммунистическая партия»[7]. Однако в каком бы дискурсивном мире он ни находился – в Советском ли Союзе эпохи «оттепели» или эпохи застоя, на капиталистическом ли Западе, среди коллег, учащихся или зрителей, – чаще всего Тарковский разрешал проблему чисто эстетически, т. е. посредством чувств и эмоций. Как говорил он сам, «в кино нужно не объяснять, но воздействовать на чувства зрителя, а разбуженная эмоция уже даст толчок мысли»[8]. А по словам кинорежиссера Алексея Германа, Тарковский был не «великим мыслителем», а «великим практиком»[9]. Славой Жижек ехидно отмечает, что «кинематографическая фактура Тарковского подрывает его же идеологический проект»[10], но на самом деле единственным «проектом» Тарковского и было создание этой самой кинематографической фактуры, в которой «идеи» неотделимы от их материального воплощения. «Идеологический проект» Тарковского возник лишь потом, как способ самообороны в мире, требующем идеологической самоидентификации. Тарковский мало высказывался непосредственно по поводу советской системы, за исключением разве что мимолетных кадров с изображениями Сталина в разрушенном доме старика в «Ивановом детстве» и в документальном монтаже «Зеркала». Земля для него была набором пространственных и социальных ограничений, обусловливающих изображение мира на экране. Подобно иконам в «Андрее Рублёве», его фильмы являются горнилом идеологий и всего социального воображаемого, которые сгорают при соприкосновении с реальным временем человеческой жизни и с человеческой телесностью, оставляя лишь негативный отпечаток – или даже рану – от мимолетного прикосновения мира иного. С моей точки зрения, Тарковский никогда не забывал, что он изображает мир лишь сквозь некую преломляющую оптическую среду, как сквозь пленку влаги. Четвертая природная стихия – воздух – наиболее тесно ассоциируется с атмосферой человеческой жизни, протекающей во времени, но по самому своему определению даже в фильмах Тарковского это непременное условие жизни остается незримым и неизобразимым, хоть и осязаемым почти физически.

Категорию «стихийное кино» (или же «кино стихий») я предлагаю отчасти вместо установившегося, но устаревшего термина «поэтическое кино». В одном из своих поздних текстов Тарковский назвал себя «поэтом, а не кинематографистом», но тут же отверг «так называемое поэтическое кино, в котором все нарочно делается непонятным, и режиссер вынужден выдумывать оправдания для того, что сделал»[11]. Но «поэтическое кино» – это не просто фильмы, в которых создание атмосферы получает приоритет над мизансценой, рассказом или образом, или фильмы, рассчитанные на элитарного зрителя и на престиж студии. Теоретики часто возводят поэтическое кино к самой природе кинематографического искусства. Французские критики Луи Дел-люк и Жан Эпштейн, которые первыми начали использовать этот термин в начале 1920-х годов, отождествляли поэтическое кино с «чистым кино», запечатлевающим само течение жизни, словно на катушках киноленты записываются и хранятся не механические оттиски современной реальности, а «движущийся образ вечности» из платоновского диалога «Тимей». На деле даже в эпоху немого кино «поэтическое», или «чистое», обозначало целый ряд разных явлений. В картине Эпштейна 1928 года «Падение дома Ашеров» поэтическими могут считаться как рассказ о сверхъестественном, так и цитирование стихов (из рассказа Эдгара Аллана По, который лег в основу сценария). Как и Тарковский, Эпштейн проявил особое увлечение естественным течением воды, дыма и ветра, так что в «Падении дома Ашеров» налицо такие характерные черты кино Тарковского, как дышащие занавески, влетающие в комнату, как чужеродный дух, и картина, сгорающая внутри своей рамы. Если эти кадры отражают веру в способность кино уловить стихийные силы человеческой реальности и воспользоваться их властью, чтобы преобразить мир, то они также ограничивают эту способность средствами киноискусства. Ощутимое противоречие между чувством «потайного присутствия» и осознанием его обусловленности материальной, даже механической передачей и создает то, что Деллюк и Эпштейн называли фотогени́ей – непостижимой прелестью экранного мира.

О том, как ранние теоретические дискуссии о кино в России предвосхитили понятия поэтического кино и фотогении, свидетельствует письмо 1913 года молодого Бориса Пастернака, который поставил вопрос об особенностях кинематографа как средства изображения в терминах повествования (правда, в типичной для поэта головокружительной прозе): «Кинематограф должен оставить в стороне ядро драмы лиризма – он извращает их (так! – Р. Б.) смысл… <…> Но только кинематограф и способен отразить и запечатлеть окружную систему ядра, его происхожденье и туманность, и его ореол. <…> И следовательно, кинематограф может схватить первостепенное в ней потому, что второстепенное ему доступно, и это последнее есть то первое. К счастью, кинематограф извращает ядро драмы потому, что он призван выражать ее истинное – окружную плазму. Пусть он только фотографирует не повести, но атмосферы повестей. И с другой стороны, пусть его виды будут видами, которые созерцаются драмою в них.

Тогда будет основанье искать нам имена для десятой музы»[12]. Подобного взгляда придерживался критик-формалист Виктор Шкловский, который в 1928 году написал, что режиссеры Григорий Козинцев и Леонид Трауберг (известные как Фабрика эксцентрического актера, или ФЭКС) «снимают воздух вокруг предмета»[13]. Более точным было замечание Бориса Эйхенбаума о том, что уникальным достоянием кино является производство особой временно́й природы рассказа, «как будто после прочтения романа он приснился»[14]. В лучших и наиболее характерных произведениях раннего советского кино, таких как «Мать» Всеволода Пудовкина (1926) и фильмы Довженко «Арсенал» (1929) и «Земля» (1930), критик Адриан Пиотровский усмотрел возникновение «эмоционального» и «лирического» кино, в котором доминирует крупный план и план долгой продолжительности[15]. Главным «поэтическим» элементом в этих картинах, однако, было не использование того или иного технического приема, а подмеченное еще Пастернаком перемещение смыслового средоточия с изображаемого на экране рассказа на его свободное воссоздание зрителем. Русский эмигрант Александр Бакши видел в поэтическом кино отказ от «репрезентации» мира в пользу условий его «презентации»[16]. Сходное мнение выражал и Шкловский: «Вообще, дело не в структуре монтажа, а в методе отношения художника к натуре, в том, к какого рода вниманию он приучает зрителя»[17].

Поскольку в поэтическом кино на место прямолинейного рассказа выдвигается свободная временна́я форма как способ воспитания у зрителя особого отношения к миру, оно часто предрасполагает к философскому осмыслению. Идея чистого, или поэтического кино многим была обязана философии времени Анри Бергсона, хотя Бергсон сам отверг кино из-за того, что оно дробит живую жизнь на череду застывших мгновений. Это мнимое противоречие между иллюзией непрерывного течения и фактом его раскадровки киноаппаратом постоянно всплывает как проблема в истории кинокритики. Новое начало отмечено в труде «Кино» Жиля Делёза, который отказывается от упрощенных дихотомий вроде «прерывность/непрерывность» и «репрезентация/презентация» и проводит феноменологический анализ сложного взаимодействия образа и мира в человеческом восприятии времени. Анализ «времени-образа» у Делёза крайне важен для понимания взглядов Тарковского на кино, основной стихией которого он последовательно называл именно время. Киноаппарат несет в себе фундаментальное эстетическое противопоставление непрерывного течения и дискретного образа, который прерывает и в конце концов сворачивает время в образе. С этой точки зрения в поэтическом кино вместо повествовательной драмы встает драма самой повествовательности как невозможной попытки воспроизвести жизнь одновременно в ее неприкосновенном потоке и в доступном глазу образе, то есть как факт и как смысл. В поэтическом кинематографе драма затрагивает прежде всего стихии кино как средства постижения мира.

Стихийный характер поэтического кино не нужно смешивать с наивным взглядом на возможности кино как средства изображения. В статье 1927 года «Основы кино» Юрий Тынянов сравнивает кино с развитием письменности из схематических тотемических рисунков: «“бедность” кино, его плоскостность, его бесцветность оказались средствами положительными, подлинными средствами искусства, точно так же как несовершенство и примитивность древнего изображения тотема оказались положительными средствами на пути к письму»[18]. Так, плоский экран – это не только ограничение технологии, но и «положительное» средство для достижения «симультанности» изображения, например в кадрах «из наплыва», которые превосходят возможности материального тела и заодно иллюстрируют беспрестанное сообщение между телесным бытием и воображением[19]. Немота и черно-белая палитра также могут считаться положительным фактором, поскольку они освобождают кинохудожников от иллюзии правдоподобности и создают условия для свободной игры масштабом и перспективой. Согласно Тынянову, после введения цветного изображения в кино крупный план станет невозможным, поскольку иллюзорная изобразительность («репрезентация») возьмет верх над композицией кадра («презентация»). Таким образом, только эксплуатация особых возможностей дистанцирования в кино может обеспечить интимность кинообраза. Это относится и ко времени как предмету изображения: «“киновремя” является не реальной длительностью, а условностью, основанной на соотнесенности кадров и соотнесенности зрительных элементов внутри кадра»[20].

Если в свете вышеизложенного можно говорить о некой русской традиции поэтического кино, то ее следует определить не в терминах той или иной моральной или метафизической позиции, приписываемой ее творцам, а как набор повторяющихся технических приемов. Удивительно, что такую традицию констатировал уже в 1924 году юный Константин Федин, заведующий отделом кино в журнале «Жизнь искусства», где русские формалисты публиковали свои первые работы о кино: «Пока заграничная фильма будет поражать нас фраками на фоне песков Сахары и тиграми, катающимися в автомобилях по пятой авеню, русское кино может успеть завязать на экране такой крепкий узел из линии, плоскости, жеста, что его не раскусит никакой американский Чаплин. Не простое приложение пластического опыта живописи, скульптуры, цирка и театра к экрану, а создание пластики экрана. Не приспособление “подходящего” из литературы, истории и крымского побережья, а поиски кинематографической формы. Вот каким рисуется мне путь русского кино»[21].

В какой-то степени настоящая книга рассматривает Тарковского как представителя именно этой традиции, предлагая мерить его аутентичность не тем, что́ оно дает в изображении, а тем, что́ задает зрителю в виде формальной и эмоциональной задачи. Как пишет поэт Роберт Келли об американском кинохудожнике-экспериментаторе Стэне Брэкидже (с которым, как ни странно, Тарковского многое роднит), такое кино «заглушает рассказ, чтобы мы могли случиться»[22].

На русском языке слово стихия родственно со словом стихи; и то и другое восходит к древнегреческому слову стойхейон, «элемент». Это родство подсказывает определение поэзии, по крайней мере в европейской традиции, как произвольного самоизъявления языка как стихии. Аналогичным образом творчество Андрея Тарковского «поэтично» постольку, поскольку оно является исследованием в области зримого посредством технологического аппарата, в котором обыденно-зримый мир уступает место более остро осязаемой реальности, а беспрестанный поток аудиовизуальной информации кристаллизуется в чувственный опыт более интенсивного свойства. Как однажды заявил Сергей Эйзенштейн (по поводу стереокино, еще одного проявления пластичного экрана), «живучи только те разновидности искусства, сама природа которых в своих чертах отражает элементы наших наиболее глубоких устремлений»[23]. У Тарковского стихии кино создают условия для нового бытия в стихиях мира.

«Собирающаяся толпа». Фотография Дэвида Бейта из серии «ZONE». © 2001. c-Type Print

Из-за кажущегося консерватизма многих высказываний Тарковского об искусстве, особенно в последние годы его жизни, например в последних главах книги «Запечатлённое время», не вызывает удивления тот факт, что многие критики чувствуют себя обязанными применять к его фильмам такие же консервативные методы анализа, как будто он как художник более родственен Брейгелю и Баху, чем, скажем, киномастерам Борзейги и Брэкиджу. Исключительность же Тарковского как художника можно оценить, лишь включая его произведения в художественный процесс и контекст. При относительном молчании критиков до сих пор кино Тарковского встречало наиболее острый отзвук у других художников, как, например, в документальных этюдах кинорежиссеров Александра Сокурова и Криса Маркера, в музыкальных приношениях композиторов Тору Такэмицу и Франсуа Кутюрье, в песне Александра Башлачёва «Время колокольчиков», в романе Кэндзабуро Оэ «Тихая жизнь» и у Дэвида Бейта в серии фотографий «Зона» (2001), снятых на месте съемок «Сталкера» в Эстонии. В своей фотографии «Собирающаяся толпа», например, Бейт улавливает то, как у Тарковского экранная поверхность обнаруживает неожиданные наслоения фактуры и цвета, озадачивая наше зрение и вызывая у нас более активный встречный взор.

Кадр из фильма «Солярис» (1972), режиссер Андрей Тарковский

Подобное можно сказать и о единственном голливудском ремейке фильма Тарковского – фильме «Солярис» режиссера Стивена Содерберга (2002). Истые поклонники Тарковского отнеслись к фильму Содерберга с легкой насмешкой. Даже Станислав Лем, который, как автор романа, всегда выражал недовольство экранизацией Тарковского, якобы был вынужден признать преимущество фильма Тарковского над ремейком. Однако хотя можно сомневаться в самой идее повторения сюжета виртуозно выполненных фильмов Тарковского, даже «Солярис»-2 обогащает оригинал, напоминая нам, что фильм Тарковского тоже был своего рода повторением первой советской экранизации романа режиссером Борисом Ниренбургом (1968), снятой для телевидения, и что все три фильма повторяют роман Лема, который, в свою очередь, драматизирует конфликт между клонами и их человеческими оригиналами. Подобно Хари-2 (как герой Крис Кельвин ее называет), «Солярис»-2 Содерберга обязан оригиналу своей памятью, своим умом, и подвержен «опискам» невнимательного копииста: если платье Хари-2 повторяет подробности оригинального покроя без учета их функционального значения, что приводит, например, к появлению неразвязывающихся шнурков, то у Содерберга всплывают произвольные и, по всей видимости, бессмысленные реминисценции из фильма Тарковского (без формального признания самого факта заимствования – имя Тарковского отсутствует в титрах). Так же как Крис пытается уберечь Хари от саморазоблачения, так и зритель пытается оградить фильм Содерберга от стыда разоблачения как потока энергии, потраченной вхолостую. Оказавшись на пересечении взоров Океана и Криса, Хари начинает себя вести как человеческий индивид. Подобным же образом фильм зависит от качества взоров, которые погружают изображение в живое время и «стабилизируют» пустой поток пленки как образ, способствующий контакту между зрителем и отсутствующим оригиналом. При всех своих недостатках, даже в силу их, ремейк Содерберга повторяет и даже усиливает то жуткое ощущение узнавания и утраты, которое лежит в основе и неповторимого фильма Тарковского. К тому же Содерберг напоминает нам, что, как истинный художник кино, Тарковский ближе к студиям Голливуда, нежели к мастерским старых голландских мастеров, и наше понимание как Тарковского, так и истории кино, требует их интеграции в едином анализе[24].

Бесспорно, фильмы Тарковского также занимают важное место в истории современного искусства, в котором видео-и цифровые технологии создают все новые эстетические ситуации. Речь идет не только о произведениях современных художников, которые так или иначе используют фильмы Тарковского, например Psi Girls Сьюзан Хиллер (1999) или Ajapeegel Джереми Миллара (2008)[25]. В видеоинсталляции Дугласа Гордона 24-Hour Psycho (1993) классический фильм Альфреда Хичкока показывается на диагонально подвешенном экране при радикально замедленном темпе; каждый кадр длится приблизительно две секунды, при этом зритель может обходить экран и смотреть с обеих сторон, меняя свою точку зрения, буквально обживая пространство изображения. По мнению критика Марка Хансена, приостановление рассказа Хичкока в инсталляции Гордона «лишает произведение изобразительного “содержания”… так что то, что составляет содержание произведения, может быть создано лишь через телесный опыт и аффект зрителя, как квазиавтономное произведение»[26]. Согласно Хансену, отказ от репрезентации и перенесение смысловой оси на тело зрителя характеризуют новое понимание образа в видеоискусстве; образ «помечает процесс, посредством которого тело… дает форму или ин-формирует информацию»[27]. Хотя, с точки зрения Хансена, этот процесс характеризует именно цифровые технологии, в которых образ лишен материального бытия; на мой взгляд, фильмы Тарковского показывают наличие этого процесса и в старых аналоговых технологиях: когда течение рассказа прерывается, зритель или читатель встает – или «случается», по слову Роберта Келли, – в центре композиции. Главным различием между Тарковским и Дугласом Гордоном является не та или иная медиатехнология, но то, что Тарковский, как художник кино, все же сохранял видимость единого рассказа внутри своего произведения, тогда как Гордон, как художник видео-арта, заимствует рассказ у Хичкока и целиком опирается на широкую известность фильма и его исторического контекста. Заостренная диалектика между течением рассказа и его радикальным замедлением у Тарковского и Гордона роднит поэтическое кино с теми течениями внутри современного видеоискусства, которые также смещают смысловой центр с самого изображения на его активное, творческое воссоздание зрителем.

Кадр из фильма «Солярис» (2002), режиссер Стивен Содерберг

Понятие образа у Тарковского проступает наиболее ясно в лице неудачливого подмастерья Фомы в картине «Андрей Рублёв». Фома – плохой иконописец не только потому, что нерадив и необоснованно амбициозен, но и потому, что склонен к пустому фантазированию: «Придумываешь ты, брат, без конца», – корит его Андрей. Если отнести на счет его воображения такие сцены, как полет камеры высоко над землей (после того, как Фома находит в лесу мертвого лебедя) и «русская Голгофа» (которая начинается и заканчивается крупным планом замечтавшегося Фомы), мы видим, что замечание Андрея выражает его собственную озабоченность – и озабоченность Тарковского как автора картины – проблемой реалистического изображения, свободного от искажений и ограничений индивидуального воображения художника. В отличие от Фомы Андрей восприимчив; прежде чем взять в руки кисть, он наблюдает, размышляет и по-настоящему переживает. Хотя изображение как таковое не является делом благочестия, оно требует от художника отрешения от собственного воображения – и проверки образа временем.

В этом подходе к образу как к процессу постепенного приближения к невозможному оригиналу можно усмотреть параллель между фильмами Тарковского (особенно «Андреем Рублёвым») и видеоинсталляцией британского художника Марка Воллинджера Via Dolorosa (2002), в которой отрывки из фильма Франко Дзеффирелли «Иисус из Назарета» (1977) проецируются на экран, почти вся центральная часть которого, кроме тонкой рамки вдоль всех четырех краев, затемнена как будто наложенным на экран черным квадратом. В основном видно лишь ноги и руки персонажей, передвигающихся по пыльной земле, но по ним можно безошибочно узнать, как Иисус движется по пути на Голгофу, как его распинают и как он висит на кресте. В отличие от «Черного квадрата» Малевича, к которому Воллинджер, несомненно, отсылает, Via Dolorosa не отрицает возможности изображения, лишь отказывая зрителю в быстром и легком визуальном удовлетворении.

Сказанное дает представление о теоретических проблемах, затрагиваемых в настоящей книге, и о подходе автора к их решению, но вместе с тем эта книга задумана как руководство к историческому и смысловому пониманию семи полнометражных фильмов и многочисленных других творческих проектов Андрея Тарковского. По мере возможности я отстраняюсь от расхожих мнений и присматриваюсь к специфике каждого произведения, так что, например, я игнорирую устоявшееся мнение, что Тарковский недолюбливал «Солярис». Порой он жестко отзывался и об «Ива-новом детстве», и об «Андрее Рублёве», но эти позднейшие сомнения не ущемляют достоинств этих фильмов. Его настойчивое определение кино как искусства времени по преимуществу кажется мне оправданным и продуктивным. Однако, не отрицая значения текстов, созданных Тарковским на протяжении всей его карьеры, – наоборот, привлекая к делу даже самые малоизвестные публикации в газетах и журналах и вчитываясь в них как можно более внимательно, – я учитываю конкретные условия создания и публикации каждого текста. Примечательно, что каждый из наиболее важных текстов Тарковского возникал вскоре после завершения того или иного фильма как размышление (или, скорее, как беседа) о проделанной работе. Позднее эти тексты переписывались, порой до неузнаваемости, для включения в состав книги «Запечатлённое время». В самых морализаторских и даже помпезных своих высказываниях, особенно в книге «Запечатлённое время», Тарковский нечаянно давал повод «читать» его фильмы как некие мистические басни, в которых динамическое кино подменено статическими вечными ценностями. Как и Александр Сокуров, Тарковский иногда крайне негативно отзывался о самом искусстве кино. При этом, как и Сокуров, Тарковский оставался именно художником кино, поэтому я предлагаю читать его тексты сквозь его фильмы, а не наоборот. Вехами на этом пути служат четыре стихии творения, через которые раскрываются материальные стихии, обусловливающие работу Тарковского в кино, от «системы» и социального воображаемого до «экрана», «рассказа» и «кадра». По ходу дела рассматриваются и теоретические наблюдения и размышления Тарковского в контексте мировой теории кино, особенно в заключительной главе «Атмосфера», в которой анализируется понятие глубоко спорное, но почти неизбежно привлекаемое при обсуждении поэтического кино.

Начинаю с первой стихии – с земли. В последней новелле «Андрея Рублёва» Бориска долго ищет нужную глину и находит ее, лишь когда случайно сваливается вниз по откосу под сильным осенним дождем. Из этой глины создают форму, в которой отливается колокол – образец красоты и источник надежды. По аналогии у Тарковского земля является стихией, в которой формируется «замысел» фильмов. (Примечательно, что Тарковскому тоже пришлось долго искать натуру для съемки этой сцены, подтверждая параллелизм между ним и Бориской[28].) Земля окружает и поддерживает дом, который покидают в тревоге (в «Ивановом детстве», «Сталкере», «Ностальгии» и «Жертвоприношении»), в который возвращаются с раскаянием («Солярис») или к которому подходят босиком, чтобы чувствовать каждый шаг приближения («Зеркало»). Земля – это народ, родина и (в «Солярисе») родная планета. Все эти понятия носят печать ретроградства, не только потому, что отсылают нас к безвозвратно ушедшим временам, но и потому, что их значение стерлось и может быть обновлено лишь в очистительном огне, подобно образу св. Георгия на колоколе Бориски.

Земля – это больше, чем пустой сосуд для ностальгии. Земля играет огромную роль в ранних картинах Тарковского, например в фильме «Сегодня увольнения не будет» (1958), в котором невзорвавшиеся бомбы находят под городом, только что отстроенным после войны. Та самая земля, которая сохранила город, которая носит раны, полученные при его защите, предательски становится его врагом. Понимая опасность взрыва, угрожающего городу, молодые солдаты аккуратно, даже нежно выкапывают бомбы и несут их на руках, как новорожденных младенцев, к грузовику, на котором их отвозят за город, где взрывают без опасности для горожан. В этом фильме Тарковский сам играл роль солдата, который зажигает фитиль и ранит землю, заполняя воздух дымом и пылью. Земля находится под постоянным натиском других стихий, и, хотя она формирует истинное содержание фильмов Тарковского, она чаще всего появляется в виде ранимого, порой просто разрушенного укрытия от тех катастрофических событий – потопов, гроз, пожаров, – которые на самом деле занимают внимание художника. В более конкретном смысле земля – это вещественные и пространственные условия киномира Тарковского: система, внутри которой он работал, место съемок его фильмов («натура») и экран, на котором они проецируются.

Огонь – это стихия мысли Тарковского как убежденного иконоборца и библиомана. Его фильмы представляют ряд образов, которые делают мир зримым и в то же время затмевают его вещественную реальность произвольным и иллюзорным изображением; как иконы в «Андрее Рублёве», эти изображения должны сгореть, прежде чем стать образом. По собственному признанию Тарковского, он хотел, чтобы его тщательно выстроенные образы сгорали в «атмосфере живой действительности», создавая всё новые смыслы и новые чувства[29]. Образ – это след, оставленный на пленке неизобразимой стихией огня. В конце «Андрея Рублёва» иконы возникают из тлеющих углей. Огонь – это слова, рассказы и вся жизнь человеческого и социального воображения, которые обозначают не столько данную реальность, сколько заданную нам возможность ее бесконечного осмысления.

Вода – стихия искусства, отражающая и преломляющая свет вокруг изображаемых предметов, отрешая их от обыденной функциональности и усиливая их визуальное восприятие. Особое восхищение стихией воды очевидно у Тарковского начиная уже с фильма «Каток и скрипка» (1961), где после внезапного весеннего ливня камера пристально изучает следы людей и предметов, будто они рисуют на земле. Как писала Майя Туровская, «ливень… становится самостоятельным эпизодом в картине, он “значит” не меньше, чем ее перипетии»[30]. Со временем вездесущая вода у Тарковского приобретает коннотации крещения, например когда чудом уцелевшие рыбы плавают в затопленном мире «Сталкера». Как и другие стихии, вода прежде всего служит основой для изображения, фундаментальным условием эстетики, средством, превращающим мир в образ и делающим его доступным для осмысления. Три главы под рубрикой «Вода» рассматривают центральные вопросы в эстетической презентации материального и идеологического мира у Тарковского: чувственность, время и кадр.

Остается стихия воздуха, которой Тарковский посвятил свой последний фильм «Жертвоприношение». В качестве ветра воздух становится неуправляемым потоком, разрушая человеческие обители и человеческий порядок.

В «Сталкере» и «Жертвоприношении», невзирая на множество сверхъестественных элементов, именно ветер констатирует материальное присутствие тайны. Однако отсутствие ветра в космосе также является источником наибольшего дискомфорта на космическом корабле, находящемся на орбите над планетой Солярис; чтобы воссоздать характерное шуршание воздуха в листьях, космонавты приклеивают полоски бумаги к вентиляционным люкам. Подобным образом атмосфера делает фильм человечным и заодно открывает в нем место для вторжения таинственных, порой зловещих сил. Атмосфера – та стихия, в которой соприкасаются художественный и теоретический миры Тарковского. Основная задача этой книги – определить и объяснить эту неуловимую стихию, которая воодушевляет кинообраз, сама оставаясь незримой.

Саша выходит в мир. Кадр из фильма «Каток и скрипка» (1960), режиссер Андрей Тарковский

Земля

1. Система

Когда открывается дверь в первом кадре фильма «Каток и скрипка», словно поднимается занавес над всем будущим творчеством Андрея Тарковского. Через эту дверь Тарковский выходит на авансцену советского и мирового кино. Вслед за ним через нее пройдет целая вереница персонажей, от древнерусского иконописца Андрея Рублёва до апокалиптических духовидцев Доменико («Ностальгия») и Александра («Жертвоприношение»). Через эту дверь откроются виды на родные пейзажи и чужие миры, на древние сцены разрушения и виды постисторического опустошения, а также на самые сокровенные области сознания, подсознания и совести. Но пока, ненадолго, неуклюжим и неуверенным шагом выходит пухленький школьник Саша (Игорь Фомченко), еле справляющийся со скрипкой и большой папкой нот под мышкой, попадая в знакомый, но враждебный двор сталинской застройки.

Семь полнометражных фильмов Тарковского достигли такого исключительного статуса в советском кино, что легко недооценить то, насколько Тарковский, подобно юному Саше, был плоть от плоти той самой системы, которая столь последовательно противостояла ему и в итоге извергла его из себя. Иначе он и не мог бы реализовать свое призвание в СССР, где все необходимые ресурсы выпускались согласно ежегодному плану Государственного комитета по кинематографии (Госкино). Хотя отношения Тарковского с властью никогда не были простыми, трудности научили его добиваться своих целей внутри системы. В годы, когда иные картины подвергались тотальному запрету, например «Комиссар» Александра Аскольдова (1967) и «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа (1985), и выпускались только в годы перестройки, все картины Тарковского были приняты для проката как в СССР, так и за рубежом, и все они стали предметом живой дискуссии не только в частном общении, но и в официальной печати. Будучи неудобным для системы человеком, Тарковский тем не менее был ее наиболее яркой звездой, лучшей рекламой и источником международного престижа и валютного дохода. Таким образом, на протяжении двадцати лет Тарковский и система советского кино находили взаимную выгоду в сохранении перемирия, каким бы напряженным оно ни было. Порой история взаимоотношений Тарковского и системы достигала эпических масштабов, особенно в годы борьбы вокруг «Андрея Рублёва» и «Зеркала», которые все же были закончены и получили международную славу, невзирая на жесткое сопротивление чиновников. Но главные очертания этого противостояния наметились уже при первых шагах Тарковского в кино, когда он еще был малоизвестен за пределами узкого круга профессионалов, а его исключительно высокая самооценка еще не получила подтверждения делом и не разделялась безусловно даже его учителями и ближайшими коллегами.

Андрей Арсеньевич Тарковский родился 4 апреля 1932 года близ приволжского города Юрьевец, в известной интеллигентной семье. Его отец был признанным, несколько рафинированным поэтом и переводчиком, который позже храбро служил военным корреспондентом на Великой Отечественной, где после ранения лишился ноги. Арсений покинул семью вскоре после рождения сына, а будущего режиссера и его младшую сестру Марину растила мама, Мария Вишнякова. Андрей поступил в Институт востоковедения, но ушел после первого курса и устроился в геологическую экспедицию. В 1955 году, не без помощи семейных связей, Тарковский поступил во Всесоюзный государственный институт кинематографии (ВГИК) в Москве.

Сохранились детские рисунки и рассказы Тарковского, но в его юности мы находим очень мало свидетельств о его будущем призвании или вообще об интересе к кино. Скорее всего, он пришел во ВГИК без четкой творческой установки, и во многом институт подготовил Тарковского к тому, чтобы стать типичным советским режиссером в академической традиции, восходящей еще к С.М. Эйзенштейну и олицетворенной в то время наставником Тарковского М.И. Роммом, в чью режиссерскую мастерскую он и определился. В интервью 1966 года, указывая на тщательную композицию кадра в своем первом полнометражном фильме «Иваново детство», Тарковский охарактеризовал его как «типичная вгиковская работа их тех, что выдумываются в студенческом общежитии»[31]. Позднее Тарковский добавил, что он стал режиссером лишь после «Иванова детства» и что «учеба во ВГИКе дала мне твердое сознание того, что искусству обучить нельзя»[32]. Невзирая на явное желание Тарковского отмежеваться от ВГИКа, его студенческие фильмы наглядно показывают, сколь многое дала ему вгиковская подготовка. Во-первых, ВГИК познакомил его с новейшими технологическими и стилистическими тенденциями в мировом кино, такими как итальянский неореализм и французская новая волна, которые оставили глубокий след во всем его творчестве. Во-вторых, ВГИК свел Тарковского со множеством выдающихся современников, от Андрея Кончаловского и Василия Шукшина до Геннадия Шпаликова, Наума Клеймана и Ирины Шиловой, которые составили целую эпоху советского кинематографа.

С сокурсниками Марикой Бейку и Александром Гордоном (в будущем – муж Марины Тарковской) Тарковский работал над своим первым короткометражным фильмом «Убийцы» (1956) по рассказу Эрнеста Хемингуэя, который пользовался большой славой в СССР (в картине также играл Шукшин). Ограниченный минимальным студенческим бюджетом, во многом фильм «Убийцы» является наивным и порой даже грубым подражанием американскому нуару и культуре эпохи джаза. Бросаются в глаза очевидные ошибки в англоязычных надписях, неуклюжий монтаж и очевидные провалы вкуса. Об аутентичности созданного молодыми режиссерами киномира говорить не приходится. Тем не менее, как первая проба пера, работа Тарковского над «Убийцами» показала, как из простых технических и актерских приемов можно создать определенный градус эмоционального напряжения[33].

Уже гораздо более профессиональным представляется снятый для Центрального телевидения фильм «Сегодня увольнения не будет» (1958), который произвел большое впечатление на сверстников Тарковского по ВГИКу и на десять лет вошел в телевизионный репертуар на День Победы. Этот фильм тоже не вполне самостоятелен. В нем прослеживается явное влияние неореалистического нуара Анри-Жоржа Клузо («Плата за страх» (1953))[34]. Подобно Клузо, Тарковский и Гордон пользуются приемами саспенса, для того чтобы создать метафизическую глубину внутри неприукрашенного изображения вещественно-социального мира. Парадоксальным образом даже в своих заимствованиях из западного кино Тарковский остается вполне советским художником, поскольку они не выходят за пределы общего канона и широко распространенного набора тематических и стилистических штампов. «Советскость» Тарковского особенно хорошо видна по широко разрекламированному сценарию «Антарктида, далёкая страна» (написан в соавторстве с Андреем Кончаловским и Олегом Осетинским, фильм по нему так и не был снят), который представляет собой героическую историю геологической экспедиции, укладывающуюся в традицию, ведущую от «Семерых смелых» Сергея Герасимова (1936) к «Неотправленному письму» Михаила Калатозова (1959)[35]. В летний перерыв между этими двумя ранними фильмами Тарковского направили работать ассистентом режиссера у Марлена Хуциева на съемках картины «Два Фёдора» (1958), в которой главную роль играл Шукшин. Так Тарковский не только совершенствовал свои навыки у самого новаторского молодого режиссера времен «оттепели», но в лице Хуциева обрел друга и союзника во всех грядущих испытаниях.

По сравнению с ранними фильмами Тарковского в стиле нуар, его первый самостоятельный фильм «Каток и скрипка» кажется невинной и безвредной кинопоэмой или даже киносказкой, которая могла бы считаться провокационной лишь в силу своей радикальной наивности. В центре картины находится дружба между молодым музыкантом Сашей и водителем катка Сергеем (Владимир Заманский), который спасает мальчика (и его хрупкую скрипку) от хулиганов, околачивающихся в его дворе. Москва к тому времени еще не совсем оправилась после войны. Кроме ветерана Сергея, взрослых мужчин нет. Всем командуют женщины, ни одна из которых не изображена с симпатией. Саше остается лишь мечтать о лучшем мире мужской дружбы, о музыке, об игре света в витринах магазинов и в лужах после весеннего ливня, в конце концов, о танце волшебных, в его представлении, разноцветных катков, но мать и учительница музыки постоянно возвращают его в жестокий мир общественных приличий и ограничений. В фильме много очевидных ляпсусов. В самом начале его мы видим дворового мальчика, играющего в мяч и продолжающего изображать игру даже после того, как мяч он уже давно уронил. Если бы его режиссер не стал тем Тарковским, которого мы знаем, мы бы и не вспоминали о фильме «Каток и скрипка».

Однако «Каток и скрипка» – это не только дебют Тарковского и начало его многолетнего сотрудничества с Андреем Кончаловским (они вместе написали сценарий фильма), оператором Вадимом Юсовым и композитором Вячеславом Овчинниковым. Во-первых, он представляет собой как бы окончательный свод всех приемов, которым Тарковский научился во ВГИКе, и заодно робкий жест в сторону их преобразования в его дальнейшем творчестве. К тому же, поскольку Тарковский работал над ним под пристальным наблюдением начальства, «Каток и скрипка» оказался одним из наиболее полно документированных его фильмов, свидетельствующих о становлении стиля Тарковского в реальном времени и выявивших главные точки напряжения между этой формирующейся поэтикой и установленными техниками и практиками советского кино. Ведь даже этот невиннейший короткий фильм едва не запретили, и его трудный путь к экрану положил начало тому враждебному духу, который характеризовал взаимоотношения между Тарковским и советской киносистемой на протяжении всей его творческой жизни.

Заявка Тарковского на фильм «Каток и скрипка» была утверждена в 1960 году в качестве дипломной работы, и фильм вошел в производственный план Четвертого художественного объединения «Мосфильма» «Юность», которое специализировалось на кино для детей. Фильм был запланирован как короткий метр в цвете, и в случае успеха его рассчитывали пустить во всесоюзный прокат. Руководителем диплома у Тарковского был маститый Михаил Ромм, который в это же время ставил провокационный фильм «Девять дней одного года» (1961) на доселе запретную тему советской ядерной физики. На всех этапах производства – заявки, сценария, комплектования актерского состава, режиссерской разработки (с указанием формальных качеств каждого запланированного кадра), съемок и монтажа – в утверждении проекта участвовало большое количество людей, от коллег по цеху до редакторов и директора студии, вплоть до руководства Госкино. На каждом этапе все аспекты проекта подвергались критике и обсуждению, часто с довольно узких идеологических, профессиональных и личных точек зрения. Таковы были тогда порядки, и в принципе Тарковский не возражал против коллективности творческого процесса, охотно участвуя в обсуждении и чужих фильмов в своем творческом объединении. Однако он редко соглашался с критическими замечаниями коллег в свой адрес и быстро обрел репутацию зазнавшегося и вспыльчивого юнца.

В советской системе утверждение заявки и сценария были самыми простыми этапами производства картины. Даже сами съемки часто проходили относительно спокойно, если проект сильно не выходил за рамки бюджета и отвечал минимальным требованиям качества. Наиболее серьезные проблемы возникали уже потом, когда отснятый и смонтированный фильм показывали художественному совету объединения или студии, члены которого подвергали фильм обстоятельному анализу и критике. Так было и с фильмом «Каток и скрипка», который гладко прошел все стадии контроля, пока Тарковский не сдал законченный монтаж руководству Четвертого творческого объединения «Мосфильма». На заседании худсовета 6 января 1961 года «Каток и скрипка» получил уничтожающую оценку. Редактор сценария Светлана Бахметьева отметила, что, ввиду его тематики, в фильме не хватает музыки: «Меня нисколько не убеждает заявление А. Тарковского, что раз зритель уходит с картины, ощущая, что не хватает музыки, это то самое, с чем должен уйти зритель»[36]. Темп фильма нашли слишком медленным, качество диалогов – слабым. По мнению Михаила Кочнева, в картине не хватало юмора и «правильного употребления языка»[37]. Кочнев соглашался с Н.Л. Быстровой, что это совсем «не детский фильм»[38]. Хотя такие мелкие придирки, несомненно, раздражали Тарковского, они не угрожали самому фильму, в отличие от более весомых замечаний идеологического характера – например, что недоброжелательные персонажи матери и учительницы музыки, садистически наслаждающиеся наказанием юного Саши, подрывают уважительное отношение к авторитетам. Наиболее жесткий критик фильма, Т.В. Матвеева, осудила его целиком как «интеллигентски-философский»[39]. Для Матвеевой даже юный возраст Саши указывал на идеологическую ущербность фильма: «Он еще не пионер, даже не октябренок. На него еще не влияют нормы общественного коллектива»[40]. В замечаниях Матвеевой, пожалуй, ощущается неприязнь к интеллигенту и индивидуалисту Тарковскому, которому, очевидно, следовало самому обратить побольше внимания на «нормы общественного коллектива».

Главным яблоком раздора, однако, была изъеденная тема «богатых и бедных»: Саша производит впечатление избалованного белоручки из мира, совершенно чуждого уличным мальчикам и рабочему Сергею. Проблема заключалась не только в повествовании и подборе актеров, но и в ракурсах камеры и в монтаже. По словам Бахметьевой, «снятая крупным планом резная ножка рояля сразу сделала эту комнату богатым салоном. Видимо, какие-то детали, ракурсы, оказавшиеся, может быть, неожиданными для самого режиссера и оператора, эту сцену переосмыслили»[41]. Повествование было бы приемлемым, по мнению Бахметьевой, если бы оно давалось без «деталей» и «ракурсов», без упора на материальные фактуры мизансцены. Меткая (и заодно тупая) критика Бахметьевой предвещала главные проблемы со всеми будущими картинами Тарковского, которые вызывали наиболее серьезные и неустранимые опасения властей не столько из-за своей тематики, рассказа и персонажей, а в силу фактурности исполнения.

Проблема получила наиболее емкую формулировку у Кочнева, который назвал фильм «объективистским», поскольку он не артикулировал «авторского отношения к изображаемому феномену». При этом Кочнев особо остановился на операторской работе Вадима Юсова: «Как может оператор, имеющий опыт, умеющий снимать, являющийся штатным оператором нашего объединения, – как можно вот так пройти фигурой молчания в течение всей картины. Я этого не понимаю. Вы должны были занять определенную позицию»[42]. Что Кочнев мог иметь в виду, называя позицию Юсова «фигурой молчания», когда чуть ли не в каждом кадре камера или движется, или меняет фокус, указывая на смену перспективы? Очевидно, его раздражало отсутствие единой и стабильной авторской перспективы, из-за которого и повествование сделалось импрессионистским или даже запутанным, по мнению Михаила Вольпина: «Если говорить об этом как о дипломной работе, то необходимо сказать несколько ласковых слов. Тут есть необыкновенное стремление, очень целенаправленное, уйти от штампа, от найденных форм, от найденных сюжетных решений, попытаться сказать свое слово…<…> Но что они в этом лесу заблудились и пришли не туда, для меня бесспорно»[43]. С особой силой Вольпин возражал против танца катков в финале фильма: «Финала в картине нет. До того заблудились, что не знают, чем кончать. Ни один зритель не поймет, что это его (Сашина. – Р. Б.) мечта»[44]. Михаил Гиндин возлагал вину на руководителя дипломной работы Ромма за его поощрение экспериментаторства, какое может быть уместным в учебном процессе, но «в произведении, которое должно воспитывать, развлекать, давать познавательные вещи, – это невозможно»[45]. Таким образом, «объективизм» фильма заключался не столько в его философской позиции, сколько в попытке Тарковского и его творческой команды изобразить мир через множество субъективных точек зрения, ни одна из которых не отмечена как авторитетная.

Обсуждение «Катка и скрипки» на худсовете обострялось несговорчивостью Тарковского, его болезненной реакцией на критику. Суммируя итоги заседания, зампредседателя худсовета Василий Журавлёв предсказал, что Тарковский «может стать хорошим режиссером советской кинематографии, если он учтет все те недостатки, которые у него есть»[46]. Обращаясь к присутствующему на заседании Тарковскому, Журавлёв советовал ему проявлять больше гибкости: «Никогда, Андрей, тебе не будет хорошо работаться, если ты будешь так себя вести»[47].

Однако и тут Тарковский не уступил. Поблагодарив старших коллег за их замечания, он заявил, что ради стенограммы обязан высказать несогласие с идеологической критикой: «Я не понимаю, откуда могла родиться мысль о том, что мы имеем дело с богатым мальчиком-скрипачом и бедным рабочим. Я этого не понимаю, и не пойму, наверное, никогда в жизни. Если это исходит из того, что все построено на контрасте взаимоотношений мальчика и рабочего, – речь идет о контрасте искусства и труда, потому что это разные вещи, и только при коммунизме человеку явится возможность быть органичным духовно и физически. Но это проблема будущего, и замазывать это я не позволю. Этому посвящена картина»[48]. «Непримиримо, недипломатично, напролом отстаивая свои взгляды на кино»[49], Тарковский увенчал свой бойкий ответ заявлением, что вся критика фильма «высосана из пальца», провокационно намекая, что в критике его оппонентов содержится некая неявная и невысказанная подоплека.

Отвечая на попытки коллег классифицировать фильм как «реалистический» или «антиреалистический», мимоходом Тарковский также высказал на удивление тонкое понимание реализма: «Реализм – понятие растяжимое. Реализм Маяковского, реализм Паустовского, реализм Серафимовича, реализм Олеши и др. – разные. И когда мы говорим о реализме, нужно говорить применительно к нашей работе. В данном случае мы имеем дело с короткометражкой. Короткометражный фильм должен иметь свой жанр. Эта картина должна быть определенного жанра, и мы старались этот жанр сохранить. Наша задача была создать условность. А в чем условность? В том, что мы не можем в 4–5 частях в горьковском, фурмановском плане развивать характеры героев. Мы их развиваем в чисто условном плане, схематично, за что нас осуждают»[50]. Когда Кочнев спросил о манере, в которой работали Тарковский и его творческий коллектив, режиссер ответил: «Мы ни под кого не работаем».

В этих скупых спонтанных репликах Тарковский плавно движется от стандартной советской лексики («коммунизм», «реализм», причем даже реализм «горьковского, фурмановского плана») к поразительно оригинальным (в данном контексте, во всяком случае) эстетическим понятиям («условность»). Для него, судя по всему, не существовало изначального противоречия между тематическими и стилистическими ограничениями системы и своими собственными устремлениями. Для начальников и коллег проблема скорее заключалась в том, что в этом мире привычных жанров, тем, характеров и стилистических приемов Тарковский не занимал определенной точки зрения, предпочитая разрешать противоречия независимо и изнутри творческого процесса. Когда его спрашивают, что он хотел сказать, он отвечает (вполне в духе известного письма Льва Толстого к Николаю Страхову о смысле «Анны Карениной»), что «этому посвящена картина». Очевидно, как раз эта открытость фильма различным интерпретациям – или даже разным ощущениям – и воспринималась как опасное «молчание».

Режиссерское «молчание» Тарковского особенно видно в начале картины, в сцене урока Саши у учительницы музыки. Каждый из пяти персонажей становится центром внимания хотя бы на мгновение, создавая полицентрическое и несколько таинственное взаимодействие между ними. В коридоре внимание камеры постоянно привлекает яблоко, которое Саша дарит девочке. Борясь с искушением, девочка откладывает яблоко подальше от себя. Позже, однако, общий план уходящего Саши плавно сменяется крупным планом уже съеденного плода. Библейский символизм сцены очевиден, но не навязчив и даже не обязателен: яблоко остается яблоком. Ретроградная гендерная динамика сцены выдерживает основную линию фильма и даже всего последующего творчества Тарковского, в котором все без исключения женские персонажи изображаются в отрицательном свете, как нежеланные пришельцы в мужской мир. Однако для советской киносистемы символичность и мизогиния были менее серьезными проблемами, чем подчеркнутая материальность самого яблока как посредника между мальчиком и девочкой и неопределенность их общения, которое остается без последствий в повествовании и ничем не помогает при раскрытии его смысла. Подобно яблоку, их общение просто констатируется во всем своем наличном бытии, как хрупкая и чреватая встреча.

Показанная часть Сашиного урока аналогична по структуре сценам с яблоком. Пока Саша играет на скрипке, камера переходит влево от скрипки к нотам и потом, постепенно теряя фокус, к смутному светлому пятну. Когда учительница приказывает Саше сосредоточиться, камера мгновенно приходит в фокус, и пятно превращается в стакан воды, преломляющий свет солнца. Учительница называет Сашу «мечтателем», что связывает весь предыдущий кадр с его отрешенным взглядом. Однако движение камеры не всегда приурочено к положению самого Саши в пространстве, так что нельзя полностью отождествлять движение камеры с его точкой зрения. Равноправность персонажей в глазах камеры, ее отзывчивость на их различные запросы – еще один наглядный пример той «фигуры молчания», которую инкриминировали оператору Юсову.

Уже на этой ранней стадии можно говорить о творчестве Тарковского как о работе в измерении времени. Это измерение становится наглядно заметным, когда по дороге на урок Саша останавливается перед витриной, заслоненной гигантскими буквами. Когда буквы начинают двигаться вверх, мы догадываемся, что они монтируются в лозунг на крыше здания, очевидно в честь предстоящих первомайских торжеств. Не обращая на них внимания, Саша устремляет взор к самой витрине, где он видит свое отражение в четырех разных зеркалах. Меняя свое положение перед витриной, он наводит эти призматические линзы на мир, стоящий за его спиной. Согласно сценарию, «зеркальные плоскости рассекали сверкающее пространство и громоздили друг на друга отраженные предметы, которые, перебрасываясь из одного измерения в другое, порождали новый, чудесный и фантастический красочный мир»[51]. Умноженный образ перевернутых часов подсказывает, что визуальные отражения вторгаются и в течение времени. Растущая абстрактность образа и его интерпретации подкрепляется и нервной музыкой композитора Вячеслава Овчинникова. В контексте послевоенной советской культуры эта музыка звучала столь оригинально, что Овчинников даже говорил (совершенно необоснованно с исторической точки зрения) о своем первенстве в области советской «конкретной музыки». Неоправданность хвастовства Овчинникова подтверждается не только существованием таких авангардных опытов, как «Симфония гудков» (1923) конструктивиста Арсения Авраамова, но и тем, что сам сценарий уже дает точные указания для музыкального оформления этой сцены: «Музыка, которую сочиняет Саша, возникает из конкретных звуков, которые он слышит, глядя в зеркальные отражения. Эти конкретные звуки развиваются музыкальным инструментом. Музыкальные звуки взрываются и потухают, но все же взрываются и сливаются в мелодию, которая скорее топчется на одном месте, чем развивается. Здесь развитие гармоническое, с инструментальным обогащением»[52]. Итак, получается, что зеркало усиливает гармонический резонанс образов, независимо от их повествовательной или психологической мотивации. Как раз наоборот: навязчивое повествование прерывает этот полет фантазии, принуждая Сашу оторваться от таинственных и какофонических образов и звуков и двигаться дальше, к дисциплинированному производству музыки под тиканье метронома. Из этого краткого эпизода можно вывести точную формулировку взглядов юного Тарковского на искусство и идеологию. Камера затормаживает прогрессирующее движение материальной и идеологической реальности в сложных, умноженных образах, из которых время снова начинает течь с удвоенным напряжением.

Саша и учительница музыки – лицо советской власти. Кадр из фильма «Каток и скрипка»

Подобное утрирование причинно-следственных связей и психологической мотивации происходит и на самом уроке Саши. Он играет начало такта три раза, однако каждый раз его прерывает суровая учительница, в образе которой проступает довольно ехидная карикатура на советскую власть. Мечтательный взгляд Саши изображается с помощью прохода камеры справа налево по нотам, как будто он их читает в обратную сторону. Учительница ставит метроном, но начало его тиканья совпадает с концом Сашиной игры. То есть в пространстве фильма искусство – это сила, которая останавливает время и даже поворачивает его вспять, создавая светоносные «кристаллы времени» (по словам Жиля Делёза). Именно поэтому Тарковский так строго ограничил присутствие музыки, невзирая на ее важность для хода рассказа: он хотел не насытить зрителя, а создать в нем неутолимое желание. Как гласит сценарий, «музыка рождается в душе мальчика, но не может еще стать законченным произведением. И неожиданно раскалываются диссонансы. Разлетаются и падают “осколки” разрушенного замысла»[53]. Законченный фильм – это не произведение автора, а задача для зрителя, причем не как музыкальные ноты для исполнения под метроном, а в виде таких же «осколков разрушенного замысла», предоставляющих зрителю право на эксперимент и импровизацию.

Сдвиги и перевороты в перспективе работают подобно резонаторам в скрипке, функцию которых Саша объясняет Сергею, после чего отражения воды на городских стенах превращают их последнюю встречу в волшебный подводный сон, в котором звук снова вторит образу. Позже Сашин разговор с матерью изображается в основном в зеркальных отражениях, благодаря чему она присутствует как призрак. Финал картины с танцем разноцветных катков, столь не понравившимся старшим коллегам Тарковского, – это такой же отказ от однозначного высказывания. Оно резонирует всеми измерениями личного опыта, которые картина исследует в фокусе и вне фокуса, в звуковых осколках и плавной гармонии, создавая плотный мир, в котором персонажи живут, но который они еще до конца не понимают и которым они, тем более, не управляют.

Невзирая на неоднозначную реакцию на «Каток и скрипку», Андрея Тарковского назначили режиссером в Первое творческое объединение «Мосфильма», которое носило вполне подходящее для режиссера название «Время». Здесь ему выпало трудное, но в итоге судьбоносное первое задание: снять фильм по сценарию «Иван», написанному писателем Владимиром Богомоловым вместе с опытным сценаристом Михаилом Папавой на основе одноименного рассказа Богомолова (1958). Фильм запустили в производство уже в 1960 году, работать на ним начал молодой режиссер Эдуард Абалов, но отснятый материал был отвергнут худсоветом объединения, который уволил Аба-лова и его оператора Семёна Галаджа в январе 1961-го. Хотя при встрече с Тарковским Богомолов «убедился, что у него довольно смутное представление о войне, об условиях и обстановке, в которых происходит действие фильма», и требовал, чтобы дело поручили «кому-либо из опытных кинематографистов, хорошо знающих военный материал», руководство Первого творческого объединения утвердило кандидатуру Тарковского[54].

Визуальный резонанс. Кадры из фильма «Каток и скрипка»

В своей экспликации проекта Тарковский выразил намерение усилить антивоенную направленность фильма. Отмечая, что по одной из версий сценария Иван должен был выжить, Тарковский восклицал: «Это невозможно, это неправда. Надо не уходить от войны, а говорить о ней со всей страстью»[55]. Подчеркивая ужасы окопной войны, Тарковский констатировал отсутствие подходящего драматизма в сценарии: «У Богомолова все в ремарке. Но в сценарии в зрительный образ из ремарок это не переведено. Это может быть очень интересная картина. Я верю в эту картину. Скажем, это фильм про войну, про ее ужасы, про людей в войну»[56]. Тарковский также указывал на особое значение фильма для него лично, поскольку он примерный ровесник своего героя: «Я просто влюблен в эту тему. Мне тоже было 12 лет, когда началась война. Это время связано с огромной горечью. Это судьба целого поколения. Многих нет вместе с нами, они погибли как взрослые»[57]. Учитывая эти контексты (и, возможно, чтобы отличить свой фильм от одноименного фильма Александра Довженко «Иван» 1932 года), Тарковский переименовал фильм в «Иваново детство». Он добавил в сценарий несколько сновидений Ивана, которые (согласно официальному заключению редактора В. Катинова) подчеркивают «тему загубленности детства»[58]. Он также осложнил взаимоотношения между мужскими персонажами и фельдшером Машей и добавил сцену со стариком в руинах уничтоженного немцами поселка. При этом следует учесть, что Тарковский вынужден был осуществить усложненный фильм в пределах существующего бюджета, невзирая на то, что значительная его часть уже была израсходована Абаловым. Снимать фильм надо было быстро и эффективно.

На всем протяжении работы над фильмом Тарковский вступал в постоянные пререкания со сценаристами, особенно с Богомоловым, который, в частности, возражал против назначения молодого актера Евгения Жарикова на роль лейтенанта Гальцева, которого-де Тарковский к тому же превратил в человека нервного и неопытного. На заседании худсовета после первого показа фильма 30 января 1962 года Тарковский отнес отмеченные недостатки в характере Гальцева на счет самих сценаристов, отказываясь вырезать сцены и кадры, к которым они придирались. Руководство студии приняло сторону сценаристов, найдя фильм затянутым, Гальцева – «инфантильным», самого Ивана – «истеричным», а финал картины (с материалом из военной хроники, в том числе кадры с обгоревшим трупом Геббельса и трупами его домочадцев) – «натуралистическим»[59]. Двенадцатого февраля 1962 года Тарковскому дали список кадров, которые надлежало сократить или вырезать целиком[60]. В телеграмме от 23 марта отдел контроля за репертуаром потребовал изъять кадры с трупом Геббельса и с грамотой обезумевшего старика, на которой виден портрет Сталина[61]. Здесь, как, впрочем, и в случае всех других картин Тарковского, созданных в СССР, бывает трудно сличить требования начальства с выпущенным фильмом. В советском прокате не было кадра с трупом Геббельса, но в копиях, отправленных на Запад, он остался, и по сей день финал картины отличается значительно в различных копиях. Трудно теперь судить и о прокатной судьбе картины. Тарковский жаловался, что фильм «Иваново детство» шел в основном на детском экране, на дневных сеансах, часто без предварительного объявления.

В одном из многочисленных видеоинтервью, записанных как «бонус» для коммерческих DVD-изданий картин Тарковского, Вадим Юсов раскрывает стратегию «белой собачки». Согласно Юсову, портретисты XVII века часто пририсовывали к своим работам какую-нибудь выдуманную деталь, типа белой собачки у ног главной фигуры. Впервые видя законченный портрет, заказчик был склонен заострить внимание именно на этой детали: «Откуда тут белая собачка? Не было там никакой собачки!» При этом белая собачка отвлекала заказчика от более существенных вопросов, например от сходства портрета с оригиналом. Так, по словам Юсова, поступал Тарковский, включая в свои картины заведомо возмутительные кадры, типа сгоревших трупов или горящих коров, чтобы отвлечь внимание от более существенных и критичных эстетических решений. По словам Тамары Огородниковой, служившей директором на картине «Андрей Рублёв», «Андрей Арсеньевич делал не как они хотели, а только как он хотел»[62].

Однако все труды и мытарства Тарковского оправдались мгновенно, когда «Иваново детство» получило «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале в сентябре 1962-го, а затем, в ноябре того же года, и первый приз на кинофестивале в Сан-Франциско. Фильм привлек широкое внимание корифеев ума по всему миру, в частности разгорелась полемика между итальянским романистом Альберто Моравиа и французским философом Жан-Полем Сартром. В Нью-Йорке с Тарковским поспешили знакомиться такие знаменитости, как Игорь Стравинский[63]. Еще раньше Министерство культуры СССР удостоило картину «высокой оценки». Не менее существенным для Тарковского был теплый прием фильма советскими зрителями. Тарковский давал интервью по Всесоюзному радио, и начиная с апреля 1962 года на «Мосфильм» поступали многочисленные запросы о специальных показах фильма с участием режиссера. В начале 1963-го Тарковского пригласили на встречу Никиты Хрущёва с творческой интеллигенцией, где, в частности, он познакомился с Александром Солженицыным, только что опубликовавшим «Один день Ивана Денисовича»[64]. Словом, жизнь Тарковского резко изменилась. И особенно важно для него было получение доступа к иностранным фильмам и книгам. Вместо неореализма и нуара его ориентирами в кино стали более экзотические и экспериментальные режиссеры – Робер Брессон, Ален Рене, Жан-Люк Годар, Луис Бунюэль и Кэндзи Мидзогути.

Андрей Тарковский и Валентина Малявина на Венецианском кинофестивале в 1962-м

Время расколотое и перевернутое. Кадр из фильма «Каток и скрипка»

Светлая история «Иванова детства» омрачалась событиями, которые иллюстрируют растущую репутацию Тарковского как человека несговорчивого и неудобного для системы. Во-первых, независимое поведение Тарковского в Венеции, а в особенности в Сан-Франциско заставило начальство усомниться в его благонадежности. (Прибыв в Сан-Франциско через считанные дни после завершения Карибского кризиса, он поразил даже местных журналистов своими «остроконечными голливудскими ботинками».)[65] Еще раньше случился конфликт на приуроченном к премьере фильма торжественном вечере в Доме кино 6 апреля 1962 года: некто сорвал фотографии со стенда, посвященного «Иванову детству», и отдал их Тарковскому, которого тут же обвинили в краже. Последовало чудовищно дотошное расследование инцидента со стороны партийного аппарата «Мосфильма» и Первого творческого объединения. По главному обвинению Тарковского оправдали, но при этом отмечалось, что «уже далеко распространившаяся молва нарекает Тарковского пьяницей, зазнавшимся и морально разложившимся человеком, избивающим официанток и вахтеров и учиняющим всяческие безобразия»[66]. Эти обвинения не находят никакого подтверждения в других источниках (кроме, конечно, вполне справедливого обвинения в свойственном Тарковскому высокомерии), но они дают представление о склочной атмосфере унизительных интриг и сплетен, внутри которой Тарковскому (как и всем советским режиссерам) приходилось работать изо дня в день.

На протяжении всего 1962 года, пока Тарковский праздновал победу «Иванова детства» и разбирался в мелких конфликтах на студии, он трудился вместе с Андреем Кончаловским над сценарием о иконописце Андрее Рублёве, чей гипотетический шестисотый день рождения широко отмечался в 1960 году. В начале 1963-го Тарковский перевелся в более прогрессивное Шестое творческое объединение писателей и киноработников под руководством режиссеров Александра Алова и Владимира Наумова, чтобы (по его словам) «работать с людьми, которые ближе нам в духе и в творческих устремлениях»[67]. Его расчеты оправдались, и обсуждения сценария (он назывался «Начала и пути») весной 1963 года на худсовете объединения прошли в крайне позитивном духе. Старшие коллеги Тарковского отмечали историческое значение сценария и исключительный потенциал фильма. На одном из заседаний, прошедшем с особым воодушевлением, главный редактор объединения Юрий Бондарев сравнил сценарий с «Войной и миром».

Обращаясь к историку Владимиру Пашуто, консультирующему на картине, Наумов отметил: «Я не хотел бы, чтобы у него создалось ложное впечатление, что у нас такие благодушные дяди и тети собрались… <…> Я вам должен сказать, что вы присутствуете при уникальном художественном совете, потому что все эти люди бывают свирепые и злые и это бывает часто. Такая идеалистическая атмосфера вызвана тем, что мы имеем дело с редким у нас в кинематографе произведением, которое всех нас очень радует, и мы верим в очень хорошую перспективу этого дела»[68]. Это был пик официального признания Тарковского, еще при относительных свободах «оттепели», а потому и самый удачный момент для рискованного фильма о монахе Андрее Рублёве. Тарковский развернул многостороннюю кампанию в поддержку проекта, продемонстрировав, насколько умело он работал внутри советской киносистемы, пользуясь официозным языком, чтобы охарактеризовать свой экспериментальный замысел. В предисловии к сценарию Тарковский и Кончаловский пишут, что замысел возник «из глубокой осознанной любви к Родине, к нашему народу, из уважения к его истории, подготовившей великие свершения Октябрьской революции, из уважения к высоким традициям народа, являющимся его духовным богатством, глубоко впитанным новой социалистической культурой»[69]. Здесь же, как и в других выступлениях в связи с фильмом, Тарковский и Кончаловский приводят декрет В.И. Ленина 1919 года, в котором вождь призывал строить памятники великим русским художникам, в том числе Андрею Рублёву. На худсовете Тарковский объяснял разницу между Феофаном Греком и Андреем Рублёвым тем, что последний был гений: «Именно поэтому “Троицу” Рублёва способна выдержать стена даже коммунистического общества, эту, казалось бы, икону, потому что она выражает нравственный идеал народа, стремление к братству, красоте и т. д.»[70]. Тарковский даже уподобил создание колокола в фильме «делу крупной политической важности», сравнив его с грандиозным советским строительством, например с перекрытием Енисея, как будто картина о Рублёве укладывалась в каноны социалистического реализма[71].

В то же время Тарковский работал как полноценный представитель советского киноистеблишмента. Хорошо владея языком властей, он активно участвовал в заседаниях Шестого творческого объединения: поддерживал фильм Кончаловского «Первый учитель» (хотя и предложил другой финал картины), критиковал картину Рафаила Гольдина «Хоккеисты», отмечал низкое качество декораций для картины «Пядь земли»[72]. Защищая сценарий Геннадия Шпаликова и Андрея Кончаловского «Точка зрения» (первоначально он назывался «Счастье»), Тарковский спрашивает: «Кому, как не молодому советскому человеку, делать фильм о человеческом счастье?»[73] Осенью 1964 года он опять поехал в Венецию, где он был членом жюри Шестнадцатого фестиваля детского кино наряду с американским мультипликатором Джоном Хабли, хорватским режиссером Бранко Майером и тремя итальянскими педагогами. Тарковский не только помог Василию Шукшину завоевать первый приз за фильм «Живёт такой парень»; он усердно участвовал в кампании в пользу фильмов из стран Варшавского договора (СССР, Венгрия, Чехословакия и Болгария). В отчете о фестивале Тарковский гордо докладывал начальству, что в составе жюри он заключил союз с итальянскими педагогами, которые «отдавали предпочтение фильмам, в которых нравственная, воспитательная, идейная сторона, в отличие от развлекательного, выступала на первый план. Эта позиция смыкалась с позицией советского члена жюри», то есть с позицией самого Тарковского. В итоге Тарковский обеспечил победу со счетом «по основным призам 6:0 в пользу социалистической кинематографии». «Я не помню ни одного фестиваля до этого, – замечает Тарковский, – который бы с таким категорическим превосходством утвердил бы позиции социалистической культуры в области кино на буржуазном кинофестивале»[74].

Невозможно судить, насколько искренним был Тарковский, употребляя все эти идеологические штампы. Как было видно уже по фильму «Каток и скрипка», он часто использовал идеологические клише (например, первомайский лозунг) лишь как повод присмотреться повнимательнее к стоящей за ними жизни, которую они скрывают от нашего взора. В этом смысле и в «Андрее Рублёве», очевидно, Тарковского привлек не официозный патриотизм или романтический культ гения, а то, как канонические иконы исходили из чувственного опыта конкретного человека и как они заключают в себе способ глубокого видения, позволяющий вникнуть как в мир Рублёва, так и в наш собственный. То есть Андрей Рублёв интересовал его прежде всего как прообраз кинематографа.

Неудивительно, что фильм «Андрей Рублёв» сразу встретил сопротивление. Уже на заседании худсовета 3 октября 1963 года Тарковский признался, насколько он раздражен тем, что ему приходится все время переписывать сценарий, и поклялся больше ничего не менять. Препятствия, однако, продолжали возникать, причем из неясных источников и со смутным обоснованием. Страстно защищая Тарковского, редактор сценария Н.В. Беляева сослалась на таинственные силы, которые задерживают производство картины: «Видите ли, я, может быть, скоро умру, я хочу умереть с чистой совестью. Для меня история с этим сценарием выходит за пределы наших творчески-производственных обстоятельств. <…> Два года тянется какая-то резина и не кончается. Причем не понятно. Может быть, товарищи встречаются с людьми, которые активно возражают? Для меня это какой-то неуловимый дух, с которым бороться трудно… Я как коммунист хочу заявить, что историю с этим сценарием я считаю преступлением против народа»[75]. Невзирая на препоны, на том же заседании постановили представить сценарий руководству «Мосфильма» и Госкино, чтобы его включили в производственный план на 1964 год. П.М. Данильянц выразил общее настроение, воскликнув: «Я буду на седьмом и даже восьмом небе, если нам удастся… найти наверху много союзников этого сценария»[76]. В конце концов сочувствующий чиновник в идеологическом отделе ЦК КПСС помог Тарковскому напечатать сценарий в «Искусстве кино» и получить бюджет для фильма, что фактически легализовало его съемки (и заодно обязало Тарковского еще строже следовать опубликованному сценарию)[77].

Впрочем, Тарковский и Кончаловский готовились к борьбе за сохранение своего замысла. На худсовете Шестого творческого объединения они настаивали на том, что фильм – это не биография, и поэтому он не должен называться «Андрей Рублёв». Как сказал Кончаловский, «дело в том, что это сценарий не о Рублёве. <…> Мы хотели увидеть ту эпоху глазами Рублёва. И даже в таком виде зритель будет точно знать, кто такой Рублёв. Он не будет вспоминать, как Рублёв поступал в том или другом случае, но будет в точности знать его психологию. Мы хотели, чтобы зритель понимал, как он переживает»[78]. К словам Кончаловского Тарковский добавил: «Это, конечно, картина не о Рублёве. И когда Юрий Васильевич [Бондарев] сказал, что этот фильм называется “Андрей Рублёв”, это крупная ошибка»[79]. Андрей Рублёв не герой картины, а та самая фигура умолчания, то есть способ обрисовать контуры неизобразимой и даже невообразимой полноты видения. Тарковский снова прибег к музыкальным сравнениям, описывая сценарий как развитие «от мажора к минору» и затем «от минора к мажору»[80]. Связи между составляющими фильм новеллами заключаются не в единстве жизненного пути, а «в эмоциональном движении нравственной судьбы». Фильм призван обозначить границу между жизнью и искусством, например в резком переходе от черно-белых новелл к показу икон в цвете: «Появление цвета создаст необычайный эффект удара, ту самую ступеньку, которая, может быть, где-то условно разделяет жизнь и искусство»[81]. Таким образом, Тарковский строил фильм не как четкое высказывание идеологической или метафизической позиции и не как историю о герое, а как аудиовизуальное исследование его внутреннего состояния. Под натиском постоянных требований сократить фильм, Тарковский сознательно согласился «нарушить его идейную целостность» при условии сохранения «пластической целостности»[82]. Но преобладание пластики над идеями привело к предсказуемым жалобам коллег, которые предупреждали Тарковского об опасности излишнего экспериментаторства, как это уже было с «Ивановым детством», в котором «усложненность формы где-то затуманила ясность мысли», по определению Льва Мирского[83].

Последующая история фильма сложна, и она излагалась неоднократно, поэтому не требует здесь подробного повторения[84]. Тарковский сначала смонтировал фильм в 205 минут и сдал его «Мосфильму» 26 августа 1966 года под названием «Страсти по Андрею». Работа проходила в такой спешке, что в титрах были упущены имена некоторых актеров. Фильм вернули Тарковскому со списком требуемых поправок, в основном в целях сокращения, но также в целях очищения фильма от показа жестокостей и интимных частей тела, а также от ненормативной лексики. К декабрю 1966-го Тарковский уже внес в фильм, который теперь (вопреки настояниям сценаристов) носил название «Андрей Рублёв» и длился приблизительно 190 минут, большинство требуемых поправок. (Этот второй вариант никогда не показывали за пределами профессиональных учреждений, но он якобы сохранился и ждет реставрации и полноценной премьеры.) Однако тут из Госкино последовал новый список требований, против которых Тарковский принципиально возразил. Суть этих требований остается невыясненной, но они должны были быть очень серьезными, раз система была готова забраковать одно из своих самых многообещающих и дорогостоящих созданий на неопределенный срок. Очевидно, тот «неуловимый дух», витающий где-то в верхах государства, продолжал сопротивляться фильму. Порицая Тарковского за упрямство, Ростислав Юренев все же выразил глубокое сочувствие молодому режиссеру и заодно намекнул на источник трудностей: «Конкретных решений по фильму не было, а резать и кроить по слухам о мнениях чьих-то жен, разумеется, Тарковский не мог»[85]. Так и продолжалось до 1969 года, когда Тарковский все же согласился внести требуемые дополнительные поправки, и третий вариант картины был принят под названием «Андрей Рублёв»; продолжительность его составила 187 минут. Фильм продали европейскому дистрибутору, который показал его вне конкурса на кинофестивале в Каннах. В Советском Союзе фильм вышел в прокат лишь в 1971 году, после дальнейшего конфликта по поводу новых сокращений. К этому времени Тарковский и Госкино пришли к неустойчивому перемирию, которое продержалось вплоть до 1982 года.

Когда наконец стихли нескончаемые битвы вокруг «Андрея Рублёва», Тарковский вплотную взялся за экранизацию романа Станислава Лема «Солярис», о которой он думал уже с 1967 года. О приподнятом состоянии Тарковского можно судить по его письму к Лему от 17 июня 1970 года, в котором режиссер заявил: «Скоро студия начинает постановку “Соляриса”. Вы не представляете, пан Станислав, как я рад этому обстоятельству. Наконец я буду работать!»[86] Поскольку в основу фильма лег роман, написанный автором из социалистического лагеря и уже изданный в Советском Союзе, «Солярис» казался относительно безопасным замыслом. В заявке от октября 1968 года Тарковский подчеркивал практическую необходимость подготовить человечество к «особым и непривычным» условиям жизни в космосе, а также к «окончательной битве своего разума за будущее, за прогресс, за красоту человеческой души»[87]. Не менее важной представлялась гарантия финансового успеха, который помог бы Тарковскому вернуть себе милость киноруководства и упущенные заработки[88]. Тем не менее Тарковскому пришлось выслушивать бесконечные требования прояснить идеологическую позицию и национальную принадлежность своих героев (главный герой Крис Кельвин (Донатас Банионис) казался слишком чужим, а тупые чиновники – слишком советскими), подчеркнуть прогрессивный характер будущего общества, показать более решительную победу человеческого экипажа над планетарным Океаном и убрать «фразы, трактующие вопросы судьбы и религии»[89]. Щепетильные коллеги также возражали против сцены, где Кельвин в постели с Хари, и той, где он бегает по космической станции в нижнем белье. Тарковский ответил на эти требования двадцатью двумя поправками, состоящими в перемонтаже, в передублировании и в дополнительных разъяснениях, например в вводных титрах, утверждающих «непрерывность развития человеческого познания» и «целесообразность изучения Космоса», а также описывающих «состояние общества в смысле его формации и уровня отношений его членов»[90]. Большинство из этих поправок все же исчезли из окончательной версии «Соляриса», который пользовался широким успехом на фестивалях (в том числе в Каннах) и долгие годы был самым популярным фильмом Тарковского на Западе (хотя и там картину часто кромсали, сокращая и устраняя философствования). И в СССР «Солярис» оказался наименее проблемным из всего «седьмифильмия» Тарковского и получил необычайно много публикаций в официальной печати, которая, правда, в основном сосредотачивалась не на самом фильме, а на его отношении к роману и на его значении для космонавтики и других областей научного познания.

Успех «Соляриса» утвердил Тарковского в статусе большого и прибыльного советского кинорежиссера – и заодно источника непрекращающейся головной боли для властей. На «Мосфильме» его следующий фильм «Зеркало» допустили более или менее в качестве поблажки, очевидно согласившись с доводами режиссера Григория Чухрая, что «мы можем иметь одну, хоть и непонятную, но талантливую, очень талантливую картину»[91]. Реакция Госкино оказалась пожестче: по легенде, его директор Филипп Ермаш якобы вспылил: «У нас есть художественная свобода, но не в такой степени!» Кадр левитирующей Маргариты Тереховой особенно часто отмечался как вредное излишество. Еще в июне 1974 года директор «Мосфильма» Николай Сизов умолял Тарковского убрать его: «Никто, кроме рафинированных посетителей Дома кино, не поймет этой Вашей глубокой мысли. Для заграницы мы можем сделать такой вариант, но для советского зрителя… Хоть убей, не пойму, почему после убийства петуха надо возноситься в небеса. Ведь все-таки идет война»[92]. В июле 1974 года Сизов снова повторял свое возражение: «Сцена с висящей женщиной – как была, так и осталась. Ни к чему в советском фильме такие евангелические тенденции»[93]. Отмечая «алогизм» картины, Ермаш требовал «ясности», «логики» и более оптимистичного изображения истории[94]. Даже доброжелательный Марлен Хуциев умолял Тарковского перейти от тональности «трудного» Пастернака к «ясному» Пушкину[95]. В течение сентября – октября 1974 года Тарковский произвел лишь поверхностные изменения: он добавил кадры торжественной встречи Валерия Чкалова и освобождения Праги; убрал кадры еще горячих конфликтов во Вьетнаме и на Ближнем Востоке; сократил эпизод с парящей Тереховой и перемонтировал речь героя на смертном одре. Этого оказалось достаточно, и «Зеркало» приняли, хотя с очень ограниченным прокатом: фильму присвоили вторую категорию, невзирая на желание «Мосфильма» воспользоваться славой Тарковского, чтобы заработать кассу.

Тем, что ему все-таки удавалось ставить и выпускать свои картины, Тарковский отчасти был обязан и тесно сплоченной и искренне преданной ему группе сподвижников. Речь идет не столько о устойчивом актерском составе (прежде всего Николай Гринько и Анатолий Солоницын), сколько о самой творческой команде. На первых четырех самостоятельных картинах Тарковского, начиная с «Катка и скрипки», главным оператором работал Вадим Юсов, которому помогал специалист по комбинированным съемкам Василий Севостьянов. На первых трех картинах композитором работал Вячеслав Овчинников, которого на следующих трех сменил Эдуард Артемьев. Начиная с «Иванова детства», Тарковский работал исключительно с монтажером Люсей Фейгиновой. На трех картинах ассистентом режиссера служила Марианна Чугунова, дважды наряду с Ларисой Тарковской, второй женой Андрея Тарковского. На тех же фильмах мастером по костюмом была Нелли Фомина. Возможно, что наиболее ценным соратником Тарковского оказалась Тамара Огородникова, которая выступила директором «Андрея Рублёва», а затем стала директором объединения на «Мосфильме», где были поставлены следующие две картины режиссера.

Для «Сталкера» Тарковский перешел в новое, «экспериментальное» Второе объединение «Мосфильма» под руководством Льва Арнштама (знаменитое «Экспериментальное творческое объединение» Григория Чухрая закрылось в 1976 году), которое могло себе позволить более терпимое отношение к его своеобразной поэтике. Правда, и тут не обошлось без драмы: таинственный брак пленки побудил Тарковского уволить главного оператора Георгия Рерберга и повторить всю съемку на натуре, кадр в кадр. Единственный поистине критический документ о «Сталкере» в деле фильма принадлежит перу редактора, который после первой неудавшейся съемки в 1977 году требовал от режиссера более фантастического сценария, который подчеркивал бы чужеродность Зоны, нарушение ею земных законов, а также фиктивность буржуазной страны, где происходит действие. Быстрое и безропотное согласие Тарковского на эти требования – и их отсутствие в дальнейшем обсуждении картины – подсказывают, что они могли быть выдуманы, чтобы мотивировать перезапуск «Сталкера» уже в качестве двухсерийного фильма, то есть с удвоенным бюджетом, что и случилось в начале 1978 года. Единственные претензии, предъявленные к первому варианту монтажа, заключались в необходимости добавить разъяснительный текст в начале картины, передублировать реплику Профессора по телефону, чтобы убрать тень вины с начальства его института (вместо «заведующего лабораторией» он должен был попросить «девятую лабораторию»), и поменять оружие Профессора с «атомной мины» на «бомбу» неопределенного рода.

Как в случае с «Солярисом», на «Сталкере» Тарковскому была предоставлена значительная автономия, лишь бы он твердо придерживался жанра научной фантастики и не говорил и не показывал ничего, что зрители могли воспринять как намеки на Советский Союз, его положение в мире или его руководителей. При этом власти сильно просчитались, не только не заметив важные детали, например наличие советских денег у Кельвина и довоенные эстонские монеты в «Сталкере», но и тупо не видя, в какой степени оба фильма, как и все творчество Тарковского, были неотделимы от всего культурного и материального мира, в котором они были созданы. Вероятно, Тарковский преднамеренно осмеивал свои отношения с начальством в сцене допроса космонавта Бертона в «Солярисе», в которой недоверчивые и ехидные оппоненты (многих из них играют друзья Тарковского, например сценарист Александр Мишарин и режиссер Баграт Оганесян) пытаются дискредитировать честного и наблюдательного пилота. Сходство с заседанием художественного совета на «Мосфильме» особенно разительно там, где начальники смотрят кинопленку, на которую Бертон пытался заснять таинственные формы, явившиеся ему на планете Солярис. «Это всё? Это весь ваш фильм?» – удивляется первый оппонент. «Но мы ничего не поняли! – вставляет второй, наиболее агрессивный начальник. – Вы сняли облака! Почему вы снимали одни облака?» Приблизительно так, вероятно, и Тарковский воспринимал упреки в его адрес, когда показывал начальству атмосферные фильмы, далеко превосходящие их представления о сценарном замысле.

Даже во время продолжительных простоев между картинами, пока Тарковский ждал утверждения сценариев, смет и съемочных планов, он находил изобретательные способы развить элементы своей кинопоэтики (и заодно подзаработать). В 1965 году он поставил радиоспектакль по рассказу Уильяма Фолкнера «Полный поворот кругом», а в 1975–1976-м – «Гамлета» в московском Театре имени Ленинского комсомола с участием его любимых актеров. Правда, многие из этих побочных проектов разделили трудную судьбу его фильмов. Как и «Андрей Рублёв», «Полный поворот кругом» был задуман при Хрущёве, а осуществлен уже при Брежневе, то есть уже не в «оттепель», а в полный застой. Из-за пацифизма рассказа и необычного звукового оформления спектакля, «Полный поворот кругом» передавали лишь однажды при жизни Тарковского, 14 апреля 1965 года, и то лишь по Средней Азии, вместо обычного ночного концерта классической музыки[96]. В документальном фильме 1976 года о Маргарите Тереховой упоминается, что она играет роль королевы Гертруды, но умалчивается о прославленном режиссере постановки и о ее недавней роли в «Зеркале» – роли, в которой она достигла наибольшего признания как киноактриса.

Тарковский периодически работал и на фильмах других режиссеров: как сценарист и художник – на картине «Один шанс из тысячи» Левона Кочаряна (Одесская киностудия, 1968), как художник – на «Терпком винограде» Баграта Оганесяна (Одесская киностудия, 1973) и «Гадании на ромашке» Пеэтера Урблы и др. («Таллинфильм», 1977)[97]. В титрах фильма «Берегись, змеи!» Загида Сабитова (Узбекская киностудия, 1979) Тарковский указан как сценарист, но в дневнике он пишет, что «Это писал не я, а [Аркадий] Стругацкий, по его просьбе, для денег. А фамилия моя для быстрой проходимости»[98]. Молва также стойко ассоциирует его имя с рядом других картин, хотя его роль не зафиксирована в титрах или в официальной документации; это «Красные пески» Али Хамраева и Акмаля Акбарходжаева («Узбекфильм», 1968), «Конец атамана» Шакена Айманова («Казахфильм», 1970) и «Лютый» Толомуша Океева («Казахфильм», 1973). Стоит упомянуть еще и «Телохранителя» Али Хамраева («Таджикфильм», 1979), снятого без прямого участия Тарковского, но в качестве среднеазиатского ответа на «Сталкера»: в картине были задействованы три главных актера «Сталкера», композитор Эдуард Артемьев, художник Шавкат Абдусаламов и оператор Леонид Калашников, и съемки проходили на натуре, где первоначально должен был сниматься «Сталкер». В чем бы ни выражалось и как бы широко ни было известно его участие в них, эти фильмы мало прибавили к славе Тарковского. Скорее они лишь подчеркивают его отличие как режиссера на фоне обыденной советской кинопродукции. Но готовность Тарковского принять в них участие, несомненно, укрепила его позиции в советской киносистеме и помогла сделать его стиль эталонным для целого поколения кинематографистов, делающих поэтическое кино, что особенно видно по творчеству такого выдающегося режиссера, как Али Хамраев, с которым Тарковский учился во ВГИКе.

Тарковский в роли белого офицера. Кадр из фильма «Сергей Лазо» (1967), режиссер Александр Гордон

Как ни странно, наиболее дерзкий вызов Тарковский бросил системе именно в качестве актера. Уже в «Убийцах» он насвистывал мелодию джазового стандарта «Колыбельная Бёрдленда» (The Lullaby of Birdland, 1952). Бойкому Тарковскому принадлежит самая скандальная реплика в «Заставе Ильича» Марлена Хуциева (1962), произнесенная в ответ искреннему молодому герою, который клянется в серьезном отношении к «революции, песне “Интернационал”, тридцать седьмому году, войне, солдату, к тому, что почти у всех вот у нас нет отцов, и к картошке, которой мы спасались в голодное время». «А к репе? – иронически спрашивает герой Тарковского. – Как ты относишься к репе?» В 1967 году Тарковский полетел в Кишинёв, чтобы помочь своему шурину Александру Гордону в производстве фильма «Сергей Лазо». Здесь он создал, а затем и сыграл нового персонажа, генерала белой армии, который стреляет в главного героя картины и в других большевиков. Председатель Госкино якобы воспринял эти действия как исполнение сокровенного желания Тарковского. Его роли послужили одной из причин запрета обоих фильмов.

При этом в 1980 году Тарковскому было присвоено звание Народного артиста РСФСР, и в том же году он выступил с трибуны конференции советских кинематографистов (под огромным бюстом Ленина). Но и за эти скромные знаки успеха внутри системы пришлось поплатиться. После борьбы вокруг «Зеркала» и мытарств на съемках «Сталкера» Тарковский почувствовал себя достаточно измотанным, чтобы сравнить себя с Гамлетом (в его несколько вольной трактовке): «Трагедия Гамлета состоит для меня не в обреченности его на гибель физическую, а в падении нравственном и духовном, в необходимости прежде, чем совершить убийство, принять законы этого мира, действовать по его правилам, то есть отказаться от своих духовных притязаний и стать обыкновенным убийцей. <…> В каком-то смысле нечто подобное переживает каждый человек, поставленный реальностью перед проблемой выбора. Поэтому, когда вы спрашиваете меня, были ли в моей жизни компромиссы, предавал ли я себя когда-нибудь в своей работе, то, наверное, мои друзья, не слишком глубоко задумываясь о моей судьбе, ответили бы вам – НЕТ. А я полагаю, напротив, что, увы, вся моя жизнь состоит из компромиссов»[99].

Достигнув прочного положения на вершине советской киносистемы, Тарковский недолго там продержался. Возможно, художественный (если не политический или коммерческий) успех «Сталкера» подтвердил давно зреющее осознание о том, как трудно двигаться дальше по пути эстетического экспериментаторства и идеологического вызова в советских условиях. Воспользовавшись заказом от итальянского телевидения, Тарковский отправился в Италию, чтобы снимать «Ностальгию» (1983) как совместный советско-итальянский фильм. К этому времени вместе со сценаристом Тонино Гуэррой Тарковский уже закончил короткометражный фильм «Время путешествия» о поиске натуры для «Ностальгии». Система не стала его награждать за смелость. Уже в 1982 году Тарковский испытал глубокую обиду за то, что его юбилей был полностью проигнорирован в официальной кинематографической среде. В 1983-м он дал понять, что не собирается возвращаться в СССР, и стал искать средства к существованию как художника и человека на Западе. Как «невозвращенец», Тарковский поставил оперу Модеста Мусоргского «Борис Годунов» в Ковент-Гардене (1983), а затем, формально объявив о своем отречении от Советского Союза в июле 1984 года, приступил к съемкам «Жертвоприношения» (1986) в Швеции, по заказу Шведского киноинститута. Он монтировал картину уже в парижской клинике, где проходил лечение от рака легких. Поставив всего семь фильмов за двадцать пять лет, Тарковский горько жалел о той силе сопротивления, которую он испытывал на протяжении всей своей профессиональной жизни в Советском Союзе (хотя даже при столь малом количестве снятых фильмов он оказался более производительным, чем некоторые его западные коллеги, например Карл Теодор Дрейер и Робер Брессон). К тому же он унес с собой в могилу изрядное количество лелеемых замыслов, включая экранизации «Гамлета» Шекспира и «Идиота» Достоевского.

В письме к отцу от 16 сентября 1983 года Тарковский сожалел, что в России его изображают предателем лишь потому, что он просил разрешения остаться за границей по творческим и профессиональным соображениям. В числе десятков унизительных для него обстоятельств Тарковский упоминал игнорирование его юбилея и махинации советской делегации на Каннском кинофестивале 1983 года против присуждения ему приза за «Ностальгию», которую он характеризует как патриотический фильм. (Зато Тарковскому и Брессону дали особый приз за их вклад в искусство кино.) Тем не менее он уверяет отца: «Я же как остался советским художником, так им и буду»[100]. Трагическая несправедливость ситуации усугубилась тем, что Тарковский умер в самом начале перестройки, 29 декабря 1986 года. Через считанные месяцы его картины перевели в высшую прокатную категорию и выпустили по всему Советскому Союзу, а в 1990 году ему посмертно присудили Ленинскую премию.

Будучи столь неудобным в жизни, после смерти Тарковский стал весьма удобной игрушкой в конъюнктурной борьбе идеологических и эстетических движений. За три десятилетия, прошедшие после его смерти, его попеременно изображают то диссидентом, то государственником, то аскетом не от мира сего. Неоднозначность места Тарковского внутри советской киносистемы не позволяет нам вынести простое суждение о его положении и поведении в отношении государственной власти. То, что он завел дневник лишь в 1970 году, еще больше затрудняет наше понимание этого положения в годы его становления как художника. Но об этом красноречиво говорят его фильмы. История картин Тарковского, поставленных в Советском Союзе, показывает, что в основе его конфликтов с государством неизменно находилось требование эксплицитной тематики, развернутого изложения плана съемок и четко высказанной авторской позиции. Со своей стороны, Тарковский считал эти литературные категории не самоцелью, а отправной точкой для фильмов, проникнутых атмосферой и фактурой, в которых обычные повествовательные схемы становятся прорисью непредвиденных и даже еле ощутимых возможностей. За исключением, возможно, «Жертвоприношения», каждый из его фильмов является глубоко «советским» как в исходной точке, так и в теме, повествовании, героях и т. д. Этот советский фон служит обязательным материальным условием для более универсального устремления Тарковского в кино: заново увидеть, услышать и даже ощутить мир.

Андрей и Бориска у столба. Кадр из фильма «Андрей Рублёв» (1966/1969), режиссер Андрей Тарковский

2. Пространство

Незадолго до смерти Андрей Тарковский записал в дневнике свой сон: «Приснился уголок милого монастырского двора с огромным вековым дубом. Неожиданно замечаю, как в одном месте из-под корней вырывается пламя, и я понимаю, что это результат множества свечей, которые горят под землей, в подземных ходах. Пробегают две перепуганные монашки. Затем пламя вырывается на поверхность, и я вижу, что гасить поздно: почти все корни превратились в раскаленные угли. Я ужасно огорчен и представляю это место без дуба: какое-то ненужное, бессмысленное, ничтожное»[101]. Это сновидение точно следует временно́му характеру фильмов Тарковского: в привычной для его сценариев грамматической структуре историческое повествование переходит в интроспекцию, в которой фиксируется страх перед неминуемой катастрофой. Сновидение также следует основной геометрии воображения Тарковского, реализуемой как в кино, так и в театральных постановках, рисунках и полароидных фотографиях: горизонтальная плоскость пересекается вертикалью – в виде столба или засохшего дерева, – которая, как колонна, соединяет небо с почвой. Эта геометрия указывает, что если пространство – это тюрьма, то освобождение достигается только движением ввысь. Она указывает – равным образом для мальчика-разведчика Ивана, монаха Андрея Рублёва, колокольного мастера Бориски, Сталкера, Горчакова, Александра, – что путь к овладению пространством проходит через распятие.

Но остановиться здесь значило бы поддаться такому опасному упрощению киномира Тарковского, какое стало привычным у тех, кто предпочитает судить о нем преимущественно по благочестивому и пророческому тону его высказываний в последние годы жизни. На самом деле записанный в дневнике сон рассказывает о трагическом провале «духовности», которая вошла в конфликт с условиями своего возникновения: в этом сне приют подрывается той самой молитвой, которую он лелеял. Этот страстный пессимизм мне кажется более характерным для фильмов Тарковского, чем отрешенная молитвенность его поздних текстов. В «Ивановом детстве» кресты – это или выщербленные и покосившиеся останки оскверненных могил, или случайные композиции из обломков войны, такие, например, как торчащее в земле хвостовое оперение подбитого немецкого самолета. О взаимосвязанности святости и осквернения говорит Андрей Рублёв, озирая руины Владимирского собора после предательского нашествия: «Ничего нет страшнее, чем когда снег в храме идет». Камера Тарковского может воспарить над героями, но она никогда не достигает олимпийского спокойствия бесстрастного наблюдателя. В пространственных решениях его фильмов нет ни плена, ни освобождения, ни прометеевского героизма, ни христоподобного самопожертвования; есть лишь люди, которых тянет сквозь пространство, вверх и вниз, за его пределы и обратно в самую его гущу. Киномир Тарковского повествует не об освобождении из пространства, а о его уплотнении в образе.

Рисунок Андрея Тарковского

В фильмах Тарковского пространство, как правило, предстает в трех разных видах: дом, природа и храм. Дом – это хрупкое укрытие, возведенное взаимными стараниями героев (будь они военным подразделением, монашеской братией, семьей или экипажем) для защиты от враждебных стихий и чужих взоров. Однако в доме есть окна, через которые живущие в нем люди смотрят в мир, а чужие всматриваются вовнутрь, и есть двери, через которые вторгаются стихийные силы. Таким образом, дома снова поглощаются стихиями природы, как это неизбежно бывает, когда их заливает дождь, пожирает пламя или просто стирает время. Тогда их руины продолжают стоять как места памяти и прозрения, то есть как храмы, в которых преобладают вертикальные колонны, которые поначалу кажутся правильно расположенными, но то и дело между ними образуются необъяснимые складки пространства, через которые просачивается особенно густой поток времени. У Тарковского храмовое пространство представлено в наиболее полном виде в начале «Ностальгии», где ритуал, посвященный плодовитости женщин, разыгрывается в строго геометрическом, но чрезвычайно разорванном пространстве старинной крипты. Как показал Джеймс Макгилливрей, хотя камера как будто следует точкам зрения персонажей, в первую очередь Эуджении, эпизод склеивает множество несовместимых точек съемки, чтобы отразить ощущение потерянности и беспомощности героини перед высшими силами[102]. Фильм как раз и повествует о том, как храм превращается из лабиринта в дом. Строительство храма завершается в последнем кадре картины, в котором дом Горчакова возникает в миниатюрном виде внутри полностью разрушенного собора Сан-Гальгано. Новое обретение дома – это завоевание нового чувственного опыта, нового видения в очистительном пламени испепеленного старого мира.

Склеп. Кадр из фильма «Ностальгия» (1983), режиссер Андрей Тарковский

Поскольку пространство конструируется человеческими взорами, оно всегда личностное, даже если в его создании используются архитектурные сооружения, обладающие своей исторической или эстетической ценностью. В «Андрее Рублёве» Тарковский использует известнейшие памятники древнерусского зодчества, такие как Андроников монастырь, храм Покрова на Нерли или Успенский собор во Владимире. И Тарковский, и Юсов объясняли выбор натуры своим стремлением к подлинности в изображении истории. Однако, поскольку эти памятники снимаются только снаружи, а внешний вид несет на себе следы многовековой разрушительной истории, «подлинность» здесь не означает, что состояние объектов приближено к предполагаемому их состоянию в условный момент действия, когда, например, Успенский собор и Андроников монастырь только что построили. «Подлинность» здесь проявляется таким образом, что эти здания предоставляют взору достаточное количество пространственных складок, чтобы создать густую, лабиринтообразную временну́ю сеть. Подлинность коренится не в музейном качестве артефакта или в его туристической доступности взору, а в его нарушении ожидаемых потоков пространства и времени неожиданными складками и швами, воспроизводящими фактуры человеческого опыта.

Как рассказывает Тарковский во «Времени путешествия», он тщательно избегал смотреть на Италию как турист, чей взор привлекают лишь красоты ландшафта. Наоборот, он хотел, чтобы каждый персонаж (и каждый зритель) мог создать свою Италию из безымянных руин, современных гостиниц и безличных квартир. Неудивительно поэтому, что во всем творчестве Тарковского есть лишь один общий план, дающий панорамный вид на место действия, – когда действие переходит из Тосканы в Рим в «Ностальгии». Пространство – это не открытая площадка для действия, а таинственный лабиринт, сотканный взорами и движениями персонажей. Например, в «Катке и скрипке», пока юный Саша идет из дома на урок, он находится во власти коридоров и улиц. Открытые пространства оказываются не менее страшными, чем темный и тесный подъезд. Прямо перед ним сносят дом, открывая вид на одну из сталинских высоток и создавая головокружительную вертикальность. Лишь одна архитектурная форма свободна как от клаустрофобии, так и от страха перед высотой: арка, которая характеризует Москву Тарковского (не только в «Катке и скрипке», но и в «Андрее Рублёве» и в постановке оперы «Борис Годунов»). Как пространственная форма, арка заодно и укрытие, и место прозрения, которые вместе способны приютить духовный опыт.

Здесь опять-таки важно разграничить труд кинорежиссера и, скажем, церковного зодчего. Правда, в своих лекциях на режиссерских курсах Тарковский советовал молодым кинематографистам относиться к натуре так, как древнерусские зодчие выбирали место для постройки храма: архитектура, говорит он, «должна быть продолжением природы, а в кино – и выражением состояния героев и авторских идей»[103]. Причем эти состояния создаются не только в сознании или в душе персонажей, но и на пересечениях их взоров, и поэтому Тарковский также советовал художнику-декоратору учитывать, «какой оптикой, на какой пленке будет снимать оператор и даже какой техникой будет пользоваться». Для Тарковского точность оптического расчета куда важнее, чем подлинность натуры. В павильоне, говорит он, «можно делать поразительные вещи, если сам знаешь, как это сделать и, соответственно, уверен в осуществимости своих замыслов в условиях той студии, где снимаешь»[104]. Относительную редкость сложных декораций в картинах Тарковского, очевидно, следует объяснять отсутствием у него уверенности в доступных ему материальных и технических условиях. Поэтому, хотя ландшафты в «Казанове» Феллини «нельзя было снять на натуре», Тарковский признался: «Я бы никогда не решился снимать подобные сцены на “Мосфильме”. Это было бы просто нереально». Исключения составляют объемные и сложные декорации в павильонах «Мосфильма» для «Соляриса» (художник Михаил Ромадин) и «Зеркала» (художник Николай Двигубский), а также дом Александра в «Жертвоприношении».

Как и многие характерные составляющие киноэстетики Тарковского, его пространственная поэтика впервые нашла свое полное выражение в фильме «Иваново детство», сюжет которого целиком посвящен сугубо пространственной проблеме пересечения линии фронта юным разведчиком. В первом кадре картины мы видим Ивана (Николай Бурляев) перед деревом. Когда камера поднимается по дереву, Иван снова появляется в кадре уже на значительном расстоянии от камеры, создавая ощутимую, но таинственную складку во временно́й ткани повествования. В одном из последних кадров фильма камера спускается по дереву, которое теперь представляет собой лишь жалкий обрубок ствола у моря, пока Иван идет в сторону камеры. Из фильма так и не ясно, сон ли это или воспоминания и кому они вообще принадлежат, но аура нереальности в обоих кадрах подчеркивает их символичность: путь Ивана – это восхождение и нисхождение вдоль арки, не по направлению к какой-либо конкретной цели, но по контурам опыта по направлению к свету. Последний такой эпизод происходит уже после смерти Ивана, когда уже невозможны ни сон, ни воспоминания. Скорее всего, происходящее в этих эпизодах возникает не в сознании Ивана или зрителя, а как раз на пересечении их взоров, в чисто воображаемом пространстве, в котором память неотделима от фантазии.

Такие же кадры повторяются в начале и конце последнего фильма Тарковского «Жертвоприношение» (среди прочих перекличек между концовками этих двух фильмов): песчаное побережье, ведро с водой, обращение к отсутствующим родителям. В конце начальных титров «Жертвоприношения» камера поднимается вдоль дерева на картине Леонардо да Винчи «Поклонение волхвов», после чего следует очень долгий кадр, показывающий, как Александр с сыном сажают странное засохшее дерево, сколоченное из вороха ветоши. В последнем кадре фильма, после того как Александр сжигает дом, мы видим под тем же деревом ребенка, и камера так же поднимается вдоль его сухого ствола. Отказывая нам в катарсисе, достигнутом в «Ивановом детстве», экран затемняется и на нем появляется посвящение сыну Тарковского: «С надеждой и утешением» (во всяком случае, это стандартный перевод на русский, хотя на самом деле шведский текст читается скорее как «с надеждой и доверием»), и потом в кадре снова возникает дерево. В «Жертвоприношении» камера движется только вверх, переводя плач «Иванова детства» по прошлому в надежду, обращенную к будущему. Возможно, контраст между концовками обеих картин – это еще одно подтверждение того, что последние фильмы Тарковского более точно следуют сознательным замыслам их автора, ограничивая участие зрителя в создании пространства фильма. Алексей Герман даже сравнил банальность хеппи-энда «Жертвоприношения» с поэтикой соцреализма[105].

Вопрос, на мой взгляд, состоит в том, конструировал ли Тарковский пространство своих фильмов как сцены для наглядного воплощения своего замысла или же как открытые площадки, где для зрителя может произойти эстетическое событие, режиссером не запрограммированное и даже непредвиденное. В статье 1962 года Тарковский подробно рассуждал о замысле и случайности в съемке ключевого эпизода в «Ивановом детстве»: «У нас был вот какой проект высадки разведчиков на противоположный берег: густой туман, черные фигуры, вспышки ракет. И от фигур на туман ложатся тени, своего рода бестелесные скульптуры. Однако легкий ветерок каневской поймы (там снимался “затопленный лес”) наверняка разрушил бы наши дымовые построения. Потом думали было давать те или иные планы высадки на вспышках ракет, а монтировать их вразброс, то есть примерно так: вспышка – в кадре двое, видно плечо третьего, движение вправо; вспышка – видны три маленькие фигурки вдали, они движутся от нас; вспышка – в кадре глаза и мокрые ветви… и т. д. Когда же отпал и монтаж “на вспышках”, мы сняли тот материал, который вошел в картину, и это оказалось, пожалуй, и более простым, и более значительным»[106]. Из этого опыта Тарковский сделал вывод, что мизансцена не должна быть сконструирована так, чтобы доводить до зрителя «замысел» кадра, а должна как раз строиться на сопротивлении этому замыслу. Он приводит в пример фильм «Аталанта» Жана Виго (1934), который начинается со свадебной процессии, идущей вслед за молодоженами вокруг трех стогов сена: «Что это? Обряд, танец плодородия? Нет, эпизод значителен не в литературном пересказе, не в символике, не в зримой метафоричности, а в конкретном насыщенном существовании. Перед нами форма, наполненная чувством»[107]. Снова вспоминается рассказ космического пилота Бертона об открывшемся его взору волшебном саде, который, будучи зафиксированным на кинопленке, другим может показаться «одними облаками». Тарковский трактует мизансцену не столько как закрытые «декорации», сколько как открытые площадки, которые зритель дополняет недостающими деталями. Желаемый результат, как у Виго, – это чувственное ощущение почти вещественной реальности, не поддающейся нашему желанию овладеть живой ситуацией или событием, придав им однозначный смысл или загнав в жесткие рамки повествования.

Кино возвращает нас к реальности не путем ее наглядной репрезентации, а тем, что оно создает поле высокого напряжения на пересечениях между материальными предметами и человеческими взглядами. В начальных и заключительных кадрах «Иванова детства» и «Жертвоприношения» наиболее значительную роль в создании пространства играет движение камеры. Построение пространства в картинах Тарковского – дело не столько художников, сколько кинооператоров, прежде всего Вадима Юсова, который оставался его ближайшим соратником на протяжении целого десятилетия, беря на себя основную ответственность за выбор натуры и разработку особой оптики. В самом же начале своей карьеры Тарковский стремился к сотрудничеству с Сергеем Урусевским, известным прежде всего своей виртуозной работой на таких картинах Михаила Калатозова, как «Летят журавли» (1956) и «Неотправленное письмо» (1959), в каждом кадре которых камера совершает драматические движения и устраивает зрелищную светотень. В работе Юсова такой же драматизм балансируется аскетическим терпением и невозмутимостью, тем, что Тарковский называет «мягкостью»[108]. Юсов предоставил Тарковскому технические средства, способные зафиксировать плавное течение пространственных и временны́х сил в чеканном образе, обладающем неповторимой материальной фактурой, а потому и убедительной подлинностью. Уже в «Катке и скрипке» работа Юсова помогла превратить незамысловатый сценарий в кристально ясную картину.

Но пространство у Тарковского является не просто результатом фиксации текучих стихийных форм под пристальным взглядом камеры. Тарковский столь же внимателен к тому, как определенные места вызывают специфические реакции людей, направляя их взор к конкретным возможностям, таящимся в мире. По словам Тарковского, «“впитывание” среды на пленку… создание кадра, действующего на зрителя контрастами или единством своей поверхности, открывает путь к тому, чтобы “литературное рассказывание” уступило место “кинособытию”, то есть возникновению чего-то принципиально нового внутри исторически изношенного мира»[109]. В «Ивановом детстве» светлая идиллия сновидений-воспоминаний обладает не меньшей отчеканенностью и подлинностью, чем темная теснота землянки или страх переправы через «затопленный лес» каневской поймы. Все три вида пространства объединены логикой операторского взора. Если в землянке камера в основном неподвижна, снимает с одной точки и находится в подчиненном положении по отношению к персонажам, то на поле битвы она свободно передвигается и взлетает независимо от положения персонажей. В эпизодах же сновидений-воспоминаний камера ведет себя противоречивым образом, то глядя на мир глазами Ивана, то всматриваясь в него пытливо, как следователь. Все три вида пространства сходятся в фантазии Ивана о мести, вдохновленной апокалиптическими гравюрами Альбрехта Дюрера, когда землянка сама становится полем битвы и сон превращается в оружие мести. «Иваново детство» является пространственной драмой не только в том смысле, что Иван переходит с одной стороны фронта на другую, но и в том более фундаментальном смысле, что действие как таковое равняется созданию места из стихийных потоков – такого места (дом, храм, поле битвы и т. д.), где может произойти событие.

В «Ивановом детстве» природа предстает перед нами тремя своими ликами. Во-первых, это полные растений и животных идиллические пейзажи сновидений-воспоминаний о мирной жизни до войны, которые снимались в Крыму и в павильоне на «Мосфильме». Во-вторых, это болотистый лес, где проходит линия фронта, около Канева на Украине. В-третьих, это березовая роща близ полевого госпиталя, в котором служит Маша (Валентина Малявина); этот эпизод снимался на Николиной Горе в Подмосковье. Пролог связывает первые два типа пейзажа: сначала мы видим Ивана в залитом солнцем лесу. И Иван, и камера находятся в движении, что создает ощущение головокружительной дезориентации. Зрителю сперва кажется, что камера снимает с точки зрения Ивана, пока он бежит вниз по склону, но потом внезапно она резко взлетает вверх, отделяясь от тела Ивана, то ли в полете фантазии, то ли в предвосхищении смерти. Потом мы видим Ивана на фоне земли и вязи корней (этот кадр повторяется почти дословно в «Андрее Рублёве», в эпизоде «Феофан Грек»), но камера резко поворачивается вверх, чтобы крупным планом показать встревоженную мать, и в следующем кадре Иван просыпается уже совсем в другом месте. Если в предыдущих кадрах все четыре стихии находились в живительной гармонии, то здесь они вступают в бой: заполняет воздух, и вода заливает землю. Как и в первом кадре картины, здесь сразу обнаруживается складка во времени: когда Иван выбирается из укрытия, он выходит из кадра влево, но через несколько секунд снова входит в кадр на невозможном отдалении от камеры. Теперь мы видим Ивана не укорененным в землю, а на фоне зловещего неба: подобно сталинской высотке в «Катке и скрипке», мельница не может стать пристанищем для Ивана.

Иван на фоне земли. Кадр из фильма «Иваново детство» (1962), режиссер Андрей Тарковский

Фома на фоне земли. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Темный бункер Гальцева (очевидно, подвал заброшенного храма), построенный в павильоне на «Мосфильме», тоже не может заменить Ивану дом. Гальцев (Евгений Жариков) и не старается создавать домашние условия. Главная разница между бункером и враждебным надземным миром – относительно неподвижная камера, через объектив которой мы его видим. Первый кадр, показывающий тонкую руку Гальцева, объявляет о новой изобразительной стратегии: вместо движущейся камеры здесь на первый план выходит статическая композиция кадра, преднамеренная расстановка персонажей внутри мизансцены. Пространство становится театральной сценой, на которой будут раскрываться психологические состояния персонажей и где будет развиваться своего рода семейная драма. Здесь люди неподвластны природным стихиям, они сами подчиняют их своим потребностям: кипящая вода очищает Ивана, дрова греют, растения используются как знаки в целях разведки. Невзирая на военные условия, в бункере случаются умиротворяющие моменты прозрения, например когда слушают запись Шаляпина. Однако война врывается и сюда, путая день и ночь, верх и низ и нарушая установленный порядок стихий: сначала во сне Ивана о колодце, а потом и в его фантазии о мести, когда из теней бункера появляются его убитые мать и сестра. В этом разорванном помещении даже Шаляпин потом прозвучит как набат.

Фреска в фильме «Иваново детство»

Бункер в фильме «Иваново детство»

Лишь снаружи, посреди войны, на сожженной земле стихийно возникают храмоподобные пространства: разрушенная арка храма с остатками фрески Богоматери с младенцем, развалины дома старика, с торчащими печными трубами, похожими на могильные камни, стволы деревьев и колодец. Эти вертикальные конструкции привлекают к себе персонажей как остатки утерянного порядка вещей и утраченной надежды. Хотя дом старика разрушен почти полностью, Иван аккуратно входит через дверь и оставляет хозяину еду. (В «Ностальгии» Доменико также входит через ни с чем не соединенную дверь в храмообразное пространство своего дома.) После смерти Катасоныча (Степан Крылов) капитан Холин (Валентин Зубков) закуривает между иконой и бушующим огнем, а затем входит в бункер, как в храм во время литургии, где видны колокол, пламя, распятия, алтарь с хлебом. (Подобные сцены будут потом и в «Сталкере», и в «Ностальгии».) Не стерпев контраста, Холин подходит к колоколу и звонит в набат. Такие резкие переходы от классической архитектуры к абсурдному насилию войны роднят Тарковского порой с сюрреалистическим неоклассицизмом Андрея Белобородова и Джорджо де Кирико.

Неоклассические виды из серии Андрея Белобородова «Большой остров» (La Grande Isola). 1930-е

За эпизодом с сумасшедшим стариком сразу следует эпизод, наиболее разительно контрастирующий с общим тоном мрачного разрушения: полевой госпиталь Маши и березовая роща. Тарковский рассказывал, как творческий коллектив фильма долго искал эту натуру, где «стерильная березовая фактура выморочно-красивого леса “намекает” как-то, пусть весьма и весьма косвенно, на неотвратимое “дуновение чумы”, в радиусе которого существуют персонажи фильма»[110]. (Пушкинская фраза, между прочим, снова возникает у Тарковского в описании «впечатления выморочности» в картине «Назарин» Луиса Бунюэля (1959), что подтверждает именно сюрреалистическую окраску всего эпизода в «Ивановом детстве»: «Вы с удивительной силой ощущаете “дуновение чумы”, схваченное прямо-таки невероятным образом, как медицинский факт»[111].) В лесу березки стоят подобно столбам природного храма, среди которых камера и персонажи выполняют сложный обряд: Маша исполняет эротический танец с Холиным, полный скрытого насилия, и потом возвращается под звуки вальса. Ничего особенно значительного не происходит. Персонажи ничего не раскрывают о себе ни словами, ни жестами. Ритм движений важнее, чем любой возможный смысл. Тарковский шутит, что его режиссура в этом эпизоде ограничивалась тем, что он шел рядом с оператором, «подхлопывал в ладоши и давал счет: “раз-два-три… раз-два-три…”»[112]. Именно ритм эпизода, а не его пересказ или символика, объясняет и внезапное изменение в зрении камеры и персонажей. В отличие от эпизодов с переправой через затопленный лес, когда взмывающая и ныряющая камера застает персонажей врасплох, здесь камера сходится с индивидуальными точками зрения персонажей, которые достигают более отрешенного и возвышенного видения мира. Будучи изгнанным из леса, а потому и из этого возвышающего обряда, Гальцев умаляется как персонаж, становится даже моложе самого Ивана, по крайней мере до своего возвращения с задания по переброске Ивана «на другую сторону» – задания, которое дает ему возможность заметно возмужать. «Выморочное» и клаустрофобическое пространство леса способствует нарушению норм познания и поведения. Здесь насилие так же вероятно, как и откровение. Здесь может произойти событие. Здесь сами стихии – храм.

Березовый «собор». Кадр из фильма «Иваново детство»

С точки зрения пространственности «Андрей Рублёв» вырастает из «Иванова детства» как его прямое последствие. В прологе к фильму, полном реминисценций из «Иванова детства», крестьянский авиатор Ефим (Николай Глазков) пробегает через затопленный лес в руины храма, где в течение единого длинного плана камера застигает его в неожиданных позициях внутри кадра. В первом эпизоде «Скоморох», действие которого проходит в деревенском амбаре с деревянными столбами, также наблюдается несколько закладок пространства. Сперва скоморох (Ролан Быков) выходит на улицу и тут же внезапно свешивается с крыши над дверным проемом. Потом круговая панорама вокруг амбара (она полностью сохранилась только в первом варианте фильма, известном как «Страсти по Андрею») начинает с Андрея (Анатолий Солоницын) и Кирилла (Иван Лапиков) и проходит все 360 градусов вокруг помещения, но когда камера возвращается на исходную точку, то Кирилла уже нет. Даже там, где фильм подчеркивает полноту видения, главное ускользает от нашего прямого наблюдения. В девятой главе этой книги «Кадр» пойдет речь о том, как эти длинные планы создают ощущение текучей беспрерывности, которое, однако, сразу нарушается внезапной и необъясненной (и даже необъяснимой) переменой состояния, тем самым создавая определенное «давление времени», которое, по словам Тарковского, характеризует событие[113]. Так обыденное делается таинственным.

Центральное место в эпизоде «Страшный суд» занимают два длинных плана с причудливым круговым движением камеры в свежеоштукатуренном соборе. Сначала собор кажется чуть ли не местом, далеким от благочестия: в напряженной обстановке непереносимой жары и вынужденного безделья помощники Андрея ссорятся и ругаются. Эпизод прерывается сценой ослепления команды мастеров-каменщиков дружинниками великого князя, действие которой происходит в лесу, напоминающем пейзажи Паоло Учелло или Рене Магритта. Мрачный лес противостоит блистательному собору, но заодно показывает, какие темные силы копошатся под видимостью чистоты, мешая Андрею выполнить его нелегкое задание – написать фреску «Страшный суд». Сразу после сцены ослепления (при этом неясно, помнит или воображает ее Андрей), он яростно замазывает белые стены собора темным пеплом. Парадоксальным образом осквернение собора разрешает его внутренний конфликт и позволяет ему наконец приступить к своему «Страшному суду». Очевидно, увиденное или воображаемое ослепление научает Андрея зрительной форме зла – быть может, даже красоте зла. Во всяком случае, когда монголы поджигают собор, явившийся Андрею Феофан Грек (Николай Сергеев) смотрит на поврежденные образа и вздыхает: «Все же красиво все это!» Но образа Андрея не претендуют на безусловную истинность – неба или ада. Феофан объявляет, что в раю «совсем не так, как вы тут думаете». Только тогда, когда в разрушенном и оскверненном здании начинает идти снег, оно действительно становится храмом, то есть перестает быть только внешней репрезентацией человеческих представлений о Боге, о добре и зле, и становится местом поминовения и Богоявления – местом события.

Паоло Уччелло. Охота в лесу. 1460-е, деталь

Последний храм в «Андрее Рублёве» – это леса, которые сооружают для возведения колокола в последней части фильма. Этот сюжет часто трактуют как искупление художественного труда; и в самом деле, хотя персонажи фильма, от скомороха до Бориски (Николай Бурляев) и его помощников, избиты и измождены и все вокруг разрушено и осквернено, но звучащий колокол восстанавливает возможность восхождения.

Нередко отмечают, что Тарковский приспособил «Соля-рис» к своей поэтике тем, что он буквально приземляет действие, предваряя полет на космическую станцию «земной» историей Кельвина – в отчем доме и в окружении семьи. Не менее важно, однако, что Тарковский вообще выбрал для фильма сюжет, основанный на чуждой земным законам власти космического Океана, обладающего при этом нечеловеческим интеллектом. Вместо дома (Heim) Тарковский здесь ориентируется на его противоположность – жуть (das Unheimlich). Во многих отношениях «Солярис» лишь доводит до крайности пространственную драму «Иванова детства», в котором человеческие обиталища поглощаются как войной, так и природной стихией воды. Окружая дом бурным океаном, приникая в него жутким дождем, природа становится всеуничтожающей силой. И в то же время в «Солярисе» камера Юсова соперничает с планетой по текучести своих движений, не останавливаясь ни на миг, ни в одном кадре, ни в одном месте, постоянно настаивая на том, что пространство не покоится в мире как данность, а конструируется на пересечениях живых взоров.

«Солярис» стоит особняком в кино Тарковского в силу отсутствия в нем сакрального пространства, подобного лесам и храмам «Иванова детства» и «Андрея Рублёва». К тому же «Солярис» был единственным фильмом (кроме, пожалуй, «Жертвоприношения»), который Тарковский снимал преимущественно в павильоне, в сложных и очень дорогостоящих декорациях Михаила Ромадина, которые сами стали аттракционом для посетителей «Мосфильма», среди коих оказался, в частности, Акира Куросава[114]. Если в «Андрее Рублёве» широкоэкранный формат распирал пространство внутри интимных сцен, то в «Солярисе» получается почти противоположный эффект: помещения округляются вокруг персонажей, как будто в них гравитация действует с удесятеренной силой. Поскольку космическая станция состоит из строгих геометрических матриц и клаустрофобического лабиринта тоннелей, можно сказать, что в «Солярисе» вообще нет человеческого пространства или человеческого масштаба. Если Иван оказывает честь разрушенному дому овдовевшего старика, входя через остатки двери, то в «Солярисе» Хари (Наталья Бондарчук) прорывается через металлическую дверь напролом, оставляя от нее (по словам Кельвина) «видимость одну». Правда, обитатели станции пытаются воссоздать домашний уют в ее помещениях. В каюте Гибаряна (Сос Саркисян) мы видим многие из предметов, которые были дома у Кельвина на Земле (вместе со статуэткой «Золотого льва», которым Тарковский был награжден в 1962 году). Снаут (Юри Ярвет) учит Кельвина прикреплять бумажные ленты к вентиляционным люкам, чтобы создать подобие шелеста листьев. Но всего этого оказывается недостаточно, чтобы спасти Гибаряну жизнь, а Снауту – здравый ум. Проблема, говорит Гибарян, не в бездомности, скорее «что-то с совестью», то есть это дело вовсе не пространства, а времени и памяти. Состояние, наиболее близкое к домашнему уюту, возникает во время «тридцати секунд невесомости» в библиотеке станции, где висят картины Брейгеля и звучит музыка Баха. Снаут объявляет, что он собирается отмечать свой день рождения в библиотеке, потому что «по крайней мере, в ней нет окон» и поэтому можно хоть на время забыть о находящемся под станцией Океане. Однако плавные движения в состоянии невесомости лишь напоминают обитателям орбитальной станции о том, что они подвешены между космической пустотой и жуткими потоками планеты Солярис. Желание Хари воплотиться в вещественной природе, по сути во времени, не приводит к жизни как таковой. Она остается холостым потоком нейтрино. Единственное, что ей остается, – заморозить себя. Только в сновидениях каюта Кельвина становится подобием дома, но и там возникают складки времени, в которых растворяется достигнутое чувство уюта и возвращается непостижимое ощущение жути. Сначала воскресшая Хари появляется рядом с ним в постели, потом Снаут с неимоверной быстротой совершает обход станции, и наконец, Крису снятся сразу пять Хари в одном месте. Когда в этих сновидениях мы видим предметы из земного дома Криса – растения, советские деньги, футляр из-под шприца, который Кельвин почему-то держит в руках в самой первой сцене, – мы вправе подозревать, что на самом деле это пустые копии, созданные планетой, «видимость одна». И все же, как советские монеты с профилем Ленина, эти образы отчеканены с такой вещественной подлинностью, что они возвращают Криса к материальному существованию, а нас, зрителей, – к вере в его возможность.

Славой Жижек считает, что смысл финала «Соляриса» сводится к тому, что «в радикальной Инаковости (то есть в бытии, воссозданном планетой. – Р. Б.) мы находим утерянный предмет нашего самого сокровенного вожделения»[115]. Ошибочность такого подхода к фильму заключается в самом сведении сложных аудиовизуальных повествований к простой логике подмены. Тарковский не выбирает «дом» вместо неизвестного и жуткого Другого; он также не подменяет первый последним. В своем фильме он исследует неразделимую, текучую взаимность между двумя принципиально несовместимыми конфигурациями пространства. Таким образом, хотя пространный «пролог на Земле» дает очень подробное и полное представление о доме Кельвина, с самого начала фильма и до самого конца преобладают потоки, которые подрывают любое устойчивое представление о пространстве как таковом. Даже сам дом Кельвина не только наполнен водой, но в конечном итоге оказывается островком, плавающим на поверхности океана. Мы со страхом осознаем, что нет ни одной твердой точки опоры под ногами, но с надеждой констатируем, что можно обеспечить себе прочную почву для совести, участвуя в интенсивном обмене взорами – в кино.

Как и «Солярис», «Зеркало» начинается и заканчивается домом, но и это вовсе не идиллия. Вадим Юсов покинул съемочную группу на подготовительном этапе не только потому, что был принципиально не согласен с этикой проекта (чем Юсов всегда мотивировал свой поступок), но и потому, что прерывистый стиль рассказа и монтажа в «Зеркале», а также классические пропорции его экрана (4:3) в корне противоречили плавной, широкоэкранной операторской установке, которую Юсов довел до предела в «Солярисе». В первом эпизоде после пролога и начальных титров мы видим дом, подобный дому Кельвина, который буквально осаждают ветер, зловещие незнакомцы, предметы домашнего обихода, да и сама парящая камера, которая действует как злая воля, приводя неодушевленный мир в действие. Однако пожар в сарае рядом с домом (как и костер, разведенный Игнатом рядом с квартирой рассказчика) превращает эти опустошенные места в своего рода святилище. Последний кадр фильма совмещает все временны́е и пространственные измерения фильма внутри леса, который становится подобием храма. Отсюда прямой шаг к последнему кадру «Ностальгии», где потерянный дом возникает (или вырастает) внутри разрушенного собора Сан-Гальгано, который сам еле стоит под натиском бушующей природы. Классицистская тональность этого кадра свидетельствует о том, что Тарковский, очевидно, считает, что ему наконец удалось свести все три пространственные конфигурации своего воображения в единую фигуру.

Однако тот же завершающий кадр в «Ностальгии» недвусмысленно свидетельствует и о повсеместном соблазне романтизма в фильмах Тарковского, что подчеркивается прямой отсылкой к гиперромантическому полотну Каспара Давида Фридриха «Руины Эльдены» (1819). Этот соблазн бросается в глаза в последнем эпизоде «Жертвоприношения», где огонь снова превращает опустошенный дом в святилище. Верить в подобное искупление огнем становится все труднее. По всем фильмам Тарковского гуляют энтропийные стихии природы и истории: ветер, который опрокидывает предметы домашнего обихода; дождь, который затопляет чайный сервиз; мусор, который отравляет колодец. И если сегодня пройти от подмосковной деревни Игнатьево, где снималось «Зеркало», к Москве-реке, то можно увидеть, что сотворила история с тем волшебным местом, где для Тарковского впервые сошлись все векторы пространства и времени. Открытые поля застроены в стиле американских пригородов, только вокруг каждого дома стоит трехметровая ограда, а рядом с каждым поселком высится гора мусора[116]. Каждый человек пытается отгородить себе отдельную зону идиллии, не думая о последствиях для других или для мира в целом. Деревенский аскетизм «Зеркала» бессилен перед натиском постсоветского потребительства. Возможно даже, что эти застройки отчасти и инспирированы ностальгией Тарковского, который поселил в душу советского зрителя времен застоя мечту о своей деревенской идиллии.

Каспар Давид Фридрих. Руины Эльдены. 1824

Хочется думать, что Тарковский сам сознавал уязвимость своей ностальгии по никогда не существовавшему укладу жизни. Во всяком случае, неподалеку от места съемки «Зеркала» стоит заброшенный завод, который, несомненно, стоял там и в то время. Возможно, именно этот контраст между деревенской идиллией и постиндустриальной дистопией привел Тарковского к «Сталкеру», который снимался на заброшенной гидроэлектростанции около Таллина и около действующей электростанции на Москве-реке в другом конце Москвы. По мере того как стиль Тарковского становился все более аскетичным, можно сказать стихийным, три доминантных пространства его киномира воплощались во все более чистом виде: обветшалая квартира рядом с железной дорогой, которая служит Сталкеру домом; сама Зона, в которой природа неотделима от таинственной злой воли; и храмовое помещение Комнаты желаний, к которой тянутся трое мужчин в надежде реализовать свои сокровенные мечты. (Об этом замысле есть даже явное указание самого Тарковского художникам на натурных съемках: «Храм должен быть, то есть речь идет о том, чтобы колонны, их ширина и толщина, напоминали храм… <…> …Чтобы создавался ритм…»[117])

Руины в Сан-Гальгано (Италия). Кадр из фильма «Ностальгия»

Кадр из фильма «Германия, год нулевой» (1948), режиссер Роберто Росселлини

Чего только не усматривали в Зоне «Сталкера»! Раймон Беллур видит в ней образ, в котором сон неотличим от памяти[118]. Славой Жижек видит «материальное присутствие, Реальное абсолютного Другого, несовместимое с правилами и законами нашей вселенной»[119]. Приводя все возможные значения слова «зона» в советском контексте: исправительная колония, место экологической катастрофы, элитный поселок, иностранная территория, место падения метеорита, – Жижек приходит к заключению, что «прежде всего это неопределенность того, что стоит за пределом». Действительно, сам предел – или установление предела – первичное условие «присутствия Другого» и источник «пустоты, которая питает вожделение». Во многих отношениях зона – это просто место, в котором может произойти событие. Согласно самому Тарковскому, зона – «это не территория, это та проверка, в результате которой человек может либо выстоять, либо сломаться. Выстоит ли человек – зависит от его чувства собственного достоинства, его способности различать главное и преходящее»[120]. Зона – это место, куда приходишь, чтобы зафиксировать свои самые сокровенные желания и заодно невозможность их исполнения. Зона – это кино.

«Пикник на обочине» близ Тучково, Московская область. 2008. Фото автора

«Зона» в Тучково, Московская область. 2008. Фото автора

3. Экран

Тарковский часто определял род подлинности, которую он пытался достичь в кино, как «иллюзию реальности». Это устремление, скорее всего, неосуществимо, и вряд ли даже стоит тратить на него силы. Чем наивнее попытка «застать жизнь врасплох», тем более вероятно, что она приведет к чему-то искусственному, надуманному, даже жуткому. Вероятно, ощущения реальности в кино можно достичь, лишь осознавая полную невозможность ее репрезентации. Поэтому художники кино нередко приходят к пониманию, что фильмы бывают наиболее «реалистичны» как раз тогда, когда они заостряют внимание на самих условиях наблюдения и воспроизведения, на аттракционах и жестах режиссера-шоумена, то есть когда вместо репрезентации на первый план выходит презентация, если использовать терминологическую диаду раннего теоретика кино Александра Бакши.

Считая преобладание презентации над репрезентацией определяющим признаком кино, Бакши активно выступал за новаторские подходы к экрану, в том числе за переменные пропорции, двойную проекцию, круговые экраны и одновременную проекцию на разные экраны. Все эти технологии имели целью углубить зрительское сознание невещественности и бесконечной пластичности изображения: «Экран должен стать физической реальностью в глазах аудитории, частью театрального здания, которое предоставляет графическую раму для самого существования персонажей в пространстве, а также и для формы, в которой они предстоят взору. Таким образом фильм будет не только показан, но разыгран перед зрителем, и будет основание для условной актерской игры всех родов»[121]. Близкие по духу мысли высказывал Сергей Эйзенштейн, выступая в Голливуде в 1930 году. Эйзенштейн призывал к квадратному экрану, который возвел бы вертикальную ось композиции над горизонтальной: «Экран, как верное зеркало не только эмоциональных и трагических конфликтов, но в той же мере и психологических и оптически-пространственных конфликтов, должен стать соответствующим полем битвы для этих видимо оптических, но по смыслу глубоко психологических тенденций со стороны зрителя»[122]. Во всех этих случаях переменная пространственность «пластичного экрана» мыслилась как один из ключей к использованию всех условностей кинопрезентации и расширению возможностей кинорепрезентации.

На первый взгляд может показаться, что Тарковский идет вразрез с авангардными практиками пластичного экрана (термин Константина Федина). В «Андрее Рублёве» и «Солярисе» он использовал широкоэкранный формат Sovscope с пропорциями 2.35:1. Это анаморфический процесс, при котором специальная насадка на линзу камеры сжимает широкий образ до пропорций обычной 35-миллиметровой пленки, а подобная же насадка восстанавливает ширину при проекции. К тому времени анаморфические широкоэкранные форматы уже обрели определенные зрительские коннотации. Нередко связывают широкоэкранный формат с банальными традициями повествовательного кино, особенно с жанром вестерна, в котором акцент делается на действие или на пейзажи, а не на формальную композицию кадра. В Советском Союзе первыми фильмами для широкого экрана были мультипликационные сказки «Илья Муромец» (1956) и «Алые паруса» (1961) режиссера Александра Птушко. В 1960 году на экран вышла «Повесть пламенных лет» – первый советский фильм, снятый не только для показа на широком экране, но и для проекции с широкоформатной пленки (70 мм вместо 35 мм), используя технологию «Кинопанорама». Собственно, такие широкоэкранные и широкоформатные фильмы представляют собой новые степени иммерсивности в кино, что часто противопоставляют авангардным традициям аналитической и критической композиции кадра, необходимым условием которой Эйзенштейн считал «динамический квадрат».

У Тарковского же широкий экран применяется с таким композиционным расчетом и аналитической рефлексией, что и эта технология становится продуктивным элементом в построении напряженного художественного произведения. В каждом фильме пропорции экрана обыгрываются не только в композиции кадра, но также в сюжете и в декорациях. Окно в амбаре скомороха в первом эпизоде «Андрея Рублёва», через которое зритель видит приближение трех монахов, точь-в-точь повторяет пропорции экрана, создавая эффект «экрана в экране». В «Солярисе» пропорции широкого экрана повторяются во множестве экранов, на которых персонажи смотрят записи: заседание, которое показывает Бертон; облака, которые заснял Бертон на Солярисе; видео-завещание Гибаряна Крису; даже семейные ленты Кельвина, снятые как будто на восьмимиллиметровой пленке (которой не бывает в широком формате). Старательное соблюдение широкоэкранных пропорций создает ощущение чуть ли не насильственной подгонки всех явлений и всего опыта под единый стандарт в условном времени-пространстве научно-фантастического повествования и заодно усугубляет эффект обыденности этого якобы футуристического мира. Здесь не экран приспосабливается к миру, а мир к экрану.

Наряду с такими художниками кино, как Франсуа Трюффо, Микеланджело Антониони и Миклош Янчо, в «Андрее Рублёве» и «Солярисе» Тарковский помог не только освободить широкий экран от зрелищных ассоциаций, но и сделать его одной из отличительных черт европейского артхауса 1960-х и 1970-х, особенно в традиции поэтического кино. Нетрудно проследить влияние Тарковского на последующее российское кино и поэтическое кино на Западе именно через почти повсеместное использование широкого экрана. Для широкого экрана сняты, например, все фильмы Терренса Малика и Андрея Звягинцева, которые, на мой взгляд, являются наиболее последовательными эпигонами Тарковского. В каком-то смысле эта автоматизация широкого экрана – еще одна причина того, что «Ностальгия» и «Жертвоприношение» воспринимаются некоторыми зрителями как манерные подражания Тарковского самому себе.

В двух фильмах после «Соляриса» Тарковский, напротив, обратился к стандартным форматам экрана (грубо говоря, с пропорциями 4:3), при этом он продолжает обращать внимание зрителей на выбор формата различными способами. «Зеркало», собственно, и начинается с телевизора, который в то время всегда соответствовал формату 4:3. Скорее всего, на такой выбор повлияло намерение Тарковского использовать историческую хронику, снятую в этом формате. Отказ от широкого экрана – это не просто возврат к классическим образцам кино, но и попытка задействовать историю кинообраза как архив, то есть как вещественный носитель памяти.

Несмотря на пристальное внимание Тарковского к формату экрана, этот фактор почти не фиксируется в обильных стенограммах заседаний худсоветов и в столь же обильной переписке между студией и киногруппами. Исключение составляет лишь «Сталкер», которого «Мосфильм» предложил Тарковскому снимать в универсальном формате кадра (УФК), который можно было бы приспособить к экранам различных пропорций. Поскольку универсальный формат упрощает международную дистрибуцию и показ фильма по телевизору или в салоне самолета (а в наши дни на смартфонах и планшетах), то за него предлагали увеличить бюджет фильма. «Ради денег (сметных) согласился на универсальный кадр», – записал Тарковский в дневнике 4 августа 1976 года[123]. Однако впоследствии он отказался от этого решения, так как, по свидетельству ассистента режиссера Евгения Цымбала, неопределенность пропорций кадра мешала ему строить точные композиции[124]. Очевидно, в своих экспериментах с пропорциями и условностями киноэкрана Тарковский сознательно продолжал традиции русской кино-эстетики, установленной еще Фединым в 1924 году.

Хотя «Зеркало» и «Сталкер» сняты для обычного экрана, кино Тарковского продолжает ассоциироваться преимущественно с широким экраном. Если, например, гуглить «Сталкер», то большинство иллюстраций будет не в формате фильма (4:3), а в более широком формате. Когда летом 2019 года на выставке к сорокалетию «Сталкера» показывали кадры со съемок, снятые художником фильма Рашитом Сафиуллиным в формате Super 8, то и они были переведены в широкий формат. Несомненно, у многих есть желание увидеть в «Сталкере» пример именно широкоформатного артхауса. Эта деталь – лишнее подтверждение того, как наше восприятие кино Тарковского продолжает страдать от наших же предвзятых мнений о нем и почему важно не только вспоминать его фильмы, но и проверять наши впечатления новым чувственным погружением в их вещественную и временну́ю фактуру.

Теоретик кино Бела Балаж однажды отметил, что «абсолютное свидетельство о реальности» возможно только в фильмах о природе, поскольку одни лишь «растения и животные не играют для режиссера. И поскольку подобные подсмотренные сцены не могут быть воображаемыми, они обладают каким-то метафизически жутким свойством для любого, кто боится неуправляемой власти своего воображения»[125]. В художественном же кино животные подрывают иллюзию реальности, поскольку, участвуя в ней телесно, но бессознательно, они нарушают единство вымысла. Возможно, наименее реалистичные моменты в фильмах Тарковского как раз те, где животные выполняют сложные действия, как будто по указанию извне, свидетельствуя о присутствии чужой воли внутри игры. Жестокое обращение с животными в «Андрее Рублёве»: избиение Кириллом собаки, горящая корова, лошадь, которая падает с высоты и которую потом (в первом варианте фильма «Страсти по Андрею») добивают копьем, – всегда было самым спорным моментом фильма, и поныне является наиболее ярким примером жуткого присутствия животных в кино, когда в вымысел врывается не только не подчиненное ему сознание Другого, но и совсем не вымышленная боль и даже смерть этого Другого прямо на экране. Пожалуй, подобную реакцию вызывают и нередкие у Тарковского кадры с детьми, наблюдающими недетское действие внутри кадра, например пляску скомороха в крестьянском амбаре или путь Христа на «русскую Голгофу». В такие моменты камера как будто вопрошает: как выглядит такое действие для тех, кто не посвящен в вымысел и кому недоступен его смысл? Как однажды писал киновед Акира Липпит, «то, что́ мы видим, может стать естеством; но тот факт, что мы вообще это видим, остается целиком неестественным»[126].

При неустранимой искусственности кино приходится ставить ударение на первом члене формулы Тарковского «иллюзия реальности». Ведь в своих лекциях на режиссерских курсах Тарковский четко заявляет: «Сфотографировать действительность нельзя, можно создать только образ ее»[127]. Как я показал в предыдущей главе, у Тарковского первым условием этого образа – и как композиции, и как события – является его пространственность, а значит, его возникновение и пребывание в зоне экрана. Если у других кинорежиссеров мысль об иллюзорности кинообраза приводит к метафильмам – от «Фотоувеличения» Микеланджело Антониони (1966) до «Кинолюбителя» Кесьлёвского (1979), – то Тарковский заостряет внимание на самой возможности видения, заставляя зрителей непосредственно и осознанно участвовать в конструировании образа на экране.

Теоретик кино Вивиан Собчак предлагает три метафоры для преобладающих концепций экрана: картинная рама, окно и зеркало. Все три концепции в наличии в ранних фильмах Тарковского. В «Убийцах» действие обрамлено витриной из матового стекла, которое замыкает нас в частном мире бара и заодно делает внешний мир зловеще мутным и непрозрачным. В «Катке и скрипке» Саша находит в витрине остроконечные зеркальца, которые открывают ему призматический вид на окружающий мир. Но в таких примерах экран остается пассивным носителем образа. Как замечает Собчак, поскольку «все три метафоры относятся… лишь опосредованным образом к динамической деятельности, в которую вовлечены и фильм, и зритель», то они подавляют «обмен и обратимость познания и выражения», тем самым утрируя «интрасубъективные и интерсубъективные основы кинокоммуникации»[128].

В «Ивановом детстве», напротив, когда Грязнов (Николай Гринько) встречает Ивана и отправляет его в тыл, индивидуальная драма мальчика разыгрывается на переднем плане, пока на заднем плане идет полномасштабная война. В разговоре Ивана с лейтенантом Грязновым, пишет Тарковский, «интерьер равнодушен и нейтрален, несмотря на внешнюю динамику волнения мальчишки в этой сцене. И только второй план – работа солдат за окном – вносит элемент жизни и становится материалом додумывания и ассоциаций»[129]. Тут экран начинает разворачиваться в глубоком фокусе, восходящем к Жану Ренуару: в многоплановой перспективе динамически пересекаются взоры персонажей и зрителей. Фильмы Тарковского требуют развития подобного понятия экрана как места взаимодействия между миром, образом и зрителем.

Экран как рама: Андрей Рублёв между деревьями

Экран как окно: княжеская междоусобица. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Критик Андре Базен однажды сравнил киноэкран с «маленьким фонариком билетерши, который движется как неуверенная комета по небосводу нашего бдительного сновидения, по рассеянному пространству без формы или границ, которое окружает экран»[130]. Экран не просто освещает предметы; он создает то пространство, в котором предметы возникают для зрителей. Сравнение Базена явственно вызывает в памяти переправу через реку в «Ива-новом детстве», где это пространство возникает на пересечениях динамических сил – камеры, персонажей и вспышек от вражеских ракет. Экран вмещает в себя особый видимый мир, который способен озарить мир, существующий за пределами кино.

Экран как зеркало: Фома у реки. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Существует поэтому и целая этика экрана. Когда Тарковский работал над «Андреем Рублёвым», его как-то спросили, что он думает о заявлении польского режиссера Ежи Кавалеровича, что исторические фильмы должны стремиться устранить «автоматизм» современных зрителей, показывая им необычные типы движения и жеста. Тарковский решительно возразил: «Мне думается, что это рассеивает внимание зрителя, направляет его на второстепенное. Еще раз повторяю: в картине о Рублёве мы всячески стремимся к тому, чтобы зритель не заметил ничего экзотического»[131]. Если Тарковский мог согласиться с Кавалеровичем, что кино должно противодействовать рассеянности современного сознания, то он стремился этого добиться не посредством иллюзорной реальности, такой, в которой люди безмятежно созерцают мир, а тем, что вызывает у зрителей новое видение. Как писал Жан Эпштейн, «на экране не бывает мертвой природы (или натюрморта. – Р. Б.). Предметы есть отношения»[132]. Кино есть место, где интеллект совпадает с чувственным опытом, где телесное участие зрителя в разворачивании сюжета (suspense) совпадает с критической рефлексией (suspension) над сюжетом.

Еще в большей степени, чем в других вопросах, тут в Тарковском обнаруживается прилежный ученик Робера Брессона, который якобы объяснял свою кинопоэтику отсылкой к изречению Леонардо да Винчи: «Думай о поверхности произведения. Прежде всего думай о поверхности»[133]. В своих лекциях Тарковский комментирует это свойство киномира Брессона: «Он превращается в своих картинах в демиурга, в создателя какого-то мира, который почти уже превращается в реальность, поскольку там нет ничего, где бы вы могли обнаружить искусственность, нарочитость или нарушение какого-то единства. У него все стирается уже почти до невыразительности. Это выразительность, доведенная до такой степени четкости и лаконизма, что она перестает быть выразительной»[134]. При полном отказе от вымышленной выразительности у Брессона даже ослик Бальтазар не нарушает единства замысла.

Изо всех осложнений, которые возникают при подобном аскетическом подходе к киновыразительности, наиболее заметен отказ Тарковского от психологической обрисовки персонажей, которые могут показаться пассивными, плоскими или даже бесхарактерными. Зрители редко идентифицируют себя с персонажами Тарковского, редко даже испытывают к ним симпатию. Причины такого подхода проясняются в ремарке Тарковского о фильме Микеланджело Антониони и Тонино Гуэрры «Приключение» (1960), что непритязательная фабула фильма («герои фильма безрезультатно ищут молодую женщину, бесследно исчезнувшую в самом начале повествованья») построена «на наблюдениях»: фильм «лишен какой бы то ни было символической или аллегорической информации. Просто авторы с необычайной точностью и вниманием следят за поведением людей. Утомительные и тоскливые поиски. Без лишних (“важных”) слов и навязанных персонажам (“выразительных”) поступков»[135]. На общепринятом языке мы называем такой фильм «плоским», так же как «плоскими» мы называем средневековые иконы, лишенные линейной перспективы, психологически выразительной позы и аллегорических ребусов. Однако, как и с иконой, отказ от поверхностной выразительности есть следствие иного сознательного отношения между образом и зрителем. Так же как повествовательное напряжение в «Приключении» (и, в другом смысле, в «Фотоувеличении») основано целиком на «наблюдениях», так и фильмы Тарковского противятся тому, чтобы образ мог восприниматься отдельно от взгляда, который его конструирует и заодно конструируется им.

Неумолимая сдержанность экрана у Тарковского была источником не меньшей фрустрации для актеров, чем для зрителей. Тарковский любил цитировать реплику, приписываемую Рене Клеру, что он не работает с актерами, он им просто платит деньги[136]. Почти единодушно актеры Тарковского свидетельствуют, что его работа с ними ограничивалась указаниями по внешней позе и внешнему же жесту. Как правило, он отказывался даже обсуждать с ними, что они должны чувствовать или думать в тех или иных обстоятельствах. Иногда (как мы видели в предыдущей главе на примере «Иванова детства») Тарковский просил актеров вовсе не думать и не чувствовать, а просто считать, чтобы попасть в такт и выдержать искомую ритмику сцены. Идеальный актер, говорил Тарковский, создает «ощущение реального человека, который не показывает зрителю, что он делает что-то, то есть несет мысль, как у нас называется, он совершенно невозможно убедителен, неподдельно уникален. Он уникален, но не выразителен. Он на своем месте, и в этом есть высшая выразительность актера в кино»[137]. Эта невыразительная выразительность была далека от наивного идеала аутентичности; она требовала от актеров не меньшего умения и навыка (и терпения), чем метод Станиславского. Донатас Банионис вспоминал: «Повернуть надо было именно так, а не иначе, сколько-то секунд находиться в движении, на поворот давалось тоже определенное количество секунд – и ни на секунду больше или меньше. Говорить можно было лишь через столько-то секунд и столько секунд – молчать». Банионису казалось, что он позирует, а не играет, но на экране даже первые отснятые сцены произвели совсем другое ощущение: «Мне очень понравилось – я увидел поэтичность в этих отснятых кусочках. Постоянная необходимость вести счет мешала мне сосредоточиться во время работы, но в кадре не было видно, размышляю я о чем-то или просто считаю: раз, два, три… Таков был замысел режиссера. Гениальный замысел»[138]. По-видимому, именно это имел в виду Тарковский, когда он заявил: «Мне нужно, чтобы актер растворялся в замысле»[139].

Тарковский очень рано начал набирать «штаб» актеров, которые переходили из фильма в фильм, и, как правило, избегал актеров с уже сформировавшейся экранной личностью, за исключением Баниониса (Крис в «Солярисе») и Эрланда Йозефсона (Доменико в «Ностальгии» и Александр в «Жертвоприношении»). Для «Андрея Рублёва» Тарковский предпочел неизвестного свердловского актера Анатолия Солоницына уже состоявшимся молодым киноактерам Виктору Сергачёву, Станиславу Любшину (он играл у Тарковского в картине «Сегодня увольнения не будет») и Василию Ливанову (которому и принадлежала первоначальная идея постановки и который всегда оставался обиженным на Тарковского)[140]. Лишь внешние обстоятельства – безвременная смерть Солоницына и «невыездной» статус Кайдановского – заставили Тарковского пригласить Олега Янковского на главную роль в «Ностальгии». На роль Бориски он назначил Николая Бурляева, игравшего главную роль в «Ивановом детстве», не столько по актерским качествам, сколько в силу его эмоциональной податливости. Порой Тарковский следовал практике Брессона и использовал непрофессиональных актеров, например самиздатовского поэта Николая Глазкова в роли Ефима и в массовках в «Андрее Рублёве». Иногда он объяснял эту практику поисками определенного «типажа»: так, директор фильмов Тарковского на Шестом творческом объединении «Мосфильма» Тамара Огородникова была нанята на роль матери Христа в «Андрее Рублёве» (а затем и на маленькие роли в «Соля-рисе» и «Зеркале») в силу своих «русских» черт лица (она удивительно похожа на Анну Ахматову), а настоящие иностранные репортеры составили аудиторию для отчета-допроса космонавта Бертона в «Солярисе». Для Тарковского личность актера – это tabula rasa, и, подобно Хари-2 в «Солярисе», она конструируется по ходу фильма на основании занятого ею места в физическом и повествовательном пространстве, складывающемся на пересечениях взоров других персонажей и зрителей. Как Крис Кельвин, зрители строят свое эмоциональное отношение к персонажам в недоумении перед их недоступностью нашему восприятию, а также на чувстве стыда перед хрупкостью своего и чужого «я».

Подобно фигурам на иконе, персонажи Тарковского могут казаться «плоскими» до тех пор, пока не вовлечешься в интенсивный обмен взорами между экраном и зрителем. В каком-то смысле именно это было отправной точкой для замысла картины «Андрей Рублёв», который пытается проникнуть за поверхность самых известных и чтимых икон в русском православии, чтобы зафиксировать жизненные ситуации или события, в которых они могли бы возникнуть. По ходу того, как Тарковский разрешал сложные взаимоотношения между иконой и фильмом, между образом и рассказом, он не только выработал приемы для последующих фильмов; он также сформулировал мысли, вошедшие в его программную статью «Запечатлённое время» (1967), которая позволяет ввести его кинопоэтику в богатую традицию русской эстетической мысли.

В «Андрее Рублёве» драма видения начинается с пролога о летающем мужике Ефиме. В первом кадре камера спускается вниз по стене храма, пока мы не видим, как мужики привязывают воздушный шар над костром; в конце кадра один из них оборачивается к камере и на мгновение смотрит прямо на зрителя. Подобные кадры часто встречаются в фильмах Тарковского, например с Хари в «Солярисе», будто персонажи боятся, что камера их покинет и оставит наедине с самими собой – или, вернее, с той пустотой, в которой пока пребывает их «я». В следующем кадре Ефим плывет по реке, и в конце кадра он тоже смотрит в камеру. Третий кадр начинается с того, что первый персонаж отворачивается от камеры, снова принимаясь за работу. В четвертом кадре Ефим привязывает лодку и бежит в храм, пока на заднем плане видны и слышны его преследователи. В общих чертах это классическая погоня, но она строится не столько на четком расположении фигур в пространстве, сколько на камере как точке пересечения многочисленных взоров. После того как Ефим поднимается на башню и взлетает, мы видим, что его дерзание – это не только новый способ передвижения, но и новое видение.

Камера Юсова настойчиво напоминает нам о своей способности создавать и записывать самые разнообразные движения. Драматизм полета Ефима создается сложным сочетанием кадров, снятых с крана или с вертолета, и кадров, в которых камера ныряет вокруг неподвижно висящего Ефима. Его полет заканчивается внезапно, стоп-кадром, и затем воздух медленно испускается из шара в реку. Как далеко пролетел Ефим? Далеко, как подсказывают кадры с вертолета? Или всего несколько метров, как подсказывают статические кадры, где Ефим висит на канатах над одним и тем же коленом реки? А когда лошадь кувыркается на земле, обозначает ли это ангельское «Он спасен» или же это знак равнодушия природы? В этой нерешительности зрительского суждения и заключается весь драматизм эпизода. Когда мечты Ефима о полете и о всевидении крушатся о неподвижную плотность земли, мы впервые сталкиваемся с трагедией Икара, лежащей в основе всех последующих эпизодов картины: как трудно достичь трансцендентного видения на этой земле, не поддаваясь смертельной мечте о нечеловечески плавном движении по небу.

Важно отметить, что тут, как и во многих других сценах картины, драма видения гораздо более ярко выражена в первом варианте фильма от 1966 года «Страсти по Андрею». Здесь, когда сообщник Ефима оборачивается к камере в конце первого кадра, мы уже видим и слышим толпу преследователей, бегущих за Ефимом по затопленному полю. Кадр дает понять, что мужик оборачивается именно потому, что он ищет толпу глазами. Однако следующий кадр ставит эту причинно-следственную связь под сомнение, поскольку Ефим и толпа оказываются на большом расстоянии от храма. Толпу не может быть слышно на таком расстоянии. К тому же, когда Ефим доплывет до храма на лодке, то он подходит совсем не с этой стороны. Но куда же тогда смотрит сообщник Ефима? Впрочем, нельзя долго задерживаться на этой загадке, потому что все время возникают новые. Например, в «Страстях по Андрею», когда Ефим отделяется от башни, невидимая женщина вздыхает: «О Господи!» – но мы не видим ни ее, ни тех, к кому она обращается. Большее количество и бо́льшая заметность противоречивых деталей в первом варианте фильма, чем в прокатном варианте «Андрея Рублёва», предостерегает зрителя от преждевременных выводов; уж лучше попытаться увидеть всю полноту сложной и многозначительной действительности. По сравнению с первым вариантом окончательный более старательно подчиняет формальные и композиционные детали сюжету.

В первом эпизоде «Скоморох» фильм продолжает ставить перед зрителем все новые вопросы о власти зрения и о зримости мира. В течение всего эпизода перед камерой сплошной завесой идет дождь, тогда как на заднем плане три монаха бегут в ярком солнечном свете. Подобные кадры с проливным дождем мы видим на протяжении всего фильма, вплоть до заключительной сцены с четырьмя лошадьми, которые также стоят за завесой дождя, но под ярким солнцем, отмахиваясь от мух хвостом. Этот настойчивый дождь вывел из себя даже такого выносливого зрителя, как Александр Солженицын, который видел в нем лишь плоский символ, заслоняющий замысел фильма: «И еще же символ – дождь! дожди! да какие: все предпотопные, невероятные, впору сколачивать Ноев ковчег. Этим дождем – и жизнь побита, и те бессловесные кони залиты, и те рублёвские фрески смыты, – ничего не осталось…»[141] Этот солнцем залитый дождь слишком бросается в глаза, чтобы можно было считать его случайным провалом. Сам Тарковский умолял студентов не использовать «кинодождь» из брандспойтов[142]. Очевидно, дождь в «Андрее Рублёве – это не только знак, информирующий зрителя о том, что идет дождь, и не символ, открывающий авторский замысел; главное, что завеса дождя держит мир на расстоянии от нас, чтобы мы могли его видеть не только как данную действительность, но и как заданную возможность. Подобный эффект получается тогда, когда мы вдруг соображаем (в следующем кадре в том же эпизоде), что монахов мы видим не просто так, а через отверстие в стене, совпадающее по пропорциям с экраном. Когда камера отъезжает еще дальше, мы видим скомороха, который принимается плясать вокруг амбара. В течение этого кадра мы ясно ощущаем, как камера (особенно камера, приспособленная для широкоэкранной проекции) уплощает изображение, сводя три измерения к двум.

Окно в амбаре как широкий экран. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Края кадра сгибаются вокруг центра. Тарковский назойливо напоминает нам, что мы смотрим не на мир, а на его изображение в кино, где действует особая пространственная логика. Если повествовательное значение этого эпизода заключается в роковой встрече монахов и скомороха, приводящей к задержанию и избиению скомороха дружинниками великого князя, то смысл его заключается еще и в том, как зритель вовлекается в этот недоверчивый обмен взорами, становясь не только свидетелем, даже не только участником, но и виновником происходящего. Экран – площадка, где этот обмен становится реальной возможностью и этическим долгом, то есть событием.

Эпилог «Андрея Рублёва» напрямую связывает работу кинооператора и подвиг иконописца, как бы измеряя или поверяя первую последним. Тарковский полностью доверил съемку икон Юсову, который в этом смысле является мастером наряду с Рублёвым. (Сам Тарковский походит на Бориску: он больше деятель, чем свидетель.) Юсов рассказывает, как пропорции широкого экрана не позволили ему вмещать иконы целиком в кадр, заставляя камеру двигаться вдоль их поверхности. Как в то время сказал Тарковский, «здесь (между фильмом и иконами Рублёва. – Р. Б.) аналогии невозможны. – Мы могли лишь показать детали, чтобы создать впечатление всего его творчества. С другой стороны, мы хотели провести зрителя через ряд отдельных фрагментов к высочайшему из творений Рублёва, к полному кадру знаменитой “Троицы”. Мы хотели провести зрителя к этому произведению через своего рода драматургию цвета, заставляя его двигаться от отдельных фрагментов к целому, создавая поток впечатлений»[143]. «Троица» показана полностью, но с обеих сторон на экране остаются пустые поля, которые подчеркивают условность кинообраза и его несовпадение с иконой. Хотя Юсов имел возможность снимать подлинные иконы в Третьяковской галерее и в Благовещенском соборе (в котором, по счастливому совпадению, стояли строительные леса), он использовал репродукцию «Спаса», чтобы можно было обрызгивать его водой. Очевидно, дело заключалось не только в подлинности «оригинала» и его церковного контекста, не в воображаемом синтезе сакрального и мирского искусства, а в том, чтобы заострить внимание на самом зрительном восприятии, на игре расстояниями и пленками, которые отделяют зрителя от прямого, полного, чистого видения. И движения камеры, и стратегии ее дистанцирования переносят акцент с репрезентируемого предмета на способ его презентации. Плоский экран оказывается открытым во все стороны.

На первый взгляд подсказанная «Андреем Рублёвым» связь между киноэкраном и иконой кажется малоперспективной и даже непродуктивной. Почитание иконы в православии основано на реальном присутствии изображаемого святого в его образе, тогда как киноэкран – это просто белая стена, на которую бросают невещественный свет. В одном из наиболее ранних откликов на новое средство изображения, в 1896 году, Максим Горький охарактеризовал «движущуюся фотографию» как «не жизнь, а тень жизни… не движение, а беззвучная тень движения»[144]. Горький уподобил «безумие» кино символизму, который тогда доминировал в русской литературе и эстетике, однако сами символисты едва заметили кино, по крайней мере как полноценный вид искусства. Для таких символистов, как Константин Бальмонт и Андрей Белый, искусство – это умение придать прекрасную форму стихийным потокам бытия, которые струятся сквозь образ на пассивного зрителя. Как и философ Анри Бергсон, в кино символисты усматривали не столько стихийный поток, сколько прерывистое мелькание, которое свидетельствовало о провале образа или о преднамеренном отказе от него. Как писал Андрей Белый, «ритм без образа – это хаос, рев первобытных стихий в душе человека»[145].

Однако в эстетической теории русского модерна обретались и ресурсы для более положительной и продуктивной концептуализации экрана как мембраны, способствующей сообщению между видимым и невидимым миром. Одна из наиболее известных идей наиболее систематического теоретика символизма Вячеслава Иванова – призыв преодолеть театральную рампу, отделяющую сцену от аудитории. Иванов считал рампу «заколдованной гранью между актером и зрителем, которая поныне делит театр… на два чуждые один другому мира, только действующий и только воспринимающий, – и нет вен, которые бы соединяли эти два раздельные тела общим кровообращением творческих энергий»[146]. В то же время Иванов предостерегал от простого сноса рампы и настаивал на «эстетическом разрешении поставленной проблемы». Для такого разрешения больше всего сделал Всеволод Мейерхольд, который, изучая возможность создания двухмерного театра, открыто ставил под вопрос условия эстетической медиации – того, что Александр Бакши называл «презентацией». Согласно Бакши, Мейерхольд показал, как, лишь признав плоскостность образа и воспользовавшись ею, кино может сполна воздействовать на зрителя: «Когда картина будет визуально соотнесена с экраном и сюжет картины будет сознательно представлен с экрана, тогда будет осуществлен прямой физический контакт с зрителем»[147].

В «Андрее Рублёве» выделяются две сцены, в которых рассматривается различие между иконой и экранным образом. Во второй новелле «Феофан Грек» диспут между Феофаном и Андреем снят в одном длинном плане, продолжительностью почти три минуты, который начинается с образа ученика Фомы, стоящего, наклонившись, на берегу реки. Камера поднимается вместе с Фомой, таким образом подтверждая его статус как героя этого плана, но потом камера переходит на Андрея и Феофана, которые как бы исполняют сложный танец втроем с парящей камерой. Пока Андрей проповедует парадоксальную трактовку распятия Христа в русском православии, камера смотрит ему в затылок, и эта сцена сменяется кадром платка в замерзшей воде, который открывает сцену «русской Голгофы». Летний пейзаж сменяется зимним, слышится звук барабана и пение хора, и на фоне шествия Христа на Голгофу мелькают крылатые ангелы. Зрители часто не замечают этих ангелов, что соответствует замыслу Тарковского, во всяком случае согласно свидетельству Вадима Юсова: «В пластическом решении эпизода использовались возможности оптической системы, способной особым образом передавать перспективу на плоскости экрана. В кадре разные люди в темных одеждах, а за ними, а иногда и перед ними – нереальные, сливающиеся с глубинным снежным пространством, словно парящие ангелы. Существенно важную роль в реализации этого кадра сыграл и выбор места съемки, и использование соответствующей оптики, и подбор черно-белой пленки, и ее обработка»[148]. (На самом деле ангелы прекрасно видны, их не замечают в основном потому, что не хотят видеть – уж слишком они нарушают желанную «иллюзию реальности»!) Во время шествия на Голгофу Андрей продолжает свою невнятную богословскую речь, но интенсивность и противоречивость образного ряда крайне затрудняют ее восприятие зрителем. В конце сцены мы возвращаемся к Фоме, лицо которого показано крупным планом, когда он снова наклоняется к реке, чтобы обмыть кисточки, распуская по воде белую краску. Связь между первым и последним кадрами этого ряда подсказывают, что вся промежуточная сцена «русской Голгофы» является плодом его фантазии. То, что это фантазия именно иконописца, подтверждается надписью на кресте, которая соответствует не Евангелиям, а православным иконам. В соответствии с анализом иконного времени у Павла Флоренского, то, что Фоме представляется в едином образе, в фильме растягивается на целую сцену[149]. Образ не существует самостоятельно, но остается прикрепленным к индивидуальному восприятию определенного персонажа.

Нечто подобное видим мы и в сцене ослепления каменщиков. В четвертой новелле «Страшный суд» Андрей нервно кусает ногти, ища выхода из творческого и духовного кризиса: как можно писать иконы Страшного суда? Действие сразу переносится в более светлые моменты, когда Андрей играет с юной княжной во дворце, построенном из ослепительно белого камня, и полном белого тополиного пуха. Даже великий князь щурится от блеска почти невидимых рельефов на ослепительно белом же камне, которые его помощник Степан советует закрасить более яркими цветами. Разочарованные каменщики уходят в Звенигород, чтобы выполнить заказ младшего брата великого князя. Степан следует за ними вместе с отрядом дружинников, которые ослепляют каменщиков со страшной жестокостью. Сцена кончается тем, что, подобно белой краске с кисточек Фомы, по реке разливается молоко. Следующий кадр представляет собой как бы негатив этого образа: рука мажет темную краску на белую стену. Этот мазок – еще не фреска. Но он представляет собой первую, пока еще негативную попытку Андрея выразить свой ужас зримыми средствами. Когда Дурочка смотрит на мазок, он уже совсем другой по форме, как будто образ не только абстрактен, но и меняется в зависимости от зрительского взгляда.

О том, что Тарковский мыслил именно такими формальными категориями во время работы над «Андреем Рублёвым», свидетельствует его статья-интервью 1962 года: «Вот, скажем, человек идет вдоль белой стены из ракушечника; покрой блоков, характер трещин и как бы сконденсированный в этом их молчании шелест древних морей создают один круг идей, ассоциаций, одну часть характеристики. Другая появляется, когда мы берем обратную точку, и герой движется на фоне темно-серого моря и черных аритмично сгруппированных пирамидальных деревьев. Он изменил наклон головы, он спорит с только что сделанными выводами. Другими словами, мы движемся не по пути рассудочно-логическому, где слова и поступки оцениваются с самого начала, а по пути поэтическому»[150]. В этой цитате я заострил бы внимание на первичности фактуры. Экран – это внешняя кожа кинореальности.

Дурочка выходит из храма прямо в композицию рублёвской «Троицы». Кадры из фильма «Андрей Рублёв»

Последний кадр сюжета «Страшный суд» также комментирует поэтику иконы в фильме. Когда Андрей покидает храм, его помощники выстраиваются в два ряда, напоминающие ряды святых на иконостасе. Затем Дурочка (Ирма Рауш) проходит через врата в свет и в дождь, где стоит тощее деревцо, как будто она выходит из фильма прямо в композицию рублёвской «Троицы». Но здесь, не меньше чем в торжественном финале картины, «Троица» является лишь одной из возможных конфигураций многоплановой и полицентричной композиции. В своих текстах Тарковский возводил полицентричный принцип композиции к венецианскому мастеру Возрождения Витторе Карпаччо, живопись которого выражала «тревожное чувство обещания объяснения необъяснимого». «Дело в том, – комментирует Тарковский, – что центром многофигурных композиций Карпаччо является каждый из его персонажей. Сосредотачивая внимание на любой из фигур, начинаешь понимать со всей непреложной очевидностью, что все остальное – лишь среда, антураж, выстроенный как пьедестал для этого “случайного” персонажа»[151]. Когда зритель участвует таким образом в динамической композиции кадра, плоский экран становится не только фактурным – он делается объемной средой. Как пишет Тарковский, «кинорежиссура начинается не в момент обсуждения сценария с драматургом, не в работе с актером и не в общении с композитором, но в тот момент, когда перед внутренним взором человека, делающего фильм и называемого режиссером, возник образ этого фильма; будь то точно детализированный ряд эпизодов или только ощущение фактуры и эмоциональной атмосферы, должное быть воссозданным на экране»[152].

Вещественность экрана, его объемность и непрозрачность, в определенном смысле являются главной темой «Зеркала», которое представляет собой не столько автобиографию кинорежиссера, сколько биографию его визуального воображения. Тарковский не стеснялся включать себя в свои картины. Его голос высказывает острую критику Бертона на заседании в «Солярисе», и его же статуэтка «Золотого льва», полученная в награду за «Иваново детство» в Венеции в 1962 году, попадает в каюту самоубийцы Гибаряна. В каюте Кельвина висит «Троица» Рублёва, а в квартире героя «Зеркала» – афиша фильма «Андрей Рублёв». Его монограмма украшает шлемы полицейских и пачки сигарет в «Сталкере». «Ностальгию» и «Жертвоприношение» он увенчал личными посвящениями – памяти матери и сыну. В «Солярисе» и в «Зеркале» есть явные отсылки к «Андрею Рублёву». Хотя закадровое повествование в «Зеркале» режиссер поручил Иннокентию Смоктуновскому, Тарковский сам играл героя в сцене, где он лежит в постели под наблюдением врача (Александр Мишарин). В той же сцене именно рука Тарковского подбрасывает птичку. В первом варианте было и лицо Тарковского, но худсовет встал решительно против такого жеста, и он убрал этот кадр. Как правило, Тарковский жертвовал только теми кадрами, в которых он уже сам усомнился. В этом случае Тарковский должен был уже сам сомневаться в том, должен ли экран выражать его личность как данность или смотреть его глазами.

В «Зеркале» несколько различных уровней памяти переплетаются с эпизодами истории в виде кинохроники, известных произведений искусства и семейных фотографий, как будто в этом фильме Тарковский пробует и мерит силы различных типов образов. Способность экрана собрать все эти многообразные впечатления воедино подчеркивается в конце первого повествовательного эпизода, который происходит в игнатовском доме до войны, после ухода отца. Этот эпизод (снятый в ярком цвете, хоть и частично в темном доме) кончается тем, что три фигуры стоят перед горящим сараем. Следующий кадр показывает мать у колодца, мимо которой бежит мужик в сторону пожара. Потом быстрой монтажной фразой следуют три кадра: спящий мальчик в постели (в цвете), ветер у опушки леса (в черно-белом, рапидом) и снова мальчик, который произносит слово «папа», просыпается и идет вперед, в то время как перед камерой пролетает белый платок (традиционный знак «дуновения чумы» у Тарковского[153]). Каждый из этих кадров по-своему констатирует отсутствие отца как жуткий вакуум, который память и воображение силятся восполнить. Затем следует сложный ряд черно-белых кадров, снятых в помещении, которое потом окажется квартирой главного героя фильма Алексея: муж льет воду на голову матери над тазиком; штукатурка обваливается под напором хлынувшей воды; мать ходит под обваливающейся штукатуркой, отражаясь во множестве зеркал; старушка (то есть Мария Вишнякова, настоящая мать Тарковского) выходит к зрителю из картинной рамы, как из Зазеркалья. Здесь, уже в чисто воображаемом мире, отсутствие отца компенсируется не присутствием кого-то другого, а умножением образов самого разного свойства. В итоге эффект реальности производится не фотографированием и не отражением, а игрой на плоскости, соединяющей различные ипостаси одного и того же образа.

Последний сон в фильме «Зеркало» (1974), режиссер Андрей Тарковский

Эпизод заканчивается красивым цветным кадром руки в огне. Позже тот же кадр появляется в контексте определенного воспоминания, однако здесь, взятый сам по себе, он может выражать попытку проверить свое состояние или же очнуться от сна или после опьянения. Эту же функцию выполняет телефонный звонок в начале следующего кадра – великолепной панорамы вокруг полуразрушенной квартиры невидимого героя-повествователя. Начинается нервный разговор между дезориентированным героем и его матерью, которая сообщает ему, что этим же утром умерла Елизавета Павловна, ее бывшая коллега по типографии. Если в предыдущем ряде путались реальное и воображаемое измерения пространства, то в этом разговоре путаются реальное и воображаемое измерения времени, которые слились во сне и остаются еще неразличимыми даже после пробуждения героя. Алексей спрашивает мать, когда произошли события, о которых он вспоминает (или которые ему снятся): уход отца и пожар в сарае. «В тридцать пятом», – отвечает она, и тогда он спрашивает, который сейчас час. Спутанность различных масштабов и измерений времени лишь усугубляется камерой, которая единой панорамой (слишком гладкой, чтобы она могла выражать точку зрения самого Алексея) обозревает подоконник с открытой книгой и живым голубем, французский плакат фильма «Андрей Рублёв» с «Троицей» в огне и фотографию матери в рамке. Безразличный к настоящему времени, привязанный к собственным воспоминаниям и сновидениям, Алексей реагирует на горе матери тем, что представляет себе сцену с ней и с Екатериной Павловной в типографии. Время его воображения идет вразрез со временем его телесной жизни.

Так, начальные образные ряды «Зеркала» несут обширную информацию о местах и персонажах картины, но не дают ни малейшего представления о ходе повествования. Без фабулы сюжет являет собой свободное кружение по образам, а именно по образам матери в памяти, в воображении, в фотографиях. Если фильм и задает конкретную проблему, то заключается она в том, как мать может выйти из этого виртуального мира и воплотиться, хотя бы в восприятии сына. Позже в фильме ее внук Игнат открывает ей дверь, но они друг друга не узнают. Совсем непросто выйти из воображаемого пространства и времени в реальность. Но это как раз дилемма кинорежиссера: как может его фильм сойти с экрана и ожить в мире? Вся надежда на зрителя, который, недолго пожив в этом экранном мире, может вернуться в действительность с обостренным вниманием к ее чувственным фактурам и атмосфере. Это ограничение экранного искусства, но одновременно его власть и достоинство.

Предсмертная фотография Ивана. Кадр из фильма «Иваново детство»

Огонь

4. Слово и образ

Последняя реплика во всем кинематографическом наследии Андрея Тарковского цитирует первые слова Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово». Указывает ли это на то, что в душе Тарковский сознавал себя больше рассказчиком, чем живописцем? Ведь нет недостатка в свидетельствах о логоцентризме Тарковского. Из семи полнометражных фильмов три были экранизациями литературных произведений известных авторов, два из них были основаны на его собственных литературных сочинениях, а один – это фильм о поэте. Его персонажи разглагольствуют о философских и этических проблемах и, на экране и за кадром, декламируют стихи и Священное Писание. Даже обильное цитирование известных образов из культурной традиции говорит о недоверии режиссера к кинематографу, который как будто нуждается в легитимации со стороны старой книжной культуры. Нередко эти образы вводятся в сюжет, когда персонажи перелистывают художественные альбомы: именно так Иван смотрит гравюры Дюрера, молодой Алексей – Леонардо в «Зеркале», а Александр созерцает иконы в «Жертвоприношении». Возможно, в начале у Тарковского было даже не слово, а книга.

Однако цитирование литературных и художественных произведений у Тарковского противоречит его теории кино как суверенного средства изображения, отдельного от литературного слова и живописного образа. В книге «Запечатлённое время» Тарковский объясняет различие: «Нельзя в высказанных персонажами словах сосредотачивать смысл сцены. <…> И если брать мизансцену, то от ее точного соотнесения и взаимодействия с произносимым словом, от их разнонаправленности и родится тот образ, который я называю образом-наблюдением. То есть образ совершенно конкретный»[154]. В интервью 1985 года Тарковский объяснил, что «слово является для меня как кинематографиста таким же материалом, как все остальное. Мы вспоминаем фильм посредством слуха и при помощи зрения. Поэтому я не считаю, что кино должно быть в меньшей степени основано на слове, а в большей – на изображении, или наоборот. Это не имеет значения. Что же касается вообще слова, то, несмотря на некоторые, может быть, очень серьезные высказывания героев, я отношусь к этим словам и высказываниям скорее как к подчеркивающим и выражающим характер персонажей, а не как к выражающим авторскую точку зрения. <…> Дело в том, что искусство вообще выражается не при помощи слов – кино тем более, – а при помощи чувств, которые автор вкладывает в свои произведения». Тарковский завершает свое размышление весьма провокационным заявлением: «Вообще-то я отношусь к словам как к шуму, который производит человек»[155].

Коль скоро слово может считаться одновременно духовной стихией и просто шумом, приходится отказаться от бинарной логики «или – или». Возможно, кино как раз отличается своей способностью передать слово в виде образа и образ в виде слова, тем самым усиливая напряжение между медиацией и вещественностью. Это напряжение наглядно иллюстрируется теми сценами в фильмах Тарковского, в которых книги и картины рвут, жгут и заливают жидкостью. В его киноповествовании тексты и образы сжигают для того, чтобы из их пепла восстал новый мир – мир, который никогда не воплощается полностью на экране. Тарковский знает, что и его фильм будет сожжен в восприятии зрителя. Поэтому сцены с сожженными книгами и оскверненными образами наглядно иллюстрируют интерес Тарковского к тому, как образы претворяются в вещественную жизнь, создавая специфическую плотность жизненного опыта или, как говорит Тарковский, «конкретного образа». Примечательно при этом, что Тарковский использует как рукотворные оригиналы, так и копии, произведенные механическим способом. Как подсказывает Хари в «Солярисе», ущербная копия часто становится условием возрождения оригинала.

Характерное отношение Тарковского к книгам и картинам проявилось уже в «Ивановом детстве», где невидимую персонажам фреску Богоматери фиксирует лишь наблюдательный глаз камеры, которая также замечает крест, образованный из хвостового оперения подбитого самолета. Это чуть не единственные следы человеческой деятельности на земле, которая как бы очищается ото всех временных налетов и возвращается к исходному состоянию в равновесии с остальными стихиями – водой, ветром и огнем. Однако визуальная сила фрески лишь усиливается ее вещественным опустошением. Образ выживает не как произведенный артефакт, а как отпечаток сокровенной природы, обнаруженный в итоге апокалиптического очищения.

Письмо Ивана. Кадр из фильма «Иваново детство»

На первый взгляд напечатанная книга и даже сам язык кажутся совершенно непригодными для целей коммуникации. Скрытный Иван пишет письмо тайным шифром, используя семена и шипы вместо слов. Язык исковеркан и осквернен на знаке, повешенном врагом на шею двух павших солдат; Холин недоволен, что Гальцев не рискует жизнью, чтобы убрать тела или хотя бы издевательский знак. Иван заявляет, что у немцев не может быть писателей, поскольку он сам видел, как они сжигают книги; однако в условиях войны у русских тоже книг не водится, только журналы, которые Гальцев дает Ивану, чтобы тот разглядывал картинки. (Иван отвергает подарок, объясняя, что он их уже читал.) Письменное слово годится только для отчаянной эпитафии, которую юные солдаты нацарапали на стене бункера перед казнью. Это предельно выразительное граффити постоянно привлекает камеру, но камера так же бессильна предотвратить ужас или даже ответить на него, как и нынешние обитатели бункера.

Среди всеобщего коллапса языка и образа примечательно, что два примера удачной коммуникации зависят от механических технологий. Катасоныч чинит патефон (скорее всего, военный трофей) и достает пластинку Шаляпина, но сначала игла патефона застревает, а потом Холин вырубает его без объяснения. Возможно, голос просто слишком мощный, чтобы его можно было слушать в такое тяжелое время; он должен оставаться латентной силой в дорожках грампластинки. Еще более любопытен тот факт, что, пока Иван ждет своей новой миссии, он отбрасывает иллюстрированные журналы и берет в руки трофейный альбом гравюр Альбрехта Дюрера. Образ «Четыре всадника Апокалипсиса» сразу захватывает его внимание: в скелетах он узнает тех самых «фрицев на мотоциклах», которые напали на его родную деревню и убили его мать.

С точки зрения русской традиции философской эстетики, а именно с точки зрения эстетики Павла Флоренского, гравюры Дюрера были симптоматичными по отношению к духовному кризису современности. Видя в художественной композиции и технике выражение метафизической установки, Флоренский идеализировал именно русскую иконопись конца XV – начала XVI века, например «Троицу» Андрея Рублёва. Сложная техника подготовки деревянных досок, прорисовка канонической композиции, наложение красок полны символической глубины. В итоге «иконописец пишет бытие, и даже благобытие»[156]. Гравюра же своим отказом от телесной чувственности в пользу рассудочного анализа предметов характеризует сухую протестантскую духовность: «Гравюра есть схема образа, построенная на основании только законов логики… тут задачей служит воспостроение или дедукция действительности с помощью одних только утверждений и отрицаний, лишенных как духовной, так и чувственной данности»[157]. К тому же гравюра является механически воспроизводимым творением, то есть клише, с которого можно сделать оттиски на любой поверхности, в любом цвете[158]. Для Флоренского фотография (и, как следствие, кино) представляет собой еще один шаг в сторону абстрактной, бездушной, безразличной репрезентации.

Альбрехт Дюрер. Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра, 1498

В «Ивановом детстве» гравюра Дюрера также служит критерием оценки выразительного потенциала кинематографического образа, который есть не всестороннее изображение реальности, а механический отпечаток ее контуров. Однако Тарковский предлагает аналогию в гораздо более положительном смысле: гравюра Дюрера предоставляет Ивану свободу заполнить эти контуры своим опытом, своим миром, в обмен на апокалиптическое раскрытие этого опыта в чужой рамке. Кинообраз Тарковского также предоставляет зрителю очертания и направление реальности, не навязывая ему строгого повествовательного или идеологического содержания. Так же как гравюра есть запечатленная пространственная схема, так и у Тарковского кинообраз является запечатленным временем, готовым к одушевлению со стороны зрителя.

Отличие «запечатленного» образа не только в его открытости, но и в его вещественности. Альбом Дюрера – это изорванный военный трофей, подобранный и тут же отброшенный. Фотография же Ивана, которую Гальцев обнаруживает в разгромленном Берлине, тоже сохраняет свою материальность, даже при всей своей многозначительности. Мы можем смотреть на эту фотографию так же, как Иван смотрел на гравюру Дюрера, – как на зримый контур пережитого нами повествования. Однако поскольку это единственное уцелевшее вещественное свидетельство жизни и смерти Ивана, ее значение этим не исчерпывается. В этой фотографии повествование завершается образом, совпадающим с жизнью и мгновенно становящимся для зрителя личным воспоминанием.

О своем следующем фильме «Андрей Рублёв» (1966) Тарковский однажды сказал: «История жизни Рублёва для нас, по существу, история преподанной, навязанной концепции, которая, сгорев в атмосфере живой действительности, восстает из пепла как совершенно новая, только что открытая истина»[159]. Как будто в оправдание этого определения, «Андрей Рублёв» предоставляет множество ярких образов сожженных книг и обугленных икон, которые, согласно Тарковскому, должны «восстать» из пепла фильма. Начертанный образ и написанное слово не могут не занимать центрального места в фильме об иконописцах, который по своей структуре можно сравнить с иллюминированной рукописью средневековой хроники[160]. У многих центральных персонажей наблюдается своеобразное отношение к книгам. Например, Даниил (Николай Гринько) нередко имеет дело с книгами, но он их редко читает. В первом эпизоде «Скоморох» он засыпает за чтением. Во втором сюжете «Феофан Грек» он притворяется, что читает, избегая взгляда Андрея. У иных персонажей книжность – весьма сомнительное достоинство. В четвертой новелле «Страшный суд» Фома сидит за томом иконографических прорисей, пока дожидается начала работы в соборе во Владимире, но книга лишь поддерживает его уверенность в том, что он готов работать самостоятельно. В том же отрывке Даниил успокаивает молодого Сергея тем, что декламирует одно из Посланий апостола Павла, но чтение лишь усугубляет раздражение Андрея своим резким несоответствием реальности. У Кирилла книжность окрашена еще более отрицательно. В беседе с Феофаном Греком он велеречиво цитирует канонические тексты. За грехи ему приказывают переписывать Священное Писание целиком пятнадцать раз. Как становится ясно из заключительного разговора Кирилла с Андреем, это наказание не приводит к добру. Читать, писать, обращаться с книгами совсем не то же самое, что понимать.

Сожженная книга. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Наиболее красноречиво о статусе книги в «Андрее Рублёве» говорит появление Феофана из загробного мира в конце новеллы «Набег». Сначала зритель видит только руку неизвестного человека, перелистывающую обугленный том. В ходе последующего разговора Феофан удивляет самого себя тем, что точно воспроизводит строки из Нового Завета, восклицая при этом: «Помню! Не забыл!» Само Священное Писание, очевидно, не нужно в раю, где Бог осуществляет коммуникацию без посредства слов, но слова остаются дорогими сердцу Феофана, поскольку с их помощью он, пусть и смутно, открывал для себя Бога в мире земном. С образами Феофан обращается приблизительно так же. Он смеется над горем Андрея по поводу разрушенного иконостаса: «Подумаешь, у тебя иконостас сожгли! Да ты знаешь, сколько у меня пожгли? Во Пскове, в Новгороде, в Галиче». В ответ на вопрос Андрея о рае Феофан отвечает: «Там совсем не так, как вы себе представляете». Однако, подвергнув сомнению достоверность икон, Феофан тут же вздыхает: «Все же так красиво». Феофан снижает достоинство иконы до уровня лишь приближения к истине, которая, совсем не выражая трансцендентную реальность, запечатлевает ее как контур, как желание и стремление, которое еще предстоит претворить в реальность. Сначала Андрей воспринимает весь этот эпизод как отрицание слова и образа, отрекаясь как от речи, так и от иконописи. Однако тут «Андрей Рублёв» становится фильмом о воскрешении слова и образа посредством их очистительного отрицания. Андрей должен вновь открыть для себя слово и образ как отпечатки духовной формы, а не как саму трансцендентную реальность, и он должен воплотить эту форму в своих действиях, которые оказываются куда более прочными, чем слова и образы.

Новое открытие иконы как отпечатка небесного мира завершает интенсивное рассуждение об образах в «Андрее Рублёве». Фильм полон икон. Они стоят, прислоненные к стенам в мастерских Феофана и Кирилла. Когда Фома представляет себе распятие Христа, он наполняет эту сцену бутафорскими ангелами, мелодраматическими плакальщиками и пейзажами с картин Брейгеля. Но Фома – второклассный художник, тупо следующий каноническим образцам. Книжность Кирилла не до конца затмевает его зрение. Когда он возвращается в монастырь после многолетних странствий (в шестой новелле «Любовь»), он замечает тени людей и зверей, проходящие вверх ногами по стене напротив заколоченного окна. Переводя взгляд от образа к источнику, он открывает для себя тайну camera obscura, одной из предшествующих кинематографу технологий движущихся картин. На секунду он находится в одном шаге от великого открытия. Однако Кирилл, как и Фома, неудавшийся художник и мыслитель, неспособный на свое видение мира. У Андрея же, настоящего иконописца, нет ни одного образного или технологического откровения. Он просто смотрит и видит.

Лишь однажды мы видим Андрея с иконой. На ней изображена победа св. Георгия над змием, но она была обожжена в пожаре в палатах великого князя. Великий князь смотрит на икону как раз после того, как он отправляет своего палача Степана в лес, чтобы ослепить каменщиков; он как бы распознает дьявольское различие между подвигом св. Георгия и своим предательским насилием. Как гравюра Дюрера в «Ивановом детстве», оскверненная икона св. Георгия действует в фильме как прообраз апокалипсиса, которым руководствуются жестокие правители мира. Однако в последней новелле «Колокол» фильм восстанавливает достоинство образа св. Георгия, когда Бориска запечатлевает его на своем колоколе: первый раз мы видим рельеф св. Георгия, когда помощники сбивают обожженную глину с колокола. Великий князь приезжает и наблюдает за его возведением. Как и в случае сожженного иконостаса во Владимире, образ должен сгореть для того, чтобы быть запечатленным как контур истины.

Эпилог к «Андрею Рублёву», казалось бы, подтверждает это противоречивое иконопочитание, когда камера проходит по иконам, не останавливаясь, меняя обрамление и даже обрызгивая образы водой. В кино не бывает заключительного слова или неподвижного образа. Все продолжает двигаться дальше, за пределы экрана.

Самая заметная черта языка в «Андрее Рублёве» – его незаметность. Фильм рассказывает о давней исторической и культурной эпохе Московской Руси, об узкопрофессиональной и языковой среде иконописцев и о нескольких нерусских народностях (один грек, два итальянца и целая татаро-монгольская орда). Однако в картине преобладает нейтрально-современный русский язык, отдаленно напоминающий язык поздних произведений Льва Толстого, очищенный как от иностранных заимствований, так и от славянизмов. В нем четыре пласта. Первый – тот язык, на котором разговаривают главные персонажи. Второй – обильные цитаты из Священного Писания, которые обычно читаются за кадром. Третий пласт принадлежит иностранцам, которые разговаривают на своем языке, непонятном русским и не переведенном для русскоязычного зрителя. Последний пласт языка – письменность.

В многочисленных интервью, записанных во время съемок, Тарковский последовательно говорил о необходимости избегать стилизации под средневековую Русь. Вместо подражания воображаемым образцам Тарковский придерживался стратегии аскетизма, строя голые мизансцены, чтобы подчеркнуть грубую материальность обстановки, в которой персонажи живут и общаются.

Икона св. Георгия в руках Андрея. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

Св. Георгий, запечатленный на колоколе Бориски. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

«В историческом аспекте фильм хочется сделать так, как если бы мы рассказывали о нашем современнике. А для этого необходимо видеть в исторических фактах, людях, в остатках материальной культуры не материал для будущих памятников, а нечто жизненное, дышащее, даже обыденное. Детали, костюмы, утварь – на все это мы не хотим смотреть глазами историков, археологов, этнографов, собирающих музейные экспонаты. Кресло должно рассматриваться не как музейная редкость, а как предмет, на котором сидят»[161]. Подобное Тарковский говорил и про актеров, которые «будут играть понятных им людей, подверженных, по сути дела, тем же чувствам, что и современный человек»[162]. Коллеги Тарковского оценили и вполне поддержали такой подход. На самом первом заседании художественного совета Шестого творческого объединения «Мосфильма», состоявшемся 28 апреля 1963 года, Зоя Богуславская хвалила сценарий за «образный, изобразительный, сочный» язык «без модернизации и без возвращения к языку четырнадцатого века», хотя она и ловила Тарковского на отдельных анахронизмах типа «зазнался» или «бездарен»[163].

Подход Тарковского к разговорному языку распространяется и на пространные цитаты из Священного Писания во втором рассказе «Феофан Грек», когда текст «Екклесиаста» читается за кадром во время безмолвного созерцания Кирилла, и в четвертом сюжете «Страшный суд», когда Андрей и юный Сергей читают отрывки из Первого послания апостола Павла к Коринфянам. Все три текста следуют стандартному современному переводу Нового Завета на русский язык, который был закончен в 1876 году. Использование этого перевода – вопиющий анахронизм, если учесть, что Андрей Рублёв жил лет за пятьсот до его создания, а фильм был снят еще через сто лет. Синодальный перевод также анатопичен, так как он до сих пор не употребляется Русской православной церковью. Выбирая именно этот текст, Тарковский приближает фильм к миру современных зрителей ценой еще большего отрыва от изображаемого им мира, заставляя зрителя постоянно пересматривать свою позицию по отношению как к этому миру, так и к его изображению.

Когда Сергей читает взятый наугад текст в четвертом эпизоде, он спотыкается на сложных грамматических конструкциях и незнакомых словах. Его неуклюжая декламация отнюдь не «высмеивает» источник, как считал Александр Солженицын, а подчеркивает смысл произносимого текста: от детского непонимания истины мы переходим к более полному разумению не самой истины, а беспомощности языка перед ней. Чтение церковных правил приближает персонажей к Богу тем, что драматизирует их непонимание божественной логики. Из этих правил Андрей Рублёв заключает, что без любви человеческие слова лишь «медь звенящая». Язык не способен прояснять смысл жизни, а может лишь служить средой, внутри которой мы пытаемся к нему подойти.

Два эпизода, в которых звучит иностранная речь, подтверждают этот общий подход к языку. Первый – когда татаро-монгольские банды нападают на Андроников монастырь, пока Андрей соблюдает обет безмолвия. Он молча смотрит, пока они дразнят проголодавшую Дурочку куском конины, а затем увозят ее. На всем протяжении этой сцены мы слышим непривычную красоту их тюркской речи. Русскому уху даже понятен общий смысл некоторых выражений, типа «якши» («хорошо»), «ки башка» («надень на голову») и «айда» («поехали»). По определению одного тюрколога, эта речь соответствует одному из кипчакских наречий, в котором сохранились архаические черты раннего состояния тюркских языков Средней Азии, когда различий между ними было меньше[164]. Так что, осознанно или нет, и тут Тарковскому удалось создать некий нейтральный язык, не соотнесенный с определенным местом и временем и способный вместить разнообразные ассоциации и интерпретации.

Непереведенная тюркская речь также подтверждает желание Тарковского оставить фильм максимально открытым для интерпретации. Дурочка, которую увозят ордынцы, снова появляется в конце последней новеллы «Колокол» в облике татарской княгини, однако фильм не дает достаточно оснований для уверенности в этой идентификации. Может быть, Андрею Рублёву она лишь мерещится. У Тарковского актеры иногда играют не одну роль. В «Андрее Рублёве» Юрий Назаров играет обоих князей, тогда как Николай Глазков появляется на экране в трех разных ролях. За разъяснением мы можем обратиться к сценарию, который рассказывает, как Дурочка обретает здравый ум, родив ребенка от татарина, однако в сценарии нет ни сцены ее похищения, ни ее появления в конце картины. Тайна этого персонажа усугубляется, если увозящие ее татары действительно говорят (как мне переводили носители тюркских языков) что-то вроде «возьмем ее с собой и бросим по дороге». В общем, чем больше исследуешь очевидные противоречия и пробелы в фабуле, тем больше приходишь к выводу, что Тарковский сознательно стремился их умножить и углубить. Следуя апофатическому принципу в повествовании, Тарковский скупится на объяснения, чтобы обрисовать недоступную взору полноту смысла. Как показывает использование тюркского языка, не только зрителям невозможно понять «Андрея Рублёва» целиком; он даже самого себя понимает не до конца.

Непереведенная речь итальянских дипломатов в «Колоколе» – это всего лишь болтовня, которую заглушает «медь звенящая» колокола, победа которого восстанавливает слово и образ в их достоинстве и в их функциональности. Бориска, хоть он и заика, оказывается единственным персонажем, чья речь прямо приводит к действию. Когда он приказывает высечь Андрейку «во имя отца», того отводят на расправу. Когда он дерзко требует еще серебра от великого князя, он его получает. Когда же Бориска сознается во лжи Андрею Рублёву, тот произносит первые за шестнадцать лет слова. Ходит легенда, что Анатолий Солоницын месяц держал собственный обет безмолвия перед съемкой последнего эпизода, чтобы, по словам Тарковского, «найти нужные интонации человека, заговорившего после долгого молчания»[165]. Рублёв заговаривает не потому, что научился правильным или нужным словам, но потому, что он снова научился говорить как дети и сознается в немощи своего языка. Его слова – это обещание снова заняться иконописью и призыв к Бориске принять свой дар колокольного мастера. Эти слова суть и начало искупительного действия, и просто «шум, который производит человек»[166].

Легенда об обете молчания актера Анатолия Солоницына перед съемкой последней сцены кажется малоубедительной в силу того, что, следуя давней практике советского кинопроизводства, весь звук «Андрея Рублёва» записывали (а потом и перезаписывали) в студии после окончания съемок. Возможно, Тарковский имел в виду, что долгое молчание может повлиять не только на тембр голоса, но и на мимику говорящего. В следующих фильмах Тарковского разрыв между голосом и говорящим становился все более радикальным. В «Солярисе» он отдал две главные роли актерам Донатасу Банионису и Юри Ярвету, которые оба говорили по-русски с сильным акцентом. При этом дублирующие их актеры – Владимир Заманский (уже знакомый зрителям фильмов Тарковского по «Катку и скрипке») и Владимир Татосов – даже не попали в титры. Ярвет говорил по-русски так худо, что впоследствии Тарковский жалел, что он не позволил ему произносить свои реплики на родном эстонском: «Его все равно пришлось дублировать – он мог бы быть еще свободнее и потому ярче, богаче красками, произнося текст роли по-эстонски»[167]. (Правда, в «Ностальгии» Тарковский не учел этот урок, заставляя шведа Эрланда Йозефсона произносить итальянский текст, который потом дублировал итальянский актер.) Любопытно, что единственный персонаж в «Солярисе» с «советской» фамилией – армянин Гибарян – также является единственным, кто говорит по-русски с акцентом, причем мы его слышим только в записи. В мире «Соляриса», очевидно, произошло радикальное отделение языка от тела: ни у кого нет «родного» языка и говорить можно лишь посредством механического аппарата.

В «Зеркале», фильме-исповеди, можно было бы ожидать более органической связи между персонажами и их речью. Спорным элементом первичного замысла было желание Тарковского провести интервью с матерью перед скрытой камерой, чтобы зафиксировать ее искреннюю речь и жесты. Однако на деле фильм больше затрагивает не речь, а немоту «реальной жизни», в которой, согласно Тарковскому, «только изредка и на короткое время мы можем наблюдать полное совпадение слова и жеста, слова и дела, слова и смысла. Обычно же слово, внутреннее состояние и физическое действие человека развиваются в различных плоскостях[168]. Пролог с излечением заики представляет собой «заявку на форму» для всего фильма, который борется за то, чтобы овладеть собственным языком[169]. Его умение говорить сразу подтверждается – а заодно и прерывается – прелюдией Баха (Das Orgelbüchlein no. 16, Das alte Jahr vergangen ist), которая продолжает звучать во время начальных титров. Плавная музыкальность речи представлена сполна в ретроспективном монологе героя, который произносит Иннокентий Смоктуновский. Но как только персонажам приходится разговаривать друг с другом, не ретроспективно, а в текущем времени, язык снова немеет: прерывистый разговор матери (Маргарита Терехова) с циничным врачом (Анатолий Солоницын) полон двусмысленностей и недоговоренностей.

Даже если этот язык часто оказывается непригодным для ясной и эффективной коммуникации, он становится мощным составным элементом многоплановой и полицентричной композиции фильма. Когда мать, захваченная воспоминаниями, задумчиво проходит через дом, голос Арсения Тарковского читает за кадром стихотворение «Свиданий наших каждое мгновенье / Мы праздновали как богоявленье»[170]. Когда голос старшего Тарковского произносит слова «зеркального стекла», мать смотрит в окно. Когда закадровый голос говорит, что «речь по горло полнозвучной силой / Наполнилась», мать берет в руки тетрадь, будто ища рукописный текст, который примирит бестелесный голос и ощущение физического присутствия ее мужа, не вернувшегося с войны. В его отсутствие стихотворение соединяет вместе и голос, и вещи, и воспоминания, и эту тетрадь, и вообще все повествование фильма. В этом стихотворении начинает раскрываться сложная временна́я структура фильма: хотя действие происходит сразу после Великой Отечественной войны, стихотворение датировано 1962 годом, автор записывает его для фильма в 1974-м, а мы теперь смотрим его совсем в другое время и, возможно, в другом месте. Накладывая множество временны́х и пространственных плоскостей друг на друга, текст перегружает чувственное восприятие зрителя и тем самым сопротивляется любым попыткам свести пережитое к какой-либо словесной интерпретации или даже транскрипции. Стихотворение, как ни парадоксально, становится гарантом вещественной тяжести фильма.

Последующие тексты и книги в «Зеркале» лишь усугубляют это амбивалентное отношение к смысловой интерпретации. Когда мать сообщает герою о смерти своей старинной коллеги по типографии, мы видим его воображаемое воспоминание о случае из профессиональной практики типографского корректора в сталинские времена. Она бежит в типографию под проливным дождем, чтобы проверить возможную опечатку, допущенную в имени вождя. Слава богу, опечатка оказывается мнимой, и она идет в душ, чтобы смыть с себя тревогу. Действие переходит обратно в начало 1970-х, когда к юному сыну героя Игнату приходит статная дама (Тамара Огородникова) в старомодном платье, которая просит его почитать вслух из рукописной книги. Он читает письмо Пушкина к Петру Чаадаеву, написанное в ответ на тогда еще не опубликованное первое философическое письмо Чаадаева. В этом случае сложный обмен рукописями, которые теперь уже давно опубликованы во множестве изданий, подразумевал их переписывание от руки в дневник или записную книжку и зачитывание вслух. Очевидно, когда Тарковский столь пространно цитировал это письмо в картине, его интересовали не столько сами слова Пушкина, имеющие лишь косвенное отношение к основному действию фильма, столько многослойный процесс исторической медиации, посредством которой эти слова до нас доходят. Книги и тексты существуют не просто так, сами по себе; они являются активными участниками внутренней жизни и физического существования людей. Иначе они остаются лишь призраками, подобно отсутствующему отцу или Сталину, которые никак не могут войти в контакт с другими и, подобно таинственной посетительнице Игната, испаряются почти бесследно, оставляя лишь слабый, но неоспоримый вещественный след.

Рабочее название «Зеркала» – «Белый день» – восходит к еще одному стихотворению Арсения Тарковского:

Вернуться туда невозможно

И рассказать нельзя,

Как был переполнен блаженством

Этот райский сад[171].

Если в этих строках можно увидеть зерно «Зеркала», то любопытно, что в окончательный вариант картины это стихотворение не попало. Невозможность возврата не высказывается словами, а рассматривается путем сложнейшего переплетения временны́х, пространственных и изобразительных плоскостей, которые в зрительском восприятии создают ощущение полноты жизненного опыта.

Хотя Тарковский использовал поэзию отца в трех фильмах подряд, фигура поэта остается завуалированной. Лишь главный герой «Ностальгии» Андрей Горчаков (Олег Янковский) – поэт, и даже здесь он (изначально мыслившийся архитектором) читает лишь чужие тексты. Здесь противопоставление родной и чужой речи воплощается в переводчице Эуджении (Домициана Джордано). Она показывает ему книгу стихов Арсения Тарковского в итальянском переводе, на что Горчаков высказывает сомнение насчет переводимости поэзии вообще. Нельзя приписывать эти сомнения самому Тарковскому. В фильме «Время путешествия» подобную мысль высказывает поэт Тонино Гуэрра, который, впрочем, тут же переводит свое стихотворение с наречия романьоло на литературный итальянский язык, чем заслуживает от Тарковского благодарственного «bene». В «Ностальгии» Горчаков сжигает книгу стихов Арсения Тарковского (на русском), пока закадровый голос зачитывает строки:

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово[172].

Под вопросом находится не переводимость, а язык как таковой, которым персонажи никогда не могут овладеть сполна. Как Андрей Рублёв среди чужеземных насильников, они воспринимают язык как музыку, как часть всей звуковой среды или просто как шум. Как заметила Андреа Труппин, «использование двусмысленного звука погружает зрителя в никогда не разрешаемую борьбу – верить сюжету или нет, так же как персонажи фильмов борются с собственной способностью к вере»[173].

Многие зрители смотрят фильмы Тарковского в переводе, или в дубляже, или с субтитрами. Александр Солженицын сожалел, что на просмотре «Андрея Рублёва» в США «живой язык его, и даже с умеренным владимирским оканьем (а отчасти – и с советской резкостью диалогов), заменен скудными, неточными и нековременными, чужеродно-невыразительными английскими титрами»[174]. Но мне иногда кажется, что вещественное присутствие неточного и неадекватного текста на экране, не успевающего за действием, и в любом случае наполовину невидимого из-за заснеженного или затопленного ландшафта, – это квинтэссенция диалектической поэтики слова и образа в фильмах Тарковского.

Книга, охваченная пламенем. Кадр из фильма «Ностальгия»

5. Рассказ

Как зрители, мы часто обращаемся с произведениями повествовательного искусства, а в особенности с фильмами, как с дискретными сообщениями, из которых при адекватном восприятии мы можем извлечь ясный, заранее запрограммированный смысл. Чаще всего мы предпочитаем слушать рассказы, которые подтверждают то, что нам уже хорошо известно: что любовь и добро торжествуют, что горе преодолевается и т. д. Поэтому нас способно так озадачить постклассическое кино, в котором начиная с картины «Приключение» Антониони (1960) рассказ постулируется лишь для того, чтобы оставить без удовлетворения нашу потребность в восстановлении миропорядка. В таком случае саспенс (suspense) приводит к состоянию тревожной или созерцательной подвешенности (suspension). У Тарковского же рассказ не утверждает и не подрывает традиционного сюжетостроения: здесь рассказ является лишь одним из многих условий для создания чувственной среды, в которой строится и рушится хрупкая потенциальность смысла. Тарковский однажды назвал «Ностальгию» своим любимым фильмом как раз потому, что в ней «сюжет практически ничего не значит: ведь ничего не происходит вплоть до эпилога картины. <…> Как скульптору необходима проволочная арматура для лепки, так – только в этой функции – существует в “Ностальгии” драматургия: чтобы все держалось и обрастало плотью»[175]. Нет большого смысла в чтении сценариев к картинам Тарковского, так же как нет смысла слушать их саундтреки отдельно от визуального ряда: «Теоретически никакой музыки в фильме быть не должно, – говорил Тарковский, – если она не является частью звучащей реальности, запечатленной в кадре»[176]. Сценарий, саундтрек, мизансцена – все эти факторы лишь условия для создания чувственной среды, порождающей не столько смысл, сколько возможность нового опыта.

В пренебрежительных высказываниях Тарковского о повествовательности есть ноты упрямого высокомерия. Тарковский однажды сказал: «Я вообще решительный противник развлечения в кино; оно унижает обе стороны – и авторов фильма, и его зрителей»[177]. Еще во время работы над «Андреем Рублёвым» Тарковский раскритиковал жанровое кино как «коммерческое зрелище, призванное поразить воображение обывателя»[178]. Конкретно о «Великолепной семёрке» Джона Стёрджеса (1960) Тарковский вынес сокрушительное заключение: «Все построено по канонам, которые разрушить невозможно. Все уже известно заранее. Зритель заранее знает, что должно случиться, но смотрит потому, что все это блистательно решено в жанровых, стилевых законах вестерна. Это коммерческое предприятие. Какие бы замечательные идеи ни вкладывались, все липа, фальшь, нелепость»[179].

Кадр из фильма «Берегись, змеи!» (1979), режиссер Загид Сабитов, по сценарию Андрея Тарковского (?)

Но на самом деле Тарковский не был столь принципиальным противником сюжетного кино. Ведь он участвовал в создании целого ряда весьма средних приключенческих картин, от «Один шанс из тысячи» и «Конец атамана» до «Берегись, змеи!». В архиве «Мосфильма» сохранились списки картин, которые Тарковский запрашивал из Госфильмофонда, чтобы показать своей творческой команде на съемках трех фильмов:

«Андрей Рублёв»

«Золотой век» (Л. Бунюэль, 1930)

«400 ударов» (Ф. Трюффо, 1959)

«Трудная жизнь» (Д. Риз, 1961)

«Вакантное место» (Э. Олми, 1961)

«Фидель Кастро в Москве» (Р. Кармен (?) 1963/1964 (?))[180].

«Солярис»

«Рождённые неприкаянными» (Т. Лофлин, 1967)

«Бонни и Клайд» (А. Пенн, 1967)

«Десятая черта» (Э. Петри, 1965)

«Казанова-70» (М. Моничелли, 1970)

«Погоня» (А. Пенн, 1966)

«Моя сестра, моя любовь» (В. Сьеман, 1966)[181]

«Зеркало»

«Из России с любовью» (Т. Янг, 1963)

«Голдфингер» (Г. Гамильтон, 1964)

«Хороший, плохой, злой» (С. Леоне, 1966)

«Несколько долларов больше» (С. Леоне, 1965)

«Однажды на Диком Западе» (С. Леоне, 1967)

«Рим» (Ф. Феллини, 1972)

«8 1/2» (Ф. Феллини, 1963)

«Маддалена, ноль за поведение» (В. Де Сика, 1940)[182]

В этих списках нас вряд ли удивит преобладание итальянского неореализма, но что мы можем сказать, например, об интересе к Джеймсу Бонду и Серджо Леоне в связи с «Зеркалом»? Скорее всего, эти фильмы были заказаны лишь для того, чтобы развлечь творческий коллектив. Тем не менее эти списки напоминают нам о том, что Тарковский был в первую очередь художником кино, а не религиозным учителем, и о том, что даже если его фильмы задумывались вне привычных концепций кинорассказа и киножанра, то они всегда были предназначены для показа на тех же экранах, что и всякое другое кино, а не в каком-то отдельном храме высокого искусства.

В советском жанровом кино Тарковскому больше всего претила не его сюжетность, а отсутствие профессионализма и низкое качество производства: «Возникло какое-то огромное количество штампов, какой-то условный язык, эсперанто. Мы занимаемся тем, что рассказываем какие-то истории, исторьетки старым языком, не свойственным нам самим, повторяем друг друга и ничего никому дать не можем. Ну, это может привлечь определенную публику, прокат на этом заработать может. А в принципе, кинематограф еще по существу серьезно не тронут»[183]. Во время борьбы за «Зеркало» на «Мосфильме» Тарковский заявил: «Родился миф о моей непонятности. Недоступности. Но единственная картина на студии за этот год, о которой можно говорить серьезно, – это “Калина красная”. А в остальных, с точки зрения искусства, с точки зрения здравого смысла, – совершенно ничего не понятно»[184]. (Напомню, помимо «Калины красной» и «Зеркала» в 1974 году «Мосфильм» выпустил такие фильмы, как «Романс о влюблённых» Андрея Кончаловского, «Свой среди чужих, чужой среди своих» Никиты Михалкова и «Агония» Элема Климова.)

Хотя Тарковский и стремился к старому идеалу «чистого», или «абсолютного» кино, в его сюжетах никогда не было недостатка в классическом саспенсе. Выступая перед камерой в документальном фильме 1974 года «Размышление о герое», Тарковский заявил, что все его фильмы на тот момент объединены «желанием разрабатывать, углубляться в характеры, находящиеся в состоянии крайнего перенапряжения, в состоянии очень-очень напряженного душевного неравновесия, где характер этот должен или сломаться, или же определиться окончательным образом – в вере в свои идеалы, в верности своим принципам»[185]. Однако в реализации картины это напряжение последовательно и преднамеренно подвешивается, чтобы сосредоточить внимание не на исходе действия, а на временно́й среде, окружающей и даже отрицающей действие как таковое. Обращаясь к будущим режиссерам, в своих лекциях Тарковский предложил определить «действие» как «вовсе не детективный сюжет, которым, как шампуром, пронизываются все эпизоды, гарантируя успех предприятия», а как «форму существования предметов и реального мира во времени»[186]. Для него кинорежиссер скорее не рассказчик, а свидетель.

Большинство фильмов Тарковского начинаются с пролога, в котором декларируется, с большей или меньшей ясностью, необычная логика предстоящего повествования. Эти прологи – от первого сновидения Ивана до земной жизни Кельвина – неизменно встречали сопротивление начальства. Пролог к «Зеркалу», в котором юноша-заика лечится у харизматичного логопеда и произносит девиз фильма «Я могу говорить», вызвал недоумение у коллег Тарковского на художественном совете Четвертого (бывшего Шестого) творческого объединения «Мосфильма», на что Тарковский ответил пространной репликой: «Пролог является своеобразным ключом к фильму и с самого начала готовит зрителя к восприятию художественного смысла и стилистики картины. Без пролога фильм будет просто непонятен. Он подготавливает зрителя к драматургической специфике этого произведения, где действие развивается скорее по ассоциативным законам музыки и поэзии, чем по привычным канонам кинобеллетристики. Я уж не говорю о том, что и сам по себе этот эпизод несет чрезвычайно важную смысловую нагрузку. В нем переданы вся трудность, которую испытывает герой-повествователь в связи с необходимостью рассказывать о вещах глубоко личных и трудных, и вместе с тем – ощущение внутреннего освобождения, просветленности, доброжелательности к жизни и к людям, к чему приходит герой в финале»[187].

Если прологи Тарковского бывают таинственными, то финалы его картин нисколько не яснее. Тарковский признался, что финал «Зеркала» «в чем-то должен быть незаконченным»[188]. Окончание «Сталкера», когда жена Сталкера обращается непосредственно к камере, а дочка телепатически направляет на нас стаканы, ясно передает стремление Тарковского перенести центр повествования с самого фильма на зрителя.

«Сценарий умирает в фильме», – писал Тарковский[189]. Сначала по сценарию бьет сам кинематограф, который превращает словесный текст в видение жизни: «В фильме замысел получает свое кинематографическое выражение тогда, когда шлифуется и дозревает в наблюдении за непрестанной текучестью живой жизни, окружающей нас»[190]. Затем сценарий добивает режиссер, который следит за борьбой между замыслом и его кинематографическим воплощением. Поэтому еще в 1962 году Тарковский высказывал предпочтение, чтобы сценарий писал сам режиссер. В своих лекциях по кинорежиссуре он заявил: «Подлинный сценарий может быть создан только режиссером или же он может возникнуть в результате идеального содружества режиссера и писателя»[191]. Действительно, Тарковский принимал участие в создании сценариев всех своих картин, даже когда это не указано в титрах (как в «Ивановом детстве» и «Сталкере»), хотя только сценарий «Жертвоприношения» был написан им без соавторов. Но важнее то, что Тарковский никогда не чувствовал себя обязанным точно следовать сценарию, заявляя, что «чем точнее будет написан сценарий, тем хуже будет картина»[192]. Он был особенно впечатлен опытами Жан-Люка Годара, чей фильм «Жить своей жизнью» (1962), награжденный на Венецианском кинофестивале наряду с «Ивановым детством», снимался по одностраничному наброску сценария. Ему также импонировал Джон Кассаветис, чьи «Тени» были сложены путем монтажа на основе импровизированных съемок[193]. В этом смысле именно «Зеркало» ближе всего к идеалу Тарковского, поскольку в первой заявке на фильм (еще под названием «Исповедь») присутствовал элемент импровизации: предполагалось интервью Тарковского с матерью, снятое скрытой камерой. Разрешения на эту сцену Тарковский добился, правда ценой участия оператора Вадима Юсова, который якобы отказался ее снимать по этическим соображениям. Лишь в феврале 1974 года, после нескольких месяцев съемок (теперь уже под рабочим названием «Белый день»), Тарковский решил заменить интервью с матерью новыми сценами с Маргаритой Тереховой в роли жены героя[194]. Одновременно Тарковский перенес центр повествования с матери на автобиографического героя и поменял название на «Зеркало» (свое решение он обосновал обилием фильмов со словом «белый» в названии). Однако по сценарию лишь смутно можно было предполагать, какова будет его окончательная форма: «Я впервые пытаюсь не экранизировать сюжет, пусть даже пропущенный через собственное восприятие, но сделать саму свою память, свое мироощущение, свое понимание или непонимание чего-то, свое состояние, наконец, предметом фильма. Собственно, именно фильм и должен стать не чем иным, как процессом вызревания моего замысла»[195]. Даже тогда, как уверяет Тарковский, точный порядок сцен определился только за монтажным столом: он якобы пришил три десятка карманов к простыне, записал названия эпизодов на карточках и раскладывал их, как в пасьянсе, пока они не улеглись. Характерна история эпизода с заикой, который снимался на авось и лишь потом занял место пролога[196]. Между апрелем и июлем 1974 года художественный совет просмотрел несколько вариантов монтажа. На всем протяжении этих обсуждений Тарковский требовал доверять ему как автору: «По поводу экспериментальности фильма. Люди, занимающиеся искусством, лишены права на эксперимент (производство! деньги!). <…> Есть вещи, которые я сейчас не могу объяснить, но они мне ясны, у меня есть какая-то внутренняя убежденность, что то, что я делаю, не может не получиться»[197].

Критерий удачи для подробного сценария, по мнению Тарковского, это «когда в процессе работы сценариста и режиссера ломаются и рушатся их первоначальные замыслы и на их “руинах” возникает новая концепция, новый организм»[198]. Обломки сценария часто остаются в мизансцене, которая представляет собой как бы материальные руины замысла. Например, в своих лекциях Тарковский комментировал пример из истории создания «Зеркала», когда целый эпизод с закадровым текстом из сочинений Леонардо да Винчи был заменен на «некоторые цитаты, чисто изобразительные»: «Вот таким странным образом эпизод, который раньше был таким монолитным, реализовался совершенно иначе»[199].

Тем не менее после радикального опыта «Зеркала» Тарковский вернулся к прежней практике, разрабатывая подробные литературные и режиссерские сценарии, которые должны были послужить материальной формой того «замысла», которому суждено «умереть» в осуществленном фильме. Были практические соображения в пользу такого сценария; Тарковский однажды признался, что он пытался раздуть сценарий «Сталкера», чтобы получить более щедрый бюджет, чем мог заслужить его аскетичный замысел: «Если бы я не написал всего этого, то мне бы и этих денег не дали, а дали бы копейки, на которые я крутился бы… А на самом деле многое вылетит, не будет никаких эффектов, ничего такого не будет… <…> Останется только ситуация»[200]. Это служит прекрасным описанием истории «Сталкера»: после того как были «разрушены» целых девять вариантов сценария, действительно остались лишь «руины» авторского замысла, и «вся сюжетная история Зоны останется таким образом за кадром»[201].

К радости исследователя, этот трудоемкий, многоэтапный процесс создания и разрушения сценария оставляет за собой объемистую документацию развития замысла. Правда, наиболее важные изменения – например, включение стихотворений Арсения Тарковского и Фёдора Тютчева, да и весь таинственный финал «Сталкера» – часто производились молча, без объяснения и предварительного разрешения сверху. Это приводило к постоянным трениям на киностудии и в Госкино, где обязанность режиссера строго следовать принятому сценарию служила важным рычагом контроля над всем кинематографическим процессом со стороны начальства, да и на Западе продюсеры полагаются на сценарий, чтобы обеспечить финансирование. Но в этом смысле сценарий – «самообман»: «Видимо до тех пор, пока будет существовать продюсер в виде какого-то богатого человека или в виде государственного органа, мы будем нуждаться в такой профессии, как сценарист», – иронизировал Тарковский[202].

Когда его спросили, почему советские режиссеры так часто экранизируют литературные произведения, Тарковский ответил просто: «Мыслей своих нет»[203]. Однако три из семи его полнометражных картин были основаны на известных литературных источниках, и в его постоянно меняющихся списках будущих проектов часто фигурировали еще более канонические названия, такие как «Гамлет» Шекспира и романы Достоевского и Томаса Манна. Нельзя судить о непоставленных фильмах. Есть веские основания считать, что эти проекты удивили бы нас не меньше, чем, скажем, «Тихие страницы» Александра Сокурова (1994), поставленные «по мотивам русской прозы XIX века», в основном по «Преступлению и наказанию». Размышляя о «Сталкере», Тарковский предложил: «Смысл всякой экранизации, думаю, не в том, чтобы проиллюстрировать то или иное известное произведение, а в том, чтобы создать ПО ПОВОДУ его, на его основе совершенно новое кинопроизведение»[204]. «Чем лучше писатель, – заключает Тарковский в своих лекциях, – тем невозможнее он для постановки»[205]. Чтобы экранизировать Достоевского, Тарковский написал в заявке на фильм по роману «Идиот»: «Это все равно что пройти глине сквозь жар печи, чтобы или обрести форму – огнеупорную и водонепроницаемую, – или расплавиться в ней и превратиться в нечто бесформенное, окаменевшее»[206]. Более конкретно, Тарковский допускал, что «вероятно, я превратил бы в действие то, что содержится в удивительных по глубине ремарках Достоевского. Они едва ли не самое главное, несущие тяжести всего замысла»[207].

Относительно же «Гамлета» Тарковский предполагал полностью подчинить фильм тексту Шекспира, «поскольку сказал он о совершенно вечных проблемах, которые всегда насущны, то “Гамлета” можно ставить так, как задумано Шекспиром, в любую эпоху»[208]. Любая попытка осовременить его, сказал Тарковский, значила бы «натягивать, как кафтан, который трещит по швам, на какие-то современные проблемы, а если не трещит, то висит, как на вешалке, совершенно бесформенно»[209]. Возможно, такой подход объясняет, почему Тарковский так и не экранизировал «Гамлета», а лишь поставил его в театре: его визуализация «Гамлета» была настолько развита, что она уже слилась в его представлении с самой пьесой, поэтому не оставалось смысла в его творческой трансформации под «наблюдением за непрестанной текучестью живой жизни».

В своих статьях, интервью, лекциях и, самое главное, фильмах Тарковский последовательно придерживался мнения, что художник «мыслит образами и только так способен продемонстрировать свое отношение к жизни»[210]. Это значит, в частности, что он никогда не был привязан к идеям, которыми он обозначал свои фильмы для официозной рекламы или коммерческого потребления. Читая его тексты, приходишь к заключению, что он предпочел бы вообще не говорить о своих фильмах: «Когда же мы имеем дело с подлинным произведением искусства, с шедевром, мы имеем дело с “вещью в себе”, с образом таким же непонятным, как и сама жизнь»[211]. Как и натура, декорация и мизансцена, повествование предоставляет раму, внутри которой стихийные потоки и человеческие взоры пересекаются и переплетаются в интенсивном взаимодействии. Оно, иначе говоря, является горнилом, в котором зритель переплавит фильм в опыт.

Первый полнометражный фильм Тарковского научил его балансировать интересы и намерения конкурирующих сторон в написании сценария. Работая с готовым текстом, каждую букву которого страстно отстаивали его авторы Михаил Папава и Владимир Богомолов, а также руководство студии «Мосфильм», Тарковский (вместе с Андреем Кончаловским) пользовался минимальной свободой в приспособлении фильма к собственному стилю. Формально он ограничился добавлением четырех сновидений и финального монтажа военной хроники, нестандартным выбором актеров для некоторых ролей (особенно Евгения Жарикова в роли Гальцева) и переименованием фильма из «Ивана» в «Иваново детство». Тарковский избегал любого смягчения обстоятельств и восприятия смерти героя, но он пытался сместить центр повествования с действий Ивана на напряженную «паузу» между этими действиями, полную «атмосферы напряженного ожидания»[212]: «Открывалась перспектива создать по-новому правдивую атмосферу войны с ее перенапряженной нервной конденсацией, невидимой на поверхности событий, а лишь ощутимой, как подземный гул»[213]. С этой перспективы открылись и персонажи в духе Достоевского, которые «в неразвивающемся, как бы статичном напряжении страсти обретают максимальную остроту и проявляются более наглядно и убедительно, чем в условиях постепенных изменений»[214]. Тарковский уподобляет это напряжение механической пружине, с помощью которой Катасоныч чинит патефон. Потом окажется, что Катасоныч починил патефон, чтобы с его помощью товарищи могли оплакивать его собственную смерть. Приблизительно так же и весь фильм об Иване является машиной для оплакивания героя, вернее, машиной, производящей саму способность оплакивать его. В глазах Тарковского, последнее сновидение Ивана, в котором он играет в войну с другими детьми, нисколько не «смягчает» горя: «Зритель смотрит на героя, которого уже нет на свете, вбирает в себя частицы его действительной и возможной судьбы»[215].

При таком замысле главная задача Тарковского заключалась в замене деловитого рассказа более «поэтической» визуальной манерой. В то время (потом он переосмыслит это понятие) «поэтическое кино» обозначало для Тарковского такое кино, которое «взрывает» логические связи между событиями и приковывает внимание к их «внутренней силе» и «ассоциативным сцеплениям»[216]. Учитывая способность памяти создавать синтетический образ опыта, Тарковский приводит типичную для него пространственную композицию: «Событие это на фоне всего дня выглядит как дерево в тумане»[217]. В частности, Тарковский говорит о необходимости контраста между пространственной композицией (или мизансценой) и повествовательной логикой. В случае слишком полной гармонии между мизансценой и действием получается «некий идейный потолок, за пределами которого разверзается пустота» – потолок вместо бесконечной атмосферы[218].

Успех «Иванова детства» вдохновил Тарковского на радикальный эксперимент в области поэтического повествования в сценарии «Андрея Рублёва», написанном в соавторстве с Андреем Кончаловским. Представляя свой замысел в «Литературной газете», Тарковский провокационно ставил акцент на экспериментальную форму: «Произвольно нарушая сюжетное повествование, мы будем строго соблюдать поэтическую последовательность. Мы постараемся сопоставить внешне, казалось бы, несопоставимые вещи. В этом методе много поэзии. Он позволяет в образной емкой форме рассказать о главном»[219]. Как и «Иваново детство», только в гораздо большем масштабе, фильм был посвящен продолжительной паузе в жизни Рублёва, в которой выразилась «жизнь его духа, дыхание атмосферы, формирующей его отношение к миру»[220]. Долгое и трудное производство фильма постоянно утверждало Тарковского в необходимости пересматривать, перерабатывать и даже «ломать» первоначальный замысел. Задуманный рассказ остался в основном лишь как голая арматура аудиовизуального исследования атмосферы рублёвских икон.

Наметившаяся тенденция ставила киноначальников перед растущей дилеммой. Отвечая на одну из многих претензий, предъявленных к вариантам монтажа фильма, на сей раз требующую удалить сцену Кирилла в келье, Тарковский признал со свойственной ему злой иронией: «Там действительно ничего не происходит. Кирилл стявит на карту всю свою судьбу, ждет приглашения от Феофана. Он опустошен, где-то заранее подводит черту. Без этого непонятен, т. е. сюжетно понятен, но эмоционально не оправдан следующий эпизод – уход Кирилла. Сюжетной наша картина ни за что не станет. Вестерна не будет, даже если я выброшу еще 300 метров»[221]. Тем не менее в итоге начальство заставило Тарковского перемонтировать фильм, чтобы создать видимость причинно-следственных связей между кадрами и сценами, которые, по его собственному заявлению, были связаны лишь «произвольно».

Тарковский так утомился от нескончаемых споров об «Андрее Рублёве», что для следующего фильма он выбрал относительно безопасный проект экранизации популярного научно-фантастического романа автора из социалистического лагеря. Его заявка на фильм по «Солярису» Станислава Лема от 8 октября 1968 года начиналась с констатации популярности научной фантастики и с «в высшей степени занимательного сюжета» романа Лема, «напряженного, острого, полного неожиданных перипетий», и заканчивалась уверениями в финансовом успехе картины[222]. Но это была лишь реклама в целях лучшей «проходимости» проекта. На самом деле интерес Тарковского к «Солярису» предшествовал наиболее острым конфликтам по поводу «Андрея Рублёва», и Тарковский не соотносил проект с категорией жанрового кино, которую он считал несоответствующей роману о «встрече с неизвестным»:

«Меня привлекает не развлекательность его, не сюжетная острота, а глубокая философская идея познаваемости мира, переданная в точной психологической концепции. <…> Пока это только замыслы. Я еще не вижу будущего мира окончательно, но мне бы не хотелось делать его развлекательно-фантастическим, приключенческим. Видимо, при постановке пришлось бы отказаться от фантастического антуража, остановить внимание зрителя на психологии героя, встретившего свое прошлое. Боюсь, что это невозможно, но в идеале представляю себе действие, развернувшееся в одной комнате, чтобы каждый видел свое прошлое – даже непривлекательное – реальностью, а не завалявшимся хламом все приемлющей памяти. Задача подобного фильма – показать людям, что и в обыденной жизни необходимо мыслить по-новому, не удовлетворяясь привычными, застывшими в предрассудок категориями»[223].

Кирилл в келье. Кадр из фильма «Андрей Рублёв»

В большей степени, чем любой другой фильм Тарковского, «Солярис» исследует проблему подлинности и верности. Пожалуй, ни один из персонажей Тарковского не предстает перед нами в своем «подлинном» бытии: ни Иван и ни Гальцев, которые еще не доросли до полной сознательности; ни Рублёв, терзаемый сомнением в себе, ни Кельвин, мучимый совестью; ни Сталкер, ни Горчаков, ни Доменико и ни Александр, которые тоже испытывают смутное чувство стыда и страха перед неизвестным в себе. Все фильмы ставят вопрос о хрупком «я» героя, но лишь «Солярис» ставит вопрос и о другом – о женщине. В какой-то момент в прошлом Кельвину удалось уйти от ответа на этот вопрос, но на сей раз Крис не может ни убежать, ни избавить себя от неудобного ему «другого», который (на самом деле которая) стоит перед ним не только в виде образа, но и в телесном бытии. Кельвин плохо справляется с этой дилеммой. Он космический странник, спотыкающийся о собственные шнурки. Подобным же образом и сам фильм «Солярис» был задуман как фильм о полете в космос, но никак не может освободиться от Земли, оставаясь в неразрешимом конфликте с собственным повествованием.

Различия между сценарием Тарковского (написанным в соавторстве с Фридрихом Горенштейном) и романом Станислава Лема сразу стали центральной темой критических отзывов о картине и даже последующих отзывов о романе. Вопрос быстро разросся в скандал, когда Лем приехал в Москву в 1969 году, чтобы консультировать киностудию по сценарию, который ему сразу не понравился. Некоторые возражения Лема были относительно мелкими. Он решительно не согласился с созданием нового персонажа по имени Мария, ради которой Крис Кельвин бросил свою жену Хари и к которой, пристыженный и обновленный, Крис должен был вернуться в конце фильма. После некоторой полемики Тарковский пожертвовал персонажем. Более серьезным оказалось недоумение Лема по поводу добавленного Тарковским и Горенштейном продолжительного пролога на Земле, до того как Крис отправляется на планету Солярис. Лему казалось, что вместе с другими изменениями в характере Криса этот пролог противоречил главной идее его романа, которая заключалась в том, что в своих космических странствиях человечество встретит доселе неизвестный тип интеллекта и что человечество должно подготовиться к этой возможности. По сути, в эпоху кибернетики роман рассказывал о возможности и даже необходимости искусственного интеллекта. Однако вместо такой наукообразной идеи, в сценарии Тарковского и Горенштейна Лем обнаружил личную и земную драму Кельвина. Как потом говорил Лем, с его точки зрения, Тарковский «не поставил “Солярис”; он поставил “Преступление и наказание”»[224].

Если для Лема «неизвестное» находится где-то в иной солнечной системе и в ином времени, то для Тарковского неизвестное – здесь и сейчас, даже в нас самих. Как комментирует фильм Славой Жижек, «коммуникация с Солярисом-Вещью… не удается не потому, что Солярис является чем-то слишком чужим, провозвестником интеллекта, который бесконечно превосходит наши ограниченные возможности и играет с нами в извращенные игры, смысл которых всегда останется за пределами нашего понимания, а потому, что он нас сталкивает слишком близко с тем, что в нас самих должно остаться на расстоянии, если мы хотим сохранить стабильность нашей символической вселенной»[225]. Для зрителя же проблема заключается в том, что сводить фильм к какой-либо одной идее значило бы отрицать его как растянутое во времени и чувственно воспринимаемое аудиовизуальное повествование. Истинный конфликт между Лемом и Тарковским касался не столько разных философских подходов к теоретической проблеме романа, сколько разных эстетических установок по отношению к кино как искусству. Как сказал раздраженный Тарковский после долгого обсуждения фильма рядом экспертов, от кинокритиков до космонавтов, «наш фильм содержит в себе не единственную мысль, которую можно было бы с легкостью вычленить и на этой основе затем судить о достоинствах и недостатках фильма»[226]. Как всегда, Тарковский ставил ударение не на «философию», а на чувственный и визуальный опыт. Вводя пролог на Земле, например, Тарковский признался: «Мы хотели однообразием, как бы отупевшим взглядом увидеть Землю»[227].

Второй главной темой дискуссии вокруг «Соляриса» было его сравнение с картиной Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая одиссея» (1968), который вышел на экраны как раз во время подготовительного периода съемок «Соляриса». Возможно, в контексте космической гонки между США и СССР «Солярис» и был утвержден в Госкино в качестве своеобразного ответа на картину Кубрика. Реакция Тарковского на фильм Кубрика была исключительно негативной. Он обнаружил в нем «выморочную стерильную атмосферу, будто в музее, где демонстрируются технические достижения»[228]. Контраст помог Тарковскому сформулировать свое понимание кинематографической репрезентации: «Конечно, действие “Соляриса” происходит в атмосфере уникальной, невиданной. Но наша задача состоит в том, чтобы максимально конкретизировать эту уникальность в ее чувственных внешних приметах. Чтобы она была материальна, ощутима – ничего эфемерного, неопределенного, специально, нарочито фантастичного. Чтобы на экране были “мясо”, фактура среды»[229]. Нашумевший же фильм Кубрика оказался «липой»[230].

Невзирая на все споры, на самом деле сценарий Тарковского и Горенштейна очень близко следует тексту романа. Многие детали, на первый взгляд кажущиеся присущими именно атмосферному стилю Тарковского (и Горенштейна, в прозе которого Тарковский хвалил именно атмосферные детали), восходят к роману, например странное освещение от чередующихся восходов и заходов двух разноцветных солнц, подсвеченный пушок на лице Хари и даже бумажные ленты, прикрепленные к вентиляторам, которые воспроизводят шелест листьев на Земле. Заметная роль этих и подобных им деталей в романе, наряду с утрированным изображением технологических новинок, свидетельствует о том, что приземленная экранизация Тарковского была вполне оправданным развитием элементов самого романа.

В романе Лема Тарковского особенно привлекала диалектика прерывности и непрерывности, подобная той, что лежала в основе его кинопоэтики. Неизвестное, с которым люди сталкиваются на планете Солярис, является им в виде чужеродного потока, принимающего конкретные формы лишь под воздействием взора конкретного человека. В романе этот поток угнетающе действует на Криса не только как познавательная и логическая загадка, но и как встречный взор, исходящий от планеты. Как Снаут объясняет Кельвину, говоря о Хари, «ты вовлечен в замкнутый кольцевой процесс, где она частица. Фаза. Повторяющийся ритм»[231]. Это взор симулякра, который сгущается в формах, соответствующих воспоминаниям или желаниям, не приобретая вещественности. Во всех этих отношениях роман «Солярис» представляет собой как бы негативный отпечаток фильма «Андрей Рублёв». Вместо того чтобы немой опыт претворялся в трансцендентные образы, здесь ущербные образы ставят их свидетелей перед немой загадкой опыта и сознания. Сможет ли человечество освободиться от нескончаемого жуткого потока природы и ее симулякров? Есть ли шанс прервать этот поток и претворить его в твердый опыт, в познание, в самопознание или в дом?

В повествовании «Соляриса» Тарковский усматривал не только повод для показа текущих жидкостей, озадаченных взоров и спецэффектов, но и обрамление для «перенапряженной» драматической постановки противоречий, кроющихся в кинематографической репрезентации. Некоторые введенные им и Горенштейном изменения были навязаны требованиями кино как средства изображения, поскольку оно не может непосредственно отображать сознание, например в рассказах от первого лица.

Книга «Дон Кихот». Кадр из фильма «Солярис»

Другие изменения, типичные для экранизаций, превращают металитературные ссылки в моменты, где фильм задумывается над своим статусом как произведения визуального искусства. Так, брошенное Лемом мимоходом сравнение Сарториуса с Дон Кихотом превращается у Тарковского в литографическую иллюстрацию к старинному изданию романа, который числится среди немногих предметов, взятых Кельвином с собой на космический корабль. Более поразительно то, как Кельвин смотрит допрос Бертона и исповедь Гибаряна по видео, причем в характерном для Тарковского широкоэкранном и черно-белом формате. Пленка Бертона, тоже показанная на широкоэкранном телевизоре, – наиболее заметная отсылка Тарковского к его собственному методу в кино. Как и пленка Бертона, пожалуй, и фильм показывает реальность в мнимой непрерывности, как потоки воды, ветра и земли, снятые длинными плавными планами. На экране эти кадры способны показаться, подобно пленке Бертона, «одними облаками». Однако, как на планете Солярис, когда эти потоки засекаются человеческим взором, они оседают в складках и формах, которые переплетаются у зрителя с собственными воспоминаниями и фантазиями. Как Хари для Кельвина, фильм становится для нас зеркалом, телескопом и микроскопом. Но Тарковский не перенес все это в роман Лема. Там есть не только про Хари как зеркало, но и про способность даже «неясных фотографий и чрезвычайно несовершенных фильмов» записать и передать некоторое представление о плазматической планете[232].

Посмертная маска Пушкина. Кадр из фильма «Солярис»

Правда, как указывал Лем, Тарковский ввел в фильм и множество ссылок на русскую культурную историю. Персонажи фильма упоминают и Достоевского, и Толстого, а посмертная маска Пушкина занимает видное место на станции, рядом с фолиантом Сервантеса. Тарковский устами Снаута приводит рассуждение из статьи Вячеслава Иванова «Древний ужас» (1909) о переходе из античного культа карающей богини в христианскую веру, в спасительную вселенную: «Знаешь, по-моему, мы потеряли чувство космического. Древним оно было доступнее, – говорит он. – Зато у нас появилась надежда» – надежда по имени Хари, пожертвовавшей собой богини. Однако для всех подобных вкраплений есть резоны в романе Лема. Даже развитие сюжета в духе русских модернистских учений об истории религии навеяно пьяным Снаутом, который называет Хари «Афродитой белой, океаном рожденной»[233]. Смысл тех или иных литературных отсылок или параллелей не в том, чтобы облагородить низкий жанр научной фантастики или низкое искусство кинематографа авторитетом книжного канона, а в том, чтобы задействовать дополнительные уровни зрительного и чувственного опыта как персонажей, так и зрителей, то есть задействовать их образное подсознание, или воображаемое, исследовать которое – исключительный удел и особая ответственность кинематографа.

Возвращение блудного космонавта. Кадр из фильма «Солярис»

Рембрандт Харменс ван Рейн. Возвращение блудного сына. 1660-е

Подобную функцию в фильме выполняют цитаты из живописи. Однажды Тарковский категорически заявил, что нельзя «строить мизансцену, исходя из каких-либо произведений живописи. Это значит создавать ожившую живопись, а следовательно, убивать кинематограф»[234]. Казалось бы, подобным сентенциям прямо противоречит, например, наглядное цитирование картины Рембрандта «Возвращение блудного сына» в финале «Соляриса», композиции под Брейгеля в «Андрее Рублёве» и в «Зеркале», декорации под Каспара Давида Фридриха в «Ностальгии». Но для Тарковского дело не в том, чтобы зритель отождествил Криса с блудным сыном на символическом уровне, а в том, чтобы мы могли видеть, как Крис сам опирается на это отождествление в своем воображении. При этом фильм не соблюдает пиетет перед классиком европейской живописи, а ставит острый вопрос: насколько наше сознание может претендовать на подлинность, если оно целиком состоит из образов, внушенных или даже навязанных извне?

Фотография матери Криса. Кадр из фильма «Солярис»

Фотография Хари. Кадр из фильма «Солярис»

Способность именно кинематографа исследовать и корректировать это образное подсознание, или воображаемое, очевидна в поэтике фотографии в «Солярисе». В прологе на Земле мы видим черно-белую фотографию матери Криса, а потом, когда Крис сжигает свой архив, фотография Хари лежит на траве рядом с обожженной фотографией женщины в шляпе у окна. Кажется, что Крис забирает фотографии матери и Хари с собой на космическую станцию. Когда Хари натыкается на свое изображение, она себя не узнает, пока не видит себя рядом с фотографией в зеркале; потом, однако, она без подсказки узнает мать Криса в семейном фильме, который он крутит для нее. Есть и другие фотографии в кабинах других космонавтов: у Гибаряна остался альбом с фотографиями армянских храмов, а Снаут рассматривает фотографии своего таинственного посетителя. Очевидно, сознание не данность, а конструкция, тщательно составленная на основании вещественного архива таких же «неясных фотографий и чрезвычайно несовершенных фильмов», как и научная модель планеты Солярис.

Хари-2 смотрит в зеркало и узнает себя в фотографии Хари. Кадр из фильма «Солярис»

В конце картины все воспоминания, фотографии, кинопленки и видения Кельвина сливаются в непрерывной фантазии, которая соблазняет его – и зрителя – своей плавностью. Его земной дом, космический корабль и планета Солярис сливаются воедино, клоны Хари множатся и заполняют все поле его зрения. Все эти образы колеблются на грани символов, то есть на грани четкой концептуализации, возможно в духе мифа вечной женственности в русском модернизме. Однако Кельвин не может полностью пожертвовать вещественностью и телесностью. Его задача не в том, чтобы получить доступ к утерянному прошлому, а в том, чтобы освободиться из этого уже чисто воображаемого прошлого и обрести себя в настоящем, телесном своем существовании.

В этом же заключается и задача каждого зрителя, когда фильм закончился и в зале включают свет. Тарковский сознательно создавал для зрителя иммерсивный опыт, чтобы, «погрузившись в неизвестную ему дотоле фантастическую атмосферу Соляриса, он вдруг, вернувшись на Землю, обрел возможность вздохнуть свободно и привычно, чтобы ему стало щемяще легко от этой привычности. Короче, чтобы он почувствовал спасительную горечь ностальгии»[235]. Эта ностальгия принадлежит не самому зрителю, который спокойно выходит из зала на улицы своего города, а Крису Кельвину, который уже не может вернуться на свою планету, в свое тело. Тем не менее для зрителя непрерывный поток сознания нарушен, хотя бы на время, чувственной полнотой фильма, приостанавливающего ход времени посредством подобия вещественного присутствия. На худсовете Тарковский признался, что «Философия вещи – картина о невозможности переиграть что-то прожитое в жизни. Сыграешь ты точно так же»[236]. Это верно. Если можно вообще приписать Тарковскому этическую или метафизическую программу, то она заключается в культивировании терпеливого внимания к неповторимым и неизобразимым тканям жизни внутри каждого текущего момента.

6. Воображаемое

Годы «Соляриса» и «Зеркала» для Тарковского были богаты так и не осуществившимися впоследствии замыслами и сценариями, многие из которых были написаны в соавторстве с Фридрихом Горенштейном и Александром Мишариным: «Светлый ветер» (по мотивам повести Александра Беляева «Ариэль»), «Сардар» (также известен как «Проказа» и «Отречение»), «Идиот» и «Гофманиана». Помимо этих вполне зрелых проектов, Тарковский непрестанно составлял списки идей на будущее, само количество которых заставляет усомниться в правдивости его заявления, сделанного после завершения «Сталкера»: «Когда я задумывал какой-то фильм, я всегда его делал. У меня не было такого, чтобы я отказывался от своего замысла»[237].

Об этих замыслах Тарковского тем труднее судить, что даже самые очевидные его триумфы требовали от него отказа от первоначального замысла в ходе производства, о чем он неоднократно говорил в связи с «Зеркалом»: «Очень часто режиссеру приходится взрывать свою же собственную концепцию, с великим трудом созданную во имя единства и целого, для того чтобы не превратиться в догматика. В конечном счете талантливый режиссер часто создает великолепную, стройную концепцию, собирается следовать только ей, но вдруг ни с того ни с сего разрушает ее, ибо хочет приблизиться к самой жизни в стремлении подняться над идеей того или другого конкретно взятого эпизода. Я полагаю, что искусство – форма познания. Надо все время искать новое, по-новому смотреть на обычные вещи. Опыт нашей жизни откладывается в сознании. Ваша память плюс собственные эмоции плюс проблемы современности – вот путь осуществления замысла. Если же ты буквально последуешь какой-то, пусть превосходной, концепции, то можешь непоправимо повредить живую ткань фильма и в результате получишь мертворожденное произведение. Борьба с собственной концепцией нередко способна придать фильму цельность и эмоциональность, без чего нет настоящего искусства»[238].

Для Тарковского сопротивление замыслу оказывают не столько внешние препятствия, сколько сама «живая ткань фильма», то есть его вещественность, которая обнажает скрытые или подсознательные мотивы и стимулы в сознательном замысле. Лучший пример этого процесса – то, как шедевр «Зеркало» вырос из сомнительной предпосылки: поставить фильм о себе, о своем детстве, о своей матери и о «ностальгии по утраченному, которая существует в каждом из нас»[239]. Трудоемкий процесс реализации этого замысла обязал Тарковского чутко реагировать на требования самого материала, который диктовал режиссеру свой ритм и свою структуру. Хотя первоначальное название фильма – «Исповедь» и хотя он начинается с сугубо личной декларации «Я могу говорить», в итоге получился почти клинический анализ тех образов, которые составляют подсознание художника и объединяют его со всем его поколением и даже со всей историей кинематографа.

Один такой образ – Леонардо да Винчи. В «Зеркале» Тарковский собирался использовать текст Леонардо о методах описания битвы как фон к эпизоду разрушения церкви в 1938 году, основанному на смутном воспоминании детства, по которому Тарковский сочинил краткий рассказ. Выкинув весь эпизод, Тарковский восполнил пробел чисто визуальными аллюзиями на Леонардо: мальчик Алексей перелистывает большой фолиант о Леонардо (это известное дореволюционное издание монографии Акима Волынского, имевшееся во многих семейных библиотеках), в эпизоде возвращения отца с войны вдруг представлена деталь портрета Джиневры де Бенчи. Этот портрет идет лейтмотивом через весь фильм, от первой сцены разговора матери с врачом, где детали ее прически, одежды и позы напоминают картину, до эпизода с автором в постели в финале, где по краям кадра вьются листья, как и у Леонардо. «Вот таким странным образом эпизод, который раньше был таким монолитным, реализовался совершенно иначе. Идея взаимодействия настоящего с прошлым раздробилась и вошла как компонент в отдельные сцены картины. Она не смогла быть основой для фильма, т. е. тем, чем она казалась в тот момент, когда зарождалась. Видимо, этого было недостаточно и потому оно (так! – Р. Б.) перешло уже в какую-то эмоциональную, я бы сказал, музыкальную интонацию всего фильма, где говорится о вещах более конкретных, ясных, концепционных что ли, идейных»[240]. Словом, убрав Леонардо из сознательного замысла фильма, Тарковский позволил его влиянию распространиться на его подсознательную разработку.

Леонардо да Винчи. Джиневра де Бенчи. 1470-е

Подобный подход имеет особое значение в «Зеркале», если учесть, что замысел был не только глубоко автобиографичен, но даже исповедален. Ведь образ Джиневры де Бенчи присутствовал уже в «Солярисе», например в покрое платья Хари. Если «Солярис» ставил вопрос о том, как отличить подлинный, реальный опыт от его симулякров, отложившихся в памяти или воображении, то «Зеркало» ставит под вопрос подлинность образного сознания самого режиссера. Претензии к прочности и легитимности эстетических решений затрагивают его собственное бытие. Например, то, что Маргарита Терехова играет сразу в двух ролях – матери и жены героя, – не только озадачивает зрителя (даже такой искушенный зритель, как Марлен Хуциев, недоумевал: «Кто есть кто?»[241]), но и поднимает весьма серьезные вопросы по поводу эстетического разума режиссера и даже интимной жизни Тарковского как человека.

Платье Хари-2. Кадр из фильма «Солярис»

В «Зеркале» само понятие «замысел» включает в себя гораздо больше, чем литературный и режиссерский сценарии, даже больше, чем задействованные в картине воспоминания и ассоциации; замысел «Зеркала» охватывает также имплицитную, возможно даже подсознательную «арматуру», которая держит саму повествовательность, то есть желание режиссера и зрителя поделиться завершенными (или хотя бы завершимыми) историями о реальности. Эта арматура, согласно Тарковскому, становится видимой лишь тогда, когда она обрушивается под собственным весом, то есть когда рассказываемый и показываемый опыт превосходит нашу способность его постичь, проконтролировать или хотя бы описать. Тарковский противопоставляет свое присутствие перед камерой роли Феллини в картине «8 1/2» (1963) или Бергмана в «Земляничной поляне» (1957), которые «горят на том, что вводят автора в кадр как нормально действующее лицо», что «делает фильм сюжетно-повествовательным»[242]. «Зеркало» же, по словам Тарковского, является «процессом созревания фильма, его замысла, а самого фильма как бы и не будет». С этой точки зрения вхождение самого Тарковского в кадр (в виде больного в постели) – это всего лишь признание того, что время, сжигая или разрушая авторский замысел, вместе с тем пожирает и самого автора как хрупкое телесное воплощение сознания. Этот эпизод, в котором сначала было видно и лицо режиссера, вызвал серьезные пререкания на «Мосфильме». Как комментировал Лев Арнштам на заседании художественного совета, «любое лирическое произведение становится общим, потому что оно личное, но фото прикладывать не надо»[243]. В своем выступлении Александр Алов говорил, что сокрытие лица режиссера «дает мне возможность соотносить все, что происходит, с собой, с моим кругом переживаний»[244]. В этом, очевидно, ключ к поэтическому кино: присвоение фильма зрителем окончательно разрушает авторский замысел и заодно освобождает его как потенциальный опыт для любого зрителя. Одно из условий такого присвоения – участие фильма в общем лексиконе образов, в общем образном подсознании общества или поколения, то есть в социальном воображении, которое обновляется именно в таких эстетических событиях, как кино.

Термин «воображаемое» прочно вошел в философский обиход как синоним словам «сознание» и «идентичность», но у греко-французского теоретика Корнелиуса Касториадиса он отличается тем, что в нем подчеркивается его визуальная сторона, то есть «образность» в прямом смысле этого слова, а также его психоаналитическое звучание как подсознательная система желаний[245]. В каком-то смысле именно образное подсознание объединяет людей одной общественной формации и разделяет людей из разных формаций. По метафоре Касториадиса, образ является «магмой» общественного сознания, то застывая в виде четких артикулированных смыслов, то вновь протекая и видоизменяясь в необъяснимых направлениях[246]. Индивид же является островком, плавающим на поверхности этого непрекращающегося потока образного подсознания в течение одного отрезка его истории: в тот же поток нельзя вступить дважды, но так же невозможно выйти из того потока, в котором находишься: без него нет ни сознания, ни истории. Из этого вытекает, например, та дилемма, которой задается Филипп в сценарии Тарковского «Светлый ветер»: «Рождается ли каждый со своей мечтой или мечты живут ранее нас и после нас?»[247] Согласно Касториадису, вулканические свойства воображаемого объясняют, например, как в XVI веке поколение католиков вдруг родило протестантских детей или как в XX веке родители из царской России родили советских детей с совсем иными ориентирами. Дело не столько в демографии, сколько во всей системе социальных обозначений, которые составляют наше подсознание и которые подвержены постоянным смещениям, например в искусстве. Подчеркивая образность этого воображаемого, Касториадис выделяет роль визуальных медиа в управлении социальным бытием. При этом именно в России, именно в Советском Союзе, как нигде еще, социальное и даже экономическое строительство в высокой степени опиралось на эстетические средства, не только на образ в широком смысле, но и на новые медиатехнологии для создания, проекции и распространения этих самых образов.

С этой точки зрения гражданская позиция Тарковского наиболее последовательно выражалась в самом его стремлении возвести историческое подсознание в статус сознательности. Погружаясь в образную стихию советской идентичности, Тарковский приобретает право и власть иначе воображать эту стихию и вооружает своих зрителей тем же правом и той же властью – даже тех зрителей, которые приходят на его картины с совсем иным образным подсознанием, свободным от тягостных воспоминаний его детства и тяжелой жизни его родителей, нагруженных своими, уже новыми надеждами и травмами.

В письме от 16 сентября 1983 года, написанном незадолго до его окончательного решения не возвращаться в СССР, Андрей Тарковский уверял отца: «Я же как остался советским художником, так им и буду»[248]. В том же духе, когда Тарковского критиковали за «недоступность» его фильмов, он часто отвечал так, как в одном из своих интервью 1974 года, когда его спросили о его репутации художника для элиты: «А я считаю себя частью народа. Я живу в своей стране и задумываюсь над теми же процессами и проблемами, что и мои современники, так же люблю, ненавижу, волнуюсь, поэтому считаю, что выражаю идеи народа»[249]. Как и произведения его современников Василия Шукшина и Владимира Высоцкого (чьим истинным другом Тарковский себя считал[250]), новаторское творчество Тарковского имело непосредственное отношение к ключевым темам советского воображаемого, даже если их оригинальная постановка не укладывалась в «тематический план» киноиндустрии и вбирала в себя раздражающие начальников отсылки к канонам европейского искусства. В ответ на избитую критику, что его фильмы «оторваны от жизни», Тарковский объяснял: «Это, простите меня, бред какой-то. Ибо человек живет внутри событий, своего времени, он сам и его мысли – факт существующей сегодня реальности. <…> Планирование кинематографического искусства по линии связей с какой-то темой безнадежно в смысле получения качественного результата»[251]. Поскольку начальство не могло придраться к идеологическим аспектам «Зеркала», оставалось прибегнуть к смутным возражениям против «тональности» испанского эпизода или «несоветскому» звучанию Баха на звуковой дорожке (хотя, по правде говоря, Бах звучит вполне по-советски, поскольку мало где, как в Советском Союзе, с его особыми канонами «культурности», Бах мог бы использоваться в таком амплуа).

Исключительное значение творчества Тарковского для советских зрителей восходило к его способности наделять образы общего опыта ощущением искренности и вещественной подлинности. Соавтор Тарковского Александр Мишарин якобы говорил Тарковскому, что в «Зеркале» «главное не сюжет, нужно сделать такую вещь, чтобы микрофон был не у губ, а уже где-то в глотке, чтобы были слышны хрипы, чтобы была жизнь»[252]. Хотя высказывание Мишарина скорее описывает поэтику Высоцкого, а не Тарковского, тем не менее она свидетельствует о том, как в то время, когда общественная сфера была полностью дискредитирована, художники воплощали общие мысли телесно, будь то в голосе, будь то в способе видения. В силу этого политического контекста принцип авторского кино имел совсем иное значение в Советском Союзе, чем на Западе. Тарковский не жонглировал общедоступным языком в целях самовыражения; он, скорее, исследовал этот язык и мерил им свой голос.

То, что Тарковский так неистово клялся отцу в том, что остается советским художником, совсем неудивительно, если учесть, что сам Арсений Тарковский внес немалый вклад в формирование советского воображаемого, например в двух ранних сочинениях для исполнения по радио: «Повесть о сфагнуме» (1931) и «Стекло» (1932), поставленных режиссером Осипом Абдуловым. «Повесть о сфагнуме», рассказывающая о плане ликвидации болот, выражает свойственный в те годы многим энтузиазм по поводу сталинского преобразования природы[253]. Отделяя воды от земли, инженеры рассчитывали увеличить площадь обрабатываемой почвы, ускорить ход рек, очистить воздух и в придачу получить топливо в виде торфа (sfagnum на латыни). В советском воображаемом это желание превратить хаотичную природу в упорядоченную гидравлическую систему легко сочеталось, например, с ленинским образом всесоюзной электрической сети. Перенося литературу на радио, молодой Арсений Тарковский участвовал в аналогичной оптимизации культурного производства и коммуникации. Фантастичность этих проектов оборачивалась материальными потерями, от гигантских лагерей принудительного труда до основательной порчи окружающей среды, так что «Сталкер» Андрея Тарковского можно считать своего рода полемическим сиквелом к радиопьесе отца. Вообще, творческие миры Тарковских сходятся в области советского воображаемого в неменьшей, а может быть, и в большей степени, чем в области кровного родства. Именно взаимная укорененность в советском воображаемом объясняет силу стихотворений Тарковского-старшего, цитируемых в фильмах его сына.

Прежде чем стать кинорежиссером, Тарковский следовал типичному пути советского интеллигента его эпохи: учеба в институте (в его случае – в Институте востоковедения, где он изучал арабский язык), прерванная участием в геологической экспедиции на Дальний Восток. Молодого Тарковского легко представить одним из героев «Неотправленного письма» Михаила Калатозова (1959), в котором двое мужчин и молодая женщина застревают на дальневосточной реке в поисках алмазов, необходимых советской экономике. Впрочем, именно этот фильм помогает определить особый статус советского воображаемого в творчестве Тарковского, который позже писал, что недостаток «Неотправленного письма» заключался не в шаблонном повествовании и схематичных персонажах, а в том, что «авторы – и в общем художественном решении фильма, и в разрешении каждого характера – не пошли до конца по тому пути, который сами же нашли и наметили. Надо был неотступно прослеживать камерой, так сказать, фактические судьбы этих людей в тайге, не отвлекаясь на то, чтобы там или здесь соблюсти фабульные связи, заданные в сценарии. <…> Характеры не то что не созданы, они разрушены. Или разрушены не до конца»[254]. Так же как в случае художественного замысла, Тарковский стремился к тому, чтобы советское воображаемое сгорело в фильме при столкновении с «фактичностью» времени.

Таков приблизительный статус советского воображаемого уже в самых первых опытах Тарковского-режиссера, что видно, например, по изображению войны в картинах «Сегодня увольнения не будет» и «Иваново детство», по изображению союза физического и художественного труда в «Катке и скрипке», по влечению к полярной теме в непоставленном сценарии «Антарктида, далёкая страна» (написан в соавторстве с Андреем Кончаловским и Олегом Осетинским) и даже по типичному для советского интеллигента увлечению Тарковского Хемингуэем (в фильме «Убийцы») и Фолкнером (в радиоспектакле «Полный поворот кругом»). При всей вольности его обращения с этими советскими темами, в них Тарковский действительно оставался советским художником. Уже Альберто Моравиа критиковал «Иваново детство» за то, что в нем Тарковский повторяет сталинские клише, лишь меняя знак с «плюса» на «минус», и впоследствии Тарковский вынужден был признать справедливость этой «потрясающей» критики: «Просто взята старая схема драматургии сталинского кино – история мальчика, ребенка, все такое, – только этому придана новая форма. И он доказывает: если раньше мальчик ходил в начищенных сапожках (“Сын полка”, по Катаеву, был такой фильм), ходил с сабелькой, в кубанской шапке, был при кавалерийском отряде, – то сейчас, значит, Иван в рванье, нищий, ходит по болотам и прочее… Если там мальчик оставался жить, то здесь он умирает. Схема-то одна и та же, только она иначе повернута и разработана»[255].

Влечение Тарковского к образам авиации также вполне укладывается в советское воображаемое; например, дирижабли и портреты пионеров космонавтики в начале «Соля-риса» не только фиксируют универсальный и специфически советский аспекты этой темы, но и утверждают преемственность между древней мечтой человечества о полете и современными технологиями. Подобным образом летающий мужик Ефим в прологе к «Андрею Рублёву» восходит к легенде о древнерусском авиаторе Крякутном, которую активно культивировали во второй половине 1950-х как доказательство русского первенства в искусственном полете и своего рода историческое обоснование советских претензий на первенство в исследовании космоса; не оспаривая легенды, Тарковский подвергает ее испытанию максимально «фактическим» воплощением – в виде деревенского чудака и шара, сотканного из тряпья.

Советская марка, выпущенная в 1956-м к 225-летию легендарного полета Крякутного

Летающий мужик Ефим. Кадры из фильма «Андрей Рублёв»

Эта динамика приземления возвышенного образа наиболее четко вычерчена в сценарии «Светлый ветер», написанном Тарковским в соавторстве с Фридрихом Горенштейном по мотивам повести советского фантаста Александра Беляева «Ариэль» (1941). У Беляева Ариэль – это английский мальчик, обученный в школе в колониальном Мадрасе, которому два английских ученых дают способность летать. После ряда приключений Ариэль воссоединяется со своей сестрой и получает свое законное наследство, однако он быстро разочаровывается в английском обществе и убегает обратно в Индию, к своим настоящим друзьям. У Тарковского же очень многословно развивается диспут между наукой и верой, в итоге которого утверждается их нераздельность. В доказательство и для иллюстрации союза веры и науки, герой сценария молодой монах Филипп убеждается в возможности человеческого полета и действительно начинает летать, бросившись с высокой башни, как Ефим в «Андрее Рублёве» (только без воздушного шара). На протяжении всего текста реальность сливается со сновидением. Однако когда Филипп попадает в окопы в окрестностях Вердена, он оказывается неспособным утешить юного солдата по имени Александр: «Над Верденом бушевал ад из пламени и металла. Это в огненной купели крестили двадцатый век»[256]. Вероятно, если бы Тарковскому удалось запустить «Светлый ветер» в производство, то и этот совсем не кинематографический сценарий оказался бы таким же беспомощным перед лицом материальных условий постановки, как Ариэль перед адом современных военных технологий.

Собственно этот процесс – процесс разрушения возвышенных образов в их земном, временном воплощении и процесс разрушения замысла в его воплощении на экране – и исследует фильм «Зеркало». Финал «Ариэля» ведет непосредственно к документальным рядам «Зеркала», в которых аэростаты 1930-х годов предшествуют кадрам Великой Отечественной войны и ядерных взрывов, тем самым подчеркивая близость технологических фантазий современности к специфическим кошмарам XX века и вообще к самым страшным кошмарам любой эпохи, в которой социальное воображаемое подавляет реальное время человеческого существования. В конце своей книги «Запечатлённое время» Тарковский пишет: «Дело в том, что мы живем в воображаемом мире, мы сами творим его. И потому сами же зависим от его недостатков, но могли бы зависеть и от его достоинств»[257]. «Зеркало» говорит о возможности именно такого кино, в котором воображение получит власть над образным подсознанием (то есть над воображаемым), чтобы можно было если не вспарить над ним, то по крайней мере говорить о нем членораздельно.

Хроника о противостоянии СССР и Китая на острове Даманском в 1969-м. Кадры из фильма «Зеркало»

Пересечения между личным воображением и социальным воображаемым глубже всего прослеживаются в документальных рядах «Зеркала», которые показывают бои быков и сцены гражданской войны в Испании, достижения и чествования советских авиаторов в 1930-х годах, военные действия и торжества победы в Великой Отечественной войне, взрыв атомной бомбы, культурную революцию в Китае и китайско-советский конфликт на острове Даманский. (Кадры с вьетнамской войны были изъяты по настоянию начальства.) Три периода, обозначенные этими кадрами: 1935–1936, 1943–1945, 1969 – совпадают с главными узлами автобиографического повествования: раннее детство, отрочество и впервые наступившее осознание смертности. С их помощью картина, «начинавшаяся всего-навсего как интимное лирическое воспоминание»[258], обрела значимость для целого поколения, а потенциально – для всех советских людей и даже для всех кинозрителей.

На самом очевидном уровне эти кадры просто создают фон для автобиографического рассказа: так, испанские кадры помогают объяснить присутствие в Москве испанской семьи, которая испытывает поколенческий конфликт между ностальгической тягой к родине и ассимиляцией к новой языковой и культурной среде. Документальные кадры Великой Отечественной нередко использовали в советском игровом кино, от «Падения Берлина» Михаила Чиаурели (1950) до «Иванова детства» самого Тарковского, чтобы придать ауру аутентичности вымышленному рассказу о войне; здесь они наглядно показывают, почему в семье нет мужа и отца. При этом, обсуждая процесс отбора, Тарковский настаивает именно на исторической аутентичности подобранных им кадров, рассказывая, например, как он засомневался в искренности одного из кадров про войну в Испании, который действительно оказался инсценированным: «Этот кадр не влезал в монтаж по той причине, что в нем поселился дьявол, и никак он не мог примириться в той среде, в которой находился, в среде искренности»[259].

Однако, учитывая эту «среду искренности», документальные кадры «Зеркала» предлагают удивительно героическое прочтение советской истории и советского кино. Кадры о «сталинских соколах» напоминают о самых доблестных достижениях того времени. Испанский материал напоминает о времени, когда Советский Союз выступил наиболее принципиальным противником фашизма и сплачивал международный фронт сопротивления ему. Защищая свой монтаж на художественном совете «Мосфильма», Тарковский объяснял: «Я решил расширить военную хронику – не во времени, это утяжелило бы картину, а таким образом, чтобы личность этого солдата соединила то и другое, прошлые и наши времена. Нести лишения во имя победы, во имя смысла существования нашей армии. Они идут и идут, перешагнули через атомную бомбу, Вьетнам и сдерживают возможность новых кризисов. Это целая эпопея прохода, начиная от войны до наших дней»[260].

Впрочем, здесь речь идет о героических страницах в истории не только Советского Союза, но и советского кино. Испанский материал в основном восходит к хроникам, снятым Романом Карменом, который прославился своим мужеством под вражеским огнем и стал своего рода стахановцем от кинематографа.

Для того чтобы представить официальную историю «в среде искренности», Тарковский задерживает ее ход и обрамляет ее сложным аудиовизуальным монтажом. Во-первых, подобно фантазии о «русской Голгофе» в «Андрее Рублёве», каждый ряд черно-белых документальных кадров обрамляется кадрами, данными крупным планом и в цвете, показывающими персонажа, который как бы видит или вспоминает или даже воображает себе хронику. К тому же на их фоне дается достаточно тенденциозная музыка – сначала испанское фламенко, а затем «Stabat Mater» Перголези и электронная музыка Эдуарда Артемьева, которая сменяется стихотворением Арсения Тарковского в исполнении автора. В своих лекциях Тарковский мотивировал выбор стихотворений тем, что они были созданы «в то время, о котором рассказывают те или другие эпизоды»[261], однако на самом деле все прочитанные стихотворения Тарковского-отца относятся к 1960-м годам, к тому же Тарковский-сын остановился на них окончательно лишь на поздней стадии монтажа. Очевидно, он руководствовался не столько исторической логикой, сколько формальным резонансом между образным и звуковым рядами. «Если стихов не будет, – оправдывался Тарковский, – то этот эпизод сразу надо будет толковать»[262]. То есть стихи чувственно перегружают эпизод так, чтобы его нельзя было «толковать», а можно было лишь переживать.

Документальный материал Романа Кармена о войне в Испании в 1937-м. Кадры из фильма «Зеркало»

Тарковский любил рассказывать, каким таинственным образом он обнаружил кадры перехода советских войск через озеро Сиваш: «На экране возник образ поразительной силы, мощи и драматизма – и все это было мое, личное, выношенное и наболевшее. <…> Нас поразило то эстетическое достоинство, благодаря которому документ обретал удивительную эмоциональную мощь. Просто и точно зафиксированная правда, запечатлевшись на пленке, перестала быть похожей просто на правду. Она вдруг стала образом подвига и цены этого подвига, она стала образом исторического перелома, оплаченного невероятной ценой»[263]. При этом Тарковский имеет в виду подвиг не только войск, но и кинооператора, которого он называет «замечательно талантливым человеком», который, как он потом выяснил, «погиб в тот же самый день, который он зафиксировал с такой удивительной силой проникновения в суть творящихся вокруг него событий»[264]. Тут возникает точка особого напряжения между целями аутентичности и мифологизацией: на самом деле военного оператора, снявшего проход через Сиваш, звали Андрей Иванович Сологубов, и он дожил до 1979 года. Тарковскому понадобилась его мифологизация не только ради героического изображения Советского Союза (и советского кино) эпохи его юности, но и для того, чтобы подчеркнуть особый труд кинооператора как терпеливого, выносливого свидетеля, даже подвижника, запечатлевающего время на пленке. Материал про Сиваш, например, Тарковский характеризует как «длительное наблюдение» и как «целое и единое событие, развернутое во времени, снятое (редкий случай) в одном месте»[265]. Такое «длительное наблюдение» способно зафиксировать реальность с неподдельной точностью. В итоге получается, что для достойного изображения героическая история СССР требует именно эстетики Тарковского, основанной на длинных, терпеливых планах, полных фактурных подробностей. Однако этот операторский взор тоже не совсем невинен. Порой камера подобна оружию, фиксирующему человека в предсмертной позе. Кадр с испанской девочкой, среди военной разрухи трущей грязное пятно на своей одежде, напоминает историю, рассказанную Тарковским в лекциях, о поведении людей перед казнью: «Перед тем как их расстреливать, им приказали раздеться, снять шинели и сапоги. <…> Все сняли, а один из них снял шинель, аккуратно ее сложил, думая о чем-то другом, наверное, и стал ходить, с целью положить шинель на сухое место»[266]. Когда в другом поразительном кадре другая испанская девочка смотрит на камеру, ее улыбка постепенно превращается в гримасу страха. Длительное наблюдение камеры создает напряженный обмен взорами, останавливая действие в момент одновременно наивысшего потенциала и наибольшей опасности, и именно в этом обмене кроется залог исторической аутентичности, даже внутри официозной версии советской истории.

Андрей Сологубов. Переход через Сиваш в военной хронике 1943-го. Кадры из фильма «Зеркало»

В этом развенчании официозного мифа участвует еще и стихотворение Арсения Тарковского «Жизнь, жизнь», которое как бы комментирует военную хронику о переходе через Сиваш, дополняя документальные кадры иным, не менее подлинным документальным свидетельством лирического поэта:

Предчувствиям не верю и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.

Мы все уже на берегу морском,

И я из тех, кто выбирает сети,

Когда идет бессмертье косяком[267].

Как писал Андрей Тарковский, стихи отца «оформляли и завершали смысл» эпизода, возводя подлинный документ в «образ подвига и цены этого подвига» и в «образ исторического перелома, оплаченного невероятной ценой»[268]. Стихотворение «сообщало запечатленным на пленку минутам особую многомерность и глубину, порождая чувства, близкие потрясению или катарсису»[269]. Затем вторая строфа стихотворения смещает центр внимания вовнутрь и вперед, навстречу открытому будущему:

Живите в доме – и не рухнет дом.

Я вызову любое из столетий,

Войду в него и дом построю в нем.

Вот почему со мною ваши дети

И жены ваши за одним столом —

А стол один и прадеду и внуку:

Грядущее свершается сейчас,

И если я приподнимаю руку,

Все пять лучей останутся у вас.

Я каждый день минувшего, как крепью,

Ключицами своими подпирал,

Измерил время землемерной цепью

И сквозь него прошел, как сквозь Урал[270].

Арсений Тарковский как бы объявляет о своей независимости от советского воображаемого: измерив время, как будто оно – земля, он не пытается воспользоваться его стихийной мощью (как было раньше в «Повести о сфагнуме»), а пытается пройти сквозь него. Но куда?

Сразу за обоими рядами документальных кадров следуют отсылки к Леонардо, которые Тарковский мотивировал необходимостью «найти меру вечного в протекающих перед нами мгновениях»[271]. «Нельзя выхватить деталь из контекста целого, предпочесть одно мгновение впечатления другому и закрепить его для себя окончательно – обрести некое равновесие в отношении к представленному нам образу. Он открывает перед нами возможность взаимодействия с бесконечностью»[272]. Как комментирует Олег Аронсон, Тарковский «дает возможность иметь дело с бесконечным, указывая на его присутствие в обыденности наших воспоминаний»[273]. Но Тарковский не хочет пребывать ни в истории, ни в вечности. «Зеркало» не утрирует конфликт между «официозным» и «интимным», а взрывает его путем четко рассчитанного аудиовизуального монтажа.

В своих последних двух картинах Тарковский, казалось бы, совсем отошел от тем и канонов советского воображаемого и анализирует свое образное сознание уже как гражданин мировой культуры и мирового кино. «Ностальгия» буквально до отказа забита различными произведениями европейской архитектуры, живописи и музыки[274]. В «Жертвоприношении» герою дарят альбом русских икон наряду с другими знаками общеевропейской культурной традиции, как, например, старинная карта мира. Однако в этих фильмах, не меньше чем в «Зеркале» и в «Сталкере», Тарковский исследует социальное воображаемое. Эти знаки высокой культуры появляются как руины прошлого, утратившие собственное значение и требующие переосмысления в новых исторических обстоятельствах. В «Ностальгии», как и в «Сталкере», Девятая симфония Бетховена хрипло звучит с изношенной записи на старом магнитофоне. Последний раз Доменико ставит ее перед тем, как поджечь себя, сидя верхом на конной статуе Марка Аврелия на Капитолийском холме. А в «Жертвоприношении» Александр (которого играет тот же актер Эрланд Йозефсон) в финале поджигает собственный дом вместе со всеми хранящимися в нем сокровищами мировой культуры. В каждом случае мировая культура испытывает апокалипсис в миниатюре.

Фильм, в котором Тарковский непосредственно сталкивается с этим европейским воображаемым, – «Время путешествия», в котором, как и в «Зеркале», ярко выражены автобиографическое и документальное начала, поскольку в нем зафиксирована поездка Тарковского и Тонино Гуэрры по Италии в поисках натуры для «Ностальгии». На протяжении всего фильма Тарковский жалуется, что он предпочитает видеть не «красоты» Италии, но не потому, что верит в миф какой-то исконной и подлинной Италии, неподвластной туристическому доллару. Скорее он предпочитает чувственное общение с этой сложной страной, восходящей к древности, ставшей центром мирового христианства, но составленной из множества региональных княжеств. Отношение Тарковского к европейскому воображаемому, как и к советскому, приводит его не к ясно артикулированному «взгляду» на него, а к созданию особой временно-пространственной зоны, внутри которой становится возможным совсем новый образ и даже новое образное сознание.

Об этом и рассказывает фильм «Сталкер», в котором Тарковский улавливает самую мощную составляющую советского воображаемого – Зону, которая почти сразу после выпуска картины стала общепринятым названием для реальности, в которой все жили, и для системы желаний, в которой все были заключены. Зона – это не утопический или дистопический фильм, а как раз фильм предельно «топический», то есть привязанный к конкретному месту, в своей пространственной чувственной специфичности. В то же время Зона – как состояние обостренной чувственности, в которой образное подсознание может подняться на уровень полной сознательности и быть подвергнутым наиболее прямой и острой критике, – это и есть кино.

Рабочий момент на натурной съемке «Сталкера». Фотография Григория Верховского

Вода

7. Чувственность

На каждом фильме Тарковскому приходилось вести изнурительную борьбу за качество пленки, оборудования и персонала, чтобы обеспечить необходимую ему чеканность образа и заодно избежать досадных технических изъянов, на которые он часто жаловался в советском кино. Например, Тарковский настаивал на использовании дорогой импортной пленки «Кодак» вместо общепринятых в советской киноиндустрии марок восточноевропейского производства. На «Зеркале» он отверг некоторые кадры из-за брака пленки.

На «Сталкере» Тарковский дошел до таких крайностей в своей погоне за качеством технических средств и профессиональных практик, что нажил себе инфаркт и множество врагов, задерживая завершение фильма на год или даже больше. Проблемы начались 31 января 1977 года с землетрясения в Исфаре в Таджикистане, где предполагалось снимать фильм. Природное бедствие заставило Тарковского искать альтернативную натуру, а затем и переносить все производство в другой конец Советского Союза – в Таллин. Официально смена натуры была представлена как вынужденная необходимость, но у Тарковского могли быть и чисто эстетические соображения; существуют указания на то, что даже до землетрясения Тарковский уже задумывал ряд новых эстетических решений для фильма, в частности более богатую палитру цвета, чем было бы возможно в среднеазиатской пустыне. Как только утвердили новую натуру, Тарковский отобрал новую пленку и отказался от широкого экрана в пользу классических пропорций 4:3 (в которых было снято и «Зеркало»). Однако уже после завершения натурных съемок Тарковский высказал недовольство качеством изображения, возлагая вину то на поставщиков недоброкачественной пленки, то на оператора Георгия Рерберга за халатность, то на технический персонал в лаборатории «Мосфильма» за неправильную обработку негатива. Многие на «Мосфильме» считали, что Тарковский практически выдумал проблему, чтобы исправить свой несовершенный замысел; в пользу такой версии говорят некоторые реплики в дневнике Тарковского, например о необходимости принципиально переписать самого персонажа Сталкера, «который должен быть не разновидностью торговца наркотиками или браконьера, а рабом, верующим, язычником Зоны»[275]. Выторговав новый бюджет на повторные съемки «Сталкера» и пережив инфаркт, Тарковский снова приступил к работе лишь в середине 1978 года с еще более аскетичным сценарием и с новой съемочной группой во главе с оператором Александром Княжинским. На самом деле Тарковский не только назначил себя главным художником картины («за полцены, понятно», – записал он в дневнике[276]), но и часто выступал главным оператором вместо податливого Княжинского. Будто предчувствуя, что фильм окажется своего рода кино-завещанием, в «Сталкере» Тарковский дорожил качеством эстетического исполнения даже больше, чем на всех предыдущих картинах.

Результат оправдал все расчеты Тарковского. На заседании художественного совета студии «Мосфильм» 30 мая 1979 года Юлий Карасик выразил общее настроение, воскликнув: «Действительно, испытываешь гордость за студию, возникает такое ощущение, что мы призваны и можем делать прекрасное; жаль, что делаем этого недостаточно. <…> Я поражаюсь – какое гигантское созвездие талантов вокруг нас, и именно в кино» м[277]. Признаваясь в том, что «картина давалась тяжело» и «дело для студии было нелегким», директор «Мосфильма» Николай Сизов согласился, что «мы присутствуем при большом явлении искусства»[278]. Хотя Сизову не хватало «ощущения новой социальной структуры мира», которое перевесило бы «безысходность и безнадежность всех устремлений… героев», но больше всего он беспокоился о технической способности советской киноиндустрии сделать копии картины подобающего качества: «Она снята так, что сделать тиражирование таким образом, каким это обычно делает наша копировальная промышленность, трудно»[279].

Рука Гальцева. Кадр из фильма «Иваново детство»

Прослеживая путь фильма от замысла до завершения, нельзя не поразиться, насколько Тарковский сам смахивает на своего героя Сталкера: одержимый чудак ведет упертых и ворчливых подопечных сквозь бесовскую пустошь к месту, где сбываются все желания. Как у Тарковского, спутники Сталкера имеют основание сомневаться в реальности тех опасностей, о которых он вещает, а также в подлинности их цели и в надежности самого ведущего. Однако они не могут поддаться соблазну неверия, поскольку сомнение в любом заявлении Сталкера способно подорвать их собственную веру – или хотя бы надежду, – что в итоге он приведет их к месту утешения (в случае Писателя) или мести (в случае Профессора). Спутники Сталкера доходят до Комнаты желаний с сохранившейся и даже удвоенной верой в возможность чуда, но что они там делают и вообще переступают ли ее порог – остается неясным. Оказывается, главная награда за их подвиг – само нахождение в Зоне. Возможно ли, что и фильмы Тарковского описывают такой же заколдованный круг и что они награждают зрителя не определенным смыслом, а лишь даром доверия к осмысленности всей затеи кино?

Когда подобный вопрос ставится в «Солярисе», фильм отвечает на него в отрицательном смысле: там образ сгорает при вхождении во временну́ю среду человеческой памяти и становится человеком, причем неважно, реальным или воображаемым. В «Солярисе» вместо «машины желаний» есть жуткий Океан, который представляет собой поистине нечеловеческий идеал чисто эстетического (то есть реактивного и миметического) мышления, которое может созерцать мир с абсолютной незаинтересованностью, как будто через пленку воды.

Критики Тарковского иногда подозревают его именно в таком бесстрастном взгляде на мир. В частности, так реагировали на «Зеркало» киноначальники. Если в этом фильме Тарковский не погружал советские образы в воду, как он делал с рублёвскими иконами в конце «Андрея Рублёва» (а потом и с картиной Яна ван Эйка в «Сталкере»), он достигал подобного эффекта, накладывая музыку Перголези и стихи Арсения Тарковского на кадры советских войск на Великой Отечественной войне вместо какого-нибудь патриотического гимна Василия Лебедева-Кумача, например, или хотя бы какого-либо сочинения Дмитрия Шостаковича. В «Зеркале» Тарковский рисковал оказаться подобным Океану из «Соляриса», воспроизводя действительность без ее жизненных соков.

Однако, как показывает «Сталкер», для Тарковского эстетика была прямой противоположностью анестезии. Перголези и голос Арсения Тарковского не стерилизуют кадры страдания и подвига, а активизирует их посредством резкого стилистического диссонанса. Так, например, Тарковский писал о картине Ингмара Бергмана «Шёпоты и крики» (1972), в котором музыка Баха «сообщает особую глубину и емкость всему, что происходит на экране… <…> Благодаря Баху и отказу от реплик персонажей в сцене возник как бы некий вакуум, некое свободное пространство, где зритель ощутил возможность заполнить духовную пустоту, почувствовать дыхание идеала»[280]. Речь идет не только об остранении образов, которые вынимаются из привычного контекста и получают новую, более выпуклую фактуру. Тщательно строя аудиовизуальные образы внутри эстетических стихий кино, Тарковский изолирует материальные условия, в которых становится возможным извлечь смысл из опыта, в которых, собственно, смысл становится возможным.

Руки Криса и Хари. Кадр из фильма «Солярис»

Сложное воздействие музыки Баха стало очевидным по «Солярису», в ходе которого музыка постепенно деформируется вследствие электронной обработки композитором Эдуардом Артемьевым. Игра привычностью и искажением, древностью и эксперементаторством, усиливает неопределенность повествовательного и визуального изображения и заостряет внимание именно на материальных условиях опыта – на чувственности как среде смысла. Этот процесс получает наглядное выражение в варианте последнего эпизода в ранней версии сценария; Снаут ставит Баха с металлического диска: «И вдруг запах земли и сочной земной зелени, и женских рук, измазанных соком земным плодов, вновь овладели Крисом»[281]. Кельвин наклоняется, желая дотронуться до этого только что открывшегося материального и органического мира, и вдруг оказывается на дороге к дому отца. Он останавливается, когда встречает по пути своего двойника, идущего по тропинке среди деревьев к отцу, которого он обнимает за «сухие, старческие колени»: «Истинный Крис, наблюдая в окно эту сцену, с ужасом подумал о том, что он почувствует, если отец заговорит»[282]. В сценарии финальные сцены гораздо более определенны, чем в поставленной картине. Два Криса остаются раздельными: Крис-1 обсуждает философию со Снаутом, тогда как Крис-2 мирится с отцом. Но двойственность хрупка: как только отец обратится к Крису-1, то, подобно Хари (а также отцу Гамлету), он перестанет быть лишь признаком. Чисто акустическое обращение – сперва Баха, потом и отца – вызывает в Крисе полноту чувственного и эмоционального опыта, полноту человеческого существования во времени.

Как музыка Баха и голос отца в сценарии к «Солярису», или музыка Перголези и голос Арсения Тарковского во время документальных кадров в «Зеркале», звук в фильмах Тарковского уплотняет образ до такой степени, что он начинает оказывать материальное сопротивление нашему зрительскому взору, превращая оптический опыт в чувственный. Как Жиль Делёз писал о Жан-Люке Годаре, «человек в мире как будто в чисто оптической и звуковой ситуации. <…> Только вера в мир может воссоединить человека с тем, что он видит и слышит. Кино должно снимать не мир, но веру в этот мир, которая является нашей единственной связью с ним»[283]. Вот эта способность кино конвертировать «чисто оптическую и звуковую ситуацию» человека в новое ощущение материального мира и стоит в центре «Сталкера», который стал наиболее жестким и чистым примером аскетической кинопоэтики Тарковского и в котором он наотрез отказался «развлекать или удивлять зрителя»[284]. Здесь кинообраз должен быть равен самому себе, и именно так он превосходит пределы чистой образности.

Характерно, что сам Тарковский говорил о «Сталкере» как об «оптимальном воплощении идеи», в котором «замысел очень тесно сомкнулся с результатом»[285]. «Раньше мне казалось интересным как можно полнее использовать всеобъемлющие возможности монтировать подряд как хронику, так и другие временные пласты, сны, сумятицу событий, ставящих действующих лиц перед неожиданными испытаниями и вопросами. Сейчас мне хочется, чтобы между монтажными склейками не было временного разрыва. Я хочу, чтобы время, его текучесть обнаруживались и существовали внутри кадра, а монтажная склейка означала бы продолжение действия и ничего более, чтобы она не несла с собой временно́го сбоя, не выполняла функцию отбора и драматургической организации времени»[286].

Повесть «Пикник на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких предоставляла идеальную основу для подобного опыта; ознакомившись с ней, 25 декабря 1974 года Тарковский отметил в дневнике, что его поразило «непрерываемое, подробное действие, но уравненное с религиозным действом, чисто идеалистическое, то есть полутрансцендентальное, абсурдное, абсолютное»[287]. При этом Тарковский сравнил эффект повести братьев Стругацких с романом «Моллой» из трилогии Сэмюэла Беккета, одним из наиболее радикальных опытов по деконструкции классического нарратива. Во время частых встреч со зрителями «Сталкера» Тарковский настаивал на необходимости «эмоционально, чувственно» воспринимать его картину[288]: «Слишком часто зритель начинает мучительно думать и гадать, что означает та или иная возникающая на экране деталь. И в результате пропускает весь фильм “между пальцев”»[289]. Естественно, такой подход Тарковского вызывал озабоченность со стороны студии, которая всегда хотела знать, какие именно выводы может вынести зритель с просмотра фильма. Еще до начала съемок редактор Л. Хорошев в заключении по сценарию констатировал, что «отсутствие определенности заставляет читателя и возможного зрителя гадать и предаваться самым различным толкованиям, что отвлекает от прослеживания и верного понимания смысла вещи»[290]. Но в том-то и дело, что для Тарковского поиск «верного понимания» только отвлекает от как можно более непосредственного ощущения материальной осмысленности кинообраза.

Если и возникает желание «верного понимания смысла вещи», согласно Тарковскому, то оно должно быть полностью удовлетворено разговором трех спутников в конце картины. «В “Сталкере” все должно быть договорено до конца: человеческая любовь и есть то чудо, которое способно противостоять любому сухому теоретизированию о безнадежности мира»[291]. Если этот «смысл» оставался неясным, то Тарковский безустанно его повторял: «Это фильм о том, что сила в конечном счете ничего не значит. И что порой слабость выражает смысл сильной души. О том, что в каждодневной погоне за материальным осуществлением своей жизни мы теряем духовность. О том, что мы не готовы морально к тому технологическому “прогрессу”, который сопутствует нашей жизни и который уже почти не зависит от нашей воли»[292]. Словом, «Сталкер» приковывает внимание зрителей к экрану в попытке восстановить веру в мир – не в какой-либо всеохватывающий проект для мира, не в идеологию, не в догму, но именно в мир во всей его чувственной данности. Жесткие эстетические фактуры «Сталкера» исключают романтический возврат к невинной, наивной вере; но как в таком случае толковать заключительную сентенцию Тарковского, что в конечном счете «мой “Сталкер” о том, что без веры в сказки, в чудеса человек не способен жить и, более того, называться человеком»[293]. Не значит ли это, что посредством кино Тарковский пытается внушить состояние веры, в которое он и сам не верит?

Главный эстетический принцип кино Тарковского – стремление достичь максимума эффекта минимумом средств. «Нужно, чтобы изображение было правдивым и оптимально простым. Это – не самоцель, это необходимое условие для того, чтобы передать зрителю духовную суть изображаемого»[294]. Поэтому неудивительно, что после цветного фильма «Каток и скрипка» он вернулся к черно-белому кино в своих следующих двух картинах. Естественно, минимализм Тарковского был мотивирован отчасти и практическими соображениями. На решение снимать «Андрея Рублёва» на черно-белую пленку, например, повлияло и желание Тарковского и Юсова снимать как можно больше «в интерьерах подлинной старинной архитектуры», что было бы невозможно при «низкой чувствительности цветной пленки (в 5–6 раз меньшая, чем в черно-белой)», которая «потребовала бы постройки большого количества дорогостоящих декораций, которые даже при самом тщательном выполнении не могли бы создать впечатления подлинной старинной архитектуры»[295]. Хотя Тарковский стремился избегать «зрелищности» и в «Солярисе», он решил снимать его в основном в цвете, объясняя: «Уж коли цвет изобрели, приходится думать о том, как его использовать, теперь от этого никуда не денешься»[296]. Однако цвет на экране часто ощущается больше как зрелищность, чем как подлинная фактура материального мира. После съемки первых дублей Тарковский якобы воскликнул: «Видно, что это липа! Надо снимать черно-белые картины! Следующая картина будет черно-белая и на маленьком экране!»[297]. Тарковский нашел выход из этой дилеммы в тщательно запланированной смене цветного изображения черно-белым и сепией, пользуясь цветом не как самоцелью, а как способом добавить еще одно эстетическое измерение к своему многомерному киномиру.

Рука в пламени. Кадр из фильма «Зеркало»

Точность расчета Тарковского в применении цветного изображения видна уже по эпилогу к «Андрею Рублёву», в котором иконы представлены в блистательных красках, эффект которых усилен аскетизмом предыдущего черно-белого повествования. Для Тарковского резкость контраста передает «соотношение» между обыденной жизнью и «условностью» искусства: «Физиологически человек не способен поражаться цвету, если он не живописец, если специально не исследует цветовые соотношения, если он не предрасположен к цвету. Для нас важно было передать жизнь. Для меня жизнь переводится в кино через черно-белые образы. Тем более что нам нужно было показать соотношение между искусством, живописью, с одной стороны, и жизнью – с другой. Соотношение между цветным финалом и черно-белым фильмом было для нас выражением соотношения между искусством Рублёва и его жизнью. В общем можно сказать так: с одной стороны повседневная, реалистическая и разумная жизнь, а с другой – условность художественного выражения этой жизни, следующего этапа ее логического хода»[298].

Когда Тарковский готовился снимать «Солярис» именно как цветной фильм, он столкнулся вплотную с вытекающей отсюда проблемой: каким образом можно воспользоваться «условностью цветного изображения в достижении реалистического фильма»: «Цвет на экране, как правило, навязчив, даже вызывающ. В чем тут дело? Ведь в жизни человек не замечает цвета. <…> Но вообще, в нашей повседневной жизни, наше восприятие цвета никогда не бывает сплошным и непрерывным. Чаще всего мы глядим на цвет и не видим. Цвет имеет для нас значение второстепенное или третьестепенное или никакое. И вот мы снимаем то, что видим, на цветную пленку. Все становится цветным! И мы уже не можем воспринимать это изображение как реальность, отвлекаясь от цвета. Цвет в этом изображении всюду присутствует, он всюду навязывает себя нашему глазу. Возникает условность. Она может быть художественной, а может быть и антихудожественной…»[299].

Желая избегать «демонстративного» или «символического» цвета в «Солярисе», Тарковский уточнял, что «эстетическая нагрузка – на действии, на отношениях персонажей, на их непосредственных проявлениях, на фактической среде, которая их окружает, на определенном состоянии природы. Цвет должен всему этому подчиняться и служить»[300]. Тарковский перечисляет два пути к разрешению этой проблемы: «Первый путь – “ликвидировать цвет” цветом же. То есть всячески успокаивать цвет, искать умеренные, неброские и в то же время уравновешенные гаммы, вытягивать серые тона, чтобы ощущение цвета не оказалось более сильным и острым, чем в нашей обычной жизни. И есть другой путь, я назвал бы его психологическим: настолько насытить действие эмоцией, чтобы ответное переживание этой эмоции было выше, острее, сильнее, чем ощущение цвета как такового. Цветовую режиссуру я вижу прежде всего в том, чтобы не дать цвету “выйти на первый план”, не дать ему стать демонстративным»[301].

Рука Тарковского с птичкой. Кадр из фильма «Зеркало»

Следуя в основном по первому из перечисленных «путей», фильмы Тарковского производят «ударный» эффект (по слову Вальтера Беньямина) не только посредством прерывистого стаккато 24 кадров в секунду, но и с помощью частых переходов между различными тонами и градациями света и цвета, а также различных скоростей съемки[302]. Привлекая терминологию акустики, Тарковский говорил о необходимости «микшировать» цвет, чтобы «добиться необходимой меры». Варьируя плотность зрительского внимания, Тарковский переносит акцент с репрезентации на презентацию, завлекая зрителя в образ, как в напряженное поле, где пересекаются противоборствующие силы, то есть где протекает время.

Здесь уместно привести реакцию американского художника кино Стэна Брэкиджа на фильм «Ностальгия», которую Тарковский представил на Теллурайдском кинофестивале в штате Колорадо в 1983 году. «Весь фильм подобен сновидению, и он очень медленный… Есть сцены, состоящие из куч итальянской грязи, которая каким-то образом протекла через дверь, на которую камера наезжает и потом переходит на весь русский пейзаж с крестьянскими избами и, наверное, на ждущую (героя) жену. Есть длинные сцены, во время которых, если ты не наслаждаешься сумерками между цветом и черно-белым, эфемерным, мелькающим сверканием недоцвета и смещающимися, медленно меняющимися светом и настроениями, то тебе может стать скучно»[303].

Для Брэкиджа эта сцена в повествовательном фильме раскрывается не со стороны нарратива, а со стороны чувственного участия зрителей в меняющейся фактуре света и цвета. И в дальнейшем именно чувственность кинообраза объясняет сюжет, а не наоборот: «Я был совершенно очарован, хотя у меня есть предрассудок против длинных структурированных сцен и поначалу представлялось, что длинные планы не имеют отношения к сюжету. Потом оказалось, что это не так, из-за настроения, которое действует на тебя, а также из-за маленьких переплетающихся тонкостей, вещей, которые сперва почти не замечаешь, а потом они оказываются незаменимыми для ткани всего фильма. Некоторые из них странны и до гротеска необычны, а другие столь банальны, что их еле замечаешь и еле разбираешь, только они сверкают в сцене, которая иначе абсолютно темна – так темна, что ты даже не можешь понять, черно-белая она или цветная. Там все между черно-белым и цветным и различными их комбинациями»[304].

Хотя практика Брэкиджа резко отличается от практики Тарковского и хотя последнему якобы очень не пришлись по душе те фильмы Брэкиджа, которые он видел во время фестиваля в Теллурайде, их объединяет вера в способность кинематографа как технологии затронуть стихии мира, предполагая целую эстетическую метафизику. Как часто говорил Брэкидж, со ссылкой на средневекового метафизика Иоанна Скота Эриугену, «все, что есть, есть свет».

Для Тарковского, как отмечает Брэкидж, проблема цвета в кино неотделима от времени. Согласно Тарковскому, лишь «переходные состояния природы» неизменно воспринимаются в цвете, очевидно потому, что в них время выражается через изменение цветовой фактуры[305]. Поскольку «фактура в фильме выражает определенное состояние материи, момент ее изменения во времени», то показать цвет – значит, в свою очередь, изобразить определенный момент в жизни предмета или даже в жизни мира. «Когда желтеют и краснеют кленовые листья, – писал Тарковский, – то одновременно меняется и их фактура: тут цвет прямо выражает процессы, скрытые в фактуре»[306]. В этом процессе особую роль играют не только оператор и осветитель, но и художник постановки: «Художник должен учитывать фактурную неповторимость мизансцен в каждый момент действия и временное развитие, изменение самой фактуры»[307]. О квартире героя в «Зеркале», например, Тарковский говорил: «Это была квартира, в которой жило само время»[308]. Еще раз мы видим парадокс кино Тарковского: в нем тщательно рассчитанные визуальные фактуры обнаруживают возможность новой веры в то, что искомый смысл открывается внутри материальной жизни во времени. Таким образом цвет раскрывается как стихия человеческого опыта.

Так же как с цветом, с каждым фильмом Тарковский усложнял и свою работу со звуком. По свидетельству Ове Свенссона, который работал инженером по звуку на «Жертвоприношении», Тарковский давал ясно понять, что «центр его внимания всегда находится на картине, тогда как звук идет потом»[309]. Почти весь звук к фильмам Тарковского записывался после съемок и накладывался на образный ряд путем дубляжа. Однако то, что в советском кино представляло собой лишь привычный метод звукозаписи, у Тарковского превратилось в сознательную поэтику десинхронизации, приводящую к остранению привычных ассоциаций и созданию совсем нового акустического опыта. В книге «Запечатлённое время» он дал четкое описание этого метода: «Стоит только у зримого мира, отраженного экраном, отнять его звуки или населить мир звуками посторонними, не существующими буквально ради данного изображения, или деформировать их не соответствующе данному изображению – фильм немедленно зазвучит»[310]. Суммированный эффект подобного «деформирования» звучащего мира – это создание аудиовизуальных образов, сопротивляющихся смысловому проникновению зрителя, что имитирует эффект материального мира под нашим взором и под давлением времени.

Леонардо да Винчи. Этюд рук. 1480-е, деталь.

Наиболее ярким примером аудиопоэтики Тарковского является его малоизвестный радиоспектакль 1965 года, поставленный по рассказу Уильяма Фолкнера «Полный поворот кругом» (1932)[311]. Благодаря Нобелевской премии и прогрессивным политическим взглядам Фолкнер, как и Хемингуэй, пользовался официальным признанием в СССР, выступая одним из немногочисленных представителей всего западного модернизма. Рассказ Фолкнера «Полный поворот кругом» был издан в русском переводе в 1960 году и сразу получил широкую известность. В нем рассказывается о безрассудном, но храбром молодом пилоте торпедоносца на Первой мировой войне, который отдаленно напоминает героев «Иванова детства» и последнего эпизода «Колокол» в «Андрее Рублёве» (оба – в исполнении Николая Бурляева). Тарковский поручил музыкальное оформление Вячеславу Овчинникову, который уже сочинил музыку к трем фильмам режиссера. Своим ассистентом Тарковский назначил Александра Мишарина, который работал редактором на радио и с которым Тарковский позже написал сценарий к «Зеркалу» и ряд других текстов. Среди актеров был и Никита Михалков, младший брат Андрея Кончаловского, постоянного соавтора Тарковского. Вероятно, в этой радиопостановке Тарковскому пригодился и опыт отца, который в начале 1930-х годов ставил радиоспектакли «Стекло» и «Повесть о сфагнуме».

В «Полном повороте кругом» Тарковский добивается чисто акустического соответствия своей полицентрической кинопоэтике. Повествование и разговоры главных персонажей на переднем плане соревнуются с фоновым звукорядом – грузовики на улице, шансон в баре, – которые порой заслоняют передний план, растворяя персонажей в хаосе портового города во время войны. К тому же, по острому замечанию Александра Шереля, «с поразительной тщательностью – непривычной для радиорежиссуры того времени – прописана в сценарии вся звуковая фактура будущего спектакля»[312]. Шерель рассказывает, как, прослушав все имеющиеся звуковые эффекты в фонотеке Гостелерадио, Тарковский отправился в Ригу, чтобы собственноручно записать крики чаек и звуки кораблей при помощи профессионального магнитофона. Шерель насчитывает до восьми отдельных слоев звука, так что в эпизоде боя можно слышать даже то, как пустые патроны падают на палубу корабля. Потеря сознания у главного персонажа посреди боя первоначально изображалась посредством тридцати секунд полной тишины, что начальство (да и не только оно!) восприняло как технический огрех и вынудило Тарковского наполнить эту длительную паузу низким рокотом литавр. Правда, в максимализме Тарковского всегда был утопический момент. Шерель сознает, что высокое акустическое разрешение радиопостановки Тарковского вряд ли воспринималось по обычным радиоустановкам: «Ювелирная точность его режиссерских решений, многообразие постановочной палитры способны проявиться лишь при прослушивании на радиоприемниках суперкласса. Большинство транзисторов и трехпрограммных репродукторов многослойную звуковую структуру этого спектакля передать не в состоянии по своим техническим характеристикам»[313]. Тем не менее этот опыт дает Шерелю достаточное основание приписать Тарковскому создание «системы художественных аргументов, подтверждающих генеральную технологическую идею радиоискусства: в театре у микрофона интонация передает смысл в большей степени, чем словесная ткань, ибо в первую очередь она формирует ассоциацию слушателя»[314].

К 1967 году Тарковский явно устал от роскошных симфонических сочинений Вячеслава Овчинникова, сетуя, что «Овчинникова нужно держать в узде, иначе он напишет не музыку для фильма, а талантливую оперу»[315]. Начиная с «Соляриса» Тарковский поручил музыкальное оформление своих советских фильмов (и театральной постановки «Гамлет») композитору Эдуарду Артемьеву, специализировавшемуся на электронной музыке, в которую он вплетал записи классической, в основном барочной музыки. Артемьев потом характеризовал свою роль в фильмах Тарковского как «организатора звукового пространства кадра»[316]. Вместе с Артемьевым, начиная с «Соляриса» Тарковский принялся строить сложные композиции музыки, разговоров и звуковых эффектов, что порождало все более сложную игру синхронности и десинхронизации между звуком и образом – то, что Эйзенштейн называл «вертикальный монтаж». В «Сталкере», который стал последним фильмом в сотрудничестве Тарковского и Артемьева, эти три рода звука начинают сливаться до неразличимости. Так же как в складках визуальных ритмов, отмечает Андреа Труппин, звук становится еще одним источником неопределенности: «звук появляется постепенно, часто так долго оставаясь на грани слышимости, что, когда мы начинаем его воспринимать, мы сначала сомневаемся, что вообще что-то слышали, а потом уже не можем понять, как давно мы это слышим»[317].

Как и в других отношениях, «Сталкер» отмечает крайнюю точку аскетической чувственности в творчестве Тарковского. Закадровую музыку трудно отличить от диегетического звука (то есть звука, имеющего явный источник внутри рассказа), даже когда в финале звучит Девятая симфония Бетховена. Вместе с неровностями пространства в Зоне, эта сложная синхронизация уплотняет экран до такой степени, что он оказывает ощутимое сопротивление нашему желанию постичь фильм. Пытаясь определить эту фактурную киноформу, одновременно оптическую и акустическую, умственную и телесную, Тарковский снова обращается к понятию времени: «Фильм как форма ближе всего к музыкальному построению материала. Здесь важна не логика течения событий, а форма течения этих событий, форма их существования в киноматериале. <…> Время – это уже форма»[318].

В лекциях, прочитанных после окончания работы над «Сталкером», Тарковский заявлял: «Теоретически никакой музыки в фильме быть не должно, если она не является частью звучащей реальности, запечатленной в кадре»[319]. Действительно, в своих последних двух картинах Тарковский использовал только существующие записи музыки, в основном барочных композиторов и фольклорных источников, смещая внимание с самой музыки на ее место в мире рассказа. Так, в «Ностальгии» Девятая симфония Бетховена гремит с сильными искажениями из магнитофона Доменико, тогда как в «Жертвоприношении» эфирные звуки японской флейты оказываются кассетой, играющей на доселе невидимом магнитофоне Александра. При этом мы часто можем определить источник звука, только когда его выключают, будто музыка и присутствует лишь для того, чтобы ее отсутствие стало явным. Впрочем, Ове Свенссон, звукорежиссер на «Жертвоприношении», поражался низкому качеству звуковых эффектов во всех предыдущих картинах Тарковского, включая «Ностальгию». Действительно, разочаровывает однообразие звука шагов различных персонажей на различных поверхностях – от бега Криса Кельвина по космической станции до звука ботинок Горчакова, идущего по мостовым Рима. Особенность звучащего мира Тарковского в том и заключается, однако, что в каждом отдельном контексте невозможно иметь полной уверенности в том, что однообразный звук шагов не является специальным приемом, призванным подчеркнуть условную презентацию мира в кино. Ведь Тарковский так описывал звук у Бергмана: «Когда, например, Бергман использует звук, казалось бы, натуралистически – глухие шаги в пустом коридоре, бой часов, шорохи платья, то на самом деле этот “натурализм” укрупняет звук, вычленяет его, гиперболизирует. <…> Это и есть как раз звуковая выразительность куска, его звуковое решение»[320]. В «Жертвоприношении» же Свенссон позаботился о том, чтобы «ни одна пара шагов не звучала одинаково и чтобы каждый имел собственную жизнь». Тем не менее общий принцип сложной десинхронизации оставался в силе, так что звуковой фон к сновидению Александра «слышится как сочетание женского голоса, японской флейты и разных звуков кораблей». Звук, откуда бы он ни исходил – от человеческого ли голоса, от музыкального ли инструмента или от окружающей среды, – уплотняет фактуру образа, растворяя любые специфические смыслы в неопределимой смысловой атмосфере.

На всем протяжении своей творческой жизни Тарковский стремился к все более четкому выделению цвета и звука, как двух из основных материальных условий опыта. Как первый фильм Тарковского в цвете и без симфонического музыкального сопровождения, «Солярис» имеет особое значение для исследования чувственной кинопоэтики Тарковского. Первый ключевой эпизод – это так называемый город будущего, снятый в Токио в 1971 году на черно-белую и цветную пленку и сопровождаемый диссонансной музыкой Артемьева. По словам главного оператора фильма Вадима Юсова, у Тарковского не было ясного предварительного плана на этот материал[321]. В итоге он выстроил монтаж довольно однообразных кадров, снятых с грузовика на одном отрезке магистральной дороги, постепенно увеличивая пропорцию цветных кадров по отношению к черно-белым. В некоторых случаях ночные кадры поначалу кажутся черно-белыми, но оказываются цветными, когда в них возникает яркое городское освещение. Растущий визуальный накал усиливается электронным шумом, который из скрежета переходит в какофоническую красоту. По словам Эдуарда Артемьеваа, «сколько там заложено шумов, подложек музыкальных – целые полотна были нами расписаны»: «ощущение тяжести», например, обеспечено шумом проезда танков – «конечно, очень глубоко, так, что их не узнать»[322]. Когда Юсов впервые посмотрел смонтированный эпизод, ему показалось, что предназначение этого эпизода – показать переход количества в качество. Из утомительного тоннеля зритель выходит с расширенным восприятием, готовым к взлету в космос и встрече там с неизвестным.

Рабочий момент на натурной съемке «Сталкера». Фотография Григория Верховского

Однако за эпизодом «Город будущего» сначала следует черно-белый эпизод с домом Кельвина. Пока Кельвин сжигает свой личный архив в костре под внимательным взором отца и тети, он просит разрешения взять с собой «пленку с костром», будто хочет, чтобы единственные оставшиеся у него семейные воспоминания были обожжены пламенем отречения. Цвет возвращается в кадре звездного неба, в котором желтые огни космического корабля наплывают на зрителя. Кельвин спрашивает: «Когда пуск?» – и ему отвечают: «Ты уже летишь!» Невероятно, чтобы человек мог не заметить запуска ракеты, на которой находится, но этот мимолетный диалог лишь подчеркивает, насколько больше информации несут для Тарковского тонкие изменения в качестве образа, чем ход повествования и словесные заявления в диалоге. Взлет в космос – это переход в иное качество чувственного восприятия реальности, не более, но и не менее.

Второй возврат к черно-белому изображению происходит, когда Кельвин повторно смотрит видеоисповедь Гибаряна, уже в своей каюте. Сначала мы видим черно-белое изображение на экране внутри цветного помещения каюты, но монтажный стык поворачивает камеру на 180 градусов, и мы уже видим Кельвина в черно-белом. Когда мы снова видим экран, теперь он занимает весь кадр. Получается, что Гибарян и Кельвин не только встречаются взорами через экран, но при этом объединяются в общем черно-белом пространстве. Когда в видеозаписи слышно, как Сарториус стучится к Гибаряну, Кельвин поворачивается на звук, путая мир на экране с собственным миром, или, вернее, позволяя этим двум мирам – воображаемому и чувственному – слиться воедино. (Впрочем, это слияние имеет место и в романе Лема, в котором Гибарян является Кельвину то ли во сне, то ли в виде призрака, созданного планетой Солярис.) После того как Кельвин ложится на постель и смотрит на себя в зеркале, изображение снова становится цветным, показывая сначала лицо Хари в глубокой тени, а затем и протянутую руку Кельвина. Если первый переход в черно-белое изображение отмечает выход из реального пространства космического корабля в виртуальное пространство видеоисповеди Гибаряна, то переход обратно в цвет отмечает, скорее, углубление этого сплава действительности и воображения и потерю любого надежного критерия их дифференциации.

Третий такой переход идет после бреда Кельвина, когда ему снится (или вспоминается, или видится – мы не можем сказать с уверенностью) его дом и уже умершая мать, которая моет ему руку при помощи ослепительно белого фарфорового ковша с тазиком. Крис, кажется, впадает в детство. Он кричит: «Мама, мама!» Черно-белое изображение остается и в следующем кадре, когда Кельвин просыпается и зовет Хари, которая (как ему сообщает Снаут) «аннигилирована». Теперь, достигнув точки полной подвешенности и неразличимости, как для зрителя, так и для Криса, повествование просто отпадает. Уже не важно – и в любом случае невозможно – отличить фантазию от яви, мир Соляриса от мира земного. Теперь необходимо научиться жить внутри множества переплетающихся уровней фантазии, ориентируясь лишь их чувственной фактурой, т. е. их существованием во времени.

До конца картины эти уровни образов продолжают множиться и переплетаться в еще более сложных сочетаниях. Картины Брейгеля на борту станции повторяются в семейном фильме Кельвина, который снова занимает весь экран, стирая различия между «Солярисом» и очередным «фильмом в фильме». Этот фильм является семейным документом или проекцией Кельвина? Ведь он показан в разных возрастах, тогда как образ матери остается неизменным. Как пишет Татьяна Егорова, хоральная прелюдия Баха в этой сцене «не только пробуждает ностальгические образы в сознании Кельвина, но и влияет чудесным образом на состояние неодушевленного фантома Хари», которая «начинает “вспоминать” свое человеческое прошлое»[323].

Когда Хари-2 видит свой прообраз на экране и слышит звуки своего утерянного прошлого, она подходит к зеркалу, восклицает: «Я совсем себя не знаю!» – и начинает разговаривать с Кельвином посредством зеркала, причем отражение снова почти отождествляется с экраном. Пока они разговаривают, камера поворачивается вправо и останавливается на потоке воды, льющейся вниз по стене. Если бы фильм закончился здесь, можно было бы распутать эти образы и проследить, каким образом их повествовательные и эстетические логики переплетаются воедино. Однако фильм продолжается. В кадрах с текущей водой мы слышим фрагмент музыки Вячеслава Овчинникова к «Андрею Рублёву», а затем видим Кельвина рядом с «Троицей» Рублёва, что соединяет в сложную ткань образов и предыдущий фильм, и всю биографию Тарковского. Этот момент синтеза различных временны́х измерений и уровней репрезентации предлагает возможность искупления и заодно проклятия. Обречен ли Кельвин (и Тарковский, и зритель) на беспрестанное переигрывание прошлого, все больше замыкаясь внутри своего образного подсознания (будь то в памяти, во сне, в отражениях или в технических средствах изображения)? Попадает ли Кельвин в состояние плавной текучести, в которой память неотличима от непосредственного чувственного восприятия?

В конце концов фильм останавливается в нерешительности перед этой дилеммой. В своей самой значительной реплике Кельвин размышляет: «А вправе ли я отказываться пусть даже и от воображаемой возможности контакта с этим океаном, к которому моя раса пытается уже десятки лет протянуть нитку понимания, и остаться здесь среди вещей и предметов, до которых мы оба дотрагивались, которые помнят еще наше дыхание? Во имя чего? Ради надежды на ее возвращение? Но у меня нет этой надежды. Единственное, что мне остается, – ждать. Чего ждать? Не знаю. Новых чудес?» Этот монолог напоминает другой роман из трилогии Сэмюэла Беккета, на сей раз «Неименуемое», который заканчивается знаменитым пассажем: «…надо идти дальше, я не могу дальше, я пойду дальше»[324]. Между нашими интуициями о трансцендентном источнике бытия (Океан) и потребностями телесной жизни мы строим системы репрезентации – «нити понимания», которые отказываются сложиться в ясный рисунок, но все-таки составляют чувственную среду, соединяющую (если не примиряющую) сознание с телесностью.

«Я люблю делать длинные картины, такие картины, которые совершенно “уничтожают” зрителя физически», – однажды признался Тарковский[325]. Однако чтобы оказать такое воздействие, кино требует хотя бы скелет повествования, которое в «Сталкере» не только сведено к минимуму, но и угрожает в критические минуты совсем распасться на осколки. Физические доказательства существования заветной Зоны – чисто формальные: закрытый периметр под вооруженной охраной, слухи о чудесах и флажки, которыми Сталкер размечает путь через нее. В замечаниях по фильму Тарковский подчеркивал, что история Дикобраза, учителя Сталкера, может быть чистой легендой; возможно даже, что сам Сталкер и есть Дикобраз. Тарковский даже допустил, что «хорошо бы, [если] в конце зритель вообще усомнился, что он видел какой-то сюжет… да – и нет. В общем-то никакого сюжета, да и места такого заветного нет, да и быть не может»[326]. В итоге Сталкер (а вместе с ним и Тарковский) как бы играет в апокалиптический вариант детской игры типа пряток.

Единственное указание на сверхъестественные силы – иначе говоря, единственные полностью неразрешимые загадки фильма – это голос, который предупреждает Писателя, чтобы тот не шел напролом к заветной Комнате желаний, и птица, которая исчезает в полете через «мясорубку». Характерно, что и то и другое – кинотрюки, очевидность которых лишь подрывает общее ощущение тайны и тревоги, царящее в Зоне. Когда Писатель слышит голос, все три персонажа обвиняют друг друга в обмане, но зрителю ясно, что единственный обман идет от режиссера и что именно ради такого обмана мы и смотрим, желая сохранить ощущение тайны. Общее состояние дискомфорта поддерживается скорее плавной камерой, сменой цвета и освещения, звуковыми эффектами, переходящими в электронную музыку. В Комнате желаний звонящий телефон и функционирующее электричество поражают персонажей и зрителей именно своей банальностью, столь противоречащей их (и нашей) потребности в тайне. Профессор отбрасывает свою бомбу не потому, что теряет веру в реальную опасность Зоны, но потому, что он может жить лишь этой верой и поэтому должен Зону сохранить.

Хрупкость границы между реализмом и фантазией наиболее озадачивает в эпизоде «Сухой тоннель» в самом начале второй части. Название этого препятствия – шутка, как объясняет Сталкер, поскольку на самом деле по тоннелю несется бурный поток воды. Перед этим Сталкер поднимает двух спутников после краткого отдыха. Профессор оставляет свой рюкзак, не соображая, что они не собираются возвращаться и что возвращаться вообще нельзя. Однако он тем не менее возвращается за ним, подвергая себя большому риску (во всяком случае, так говорит Сталкер). Сталкер и Писатель идут вперед, через глубокую воду, но потом они выходят из Сухого тоннеля прямо к месту отправления, на котором Профессор сидит и перекусывает. Сталкер объясняет, что эта складка в пространстве называется «ловушкой». То, что он выжил, Сталкер объясняет добротой Профессора. Однако трудно отделаться от подозрения, что Сталкер их просто водит за нос. Он выдумывает все новые препятствия и правила не для того, чтобы охранять своих клиентов, а для того, чтобы утвердить свой авторитет.

Эпизод в Сухом тоннеле напоминает сцену в начале «Трона в крови» Акиры Куросавы (1957), в которой заблудившиеся в тумане путешественники три раза проходят мимо одного и того же дерева. «Что, кажется, может быть проще, – комментирует эту сцену Тарковский, – чем поставить камеру и трижды проследить путь персонажей по кругу?»[327]. Однако эпизод в Сухом тоннеле – это не просто зрелищный розыгрыш персонажей и зрителей. С проходом через замкнутый круг мир все время меняет свой вид и свое звучание: звук падающей воды вдруг без объяснения сменяется более напористым потоком. Действительно, оказывается, что на то же место нельзя вернуться, не только потому, что условия места постоянно меняются, но и потому, что ты сам уже не тот, кем раньше был. Опыт необратим. Но откуда тогда берется уверенность в цели жизни? Писатель приводит пример апостола Петра: иллюзию хождения по воде можно поддерживать, пока есть вера. Но откуда берется вера? Другие цитаты из Священного Писания появляются в фильме, когда жена Сталкера читает (за кадром) из Откровения апостола Иоанна, а затем Сталкер читает про дорогу в Эммаус из Евангелия от Луки (24, 13–35). Через три дня после распятия Иисуса три Его ученика идут в город Эммаус, и неузнанный ими Христос присоединяется к ним и спрашивает о причинах их печали. Они коротко рассказывают о том, как их учителя предали и распяли и как исчезло его тело. Пораженный поверхностностью их понимания, Христос упрекает их в несообразительности и маловерии, но не покидает их и даже садится с ними за стол. Когда Он преломляет хлеб, у учеников открываются глаза и они тут же его узнают, но в этот момент Христос исчезает. Нельзя сказать, что Сталкер изображает из себя Христа; ведь хлеб (в виде бутербродов) преломляет Профессор, и Писатель надевает на себя терновый венец. Цитирование этого евангельского рассказа подтверждает, что воскресение прежде всего требует нового зрения. Но даже при наличии духовного зрения нельзя прямо увидеть духовную реальность, которая всегда остается за пределами чувственности. На то опять требуется вера, которая не может передаваться как данность, как образ, а лишь как возможность. Как Зона, фильм может создать не абстрактный образ духовной реальности, а чувственную потребность в ее материальном ощущении.

Рембрандт Харменс ван Рейн. Христос в Эммаусе. Гравюра (с собакой). 1634

Рембрандт Харменс ван Рейн. Христос в Эммаусе. Гравюра (без собаки). 1634

Возможно, евангельские цитаты превращают «Сталкера» в «мрачную религиозную басню», как считает Фредрик Джеймсон, но они имеют прямое отношение и к чувственному воздействию фильма на зрителя[328]. После Сухого тоннеля мы видим кафельный пол под пленкой грязной воды. Сначала эти кадры даются в цвете, а затем в сепии. Среди предметов на этом затопленном полу мы видим бутылку, шприцы в металлическом футляре, пистолет, монеты, странички из отрывного календаря и изображение святого Иоанна Крестителя из Гентского алтаря Яна ван Эйка. Мягкое течение воды контрастирует с тональностью тревоги и напряженного ожидания, созданной этими предметами. При всей загрязненности воды завораживает игра поверхностей, отражений и световых бликов. Нельзя не вспомнить о посреднической роли камеры, которую (при проекции на большом экране) можно даже увидеть в зрачке Сталкера, когда его показывают крупным планом. Правда, весь этот эпизод – иногда его называют «Сон Сталкера» – идет под чтение «Откровения» женой Сталкера. В этот момент, кстати, появляется и собака, которая сопровождает троих искателей до конца их пути. Откуда она? Может быть, с гравюры Рембрандта «Христос в Эммаусе»? Как всегда, у Тарковского нет и не может быть чистого зрения, не опосредованного образным подсознанием. Однако, как мне кажется, главное откровение здесь – то, что путь троих искателей через стихии заканчивается не чем иным, как новым лицезрением этих самых стихий.

В конце этого эпизода мы снова видим реку, будто бы освободившуюся от токсичного налета, которым она была покрыта раньше; или это мы на нее смотрим очищенным взором? Ответа на этот и подобные вопросы мы не найдем в сценарии, в котором исследование водных поверхностей совсем не обозначено. Оно восходит, скорее всего, к видению, представшему трем искателям перед достижением Комнаты: «Целый мир раскинулся перед ними, странный, полузнакомый мир. У самых ног их – спокойная поверхность то ли озера, то ли пруда. На пологом берегу, на мягкой траве, сидит, поджав под себя ноги, молодая женщина, голова ее опущена, длинные волосы, почти касающиеся воды, скрывают ее лицо. За ее спиной – зеленые округлые холмы под необычайно ярким лазоревым небом, вдали виднеется темно-зеленая стена леса. На верхушке ближайшего холма врыт покосившийся столб с бычьим черепом, надетым на верхушку. Под столбом сидит, вытянув по траве ноги в лаптях, древний, как лунь, старец, лицо у него почти черное, как старый мореный дуб, глаза под белыми пушистыми бровями слепые, корявые руки спокойно сложены на коленях.

А пониже старца сидит на камушке полуголый кудрявый мальчик и наигрывает на свирели. Видно, как надуваются и опадают его румяные щеки, как пальцы ловко бегают по отверстиям в дудочке, но ни одного звука не доносится из этого мира. У ног мальчика коричневым бугром дремлет огромный медведь, и еще один лениво вылизывает переднюю лапу, развалившись поодаль. Над тростником, окаймляющим часть пруда, трепещут синими крыльями стрекозы.

Сталкер с собакой. Кадр из фильма «Сталкер» (1979), режиссер Андрей Тарковский

– Рерих, – спокойно произносит Профессор. – Рерих-старший. Очень красиво.

Проводник бросает на него короткий взгляд и поворачивает лицо к Писателю. Тот, весь подавшись вперед, с полуоткрытым ртом завороженно и не отрываясь впитывает в себя эту чудную картину.

Потом он поворачивается к проводнику – глаза у него совсем безумные.

– Что это? – спрашивает он. – Где это?

Проводник сплевывает.

– А черт его знает, – говорит он. – То ли где-то, то ли когда-то.

– Вы видели это раньше?

– Вот это – да. Да картинки все время разные…»[329]

Сцена заканчивается тем, что разозлившийся Профессор поднимает полено и кидает в воду, по которой расходятся круги, после чего «мир за окном начинает таять, заволакиваться туманом и исчезает». Вся эта сцена растворилась в мутных жидкостях фильма, от кружек пива в баре до стаканов в эпилоге, которые постоянно демонстрируют зрителю непрозрачность того окна, через которое мы смотрим на действие в фильме.

Не хочется думать, что весь подвиг Сталкера представляет собой лишь пустой розыгрыш его спутников и зрителей. Однако в конечном счете важно не то, следует ли верить в Комнату желаний, а то, чтобы усвоить перформативный акт веры. Такой акт дается в эпилоге к фильму, в котором больная дочь Сталкера телекинетически передвигает три стакана по столу, и один из них падает на пол. Сцена перекликается с самым началом картины, в котором вибрирующее стекло регистрирует невидимые силы, атакующие дом. В эпилоге же стекло регистрирует невидимую силу внутри самого дома, даже внутри самого человека – причем эта сила скорее злонамеренна, чем добра, если учесть разбитый стакан. Однако этот открытый финал подчеркивает, что фильм рассказывает не столько о мифической власти человеческого духа или о возможных предстоящих нам кризисах (экологических, политических, нравственных и т. д.), сколько о том, как кино обусловливает новую встречу человека с тем миром, в котором человек находится и которому он сам подвластен. Обещание осмысленности в фильме, как и в Зоне, – это не ставка на существование запредельного мира в духе Блеза Паскаля. Ставка делается на чувственную (и лишь потому духовную) восприимчивость зрителя.

Николай Рерих. Эскиз к балету И.Ф. Стравинского «Весна священная». 1929–1930[330]

8. Время

В «Катке и скрипке» музыка прекращается, как только учительница включает метроном. Искусство уходит от точного расчета: вот, казалось бы, смысл этого момента в фильме. Однако на съемках своих фильмов Тарковский, по рассказам очевидцев, часто выступал живым метрономом, отсчитывая для недоумевающих актеров продолжительность и ритмику необходимого действия, вместо того чтобы объяснять им психологическое состояние их персонажа в тех или иных обстоятельствах. Лишь когда метроном замолкает – когда режиссер отпускает контроль над композицией – возникает образ «запечатленного времени», иногда удивляющий самих участников съемок точностью замысла и исполнения.

Понятие «замысел» часто возникает в текстах и высказываниях Тарковского. «Авторская работа, – пишет он в книге “Запечатлённое время”, – начинается с идейного замысла, с необходимости рассказать о чем-то важном»[331]. Согласно его дневниковой записи от 3 июля 1975 года, нереализованный сценарий «Гофманиана» и был посвящен «самому загадочному, неуловимому процессу»: как созревает замысел?[332] Он уподобил режиссера «официанту, который должен принести гору тарелок и не разбить их. Если у тебя есть какой-то замысел, тебе безумно трудно сохранить его до самого конца работы, потому что после первых встреч со своей группой ты уже совершенно забываешь о нем. Поэтому твоя задача – не забыть во что бы то ни стало, что ты собирался делать»[333]. Он хвалил Сергея Параджанова за то, что тот оставался «совершенно свободным внутри собственного замысла»[334], и порицал режиссеров за «недостаточную принципиальность, недостаточную последовательность» в их обращении с замыслом[335]. И в то же время признавался: «Когда прихожу на съемочную площадку, оказывается, что жизнь настолько богаче моей фантазии, что я должен все изменить»[336]. В этом диалектическом вращении между верностью замыслу и открытостью по отношению к случаю Тарковский и усматривал источник духовного смысла искусства: «Оно как бы преодолевает собственную мысль, которая является ничтожной перед тем образом мира, который оно рисует и который мы воспринимаем как откровение»[337].

Эта диалектика проявляется уже при работе над сценарием. Аркадий Стругацкий, соавтор сценария «Сталкера», так рассказывал о работе с Тарковским перед повторными съемками фильма, когда Тарковский искал более аскетического подхода: «Приношу новый эпизод. Вчера только его обговаривали. “Не знаю, ты сценарист, а не я. Вот и переделывай”. Переделываю. Пытаюсь влезть в тон, в замысел, как я его понимаю… “Так еще хуже. Переделай”. Вздыхаю, плетусь к машинке. “Ага, это уже что-то. Но еще не то. Кажется, вот в этой фразе у тебя провалилось. Попробуй развить”. Я тупо всматриваюсь в “эту фразу”. Фраза как фраза. По-моему, совершенно случайная. Мог ее и не писать. Но… Переделываю. Долго читает и перечитывает, топорщит усы. Затем говорит нерешительно: “Ну ладно, пока сойдет. Есть от чего оттолкнуться по крайней мере… А потом перепиши этот диалог. Он у меня как кость в горле. Приведи в соответствие с эпизодом до и с эпизодом после”. – “Да разве он не в соответствии?” – “Нет”. – “И что тебе в нем не нравится?” – “Не знаю, переделай. Чтобы завтра к вечеру было готово”. Вот так мы и работали над сценарием, давно уж принятым и утвержденным во всех инстанциях»[338].

В этом рассказе Тарковский точь-в-точь напоминает Бориску, сына колокольного мастера в «Андрее Рублёве», который нагло требует серебра от великого князя и бьет своих работников, все во имя секретного метода, который он на самом деле сочиняет на ходу. Впрочем, сам Тарковский видел в Бориске свой автопортрет: «Даже имея достаточно точно определившийся для себя замысел, – говорил он, – я никогда не знаю формы его конечной “отливки”»[339].

Как и Бориска, режиссер подвергает замысел воздействию стихийных, неподвластных ему сил, тому, что Тарковский называл «непрестанной текучестью живой жизни, окружающей нас»[340]: «Замысел оформляется средствами кино, то есть он должен оформляться самой окружающей жизнью. Замысел оживает в фильме только через самое прямое, непосредственное соприкосновение с действительностью. Самая страшная, даже, с моей точки зрения, гибельная для кинематографа тенденция – точно переносить на экран свои умозрительные конструкции. Кино ведь родилось как способ зафиксировать само движение реальности в ее фотографически конкретной неповторимости. <…> Авторский замысел станет живым человеческим свидетельством, волнующим и интересным для других только тогда, когда мы сумеем “окунуть” его в поток стремительно убегающей действительности, закрепленной нами в конкретной осязаемости каждого представленного мгновения, в ее фактурной и эмоциональной неповторимости»[341].

Замысел – это не только начало фильма во времени, это и ловушка, внутри которой фильм может заключить и запечатлеть время.

Тарковский тщательно готовил и репетировал сцены до начала съемок. Перед съемками особо сложных сцен творческая группа могла несколько дней репетировать, а потом и сидеть в бездействии в ожидании нужных световых и погодных условий. В идеальном варианте результатом всех этих приготовлений был один-единственный дубль. В съемочном дневнике для «Зеркала», например, Тарковский отметил, что на один кадр в финале картины понадобилось «3 дубля (ужас! Надо снимать только по 1 дублю)»[342]. Такая экономия была вызвана и практическими соображениями, особенно ввиду ценности редкой импортной пленки. Однако для Тарковского было важнее его желание построить конкретную и неповторимую пространственную матрицу, в которой стихийный поток времени можно было изолировать и законсервировать. Поэтому механическая неисправность камеры Свена Нюквиста оказалась таким сильным ударом для Тарковского в конце съемок «Жертвоприношения»: помимо того что пришлось заново построить декорацию дома героя, надо было восстановить и магию момента, чтобы время снова затекло внутрь кадра. (Результат этой повторной съемки, между прочим, весьма спорен; по скорости сгорания видно, что это не более чем скелет дома.)

При таком подходе к съемкам значительную свободу и власть получают не подчиненные замыслу силы, например животные и природные стихии. Птичка, которая садится Астафьеву на голову в «Зеркале», – результат кинотрюкачества, как и птичка, которую герой подбрасывает в воздух в конце фильма. Однако иначе действует птица, которая нарушает ход обыденного заседания взмахом крыльев в начале «Соляриса», или птицы, которые вылетают из чрева статуи Богоматери в начале «Ностальгии», прямо в лицо героине. В них чувствуется что-то неукротимое, неподвластное не только режиссеру, но и вообще кинематографу. Как и в «Сталкере», наиболее необъяснимое и даже жуткое явление в «Ностальгии» – поведение собаки, а также ветер во время знаменитого прохода Горчакова со свечой через бассейн.

Это не значит, что кадры Тарковского полностью держатся на хрупкой фантазии об их внутренней целостности и аутентичности. Иногда Тарковский позволял себе и ломать пресловутую целостность кадров, строя противоречия между образным и звуковым рядами, отсылая к реальности за пределами фильма, в частности в документальных кадрах или ломая четвертую стену – например, когда жена Сталкера обращается непосредственно к зрителю. Целостность кадра порой подрывалась и отсылками к другим картинам Тарковского – не только явными, как с плакатом «Андрея Рублёва» в «Зеркале» или «Троицей» Рублёва в «Солярисе», но и подспудными, например с привлечением одних и тех же актеров, роли которых сливаются друг с другом, или даже с использованием одних и тех же планов. Каждый конкретный фильм, каждый персонаж – как маска, надетая на одни и те же стихийные силы и грозящая раствориться в них.

Поскольку, по убеждению Тарковского, актеры не могут целиком воплотиться в персонажах и поэтому не могут действовать свободно и спонтанно в ситуациях, возникающих перед камерой, он предпочитал, чтобы они вообще не действовали и внешне совсем себя не выражали. Как он однажды объяснял, «то, как я скажу “я вас ненавижу”, будет ведь зависеть не от моей ненависти, а от того, что такое я и как я чувствую себя в этот момент, зависеть от моего состояния, и сейчас я это вам скажу так, а через пять минут я вам эти же слова скажу иначе. А такой-то актер скажет эти слова точно так, а не иначе, и разбуди его через двое суток, он вот так же скажет: “Я вас ненавижу”. Потому что он играет идеологию своего характера или своего поступка, а не чувство. Идеология – это потом, это результат творчества, а вовсе не материальная его структура, не плоть, не мясо»[343]. Актер Тарковского – это, собственно, чистая плоть. Подобно Хари-2 в «Солярисе», с помощью актеров персонажи Тарковского стремятся попасть во время, приобретя память и надежду хотя бы в восприятии зрителя, посредством экрана.

После «Сталкера» Тарковский поначалу не знал, как превратить этот кульминационный триумф в новую отправную точку. Он стал лектором во Всесоюзном институте кинематографии, рассказывал будущим режиссерам о стихиях кино. Он ездил по всему Советскому Союзу на встречи со зрителями, где он обсуждал «Сталкера» и представлял будущие проекты, главным образом «Ностальгию» и экранизацию «Идиота» Достоевского, в качестве достаточно дальней перспективы: «В принципе, что-то мне не очень хочется снимать кино», – признавался он. «Конечно, я буду снимать, мне некуда деваться. Но пока не хочется. То ли я устал от кино… Не знаю…»[344] Но Тарковскому удалось разогнать чувство творческого утомления, совершая путешествие, которое породит новый замысел. Этот момент отражен в кратком фильме «Время путешествия».

В начале фильма Тонино Гуэрра встречает Тарковского у себя дома в Риме, читает ему новое стихотворение, и они обсуждают планы на день. Тарковский сразу начинает жаловаться на все натуры, которые они уже видели; в резком монтажном стыке мы видим, как они вдвоем рассматривают южные итальянские города Амальфи и Лечче. Постепенно выясняется, что у Тарковского и Гуэрры уже выработан довольно подробный замысел фильма. Они обсуждают картину Пьеро делла Франчески «Мадонна дель Парто» («Мадонна деторождения»), и в одном кадре мы видим папку с надписью «Ностальгия», в которой, как можно предположить, лежит сценарий будущей картины. Вторая часть фильма выдержана в духе первичного плана «Зеркала», то есть как фильм-опросник. Гуэрра задает Тарковскому довольно обыденные вопросы – например, кто на него оказал наибольшее влияние и что он посоветует молодым режиссерам. Кадры беседы перемежаются с воспоминаниями и фантазиями, связанными с замыслом «Ностальгии». Пространное обсуждение декоративного пола, который им так и не удается посмотреть, служит поводом упомянуть имя русской княгини, жившей в Италии; ее зовут Елена Корчакова, что, судя по всему, подсказывает фамилию героя фильма Андрея Горчакова. Видное место в фильме занимают долгие панорамы Баньо-Виньони, ставшего одним из главных мест съемок «Ностальгии».

Фильм сильно отличается от всех остальных фильмов Тарковского прерывистым монтажом звука и образа, где длинноты чередуются с резкими переходами. Запечатлев мозаичный пол в одном древнем храме, камера внезапно оказывается в автомобиле, едущем по деревенской дороге. Мы слышим громкий звук тормозов, как будто перед автокатастрофой, но тут же видим спокойно улыбающегося Тарковского, затем зелень, а затем пустую клетку во дворе дома Гуэрры. Когда они принимают участие в веселом обеде на улице вместе с неизвестными итальянцами, мы слышим звуки уличного движения, звон посуды и бутылок, а затем и шаги ребенка, который идет с воздушным шариком в руках. Порой звук совсем отсутствует. Фильм отчасти отсылает к традициям экспериментального кино, отчасти даже к приемам кино любительского.

Андрей Тарковский и Тонино Гуэрра. Кадр из фильма «Время путешествия» (1982)

«Время путешествия» отмечает момент остановки и раздумья – момент пространственного исследования, еще не оформленного в замысле и потому лишенного очевидной логики последовательности кадров. В нем представлены все составляющие фильма, то есть все стихии кино, но без повествовательного и образного строя, внутри которого они могут приобрести дыхание жизни. Возможно, в этом и заключается смысл постоянного и нудного сетования Тарковского, что они все время оказываются перед туристическими красотами. Гуэрра отвечает, что Тарковскому стоило ознакомиться с «красивой» Италией, чтобы научиться снимать своего героя в нейтрально-итальянском пространстве и в потоке нейтрально-итальянского времени. Как будто следуя этому совету, мы слышим, как Тарковский спрашивает у звонаря в Баньо-Виньони, сам ли он готовит себе еду. Тарковский ищет замысла, который выдержит экзамен перед материальными условиями своей реализации и не окажется пустой оболочкой, как туристическая достопримечательность.

Еще задолго до начала съемок «Ностальгии» Тарковский знал, что фильм будет посвящен изучению водной стихии. «Вода является таинственной стихией, – сказал он, – каждая молекула которой очень фотогенична. Она может передавать движение и чувство изменчивости и текучести. В “Ностальгии” ее будет много»[345]. В «Андрее Рублёве», «Солярисе» и «Зеркале» вода текла по предметам, а также по самому экрану, как мембрана или даже линза, обусловливающая видение мира: «Нет ничего красивее воды. Нет ни одного явления на земле, которое не получило бы своего отражения в ней»[346]. В «Сталкере» вода стоит и затягивается плесенью в лужах и бочках, уплотняя мембрану, через которую мы смотрим, придавая самой этой мембране фактуру и глубину. В «Ностальгии» вода выполняет все эти функции, но в соответствии с растущей драматичностью и психологичностью поэтики Тарковского она также репрезентирует те потоки желания, даже вожделения, которым подвержен герой картины Андрей Горчаков.

Способность кино улавливать влечение и управлять им была признана самыми ранними теоретиками этого нового средства изображения. В СССР кино часто было призвано организовывать влечение в социально-конструктивных направлениях, представляя революцию привлекательной во всех смыслах этого слова. Например, в фильме «Одна» Григория Козинцева и Леонида Трауберга (1930) героиня, молодая учительница, отвергает буржуазный идеал семейного счастья, чтобы принять на себя миссию просвещения отсталой народности на Дальнем Востоке. Начиная с фильма «Крестьяне» Фридриха Эрмлера (1934), половые союзы в кино иногда требовали освящения у самого Сталина или у его симулякра, чтобы вызвать влечение и поспособствовать его удовлетворению. В смысле политики пола и гендера мощная способность кино структурировать самые основные уровни общения может использоваться как в консервативных, так и в прогрессивных направлениях, подчиняя влечение задачам общественного строительства или же подрывая гегемоническую власть посредством анархического высвобождения желания.

В анкете 1974 года на вопрос «В чем органика женщины?» Тарковский ответил «В подчинении, в унижении во имя любви»[347]. (Органика мужчин, оказывается, «в творчестве».) Такие патриархальный взгляды объясняют, почему сексуальные установки Тарковского, особенно в «Ностальгии» и «Жертвоприношении», часто оказываются камнем преткновения для зрителей. Их определяют как «тревожащие» или даже «неандертальские»[348]. Во многом «Сталкер» следует обычной практике Тарковского в отношении пола: все три главных героя – мужчины, тогда как женщинам заведомо воспрещен вход в Зону и им остается роль либо соблазнительницы (подруга Писателя), либо ворчливой и порой истеричной жены. Однако «Сталкер», во всяком случае, ставит проблему сознательно посредством пресловутой Комнаты желаний. Сталкер способствует появлению желания у своих импотентных клиентов, провожая их сквозь ряд препятствий к дальнему источнику удовлетворения. Писатель честно признается в своекорыстии, тогда как Профессор прямо боится последствий радикального перераспределения сексуальной власти. Оказывается, что ни удовлетворение желания, ни перераспределение его не способно реформировать сути сексуального влечения. На это способно лишь отречение.

От этой этики отречения отталкивается и фильм «Ностальгия», в первой сцене которого мы находим самые мизогинические высказывания из всех, что есть в фильмах Тарковского. Горчаков попросил экстравагантно красивую итальянскую переводчицу Эуджению сопровождать его в храм, где хранится «Мадонна дель Парто». В храме Эуджения встречает простого, но несколько мрачного старосту, который комментирует ее нескромный вид и противопоставляет ее благочестивым женщинам, участвующим в обряде плодородия. Сцена соответствует более или менее постоянному в фильме противопоставлению развязно эмансипированной современной Италии более традиционным устоям русской родины Горчакова, которую он вспоминает (или представляет) в виде деревенского дома, перед которым стоят ждущие его жена, дети и собака.

В этой первой сцене Горчаков не только молчит, он даже отказывается входить в храм, жалуясь (в духе самого Тарковского во «Времени путешествия»), что «надоели мне ваши красоты хуже горькой редьки». На самом деле Горчакову надоели не только «Мадонна дель Парто» или зрелищный обряд благочестивых итальянок; ему вообще надоело видеть. В этом, несомненно, Горчаков находится в союзе со старостой, который говорит Эуджении, что такие праздные зеваки, как она, подрывают эффективность обряда для верующих. Когда она спрашивает, в чем цель обряда, то он отвечает: «В чем хочешь». Как в «Сталкере», вера сама себе награда; нужно лишь покорно отдаться. Но это не значит, что и фильм, подобно обряду плодородия, прежде всего требует благочестивого самоотречения зрителя. Отречение способно показаться нам ретроградным понятием, не только благодаря монашескому ореолу самого термина, но и потому, что оно предполагает отказ от деятельной ответственности за состояние мира. Ведь отречься можно только от того, что предлагают другие. В данном случае зритель может отречься от желания интерпретировать фильм – например, поддаваясь тому, чего требует фильм от зрителей. Отрекаясь таким образом от своих индивидуальных потребностей и побуждений, зритель дает согласие на вхождение в общее пространство, в котором может образоваться своего рода общество. Однако все это может произойти лишь в том случае, если режиссеру предоставляется исключительное право видения, чтобы он мог нам показать то, во что мы заранее обещаем верить.

Дилемма Горчакова в другом. Отказываясь смотреть, он замыкается в своих воспоминаниях и фантазиях. Во второй сцене «Ностальгии» Эуджения и Горчаков сидят в сумрачном холле отеля и обсуждают непереводимость поэзии. Плавно движущаяся камера останавливается у Горчакова за затылком, но при звуке льющейся воды он оборачивается к камере, и через монтажный стык мы видим жену Горчакова возле их дома в деревне, затем Эуджению с ее роскошными кудрями, а затем даму, ведущую собачку по коридору отеля. В конце сцены, снова под звуки льющейся воды, Горчаков опять подходит к камере, и еще раз мы видим его русский дом, пока на заднем плане Эуджения продолжает разговаривать с хозяином отеля. В льющейся воде и в ниспадающих кудрях и одеяниях Эуджении чувствуется вскипающее сексуальное вожделение, поддерживаемое плавно движущейся камерой, которая усиливает растущее напряжение между Горчаковым и его спутницей. Отрицая возможность перевода и саму переводчицу, Горчаков остается лишь с воспоминаниями о прошлом и отворачивается от полнокровного мира, который стоит перед его взором в настоящем.

В номере Горчаков открывает окно, впуская звук дождя, который проходит, когда он погружается в сон и приходит собака – очевидно, тот самый его верный спутник, которого мы видели у дома в России (и который пристал к Сталкеру в предыдущем фильме Тарковского). В конце этого долгого плана камера постепенно наезжает, пока голова Горчакова не предстает крупным планом, и снова следует ряд воображаемых кадров с Эудженией и домом. Его противоречивые желания разрешаются в фантастическом кадре примирения между Эудженией и женой Горчакова, а затем в кадре беременной жены, лежащей в постели.

Горчаков. Кадр из фильма «Ностальгия»

Оставим в стороне сомнительный вкус этих кадров, повторяющих шаблонную мужскую фантазию, сводящую всех женщин к двум ипостасям – любовницы и матери, находящихся в подчинении у всевластного (хотя и пассивного) мужчины. Тарковского, очевидно, интересует переход Горчакова сквозь различные планы сознания и подсознания, которые обозначаются не только – и не столько – различными образными рядами (в том числе разными ипостасями «женщины»), сколько различным качеством освещения, звука и цвета в совокупном звукообразе. (В большей степени, чем любой другой фильм Тарковского, чем даже любой другой мне известный полнометражный повествовательный фильм, «Ностальгию» необходимо смотреть на большом экране, иначе многое остается просто невидным в царствующем мраке.) Так, возможно, Горчаков отводит взгляд от окружающей действительности в пользу утешительных фантазий, но Тарковский постоянно возвращается к чувственному, материальному миру – и нас, зрителей, он тоже туда возвращает. Ни в прошлом, ни в будущем нет тихой пристани. Противоборствующие потоки влечения сходятся лишь на зрителе, у которого расшатываются все ориентиры во времени и в пространстве и смешиваются все нравственные критерии. Это дезориентирующее воздействие на наши представления о желании и удовлетворении можно вполне назвать субверсивным.

Тип субверсии, достигнутой Тарковским в «Ностальгии», можно точнее определить при помощи одной параллели с короткометражным фильмом Романа Полански «Двое мужчин со шкафом» (1958), в котором двое мужчин выходят из моря, неся на руках большой шкаф с зеркалом. По мере того как они идут по городу, они испытывают на себе различные проявления агрессии – и в итоге возвращаются в море. Весь фильм представляет собой аллегорию того, как непроницаемый внутренний опыт воспринимается буржуазным миро– и правопорядком как непозволительная провокация. Один кадр живо напоминает сцену в «Ностальгии», в которой поэт Горчаков смотрит в зеркало, вставленное в шкаф, стоящий необъяснимым образом посреди городской улицы, и видит в отражении не себя, а безумного духовидца Доменико. Кадр не только символизирует симпатию Горчакова к Доменико и его согласие исполнить его заветную просьбу, но и указывает на политический аспект этого образного отожествления. То, как частные духовные переживания подрывают общественный строй, наглядно иллюстрируется в конце картины, когда экипажи экстренной службы прибывают на Капитолийский холм и в Баньо-Виньони, где Доменико и Горчаков совершают свои жертвоприношения.

Дом Горчакова. Кадры из фильма «Ностальгия»

Кадр из фильма «Двое со шкафом» (1958), режиссер Роман Полански

На всем протяжении процесса слияния Горчакова с Доменико, остается неясным, чье воображение диктует условия. Сразу после посещения Горчаковым дома Доменико, следует краткий эпизод – очевидно, ретроспекция (флешбэк) – о том, как семью Доменико вызволяли из его дома, где он их якобы держал в плену в ожидании конца света. Дети Доменико при этом очень похожи на тех, которых вспоминает или воображает рядом со своим домом Горчаков. Овчарка, которая приходит к Горчакову ночью, также может принадлежать Доменико. Горчаков, кажется, сам не может решить, что происходит. Единственный материальный след их общения – свечка, которую он находит в кармане. (Тарковский заимствует эту деталь из сценария «Гофманианы».)[349] Горчаков берет на себя нелепую миссию Доменико – пронести горящую свечу через пустой бассейн: так же как в сцене с зеркалом, он берет на себя вину Доменико; или он проецирует все это на Доменико и действует на самом деле в соответствии со своим безумным желанием? Со своей стороны Доменико уже придумал еще более грандиозный план спасения мира: он собирается совершить самосожжение в одном из самых почитаемых мест Древнего Рима. В своей длинной и путаной речи (Эуджения сравнивает его с Фиделем Кастро) Доменико дает понять, что он уже вознесся на более высокую стадию бытия: «Где же я, когда я не в реальности или в собственном воображении?» В итоге эти два мученика и тирана встречаются лишь в стихии огня, и было бы непростительным упрощением считать, что из этой бессмысленной жертвы возникает некая новая общность, которая позволила бы Горчакову (в самом последнем кадре) собрать все измерения своей жизни, как телесной, так и воображаемой, в некую полноту присутствия, свободного от нехватки или желания, или соблазна. Последний кадр, в котором дом Горчакова помещен вовнутрь разрушенного собора Сан-Гальгано, – это всего лишь образ, правда, чрезвычайно насыщенный смыслами, но тем не менее образ, который напоминает о манипулируемости всякого образа. Время запечатлено в этом образе, но лишь постольку, поскольку сам фильм продолжает дышать в нем.

Горчаков сливается с Доменико. Кадр из фильма «Ностальгия»

В своих высказываниях по общим вопросам эстетики Тарковский неоднократно говорил, что виды искусства различаются по тому, как они обращаются со временем. В одном из своих поздних интервью в ответ на вопрос о возможности театральных постановок по его картинам Тарковский сказал: «Мне легче работать в кино, поскольку здесь не нужно считаться со временем или ритмом зрителя – фильм имеет свой собственный ритм. Если бы надо было перенести фильм на сцену, это разрушило бы его временную атмосферу, а она очень важна. Иначе все пропадает»[350]. Хотя он разработал только теорию кино, которое он определил как «запечатленное время», его более общий взгляд на время в искусстве подтверждается его постановками «Гамлета» (в московском Театре имени Ленинского комсомола в 1977 году) и «Бориса Годунова» (в лондонском Ковент-Гардене в 1983-м). Обе постановки носили экспериментальный характер и получили неоднозначные отклики в прессе, но обе занимают исключительно важное место в творчестве Тарковского как режиссера и как теоретика.

О давнем интересе Тарковского к театру свидетельствует то, что он уже в 1967 году говорил о своем желании поставить «Гамлета». Первая практическая возможность осуществить это желание возникла лишь в 1973 году благодаря Марку Захарову, художественному руководителю Ленкома. Захаров уговаривал Тарковского взяться за менее известную пьесу, но Тарковский не нашел ничего подходящего в классическом русском репертуаре. Трудно было конкурировать с фильмом Козинцева и тем более с еще свежей постановкой «Гамлета» у Юрия Любимова в Театре на Таганке с Владимиром Высоцким в главной роли; однако дух конкуренции лишь усилил пыл Тарковского, которого с Высоцким, как и с Шукшиным, связывали давние и непростые отношения. (Любопытно, что и постановке Тарковским «Бориса Годунова» тоже предшествовал Любимов, который поставил ту же оперу с тем же дирижером Клаудио Аббадо, только в Милане.) С самого начала Тарковский решил отдать главные роли наиболее близким ему актерам: Анатолий Солоницын играл Гамлета, а Маргарита Терехова – Гертруду. При этом возникли и практические сложности, поскольку из главных актеров лишь Инна Чурикова (Офелия) была членом труппы Ленкома; когда после первого сезона Захаров потребовал заменить Солоницына и Терехову (и даже Чурикову) другими актерами театра, Тарковский предпочел закрыть спектакль[351]. Музыку же сочинил Эдуард Артемьев. Все это говорит о том, что, невзирая на свои теоретические высказывания о различных временных характеристиках разных видов искусства, Тарковский задумывал «Гамлета» как продолжение собственного киномира. В Гамлете Солоницына очевидно чувствовалась не только мировая скорбь Андрея Рублёва, но и цинизм Сарториуса и врача из «Зеркала». Однако, как и в кино, этому замыслу предстояло подвергнуться существенной корректировке под сопротивлением материальных условий театра – в первую очередь театрального времени.

«Гамлет» в постановке Андрея Тарковского (1977). Театр Ленком, Москва

«Гамлет» в постановке Андрея Тарковского. Театр Ленком, Москва

Замысел Тарковского заключался в том, что Гамлет, будучи утонченным и чувствительным человеком, невзначай принимает на себя вину за убийства после встречи с призраком отца: «Душа его оказывается низвергнута в ужасающую его же грязную низость жизни. Возвышенное и духовное в нем отступает перед натиском простых первобытных законов стаи: с волками жить – по-волчьи выть»[352]. Принимая на себя долг мести, Гамлет рискует «потерей чувства человеческого достоинства»: «Дело не в том, что его убивают. Да мало ли кого убивают? Но Гамлет ощущал себя предназначенным к другой жизни»[353]. Свое нравственное падение Гамлет осознает уже тогда, когда смотрит пьесу в пьесе «Мышеловка», после чего теряет волю к жизни и становится своего рода нигилистом: «Трагедия Гамлета в том, что, предав собственное прошлое, он оказывается на равных среди тех самых свиней, которых одинаково и последовательно презирает»[354].

Чтобы усилить напряжение в постановке «Мышеловки», Тарковский решил, что в ней должны играть те же актеры, которые играют Клавдия и Гертруду, чтобы зрители смотрели ее «глазами Гамлета»[355]. В отличие от Гамлета Гертруда лишь постепенно начинает подозревать Клавдия в убийстве своего первого мужа, но в конце концов она сознательно выпивает яд и, по словам Тарковского, «реализуется в смерти»[356]. Хотя Тарковский прежде всего был заинтересован в том, чтобы показать развитие каждого персонажа, постановка заканчивалась «горой трупов», или «горой самоубийц»[357], из-под которой мертвый Гамлет встает и протягивает руку всем остальным умершим персонажам – Лаэрту, Клавдию, Гертруде – «то ли прощая их, то ли сам умоляя о прощении»[358].

По сравнению со своей работой в кино на «Гамлете» Тарковский проявил иной метод взаимодействия с актерами, раскрывая «все карты сразу же», а потом давая им «полную свободу» в трактовке персонажа: «Важно, чтобы актеры, получив от меня определенное задание, не замкнулись, не успокоились, не остановились в поиске, не утратили бы свою непосредственность»[359]. По словам Тереховой, Тарковский «мог подолгу объяснять, вызывая необходимое состояние у актера, чтобы актер мог начать действовать, импровизировать в нужном ему направлении»[360]. Разрешая импровизацию в театре, Тарковский стремился сохранить эмоциональную интимность, чтобы «импровизационное состояние репетиционного процесса перенеслось бы в спектакль»[361]. Так, хотя используемый перевод был в стихах и Тарковский хотел подчеркивать красоту языка, согласно отзывам, Солоницын произносил свои слова «тихо, словно даже небрежно, торопливо», рискуя «показаться вялым или даже скучноватым»[362]. Судя по современным отзывам, постановка действительно казалась многим «обескровленной по сравнению со своим драматургическим подлинником»[363].

«Гамлет» в постановке Андрея Тарковского. Театр Ленком, Москва

В кино Тарковский настаивал на создании реалистической фактуры предметов и мизансцены, что для него значило создание образов, в которых запечатлены их существование во времени и их связь со временным опытом человека. Обсуждая свою постановку «Гамлета», он утверждал подобный фактурный реализм на сцене: «Там должна течь кровь, а не водица, ощущаться в полную меру грязь, и металл должен быть металлом, а не крашеным картоном»[364]. Однако на деле в театре Тарковский оказался более терпимым к плоской и надуманной символике. После того как Гамлет ударяет Полония ножом, тот выходит из-за занавеса и роняет красный тюрбан, который символизирует пролитую кровь. Это место комментирует Тарковский в своей книге: «На сцене кровь не имеет права литься. Но если мы видим, что актер скользит в крови, но самой крови не видно, – тогда это театр!»[365] Но тюрбан – это скорее «знак крови» (как Тарковский его и называет), чем ощущение ее реального присутствия на сцене. Тарковский критикует литературность подобной сцены в фильме Анджея Вайды «Пепел и алмаз» (1958), когда умирающий герой прижимает простыню к груди и «на белом полотне расплывается алая кровь – красное и белое – символ польского флага»[366]. Если кино настаивает на материальной фактуре запечатленного образа, то театр терпит метафоры, которые абстрактно обозначают свою идею, не будучи синхронизированными с изменениями в скорости, освещении, звучании и других чувственных измерениях образа. Показательно, что, заговорив о замысле экранизации «Гамлета», Тарковский оказался чрезвычайно скуп на подробности, поскольку, как он сказал, «мне еще нужно найти эквивалент Шекспиру в своем жанре. Мне нужно найти свою форму, чтобы иметь дело с этой темой, другую драматургию»[367]. Из этого признания вытекает, что постановка «Гамлета» не разрешила – возможно, даже не сформулировала – вопрос о форме, и его замысел слишком явно возвышался над сценой, вместо того чтобы претворяться в действии.

Подобное можно сказать и о постановке оперы Модеста Мусоргского «Борис Годунов», премьера которой состоялась в Лондоне 31 октября 1983 года. (С тех пор ее не раз возобновляли как в Ковент-Гардене, так и в Мариинском театре, чаще всего под руководством ассистента Тарковского Ирины Браун.) Тарковский вызвал всеобщее недоумение, когда в своем выступлении перед премьерой он назвал оперу «противоестественным жанром», который лучше всего слушать с закрытыми глазами[368]. К тому же Тарковский признал, что «Борис Годунов» ему мало подходит по «драматургическим, психологическим, моральным категориям»: «Потому что я как бы отрицаю оперу в этом смысле – психологическом и драматургическом. И вместе с тем я сделаю все в своей постановке, чтобы разработать как раз именно эти два качества. В общем, короче говоря, я поймался. Я попал в ловушку»[369]. В некоторых отношениях Тарковский пытался вернуться к замыслу пушкинской пьесы, которую, по его словам, Мусоргский «разрушил… а затем собрал воедино»[370]. Его больше всего интересовала «внутренняя драма самого Бориса… человека, сломленного властью». Юродивый же на протяжении всего спектакля ходит с мешком на голове, что сводит его к символической фигуре типа Дон Кихота или князя Мышкина. Свое лицо он открывает лишь после смерти Бориса, когда посреди горы трупов, стоя спиной к зрителям и лицом к видению убиенного Димитрия, он молчаливо произносит приговор вероломному народу.

Применяя к оперной драме принципы своей кинематографической эстетики, Тарковский начал со строгого аскетизма: он настаивал на том, чтобы вся опера происходила в одной декорации (художника Николая Двигубского, с которым Тарковский работал на «Зеркале»), состоящей из разрушенной (или недостроенной) каменной арки, возвышающейся над широким склоном, спускающимся к переднему краю сцены. Поскольку занавеса не было, переходы между сценами обозначались с помощью освещения (под руководством Роберта Брайана) и крупногабаритной бутафории, опускаемой с колосников: колокол, распятие (для польского двора) и маятник[371]. Но единство декорации не было выдержано в ходе всей постановки. В сцене в Чудовом монастыре прожекторы вдруг высвечивают троих ангелов, которые разыгрывают «Троицу» Рублёва в виде живых картин, или tableau vivant. В той же сцене изображается убийство царевича Димитрия, то ли в качестве иллюстрации к «последнему сказанию» Пимена, то ли как сон Гриши. После этого Димитрий периодически возникает в течение всей оперы как материализация вины Бориса или же как его ангел-хранитель. В фигуре убиенного свидетеля видна связь с «Гамлетом» в трактовке Тарковского; по словам Ольги Сурковой, это – «то ли последний укор Борису за его самый тяжкий грех, то ли боль его души, тоскующей по утерянной чистоте»[372]. Такая же двойственность выдержана и в карте России наследника Фёдора, которая служит ковром, который Борис сперва топчет ногами и в который он затем заворачивается, как в одеяло.

Тарковский обратил особое внимание на взаимодействие между солистами и толпой – будь то простолюдины или бояре. В картинах Тарковского толпа присутствует лишь на периферии частных драм – войска за окном в «Ивановом детстве», горожане в «Андрее Рублёве», свидетели самосожжения Доменико в «Ностальгии». У Мусоргского же (и особенно у Пушкина) толпа-народ владеет особой властью[373]. В постановке Тарковского солисты занимают переднюю часть склона, в то время как толпа теснится за ними и в низине по обе стороны склона, символизируя пассивные страдания народа в результате действий властителей. Оперная сцена делается такой же полицентричной, как и композиция кадра в фильмах Тарковского, но без участия камеры создаваемая атмосфера растворяется в символике, так и не достигнув внутреннего напряжения. Критик Пол Гриффитс задается вопросом, «не был бы ли финал более мощным, если бы был менее позитивным»[374]. Джон Джиллетт отмечает с досадой элементы «мосфильмовской зрелищности», имея в виду подчеркнуто выразительную игру массовки и драматические эффекты вроде «раздражающих клубов дыма»[375]. Другому критику постановка показалась «довольно-таки старомодным оперным зрелищем, более подходящим Мейерберу, чем Мусоргскому», которое оправдывали лишь качество пения и дирижерская работа Аббадо[376]. Общий эффект оперы чем-то напоминает «Ивана Грозного» Эйзенштейна, которого Тарковский отвергал как «иероглифику»[377].

Поставить «Бориса Годунова» Тарковского пригласил дирижер Клаудио Аббадо, после того, как посмотрел «Андрея Рублёва», и различия между кинопоэтикой и театральной эстетикой Тарковского чувствуются особенно ярко в многочисленных заимствованиях из фильма, таких как огромный колокол и живая икона «Троицы», которые в оперной постановке выполняют скорее декоративную функцию. Разработка сцены разоблачения юродивого в конце фильма восходит непосредственно к разговору Андрея и Феофана после разрушения Владимира: топор лежит на видном месте на авансцене, снег идет в храме и мертвые встают как свидетели. Как отметил один критик, «зловещий “Борис Годунов” Тарковского выглядит бледно рядом с “Андреем Рублёвым”»[378]. Кажется, что в опере режиссер больше хотел цитировать фильм, чем воссоздавать его исключительную временну́ю среду на сцене.

Наиболее впечатляющая деталь постановки «Бориса Годунова» – огромный маятник, который порой приходит в действие во время бытовых сцен, сопровождая ритмичные музыкальные темы, которые отбивают неумолимую поступь рока. В первый раз тема маятника возникает в первой сцене царского двора, а затем снова в так называемой сцене часов, после разговора Бориса с Шуйским, когда Борис заворачивается в карту России. В последний раз маятник качается, когда Борис умирает и колокол звонит по нем; маятник приходит в состояние покоя под взором призрака Димитрия. В оперной постановке это стало хорошо читаемым символом: смерть Бориса завершает неминуемую цепь событий, начатую его же убийством правомочного наследника. В то же время маятник связывает измену Бориса с изменой младшего князя в «Андрее Рублёве»: когда последний рассматривает разрушенный храм во Владимире, за ним раскачивается большое кадило, которое останавливается, когда младший князь вспоминает конфликт со старшим братом. В фильме память приостанавливает эпический ход большой истории, сгущая время в напряженное интимное переживание. Если в театральных постановках Тарковского маятник качался все время, пока действие продолжалось, то в фильмах действие начинается лишь тогда, когда маятник приостанавливается, освобождая поток времени внутри кадра.

«Борис Годунов» Модеста Мусоргского в постановке Андрея Тарковского (1983). Королевский оперный театр Ковент-Гарден, Лондон

«Борис Годунов» Модеста Мусоргского в постановке Андрея Тарковского (1983). Королевский оперный театр Ковент-Гарден, Лондон

9. Кадр

В одном из интервью во время съемок «Ностальгии» Тарковский предложил свое определение ключевых понятий в фильме: ностальгия – «это не одно и то же, что тоска по прошедшему времени. Ностальгия – это тоска по пространству времени, которое прошло напрасно»[379]. Объяснение этого различия Тарковский предлагает видеть в том, что «мгновенье» настоящего времени переживается лишь тогда, «когда мы падаем в пропасть: мы находимся в состоянии между мгновеньем (жизни) и будущим (конца)». Возможно, логика Тарковского небезупречна, но стоит обратить внимание на то, как он настаивает на пространственности нашего опыта времени. Время становится ощутимым, когда оно совпадает с пространством, или, вернее, когда оно растворяется (или «пропадает») в пространстве. Как раз в этот момент время становится доступным нам как осязаемый предмет желания и сожаления.

Такое объяснение, как мне кажется, дает наиболее точное определение длинного плана в практике Тарковского: это мост пленки, брошенный через пропасть опыта, который ускользает от нас в то же время, как мы пытаемся его уловить и продлить. В «Сталкере», например, Тарковскому «хотелось, чтобы между монтажными склейками фильма не было временно́го разрыва… чтобы время и его текучесть обнаруживались и существовали внутри кадра, а монтажная склейка означала бы продолжение действия и ничего более, чтобы она не несла с собою временно́го сбоя, не выполняла функцию отбора и драматургической организации материала – точно я снимал бы весь фильм одним кадром»[380]. Дело не в том, что в своих длинных планах кинокамера Тарковского достигает какого-то аутентичного отношения к миру или благочестивого (даже исихастского) отрешения, которое предоставляет вещам свободу быть самими собой и являться нам в самом стихийном, первозданном виде. Это не пресловутая «истина мхов», над которой издевается Фредрик Джеймсон в своем отклике на кинопоэтику Тарковского[381]. На деле кинокамера Тарковского постоянно напоминает о себе, как о технологическом посреднике опыта, особенно в длинных планах с движущейся точкой съемки. О таких планах Вадим Юсов отметил с гордостью, что «не читается механистичность, техника исполнения, а есть свобода слежения за актером, есть какое-то чувственное ощущение перемещения в пространстве»[382]. Однако трудно не заметить, как камера крепко держит мир, как будто лишь благодаря ей мир сможет не распасться на куски, как будто лишь стихии кино поддерживают стихии мира. Длинный план вбирает чувственное, символическое и воображаемое в единую продолжительность, из которой вытекает ощущение «реальности» как трение между различными порядками бытия, как вещество времени или как событие.

Непривычно и, пожалуй, неразумно ожидать духовного искупления от кинотехники, но это ожидание поддерживается повествованием самих фильмов Тарковского. Обсуждая замысел «Ностальгии» в начале съемочного процесса, Тарковский особо отметил, что Горчаков (тогда еще не поэт, а историк итальянской архитектуры) впервые посещает страну, которую он доселе изучал лишь «по репродукциям и фотографиям»[383]. В то же время, согласно Тарковскому, Горчакову вскоре становится ясно, что «вначале его впечатления от Италии носят чисто познавательный характер, но вскоре он понимает, что когда вернется домой, они останутся лишь чисто внешними, и это вызывает у него чувство тоски, так как он знает, что уже никогда не сможет забыть эти впечатления. Сознание того, что нельзя извлечь ничего нового из своих итальянских познаний, что он не сможет поделиться своими впечатлениями с друзьями и близкими, только усиливает его душевную боль, делает пребывание в Италии мукой. Но одновременно в нем пробуждается необходимость найти родственную душу, которая смогла бы понять и разделить его переживания». Чисто зрительные образы способны вызвать лишь тоску в силу их невесомости; требуется личная зацепка, которая превратит их в способ общения с «друзьями и близкими», то есть в воспоминание или в надежду.

Тем не менее фильм не затрагивает прошлое или будущее Горчакова, в нем важно настоящее, в котором присутствуют (и заодно отсутствуют) и прошлое, и будущее в равной степени. В кино Тарковского возникает новое время в смысле грамматики: это – настойчивое настоящее. «Андрей Рублёв» – это не прошлое, так же как «Солярис» никак не будущее. В «Сталкере» ни научно-фантастические предпосылки, ни советская тональность не мешают фильму восприниматься даже сейчас, как настойчивое настоящее. (Главное, что тянет «Сталкера» в прошлое, – стиль титров и звук синтезаторов Эдуарда Артемьева, которые несут на себе неизгладимую ауру 1970-х годов.) В «Ностальгии» настойчивость настоящего доведена до предела. Фильм автобиографичен лишь в том смысле, что он пытается воплотить атмосферу опыта автора. «Как скульптору необходима проволочная арматура для лепки, так – только в этой функции – существует в “Ностальгии” драматургия: чтобы все держалось и обрастало плотью»[384]. В этом смысле Тарковский был вправе считать «Ностальгию» своим наиболее чистым и кинематографичным фильмом. Если кино часто стремится достичь многомерности времени путем таких приемов, как ретроспекции и использование фотографий, то здесь Тарковский оставался весь в настоящем моменте, зависшем в пропасти между потенциальностью и завершенностью.

И снова эта пропасть чувствуется ярче всего именно в длинных планах Тарковского, которые сшивают складки разбитого вдребезги пространства швами плавно-текучего времени. Один из первых примеров этой техники – когда Горчаков ложится на кровать под звуки дождя за окном. Овчарка таинственно выходит из освещенной ванной комнаты и ложится под кроватью. Камера неподвижна, еле заметно меняется лишь освещение. Фигуру Горчакова трудно различить за чугунной решеткой кровати, пока его лицо не освещается лучом восходящего солнца – причем совсем не там, где мы предполагаем его увидеть. То, что мы считали нескончаемым мгновением, оказывается, длилось всю ночь, снятую как будто покадровой замедленной съемкой. Одновременно растягивая и сжимая событие во времени, Тарковский предоставляет самому времени возможность проявиться как стихии.

Горчаков в гостиничном номере. Кадр из фильма «Ностальгия»

Удивительный ряд длинных планов представляет сцена прихода Горчакова к Доменико. Когда Горчаков открывает дверь, камера движется через комнату Доменико, поднимаясь над столом, на котором устроен миниатюрный ландшафт с реками и руинами. Взмывая вверх, камера сшивает этот ландшафт с реальным видом из окна, запутывая наше представление о масштабе и перспективе композиции. Если пространственно мир совпадает с его микрокосмом, то, может быть, подобное произойдет и со временем, и вся полнота времен сбудется в мгновение встречи двух героев. Войдя, Горчаков смотрит на себя в зеркало, а камера движется влево от него, обнаруживая тыкву на стене, цветок в горшке и другие предметы, а потом еще и самого Горчакова, оказавшегося в неожиданном или даже невозможном положении в комнате и в кадре. Складка в пространстве могла возникнуть благодаря скрытой склейке, но мы уже не можем вернуться, чтобы проверить (и все равно никакой склейки мы не найдем). Но нам и не нужно знать, как это сделано: нам хочется лишь оставаться подольше в едином пространстве временно́го опыта. Затем следует еще ряд пространственных складок, напоминающих храм в начале фильма: мы как будто видим все помещение Доменико, но никак не можем сориентироваться в нем. Куда, например, делась настольная модель ландшафта? Откуда льется вода? Почему Доменико аккуратно проходит через дверь, которая стоит посреди комнаты, не прикрепленная к стенам? Два героя сливаются не в пространстве – они больше никогда не окажутся в одном и том же месте, – а во времени.

Кульминация этого единства предстает перед нами в одном из самых величественных длинных планов в творчестве Тарковского: переход Горчакова через высохший бассейн в Баньо-Виньони в конце «Ностальгии». Объясняя этот план актеру Олегу Янковскому, Тарковский сказал, что он «показывает целую жизнь человека в одном кадре, без монтажных стыков, от начала до конца, от рождения до самой смерти»[385]. Как бы мы ни относились к такой гиперболизации (или даже фетишизации) отдельного плана, он действительно завершает все формальное развитие фильма. Он особенно близко связан с двумя более ранними планами в фильме. Первый – когда Горчаков и Эуджения прибывают в Баньо-Виньони и видят, как Доменико обходит бассейн, вызывая насмешки купальщиков. Камера следует то за одним, то за другим героем, присматриваясь и прислушиваясь и к купальщикам. Затем, придя к Доменико домой, Эуджения и Горчаков ждут у стены в нерешительности. Камера следует за Эудженией, когда по его просьбе она идет влево вдоль стены и обращается к Доменико, сидящему на стационарном велосипеде. Камера продолжает следить за ней, когда она возвращается вправо и докладывает Горчакову, что Доменико «не хочется разговаривать». Эуджения повторяет свои действия, после чего уходит совсем, заявляя при этом: «Наше путешествие закончено». Тогда, все еще без монтажных стыков, Горчаков сам идет к Доменико и следует за ним в дом. Как в переходе через бассейн, монтажный стык прерывает плавный план лишь после третьего повторения прямолинейного движения влево вдоль горизонтали. План Горчакова в высохшем бассейне венчает не только таинственное пожелание Доменико, но и волю кинокамеры на всем протяжении фильма.

Квартира Доменико с миниатюрным ландшафтом, плавно переходящим в полномасштабный ландшафт за окном. Кадр из фильма «Ностальгия»

Рука Горчакова охраняет пламя свечи. Кадр из фильма «Ностальгия»

Длинный план стоит в центре теории кино Тарковского, которая получила свою первую и наиболее полную разработку в статье 1967 года «Запечатлённое время». Статья была написана при непосредственном участии Леонида Козлова во время продолжительных конфликтов вокруг «Андрея Рублёва» и отражает глубокие раздумья режиссера, спровоцированные этими конфликтами[386]. Подробное сравнение показывает, что главные различия между двумя доступными монтажными версиями картины не ограничиваются сокращением длиннот. Помимо сокращений одних длинных планов и вырезания других, в прокатном варианте есть добавленные кадры, замена одних дублей другими и перезапись некоторых диалогов. Вероятно, навязанный Тарковскому перемонтаж «Андрея Рублёва» и предоставил ему повод сформулировать идеи, легшие в основу статьи «Запечатлённое время». Поэтому полезно анализировать статью именно на примерах из двух распространенных версий этого фильма.

В первом эпизоде «Страстей по Андрею» (первой версии «Андрея Рублёва») скоморох исполняет похабную песню и пляску в амбаре, полном веселых крестьян. Приход трех монахов сразу портит настроение у всех присутствующих. Когда монах Кирилл отказывается от предложенного ему напитка со словами «Спасибо, не пьем», скоморох отвечает: «И баб не…» Хотя отсутствующее слово подсказано рифмой, его пропуск предоставляет зрителю некоторую свободу в степени вульгарности. В этом же духе и все повествование «Андрея Рублёва» не складывается без деятельного участия зрителя, что навязывает ему часть ответственности за изображаемое на экране. Как отметил режиссер Григорий Козинцев, «Рублёв оживает не на экране, а в сознании зрителя: и у каждого оказывается свой Рублёв»[387]. В перемонтированной версии 1969 года, которая была выпущена в прокат в СССР в 1971-м под названием «Андрей Рублёв», двусмысленность упразднена, скоморох сам договаривает свою фразу: «И баб не трясем». Внешне реплика остается такой же, какой была, однако ее первоначальная открытость теперь отменена, причем самым несуразным образом.

Эта мелкая деталь иллюстрирует подход Тарковского к перемонтажу «Андрея Рублёва»: он, очевидно, стремился из существующего материала создать более полное повествование, устраняя двусмысленности и ограничивая простор для интерпретации, порой даже ценой повествовательной и образной логики. Молчание же скомороха в «Страстях по Андрею» – очень четкий показатель превалирующего подхода Тарковского к киноповествовательности, как в фильмах, так и в теоретических размышлениях. Как писал Григорий Козинцев, «у Тарковского развитие не только монтажа в строении эпизода, но и монтажа пропусков. Он не “накладывает кирпичики”, а пропускает соединительные звенья последовательного рассказа. Он не снимает действия – последовательного, а создает массивы тем – источников жизни, исходов мысли. Цепь должна воссоздаваться в сознании зрителя, в динамическом процессе. Он не показывает, а пробуждает»[388]. В статье «Запечатлённое время» Тарковский характеризует подобное взаимодействие экранного пространства и зрительского внимания созданием времени. Центральное значение длинных планов восходит к их роли в одновременном создании и разрушении повествовательной непрерывности посредством полиритмии и полицентризма. Хотя Тарковский сохранил большинство длинных планов в «Андрее Рублёве», их сокращение и перемещение часто придают им иные функции, чем в «Страстях по Андрею». В «Андрее Рублёве» они в большей степени связаны с повествовательной экономией, а в «Страстях по Андрею» – с ритмической и пространственной композицией.

Первая функция длинных планов в «Страстях по Андрею» заключается в том, чтобы обозначить место действия и заодно создать ощущение атмосферы, в которой действие будет разворачиваться. Первый эпизод начинается с очень длинного плана, в котором трое монахов покидают монастырь, и продолжается с еще двумя планами (22-я и 48-я секунды), в которых они идут вправо через поля, обходя деревья и скирды; через завесу дождя мы видим сельские просторы и осенние пейзажи. Четвертый кадр – это панорама в 360 градусов вокруг амбара против часовой стрелки, продолжающаяся немногим более двух минут и вводящая зрителя в главное пространство этого эпизода, где царит уже иная атмосфера, чем в полях. В «Андрее Рублёве» же первый кадр полностью опущен, а третий значительно сокращен, что утверждает исключительное первенство амбара как места действия. В общем, это можно считать довольно мелким изменением, и Тарковский был им доволен[389].

Вторая функция длинного плана кадра демонстрируется позже в том же эпизоде второй круговой панорамой, теперь по часовой стрелке, занимающей почти полторы минуты экранного времени. Повторяя общую структуру первого плана внутри амбара, он как бы отмечает состояние народа после досадного прихода монахов: вместо единой толпы, слушающей скомороха, теперь мы видим угрюмых, уставших, возможно опьяневших людей, стоящими более мелкими группками. Таким образом этот план участвует в создании повествовательной последовательности, которая, однако, тут же нарушается неожиданной складкой во времени: в самом начале кадра Кирилл сидит рядом с Андреем, но в конце, когда камера возвращается на свою исходную позицию, Кирилла уже нет; как потом окажется, он вышел, как Иуда с Тайной вечери, чтобы предать скомороха. Следовательно, этот кадр одновременно утверждает и подрывает временну́ю целостность эпизода, при этом уверяя зрителя в том, что он все видит, и давая ему понять, что главное остается за кадром. В перемонтированном же «Андрее Рублёве» Тарковский разделил этот длинный план на две части общей продолжительностью в минуту (на 24 секунды меньше, чем кадр в «Страстях по Андрею»), что позволяет зрителю отнести начало и конец к различным моментам, между которыми Кирилл мог бы спокойно выйти и могли произойти другие не увиденные нами события. Однако без полного панорамирования длинные планы теперь выглядят всего лишь как немотивированные длинноты. Поскольку исчезновение Кирилла почти не привлекло внимание зрителя, то он может не обратить и особого внимания на его возвращение в амбар, теперь с птицей в руках и с выражением стыда на лице. Из-за этого вся сюжетная линия Кирилла проигрывает в выразительности и обоснованности.

Первая круговая панорама в первом эпизоде «Андрея Рублёва»

Три монаха в начале второй круговой панорамы и два монаха в конце второй круговой панорамы. Кадры из фильма «Андрей Рублёв»

Две долгие круговые панорамы в амбаре выполняют и третью функцию – децентрализации повествовательной точки зрения. В ходе эпизода, даже в отдельные моменты, множество находящихся там персонажей привлекают внимание зрителя: все три монаха, скоморох, его жалкий подражатель и дети. Напомню, в этот момент фильма неискушенный зритель еще не знает, кто является главным персонажем и в чем заключается его история. На полиритмическом и полицентрическом первом эпизоде картины зритель учится опознавать фрагменты отсутствующего целого и складывать их в единую образную систему, не опираясь на строгую последовательность событий. Картина «Страсти по Андрею» следует этой стратегии гораздо более последовательно, чем «Андрей Рублёв», который сокращает количество повествовательных фокусов, но не может сделать молчаливого и бездейственного Андрея героем в традиционном смысле слова.

Еще в начале своей карьеры Тарковский якобы сказал: «Если увеличить обычную длину плана, то сначала будет скучно; но если увеличить еще, то становится интересно; а если увеличить еще до нового качества, то рождается новая интенсивность внимания»[390]. Опыт с «Андреем Рублёвым вдохновил Тарковского развить этот тезис в статье «Запечатлённое время», в которой он связывает неуловимое понятие «атмосфера» с «кинообразом», который он определяет как «наблюдение жизненных фактов во времени, организованное в соответствии с формами самой жизни и с ее временны́ми законами»[391]. В частности, Тарковский определяет саму жизнь как явление времени: «Я думаю, что нормальное стремление человека, идущего в кино, заключается в том, что он идет туда за временем – за потерянным ли, или за упущенным, или за не обретенным доселе»[392]. Он настаивает на том, что последовательная расстановка образов должна быть основана на давлении времени внутри них: «Кинематографический образ нельзя делить и членить вразрез с его временно́й природой, нельзя изгонять из него текущее время. Образ становится подлинно кинематографическим при том (среди всех прочих) обязательном условии, что не только он живет во времени, но и что время живет в нем, начиная с отдельно взятого кадра. Любой “мертвый” предмет – стол, стул, стакан, взятый в кадре отдельно от всего, не может быть представлен вне протекающего времени, как бы с точки зрения отсутствия времени»[393]. Временна́я непрерывность сохраняет «конкретное жизненное и эмоциональное содержание снимаемого объекта» – то, что Тарковский называет его «атмосферой»[394].

Невзирая на это акцентирование абстрактных качеств, таких как «непрерывность» и «атмосфера», Тарковский не менее заинтересован в фактуре, создаваемой при последовательной расстановке кадров, то есть при монтаже. Если непрерывность внутри кадра обеспечивает атмосферу, то прерывистая последовательность кадров создает «ощущение факта и фактуры, живущих и меняющихся во времени»[395]. Придавая одинаковое значение обоим полюсам своей кино-эстетики, Тарковский пытался усилить напряжение между ними – это напряжение и есть «давление времени» в кино, возникающее не только из кадров, но из того, «что между ними находится, что за непрерывность их связывает»[396]. Эта связующая мембрана, согласно Тарковскому, и есть время, которое не подается готовым, будто в некой киноупаковке, а возникает, когда зритель активизирует внутреннее напряжение фильма – напряжение между текучей непрерывностью и прерывистым монтажом – в едином акте восприятия.

Терминологическая триада «атмосфера, фактура, время» приводит Тарковского к сравнению кинематографа со скульптурой: «Подобно тому как скульптор берет глыбу мрамора и, внутренне чувствуя черты своей будущей вещи, убирает все лишнее, кинематографист из “глыбы времени”, охватывающей огромную и нерасчлененную совокупность жизненных фактов, отсекает и отбрасывает все ненужное»[397]. Метафора ваяния во времени часто возникает в текстах Тарковского, иногда со значительными уточнениями: «Кинематограф способен фиксировать время, чего не в состоянии достигнуть никакой другой вид искусства (кроме телевидения). Но если мы зафиксируем на пленку жизнь реального человека от рождения до смерти, то в этом еще не будет искусства. Суть авторской работы как бы в ваянии из времени. Приходит художник, отбирает материал, выбрасывая все лишнее, ненужное, оставляет только то, что существенно, необходимо, обязательно, и неожиданно возникает произведение киноискусства»[398]. Как цельный кусок мрамора, сырой материал непрерывного действия превращается перед кинокамерой – путем бесчисленных ракурсов и стыков – в фактурную поверхность, оживающую лишь под внимательным и чувствительным взором зрителя.

Новаторский подход Тарковского к монтажу несколько заслонен его подчеркиванием понятий непрерывности, таких как длинный кадр и время, а также его выпадами в адрес Эйзенштейна, великого теоретика монтажа, о котором он как-то написал: «У Эйзенштейна в отдельных кадрах не существует временно́й истинности. Кадры сами по себе совершенно статичны и анемичны»[399]. Однако как нельзя ограничивать эстетику Тарковского одними понятиями непрерывной длительности, так и нельзя сводить отношения между Тарковским и Эйзенштейном к одним лишь полемическим высказываниям. На самом деле, как писал еще Григорий Козинцев, «Тарковский продолжает (раннего. – Р. Б.) Эйзенштейна, отрицая “Ивана Грозного” и “Александра Невского”, их риторических героев, ожившие портреты, их декоративность, барочность, маньеризм “Грозного”, оперность “Невского”»[400]. В статье же «Запечатлённое время» Тарковский пишет, что «в своей атмосфере “Иван Грозный” настолько приближается к театру (к музыкальному театру), что даже перестает, с моей сугубо теоретической точки зрения, быть произведением кинематографа»[401]. Тут важно учесть уточняющую фразу, потому что Тарковский тут же хвалит «Ивана Грозного» за «ошеломляющее, завораживающее действие» его ритмики. Я бы даже сказал, что, не принимая театральности Эйзенштейна, Тарковский призывал советское кино вернуться к его «завораживающей» ритмике как способу активизации зрителя. В этом смысле полемика Тарковского с Эйзенштейном сводится к тому, что монтажные куски могут быть длиннее, чем тот считал. Тарковский выражает недовольство быстрой сменой кадров эпизода на Чудском озере в «Александре Невском», которая «сталкивает очень динамично короткие куски, но такой ритм монтажа противоречит внутреннему ритму снятой сцены. Это все равно что Ниагарский водопад разлить по стаканам. Вместо Ниагары получится лужа»[402].

Мысль Тарковского можно пояснить, присмотревшись к его полемике с Эйзенштейном по поводу японской поэзии. В статье 1929 года «За кадром» Эйзенштейн привел несколько японских хокку в качестве образов, которые иллюстрируют такое же диалектическое развитие, какое претерпевают образы в монтажном куске. Из примеров Эйзенштейна Тарковский цитирует два:

Старинный монастырь.

Холодная луна.

Волк лает.

В поле тихо.

Бабочка летает.

Бабочка уснула[403].

Как пишет Эйзенштейн о монтажной диалектике этих стихотворений, «простое сопоставление двух-трех деталей материального ряда дает совершенно законченное представление другого порядка – психологического»[404]. Обращает на себя внимание то, что каждое цитируемое стихотворение делится на три самостоятельных предложения, в каждом из которых есть единственная фигура, стоящая отдельно от других в пространстве или во времени. Подобная прерывистость подчеркивает главный принцип теории монтажа у Эйзенштейна, что кадры должны сочетаться по диалектической логике столкновения и синтеза.

Тарковский же противопоставляет эйзенштейновские хокку иным, которые демонстрируют «чистоту, тонкость и слитность наблюдения над жизнью»:

Удочки в волнах

Чуть коснулась на бегу

Полная луна.

Выпала роса,

И на всех колючках терна

Капельки висят[405].

Каждое из этих двух стихотворений представляет собой единое пространство, внутри которого три детали присутствуют в единый и неделимый момент времени. Если у Эйзенштейна каждая строка – это законченная грамматическая конструкция, то у Тарковского первое стихотворение представляет собой одно лишь предложение, а второе – это два предложения. К тому же не все строки содержат отдельные образы; некоторые выражают движение или даже звук внутри той же рамки, что и предыдущая строка. У Эйзенштейна каждое отдельное действие – лай волка или полет бабочки – нарушает статический фон на краткий миг и тут же заканчивается. У Тарковского же действие распространяется на формальную композицию, которая застывает в последней строке: в первом хокку сам фон приводит передний план в движение, тогда как во втором движение создается сужением фокуса от целого терна к висящим на его колючках росинкам. Не нарушая ощущение непрерывности, динамический фокус обнаруживает новые пласты смысла внутри его.

Четкость отмеченного Тарковским контраста способна заслонить общность в стремлениях двух режиссеров, которую легко понять, если учесть, что Тарковский научился ставить фильмы в педагогической системе, созданной при непосредственном участии Эйзенштейна. Эта общность видна и по третьему стихотворению, приведенному Эйзенштейном, но не цитируемому Тарковским, которое оказывается ближе к кинообразу Тарковского:

В печи

Две блестящие точки:

Кошка сидит[406].

Можно сказать, что Тарковский не меньше, чем Эйзенштейн, применял «японский» метод в построении кинообраза, предложенный Эйзенштейном взамен «отмирающего метода пространственной организации явления перед объективом». По выразительному слову Эйзенштейна, это «метод “взятости” аппаратом, организации через него. Вырубание действительности средствами объектива»[407].

Во многом позиция Тарковского сходится с идеей Андре Базена о том, что кино способно уловить длительность в непрерывном видении, которое Базен назвал «пространственным течением действия»[408]. Подобно Тарковскому, Базен сочетал это понятие чистой длительности, восходящее к философу Анри Бергсону, с острой полемикой против прерывистого монтажа в стиле Эйзенштейна. Поэтому он так приветствовал попытки итальянских неореалистов «свести монтаж на нет и перенести на экран континуум действительности», а также применение длинных планов и глубинных пространственных композиций у Орсона Уэллса и Жана Ренуара. Однако и тут важно отметить, что, во-первых, Базен отнюдь не отрицал необходимости монтажа, например в своих текстах об Эйзенштейне. Во-вторых, он считал, что выдвигаемая им поэтика непрерывности не представляет действительность в каком-нибудь идеально ясном свете; наоборот, временной реализм и глубинные пространства подчеркивают именно двусмысленность, таинственность и даже прерывистость нашего опыта действительности – как, например, когда велосипед крадут у нас под самим носом. У Тарковского же, как мне кажется, открывается более радикальный вариант временно́го реализма: здесь время – это не континуум, прерываемый человеческим опытом, а шов или даже рана, идущая через все пространство. Длинные планы Тарковского – это не цельные куски недоступного нам континуума, а осколки, взрывающие те остатки континуума, которые нам до сих пор удалось уберечь.

Здесь уместно взглянуть и на моментальные снимки, сделанные Тарковским на фотоаппарате «Polaroid», который он приобрел в середине 1970-х. Трудно судить, насколько серьезно Тарковский относился к фотографии как новой творческой практике. В основном Тарковский фотографировал свои дома – московскую квартиру на Мосфильмовской улице, дом в деревне Грязное, квартиру во Флоренции. Иные снимки фиксируют рабочие моменты на съемках фильмов, особенно «Ностальгии» и «Времени путешествия». Многие из этих снимков следуют доминирующим пространственным композициям в его кино: некая вертикаль (дерево, башня) превращает горизонтальное пространство в дом, а то и в храм. В них отражается чуткое отношение Тарковского к цвету и к светотени (хотя палитра полароидных фотографий весьма ограничена и нестабильна). Бросается в глаза и интерес Тарковского к обрамляющим отверстиям – окнам, дверям, зеркалам, а также к туманам, солнечным отблескам, утренней дымке, – которые сгущают ощущение включенности. Однако остается неразрешенным парадокс между моментальностью этих фотографий и текучестью времени в фильмах Тарковского. Приходится сожалеть, что в своих полароидных снимках Тарковскому не удалось провести такой плодотворный эксперимент в новом для него средстве изображения, как он это делал, например, в «Полном повороте кругом» на радио, «Гамлете» в театре и «Борисе Годунове» в опере. В фотографиях ему не удалось переосмыслить ни собственную творческую практику, ни новое средство изображения, как это пытались сделать такие художники, как Энди Уорхол и Дэвид Хокни. Скорее, вырывая выразительные и атмосферные мгновения из потока жизни, эти скромные и интимные снимки парадоксальным образом свидетельствуют о желании Тарковского в последние годы жизни создать монументальные образы из своих жизненных обстоятельств, дополняя свой «мартиролог» иконографией своей семьи.

Отличительная черта теоретических текстов Тарковского – это плавность переходов от технических вопросов к метафизическим проблемам. В одном из своих ранних интервью, например, он заявил: «Специфика кино заключается в фиксировании времени, и кино работает со временем как с единицей эстетической меры, которая может повторяться без конца. <…> Относительно монтажа я придерживаюсь следующего принципа: кино подобно реке; монтаж должен быть бесконечно стихийным, как сама природа; и то, что обязывает меня переходить от одного кадра к другому посредством монтажа, – это не желание увидеть отобранные вещи или торопить зрителя показом очень коротких кусков. Я считаю, что мы всегда остаемся в русле времени»[409]. Согласно этой логике, монтаж диктуется стихийной прерывистостью самой природы. Однако что такое природа для Тарковского, если не само время, которое, как мы уже видели, возникает из внутреннего напряжения образа?

Как Тарковский, так и его наиболее близкий соратник и единомышленник кинооператор Вадим Юсов часто говорили о том, как кинокамера «фиксирует» визуальную среду. С одной стороны, камера стабилизирует эту среду в качестве образа; с другой – камера предоставляет ей возможность проявляться в качестве неизобразимой и непроницаемой стихии, наделенной чем-то вроде собственной воли, чьи потоки пульсируют внутри зафиксированного образа. Юсов вносит трезвую ноту в эту дискуссию, когда он обсуждает роль технологии. Он называет оператора главным «потребителем» технологии, который выбирает оптимальные средства для того, чтобы «создать пластический эквивалент кинематографическому образу», предполагаемому сценарием: «Композиционное построение, перспектива тональная и линейная, светотональное и колористическое решение кадра»[410]. При этом «кинооператор способен не просто механически фиксировать реальность, но и ее деформировать, подчеркивать существенные для избранной цели качества»[411]. Таким образом из технологического расчета создается «фактура образа реального мира», опирающаяся не только на «средства искусства», но и на «оптику и пластические световые возможности пленки»[412]. Такие монтажные куски, как «город будущего» в «Солярисе», приобретают «не только эмоциональную среду, но и этическую окраску»[413]. Юсов особо выделяет пролог к «Андрею Рублёву, когда с летающим мужиком Ефимом как бы соперничает кинокамера, которая взмывает над ним, «фиксирует» его в воздухе, а затем вдруг застывает в момент крушения. Пока Ефим лежит, камера продолжает свободно двигаться вокруг него, подобно лошади, которая тихо проходит через кадр и потом кувыркается на земле.

Словом, режиссер предполагает, а камера располагает. Кувыркающаяся лошадь образно подтверждает как торжество кинокамеры над смертью, так и смирение кинокамеры перед нефиксируемой, неукротимой волей стихий. Юсов дает еще один пример из «Соляриса» – короткая сцена, в которой проливной дождь наполняет фарфоровые сосуды, оставленные на столе на веранде дома: «Пластический образ построен по принципу несоразмерности масштабов: крошечное по объему, прекрасное творение рук человеческих не способно вместить миллионной доли падающей в него с небес влаги. Прозрачность хрупкого фарфора, блеск строганых досок стола, зеркальные капли влаги, в которых отражается окружающий мир, – все это должно было быть запечатлено пленкой с максимальной достоверностью фактур, деталей и световых рефлексов»[414].

Приверженность Тарковского длинным планам следует понимать не как отражение наивной веры в способность кинокамеры «зафиксировать» стихийную природу, а как точный расчет на ее особое проявление в кинотехнологиях. Славой Жижек выделил фундаментальное различие в длинных планах Тарковского в «Ностальгии», которые «рассчитывают или на гармоническое отношение к их содержанию, указывая на вожделенное духовное примирение, которое обнаруживается не во взлете от гравитационной силы Земли, а в полном подчинении ее инерции… или, еще более интересным образом, на контраст между формой и содержанием, как длинный план истерического нападения Эуджении на героя, в котором содержится смесь сексуально-провокационных и сладострастных жестов с небрежно-презрительными словами»[415]. Естественно, соблазн «поддаться инерции» стихийных потоков неотделим от истерического сопротивления им; напряжение между этими силами как раз и составляет внутреннюю жизнь всех персонажей Тарковского, принципы всей его кинопоэтики и даже определяет поведение его камеры. Жижек полагает, что Эуджения протестует «не только против усталости и безразличия героя, но и против невозмутимого безразличия самого статического длинного плана, который не дает ей нарушить своего покоя»[416]. Тарковский отметил подобный эффект в сцене ослепления каменщиков в «Андрее Рублёве», которую он сначала собирался снимать «динамично, двигаясь с камерой среди деревьев. И только на месте поняли: надо снимать с мертвой точки, безразличной камерой. Эффект превзошел все ожидания. Бесстрастность, холодность неподвижной камеры только подчеркивала трагичность происходящего, сгущала драматизм»[417]. Как здесь, так и в случае с Горчаковым и Эудженией в «Ностальгии», напряжение создается не столько в общении персонажей, сколько между ними и кинокамерой, которая давит на них и держит их на прицеле, «фиксируя» их и толкая к пределу, на котором они начинают поневоле раскрываться. Если подобное поведение кинокамеры можно назвать «безразличием» и «невозмутимостью», то лишь на таком пределе, где эти качества совпадают с крайним напряжением и мятежностью.

Эуджения. Кадр из фильма «Ностальгия»

Негативное отношение Тарковского к монтажному кинематографу было продиктовано не метафизикой, а искренним смирением перед непреодолимой вещественностью мира. Длинный план характеризует его желание подвергнуть воображаемый замысел режиссера проверке реальным временем и пространством, создавая условия для события, фиксируемого кинокамерой. Во многом это совпадает с искупительной работой, которую Жак Рансьер приписывает кинематографу, который восстанавливает «в событиях чувственной материи потенциалы, которых мозг лишил человека» в своем стремлении взять контроль над миром[418]. Это смирение, одновременно аскетическое и эстетическое, является ключом ко всем текстам Тарковского об этике и метафизике кинорежиссуры. Оно выражает не раздутое представление о значении собственной персоны, а трезвое понимание той роли, которые визуальные средства изображения играют в составе самой реальности.

Палароиды Андрея Тарковского

Горящий дом. Кадр из фильма «Жертвоприношение» (1986), режиссер Андрей Тарковский

Воздух

10. Атмосфера

Анализируя завершение творческой жизни Тарковского – и заканчивая любое исследование его творчества, – возвращаешься к парадоксу, что этот глубоко кинематографический художник так сильно стремился зафиксировать то, что всегда останется недоступным глазу: время, веру, атмосферу. Я пытался этот парадокс разрешить, отсылая к аскетике и этике отречения, лежащих в основе кинопоэтики Тарковского. Возможно, однако, что я все еще путаю Тарковского с его же персонажем Андреем Рублёвым, который отрекается от речи и иконописи на протяжении многих лет, пока его вера в эти средства изображения не будет восстановлена. На самом деле Тарковский гораздо больше походил на Бориску, чей дерзкий подвиг и восстановил веру Рублёва в репрезентацию. От образа Тарковский никогда не отрекался, но он знал, что сила образа достигает максимума на самой грани провала, когда невидимое вещество существования проявляется в самом своем сопротивлении изображению.

Пожалуй, этот парадокс наиболее ярко наличествует в «Жертвоприношении», которое стало последним фильмом Тарковского и отчасти поэтому в качестве некоего духовного завещания оказывается особенно подверженным аллегорическим интерпретациям. Впрочем, Тарковский сам тому способствовал, называя фильм «притчей»[419]; однако, как мне уже приходилось писать, слова Тарковского не всегда отражают практическую установку в его фильмах, особенно в последние годы жизни, когда он увлекался различного рода мистическими учениями (вплоть до антропософии Рудольфа Штейнера[420]) и пробовал на себе мантию Учителя. Важно не отождествлять Тарковского с его же персонажем Александром, который отрекается от самого драгоценного в нелепой попытке отвратить мировую катастрофу. Подвиг Тарковского – акт видения, а не разрушения. Аскетизм Тарковского также отличается от практики монаха Памве, о котором Александр рассказывает сыну в начале картины. Тарковский не культивирует слепую веру, которая отворачивается от вещественного мира; он, скорее, заостряет зрение на самой этой вещественности. В конечном счете «Жертвоприношение» – это не плач по утерянному прошлому, а бесстрашное столкновение с самой стихией времени, которая проявляется в постоянно меняющихся фактурах видимого мира.

Жертвоприношение Александра вообще представлено как неудача, приводящая лишь к окончательному распаду его семьи и к его заключению в психиатрическую больницу. По мере того как апокалиптический подвиг растворяется в неприглядной домашней ссоре, от него остаются лишь атмосферные испарения. Возможно, именно это имел в виду Тарковский, когда говорил о важности атмосферы в своих фильмах. В соответствии с классическим «триединством» – места, времени и действия – «Жертвоприношение» представляет собой почти непрерывную запись травмы[421]. Единственные пробелы во времени заполнены снами и видениями, которые осложняют сюжет, но не задерживают его безжалостного шествия к предопределенному исходу. Место действия, согласно Тарковскому, создает «впечатление полной пустынности»[422]. Единство эстетического оформления обеспечивается использованием лишь одного закадрового музыкального сочинения (из «Страстей по Матфею» Баха) и одного произведения живописи – «Поклонения волхвов» Леонардо, которое висит на стене в доме героя и по колористике соответствует сепии, доминирующей в сдержанной палитре фильма. Однако этот аскетизм был лишь условием для максимально точного расчета в съемках фильма, который строит такие сложные складки во времени и пространстве, что зритель теряет чувство реальности и предается голой стихии времени.

В своем акустическом оформлении «Жертвоприношение» возвращается к радиопостановке Тарковского «Полный поворот кругом»: как и там, воздух здесь приносит шум чаек и дальних гудков, дорисовывая голые контуры пейзажа и в то же время растворяя его в окружающем мире природы и истории. Съемки якобы протекали в птичьем заповеднике в брачный сезон, поэтому весь звук пришлось записать в студии. Скрипы пола и дверей в доме были воссозданы у себя дома звукорежиссером Ове Свенссоном, который также записал звук шагов каждого персонажа в различной обуви, чтобы избежать однообразного звука шагов в предыдущих картинах Тарковского. Помимо Баха, использовались записи японской бамбуковой флейты, которую слушает Александр на своей современной стереосистеме, и пастушьих окриков, записанных в 1950-е годы из дальних шведских деревень по телефону. В обоих случаях таинственность самих звуков усиливается многослойной технологической медиацией. Таким образом звуковое оформление фильма подчеркивает, что он прежде всего пытается зафиксировать невидимую атмосферу суровых ветров, захлестывающих землю, пронизывающих дом через открытые окна и доносящих страхи предстоящей войны.

Хотя атмосфера по определению понятие туманное, Тарковский часто говорил о ней как о чем-то подлежащем эмпирической проверке. Он считал, например, что Довженко был «первым режиссером, для которого проблема атмосферы была особенно важной»[423]. Вадим Юсов метко определяет атмосферу как «взаимодействие человека со средой»[424]. У Тарковского же одно из наиболее убедительных определений относится к «Сталкеру», который «не удивляет и не развлекает неожиданными сменами места действия, сюжетной интригой. Это, на мой взгляд, поможет зрителю полнее увидеть великую возможность и поэтическую сущность кино – вглядываться в псевдообыденное течение жизни. Поэтическую атмосферу не нужно создавать специально. Она сама возникнет из задачи, которую решает автор. Если задача тому соответствует, конечно. Атмосфера возникает как результат, как следствие возможности сосредоточиться на главном»[425]. Впрочем, приблизительно в то же время Тарковский подчеркивал, что «необходимо свести на нет всяческие туманности и недоговоренности, все то, что принято называть “поэтической атмосферой” фильма. Такую атмосферу обычно как раз и стремятся старательно и специально создать на экране. <…> А мне в моей новой картине, повторяю, хочется сосредоточиться на главном – и, надо полагать, тогда-то и возникнет атмосфера более активная и эмоционально заразительная, чем это было до сих пор в моих фильмах»[426]. Именно в «Жертвоприношении» Тарковский доводит до предела это стремление свести все к созданию «активной» атмосферы, лишенной «туманностей и недоговоренностей».

В «Жертвоприношении» стихии кино приведены в близкое соответствие стихиям природы. Суровая земля, на которой кое-как приспособились жить, находится под постоянной угрозой. Святыня, которую Александр возводит из коряг, свидетельствует не меньше об отсутствии жизни, чем о ее потенциальности. В доме хранится целый мир культурных знаков – от картины Леонардо до подарков, преподнесенных Александру на день рождения (старинная карта, альбом древнерусских икон), от записей японской флейты до тревожных новостей по телевизору, – которые все сгорают дотла в огненном жертвоприношении героя. Длинный план, охватывающий этот поступок единым взором, заимствует свое величественное безразличие у моря, которое все время стоит на краю ландшафта как немой свидетель. В конце этого тяжелейшего дня встает вопрос, с каким можно обратиться ко всему творчеству Тарковского: возможно ли, что разрушительные стихии вновь превратят мир в лоно жизни? Но все зависит от хрупкого дыхания больного мальчика, который остается один под огромным суровым небом. Вспоминается описание Тарковским виолончельной сюиты Баха в фильме Ингмара Бергмана «Шёпоты и крики»: «Благодаря Баху и отказу от реплик персонажей в сцене возник как бы некий вакуум, некое свободное пространство, где зритель ощутил возможность заполнить духовную пустоту, почувствовать дыхание идеала»[427]. Однако вспоминается и замечание Тарковского по поводу «Назарина» Луиса Бунюэля: по всему фильму ощущается «“дуновение чумы”, схваченное прямо-таки невероятным образом, как медицинский факт»[428]. День рождения Александра в «Жертвоприношении» – это «Пир во время чумы», только без пира. Поглощение дома огнем освобождает мальчика от тяжелого семейного и культурно-исторического наследства и дает ему возможность построить свой дом на земле, которую он завоюет у враждебной природы, – а нас оно освобождает от идеологического замысла фильма и возвращает в мир обновленными и повернутыми в сторону открытого будущего.

«Дуновение чумы». Кадр из фильма «Назарин» (1959), режиссер Луис Бунюэль

В центре «Жертвоприношения» стоит театральная семья. И Александр, и его жена Аделаида – бывшие актеры, а теперь Александр на хорошем счету как критик и преподаватель эстетики. Когда Александр просыпается в смятении после апокалиптической ночи, он звонит редактору, чтобы проверить, существует ли еще мир, как будто лишь театр и литература обеспечивают ему связь с внешним миром. В своих приветственных телеграммах по поводу дня рождения коллеги Александра называют его Ричардом и князем Мышкиным, очевидно в память о старых ролях. Действительно, «Жертвоприношение» – это наиболее театральный фильм Тарковского.

Достоевский также чувствуется по всему фильму; в каком-то смысле «Жертвоприношение» – это и есть экранизация романа «Идиот», о которой Тарковский мечтал уже в 1967 году. Фильм также многим обязан Чехову и может рассматриваться как ответ Никите Михалкову на «Неоконченную пьесу для механического пианино» (1977). Однако подводное течение Шекспира еще сильнее. Александр прерывает философскую тираду гамлетовским возгласом (произнесенным по-английски): «Words, words, words!» («Слова, слова, слова!»). Подобно Гамлету в интерпретации Тарковского, Александра постоянно тянет совершить противный его природе акт насилия. Однако когда он натыкается на миниатюрный макет собственного дома, подаренный ему сыном на день рождения, его страх больше напоминает страх Клавдия (в сцене «Мышеловка»), как будто модель свидетельствует о совершенном им, но оставшемся тайным преступлении. Он цитирует «Макбета» (снова по-английски): «Which of you have done this? The Lords» («Кто из вас это сделал? Господа»; iii. iv. 49). Любопытно, что, хотя вопрос задает сам Макбет, когда появляется призрак убитого им Банко, последние два слова («The Lords») на самом деле составляют сценическое указание, обозначающее лишь то, кому принадлежат следующие строки. (Поскольку призрак не виден «господам», то они спрашивают Банко недоуменно: «What, my good lord?» («Что, господин?».) Если это не нехарактерная для Тарковского и ничего не значащая небрежность, то кажется, будто Александр не только видит материализацию какой-то своей вины, но и создает своих же посторонних свидетелей, может быть в надежде, что они опровергнут его вину. Но в чем же заключается его вина? Ясно, что она лежит глубоко в прошлом, возможно, в самой основе дома и семейного уклада. Аделаида дает понять, что Александр привез ее из Лондона под ложным предлогом, так как он не предупредил о своем намерении уйти из театра и жить затворником на этом пустынным мысе. В общем, нам определенно не говорят об источнике его вины и мы не можем знать наверняка, однако примечательно, что глубина семейной драмы достигается не столько наслоением образов (как в «Зеркале» и в «Ностальгии»), сколько словесными и физическими жестами персонажей, и драма усугубляется больше метадраматическими, нежели метакинематографическими ссылками.

В своем следовании классическому «триединству» «Жертвоприношение» стоит ближе всего к «Сталкеру». Главные персонажи образуют две команды: с одной стороны стоят Александр, почтальон Отто и ведьма Мария, с другой – врач Виктор и три остальные женщины, две из которых влюблены в Виктора. Главы обеих команд готовят жертвоприношение: Александр собирается сжечь дом, тогда как Виктор эмигрирует в Австралию, отрекаясь от своего общественного положения и романтических привязанностей. Оба мужчины постоянно оказываются в параллельных положениях; после объявления о военном кризисе, например, Александр угощает Отто коньяком, тогда как Виктор дает Аделаиде и Марте успокоительное. Все вещи и образы вовлекаются в их взаимоотношения; даже альбом икон, который излучает почти единственный свет надежды для Александра, – это подарок от Виктора, подпорченный его неискренностью. Основное яблоко раздора – мальчик, который молчаливо наблюдает, как его родители требуют от него невозможного. Мальчик ни разу не появляется на главной сцене этой тяжбы, то есть на первом этаже дома, оставаясь или на улице, или в своей комнате на втором этаже. Одного его взора недостаточно, чтобы сберечь всю семью.

Зато кинокамера играет гораздо более активную роль в исследовании помещений дома, постепенно зашкаливая степень напряжения до точки взрыва. Во-первых, камера усугубляет театральность фильма. За исключением кошмара Александра и сцены в доме Марии, камера остается целиком привязанной к дому Александра. Ни в одном другом фильме Тарковский так много не пользовался стационарной камерой, например в кадрах с детской кроваткой или диваном Александра. В сценах с Отто, например когда он преподносит Александру карту или умоляет Александра переспать с Марией, персонажи разыгрывают сложный танец, чтобы все время оставаться в поле зрения стационарной камеры. Порой кажется, будто Тарковский жертвует одним их своих наиболее драгоценных достижений – мобильной кинокамерой. Однако в конце концов эти акты отречения приводят к одному из самых длинных, сложных и виртуозных планов во всей истории кино. Если этот заключительный план призван оправдать или даже искупить кино как средство изображения, то «Жертвоприношение» в целом призвано искупить образ.

Судьба образа в «Жертвоприношении» больше всего связана с Отто, который является единственным полностью посторонним человеком в доме (даже исландка Мария работает в доме). Один Отто расширяет кругозор Александра за пределами дома, принося поздравительную телеграмму от коллег и даря ему старинную карту. В этом смысле он просто выполняет посредническую функцию почтальона. Он также дает Александру велосипед, на котором он (как позже и Мария) уезжает за тесные пределы дома. Но Отто также и актер, например когда он зрелищно падает с велосипеда и притворяется, что сердится, перед мальчиком. Порой в его движениях и жестах чувствуется Чарли Чаплин, как будто он пытается превратить внутреннюю драму Александра в киноаттракцион.

Модель дома в фильме «Жертвоприношение»

Взаимоотношения Отто и Александра также основаны на образах, хотя Александр до странности нечувствителен к ним. (Стоит обратить внимание на то, что Александр бросил театр, потому что он уже не мог играть.) Когда Отто настаивает на подлинности подаренной им карты, Александр полностью отрицает возможность подлинного образа, восклицая: «Эта Европа похожа на Марс; в ней нет ничего общего с реальностью». Когда Отто пытается разглядеть «Поклонение волхвов» Леонардо, Александр объясняет, что это лишь копия под стеклом, лишенная фактуры. Однако даже от этой «копии» Отто шарахается в ужасе. Отто также помогает сыну Александра построить макет дома, который наводит на Александра необъяснимый ужас. Наконец, Отто рассказывает историю фотопортрета женщины, снятого в 1960 году, который после проявки показывает и сына женщины в том виде, в котором он сохранился на непроявленной фотографии, снятой перед его смертью на войне в 1940-м. Этот рассказ предполагает существование отдельного измерения образа, или воображаемого, в котором время оказывается обратимым процессом. Если для Александра (профессора этики) образы не могут быть более чем воспроизведением других образов, без существенных связей с памятью или совестью человека, то для Отто они более реальны, чем сам мир.

Напряжение, царящее в личных отношениях между Отто и Александром, отражает более фундаментальное напряжение между верой Отто в воображаемое и поиском более осязаемого и решительного искупления со стороны Александра. Дело не только в том, что Отто принимает идею вечного возвращения; в ответ на ницшеанские размышления своего друга Александр отрицает возможность построить любую «модель» Вселенной – это превратило бы его строителя в демиурга. Отто отвечает парафразой Священного Писания: «Вера дарована вам, и это будет по мере вашей веры» (Послание к Римлянам святого апостола Павла, 12, 3–6). Вообще, один лишь Отто вводит сверхъестественные факторы в фильм, делясь своим собранием 284 фантастических рассказов, объясняя потерю сознания прикосновением «падшего ангела» и настаивая на том, что Мария – ведьма. Его несколько зловещее чудачество не позволяет использовать его как ориентир при интерпретации фильма. В каком-то смысле Отто непосредственно портит задуманное Тарковским полное отречение от культурного наследия. Здесь, как и в каждом фильме Тарковского, отсутствует такой авторитетный персонаж, который мог бы служить рупором режиссерской мысли. Каркас «Жертвоприношения» может считаться вполне драматическим, даже театральным, однако его атмосфера создается на перекрещивающихся взорах и видениях, в которые вовлечен и зритель.

В «Жертвоприношении» ясно прочерчивается трехчастная поэтика пространства Тарковского: природа, дом, храм. Хрупкая оболочка дома легко пронизывается стихиями, так же как дождь идет в доме в «Солярисе», а огонь и ветер поглощают дом в «Зеркале». Но в этих картинах разрушенный стихиями дом останется как освященная земля, хранящая память о прошедшей на ней жизни. В «Жертвоприношении» же дом уже перестал существовать как таковой, разделившись на верхний и нижний этажи. Маленькая роща у дома – уже своего рода святилище, где Александр находит жертвенный предмет в виде модели своего дома, подобного миниатюрному ковчегу, который Ной держит в руках на древнерусских иконах. Здесь же Александр переживает первое видение и встречает Марию, свою спасительницу. Сами стены дома как будто сотканы из света и воздуха. Драма касается определения и защиты пределов дома как пределов видения.

Дело не только в том, что Александру приходится входить в дом и выходить из него тайком или что Виктор столь нагло нарушил его святость, впутавшись в отношения с женой Александра и ее дочерью. Сами стихии постоянно вторгаются в дом, что видно по вдувающимся внутрь занавескам и резкому, быстро меняющемуся освещению. Когда персонажи подходят к окнам, они попадают в резко контрастное освещение, подобное старому черно-белому телевизору или зернистой фотографии, как будто движение около периметра высасывает жизнь из изображения. Дом оказывается менее зависимым от физических стен, чем от своего центрального местоположения в динамике; дом – это место, где тебя видят с наибольшей интенсивностью, причем видят насквозь. Когда Александр решается на разрушение физического здания, он становится невидимым для других, а они – для него.

Складки в пространстве возникают уже в самом начале фильма, когда Александр садится посреди деревьев в роще и погружается в философские размышления, как бы обращенные к сыну, который на самом деле уже давно отошел от него. Движение кинокамеры сквозь деревья и таинственный женский голос, будто принесенный ветром, обнаруживают неожиданные складки в пасторальной роще. Вдруг испугавшись, Александр замечает отсутствие сына и зовет его, однако, когда мальчик подбегает сзади, Александр толкает его наземь, после чего у того идет кровь из носа. Александр сам валится на землю, и мы видим (вероятно, глазами Александра), уже в черно-белом изображении, пустынный асфальтированный двор, полный мусора и пересекаемый струей воды. Звук льющейся воды придает убедительности этому образу, но все еще звучащий женский голос подрывает нашу веру в его объективность; священная роща еще витает над апокалиптическим городом. Когда кинокамера опускается, мы видим стекло, замазанное краской или кровью, в котором вверх ногами отражается городской пейзаж. Следующий кадр (уже в цвете) показывает, как Александр перелистывает альбом древнерусских икон. Весь эпизод с первым сном Александра напоминает четвертую новеллу в «Андрее Рублёве», когда разгневанный ослеплением каменщиков Андрей замазывает стену пеплом, после чего он преодолевает творческий кризис и наконец приступает к изображению Страшного суда. Как в «Андрее Рублёве», так и в «Жертвоприношении», разбитый вдребезги мир можно собрать лишь непрерывным, внимательным взором.

Используя терминологию Жака Лакана, можно сказать, что икона разрешает кризис в воображаемом и восстанавливает символический порядок мира; однако интерес Тарковского остается прикованным к специфическим образам в их вещественном бытии. С наибольшей интенсивностью взоры перекрещиваются в стеклах окон и висящей в комнате Александра картины Леонардо. Когда Мария уходит из рощи, звуки японской бамбуковой флейты предвещают новый эпизод, который начинается с того, что мальчик просыпается в своей детской кроватке и прислушивается к стуку в дверь и к голосам Александра и Отто. Пока продолжается разговор, мы видим дерево, отраженное в стекле над картиной Леонардо, а потом (после монтажной склейки) – Отто и Александра, рассматривающих картину. Отто отворачивается в ужасе и отходит за стеклянную дверь. Стекло двери становится видным, потому что в нем отражается Александр, к тому же оно запотевает от дыхания Отто. В соответствии со своим призванием посредника Отто делает видимым сам факт медиации, овеществляя ту атмосферу, которая поддерживает зрение и всю жизнь воображения. Если звенящие бокалы наиболее чутко регистрируют угрозу военных налетов, то стекла окон, зеркал и картин регистрируют то пространство, в котором только и возможно человеческое общение.

Отто и Александр у дивана. Кадр из фильма «Жертвоприношение»

Стекло над картиной собирает Александра и Отто в единый образ, но оно бессильно воссоединить семью, члены которой уже перестали обращать внимание друг на друга. Уловив свое отражение, Александр идет к стереосистеме и выключает японскую флейту, после чего становится слышен голос главы государства, вещающий из телевизора на первом этаже. Остальные персонажи выстроены перед мелькающим изображением в телевизоре и погружены в его призрачное освещение. Когда Александр подходит, камера отворачивается от Отто и показывает всех остальных персонажей. Наверху звонит телефон, но все взоры прикованы к телевизору, и лишь Александр реагирует, когда вещание вырубают; другие остаются на месте как зачарованные. Раздробленность семьи достигает предела, когда Отто подходит сперва к Аделаиде, а затем к Марте; обе его отгоняют и обращаются к Виктору: «Хоть ты что-нибудь сделай!» – кричит Аделаида по-английски, а потом зовет к себе мальчика («Little man!»), с которого эпизод и начался. Виктор обнаруживает, что телефон не работает. Может быть, до сих пор их всех и держал вместе лишь взор мальчика, но теперь он спит наверху. Кинокамера же продолжает плавно двигаться от персонажа к персонажу, но не может одолеть расколы в семейном пространстве.

Отто и Александр отражаются в картине Леонардо. Кадр из фильма «Жертвоприношение»

Отто и Александр по обе стороны оконного стекла. Кадр из фильма «Жертвоприношение»

Акустическое оформление фильма также полно непоследовательностей, которые подрывают нашу уверенность в понимании происходящего. На миг шум от телевизора как бы превращается в звук флейты. Иные необъясненные звуки – барабанная дробь или звон катящейся по паркету монеты – дезориентируют. Помимо сведений от ненадежного Отто, все представление о Марии как о таинственной ведьме восходит к ее музыкальной теме – народному пению, которое слышится в роще и во снах Александра и которое ведет его из дома через затопленную равнину в ее дом. Сон заканчивается ревом реактивных самолетов, но неясно, летят они в воображении или наяву. Впрочем, воображение и явь уже слились до такой степени, что совет Отто переспать с Марией во избежание ядерной войны может уже показаться вполне резонным.

Вот в этот самый момент психологическая драма делает резкий поворот в сторону сверхъестественного, и сны становятся похожими на пророческие видения. Третий (и последний) сон Александра начинается (снова в черно-белом), пока он и Мария парят над ее кроватью в страстном объятии. Шведские пастушьи окрики перемежаются со звуками бамбуковой флейты, а картинка (в высокой резкости) показывает толпу в городском дворе, затем замазанное стекло и сына Александра, неподвижно лежащего в кровати (причем жив он или мертв, мы не знаем). Потом идет кадр с Марией в одежде и с прической Аделаиды. «Поклонение волхвов» Леонардо при переменчивом освещении наплывом переходит в цветной кадр с голой Мартой, гоняющей кур по коридору дома. Кинокамера движется вправо за Аделаидой, которая идет по другому коридору в комнату, где Александр спит на диване под картиной Леонардо. Просыпаясь, он восклицает «Мама!», встает и выключает японскую музыку, которая, однако, стихает не сразу. Опомнившись, Александр звонит своему редактору, чтобы удостовериться, что мир еще стоит, но на самом деле он убеждается в этом лишь тогда, когда стукается коленом об стол, после чего он продолжает хромать до конца фильма. Но если теперь это явь, то мы уже не можем с определенностью сказать, когда, собственно, начался сон, кто его видел и вообще было ли это сном.

Вернемся к моменту, когда Отто и Александр ведут разговор по обеим сторонам стеклянной двери. Было бы относительно легко бросить тень сомнения на рассказы Отто о таинственной фотографии, о мистическом ужасе, внушаемом ему картиной Леонардо, или о сверхъестественных силах Марии, так же как можно найти более или менее разумное объяснение (хотя бы в пределах повествовательной или образной логики произведения) для таинственной гостьи в «Зеркале» или для материализации зеркального отражения героя в сценарии «Гофманиана». Необъяснимым во всех трех произведениях остаются не те или иные сюжетные подробности, а материальный след, или, скорее, конденсация, сверхъестественным образом возникшая на веществе этого мира. При этом Тарковского интересует не столько сверхъестественный мир, сколько факт его вещественного присутствия в мире этом.

Сила всех фильмов Тарковского – порой нелепых в своем замысле, безмерно требовательных в своей повествовательной и образной реализации – в том, что они делают осязаемыми сами фактуры медиации. Телесность делается выразительной, а фантазия – вещественной. Факт исполняется потенциальности, а потенциальность – фактичности. И тут, на экране, стихии кино восстанавливают стихии жизни.

В своей книге «Атмосфера. Популярная метеорология» (1888) французский фантаст Камиль Фламмарион опубликовал гравюру в немецком стиле XVI века с изображением птолемеевского космоса, в котором Земля окружена сферой из воздуха, огня и воды. Путнику Земля кажется хрупкой конструкцией, повисшей среди потоков трех остальных стихий, на грани распада. В поисках более надежной почвы путник заглядывает за пределы этой сферы.

Неизвестно, откуда Фламмарион взял гравюру; возможно, он сам ее и смастерил. Однако за истекшие годы она стала столь символичной для участи человеческой, что превратилась в постоянную точку отсчета. К ней возводят, например, финал фильма «Шоу Трумана» (1998), в котором главный герой (Джим Керри) сталкивается с пределами телевизора, в котором он прожил всю свою жизнь. В своем романе «Джан» (1935) Андрей Платонов развил гравюру в целое аллегорическое повествование: «Картина изображала мечту, когда земля считалась плоской, а небо – близким. Там некий большой человек встал на землю, пробил головой отверстие в небесном куполе и высунулся до плеч по ту сторону неба, в странную бесконечность того времени, и загляделся туда. И он настолько долго глядел в неизвестное, чуждое пространство, что забыл про свое остальное тело, оставшееся ниже обычного неба. На другой половине картины изображался тот же вид, но в другом положении. Туловище человека истомилось, похудело и, наверно, умерло, а отсохшая голова скатилась на тот свет – по наружной поверхности неба, похожего на жестяной таз, – голова искателя новой бесконечности, где действительно нет конца и откуда нет возвращения на скудное, плоское место земли».

Камиль Фламмарион (?). Гравюра из книги «L’Atmosphere». 1888

Платонов предупреждает об опасности, подстерегающей любого, кто пытается заглянуть за пределы «обычного неба», не будучи укорененным в «остальном теле». Лишь на самой грани атмосфера позволяет искателю примирить видение с существованием.

Тарковский, как я его понимаю, всецело согласен с предостережением Платонова. Он дорожил своей способностью твердо стоять на земле – в общественных и профессиональных системах, в эстетических и духовных традициях и в конкретных пространствах дома и природы. Однако как кинорежиссер он больше всего заботился о роли образа, особенно кинообраза, в опосредовании земного существования. Язык, повествование и даже все воображаемое (как социальное, так и индивидуальное) входят в конфигурации, в которых тело может обрести форму и войти в поток истории. Однако, судя по фильмам Тарковского, эти конфигурации обладают подлинностью лишь тогда, когда они предаются пламени времени, которое сопротивляется прямому изображению. Посредством сложной ткани синхронизаций и десинхронизаций, сталкивая звук и образ, речь и зрение, Тарковский сшил видимый мир по швам времени, отказывая нам в нашем желании непрерывности, возвращая нас к чувственному восприятию мира в его непостижимой сложности. В конце концов, подобно «небесному куполу» в гравюре Фламмариона, экран предлагает возможность обновить условия опыта, обновить само время посреди перекрещивающихся взоров и материальных стихий.

Фильмография Андрея Тарковского

«Убийцы», 1956, ч/б, 19 мин.

Производство: Всероссийский государственный институт кинематографии им. С.А. Герасимова (ВГИК)

Режиссеры: Марика Бейку, Александр Гордон, Андрей Тарковский

Сценарий: Александр Гордон, Андрей Тарковский, на основе одноименного рассказа американского писателя Эрнеста Хемингуэя

Операторы: Александр Рыбин, Альфредо Альварес

В ролях: Юлий Файт (Ник Адамс), Александр Гордон (Джордж), Юрий Дубровин (1-й посетитель), Валентин Виноградов (Эл), Вадим Новиков (Макс), Андрей Тарковский (2-й посетитель), Василий Шукшин (Оле Андерсон)

«Сегодня увольнения не будет», 1958, ч/б, 47 мин.

Производство: совместное производство учебной студии ВГИКа и Центральной студии телевидения

Продюсер: А. Котошев

Режиссеры: Александр Гордон, Андрей Тарковский (руководители – И. Жигалко[429], Е. Фосс; мастерская профессора Михаила Ромма)

Сценарий: Александр Гордон, Ирина Маховая, Андрей Тарковский

Ассистент режиссера: А. Купцова

Операторы: Лев Бунин, Эрнст Яковлев (руководитель – доцент Константин Венц)

Ассистент оператора: В. Пономарёв

Композитор: Юрий Мацкевич

Звукооператор: Олег Полисонов

Художник: Семён Петерсон

Военный консультант: подполковник И. Склифус

В ролях: Олег Борисов (капитан Галич), Алексей Алексеев (Гвелесиани), Пётр Любешкин (Вершинин), Олег Мокшанцев (Вишняков), Владимир Маренков (Васин), Игорь Косухин (Цигнадзе), Леонид Куравлёв (Морозов), Станислав Любшин (Садовнико), Алексей Смирнов (человек в ковбойке), Алексей Добронравов (доктор Кузьмин), Нина Головина (жена Галича)

«Каток и скрипка», 1960, цв., 46 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм». Творческое объединение писателей и киноработников

Продюсер: А. Каретин

Режиссер: Андрей Тарковский

Ассистент режиссера: О. Герц

Сценарий: Андрон Кончаловский, Андрей Тарковский

Оператор: Вадим Юсов

Монтаж: Любовь Бутузова

Редактор: С. Бахметьева

Художник: Савет Агоян

Комбинированные съемки: операторы – Б. Плужников, В. Севостьянов, художник – А. Рудаченко

Звукорежиссер: Владимир Крачковский

Композитор: Вячеслав Овчинников

Дирижер: Арам Хачатурян

Костюмы: Анна Мартинсон. Грим: А. Макашёва

В ролях: Игорь Фомченко (Саша), Владимир Заманский (Сергей), Наталья Архангельская (девушка с соседнего катка), Марина Аджубей (девочка в музыкальной школе), Таня Прохорова (девочка во дворе), Антонина Максимова (мама Саши), Людмила Семёнова (учительница музыки), Галина Жданова (соседка), Саша Ильин (ученик музыкальной школы), Марина Фигнер (мама ученика музыкальной школы), Юра Бруссер, Слава Борисов, Саша Витославский, Коля Казарёв, Гена Клячковский, Игорь Коровиков, Женя Федченко

«Иваново детство», 1962, ч/б, 95 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм»

Продюсер: Глеб Кузнецов

Режиссер: Андрей Тарковский

Ассистент режиссера: Георгий Натансон

Сценарий: Михаил Папава, Владимир Богомолов

Редактор: Е. Смирнов

Оператор: Вадим Юсов

Монтаж: Людмила Фейгинова

Художник: Евгений Черняев

Комбинированные съемки: оператор – Валерий Севостьянов, художник – С. Мухин

Звукорежиссер: Инна Зеленцова

Дирижер: Арам Хачатурян

Композитор: Вячеслав Овчинников

Грим: Л. Баскакова

Военный консультант: полковник Г. Гончаров

В ролях: Николай Бурляев (Иван Бондарев), Валентин Зубков (капитан Холин), Евгений Жариков (старший лейтенант Гальцев), Степан Крылов (старшина Катасонов), Николай Гринько (подполковник Грязнов), Валентина Малявина (Маша), Владимир Маренков (Малышев), Дмитрий Милютенко (безумный старик), Ирина Тарковская (мать Ивана), Николай Сморчков (старшина), Андрей Михалков-Кончаловский (солдат), Иван Савкин (солдат), Вера Митурич (девочка на грузовике)

«Андрей Рублёв», 1969 (в советский прокат вышел в 1971 г.), ч/б и цв., 185 мин.; первая версия – «Страсти по Андрею», 1966, 205 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм». Творческое объединение писателей и киноработников

Продюсер: Тамара Огородникова

Режиссер: Андрей Тарковский

Второй режиссер: Игорь Петров

Практикант-режиссер: Б. Оганесян

Ассистенты режиссера: А. Мачерет, М. Волович, А. Николаев

Сценарий: Андрей Михалков-Кончаловский, Андрей Тарковский

Редакторы: Н. Беляева, Лазарь Лазарев

Главный оператор: Вадим Юсов

Оператор: Валерий Севостьянов, ассистенты оператора – Л. Андрианов, Р. Рувинов, П. Судилин

Монтаж: Людмила Фейгинова, Татьяна Егорычева, Ольга Шевкуненко

Художник-декоратор: Е. Кораблёв; ассистенты художника – Т. Исаева, Л. Перцев

Художники: Евгений Черняев при участии Ипполита Новодерёжкина и Сергея Воронкова

Комбинированные съемки: оператор – Валерий Севостьянов, художник – Павел Сафонов

Звукорежиссер: Инна Зеленцова

Композитор: Вячеслав Овчинников

Костюмы: Лидия Нови, Майя Абар-Барановская

Грим: Вера Рудина, Максут Аляутдинов, С. Барсуков

Консультанты: Владимир Пашуто, Мария Мерцалова, Савелий Ямщиков

В ролях: Анатолий Солоницын (Андрей Рублёв), Иван Лапиков (Кирилл), Николай Гринько (Даниил Чёрный), Николай Сергеев (Феофан Грек), Ирма Рауш (дурочка), Николай Бурляев (Бориска Моторин), Юрий Назаров (великий князь / малый князь), Юрий Никулин (монах Патрикей), Ролан Быков (скоморох), Михаил Кононов (Фома), Николай Граббе (сотник Степан), Степан Крылов (начальник колокольных литейщиков), Анатолий Обухов (монах Алексей), Болот Бейшеналиев (татарский хан), Б. Матысик (Пётр), Владимир Титов (Сергей), Николай Глазков (Ефим), Владимир Васильев (монах), Зинаида Воркуль (Мария), Александр Титов (Степан), Дмитрий Орловский (старый мастер), Николай Кутузов (старший игумен), Нелли Снегина (Марфа), Асанбек (Арсен) Умуралиев (татарин, издевающийся над дурочкой), Вячеслав Царёв (Андрейка), Тамара Огородникова (Мария, мать Иисуса), Ирина Мирошниченко (Мария Магдалина), Виктор Волков (резчик), Игорь Донской (Христос), Семён Бардин, Иван Быков, Георгий Сочевко, Володя Гуськов, Наталья Радолицкая, Искендер Рыскулов, К. Александров, Е. Борисовский, Т. Макаров, Г. Покорский

«Солярис», 1972, цв., 169 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм». Творческое объединение писателей и киноработников

Продюсер: Вячеслав Тарасов

Режиссер: Андрей Тарковский

Второй режиссер: Юрий Кушнерёв

Ассистенты режиссера: Арнольд Идес, Лариса Тарковская, Мария Чугунова

Сценарий: Андрей Тарковский, Фридрих Горенштейн, по мотивам одноименного фантастического романа Станислава Лема

Редакторы: Нелли Боярова, Лазарь Лазарев

Главный оператор: Вадим Юсов

Оператор: Евгений Шведов, ассистенты оператора – Юрий Невский, Владимир Шмыга

Монтаж: Людмила Фейгинова

Художник: Михаил Ромадин

Комбинированные съемки: оператор – Василий Севостьянов, художник – Александр Клименко

Звукооператор: Семён Литвинов

Композитор: Эдуард Артемьев

Музыкальное сопровождение: Иоганн Себастьян Бах

Декораторы: С. Гаврилов, В. Прокофьев

Художник-фотограф: Владимир Мурашко

Художник по костюмам: Нэлли Фомина

Грим: В. Рудина

Консультанты: Л. Лупичев, И. Шкловский

В ролях: Донатас Банионис (Крис Кельвин), Наталья Бондарчук (Хари), Юри Ярвет (Снаут), Владислав Дворжецкий (Анри Бертон), Николай Гринько (Ник Кельвин, отец Криса), Анатолий Солоницын (Сарториус), Ольга Барнет (мать Криса в молодости), Виталий Кердимун (сын Бертона), Ольга Кизилова («гостья» Гибаряна), Татьяна Малых (племянница Криса), Александр Мишарин (председатель комиссии), Баграт Оганесян (Тархье), Тамара Огородникова (тетка Криса Анна), Сос Саркисян (Гибарян), Юлиан Семёнов (председатель научной конференции), Виталий Стацинский (Крис в юности), Георгий Тейх (профессор Мессенджер), Валентина Суменова

«Зеркало», 1974, цв., 108 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм». Четвертое творческое объединение

Продюсер: Эрнст Вайсберг

Режиссер: Андрей Тарковский

Ассистенты режиссера: Лариса Тарковская, Валерия Харченко, Марианна Чугунова

Второй режиссер: Юрий Кушнерёв

Сценарий: Александр Мишарин, Андрей Тарковский; стихи Арсения Тарковского

Редакторы: Нелли Боярова, Лазарь Лазарев

Главный оператор: Георгий Рерберг, ассистент оператора – В. Иванов

Операторы: А. Николаев, И. Штанько

Монтаж: Людмила Фейгинова

Художник: Николай Двигубский

Оператор комбинированных съемок: Ю. Потапов

Звукооператор: Семён Литвинов

Композитор: Эдуард Артемьев

Музыкальное сопровождение: Иоганн Себастьян Бах, Джованни Баттиста Перголези, Генри Пёрселл

Художник-фотограф: Владимир Мурашко

Художник по костюмам: Нэлли Фомина

Грим: В. Рудина

В ролях: Маргарита Терехова (Маша, мать Алексея / Наталья, жена Алексея), Филипп Янковский (Алёша, 5 лет), Олег Янковский (отец Алексея), Игнат Данильцев (молодой Алексей (12 лет) / Игнат), Николай Гринько (директор типографии), Алла Демидова (Лиза), Юрий Назаров (военный инструктор), Анатолий Солоницын (доктор), Иннокентий Смоктуновский (голос Алексея, рассказчика), Лариса Тарковская (жена доктора Надежда), Мария Тарковская (пожилая мать Алексея), Тамара Огородникова (няня/соседка), Юрий Свентиков (Юрий), Диего Гарсия (испанец), Анхель Гутьеррес (беженец из Испании), Тереза Дель Боске (испанка), Татьяна Дель Боске (испанка), Тереза Рамез (испанка), Л. Корресер (испанец), Татьяна Решетникова, Е. Дель Боске

«Сталкер», 1979, цв., 161 мин.

Производство: киностудия «Мосфильм». Второе творческое объединение

Административная группа: Т. Александровская, В. Вдовина, В. Мосенков

Продюсер: Александра Демидова

Режиссер: Андрей Тарковский

Второй режиссер: Лариса Тарковская

Ассистенты режиссера: Мария Чугунова, Евгений Цымбал

Практикант-режиссер: Ара Агаронян

Сценарий: по оригинальному сценарию братьев Стругацких, написанному по мотивам их повести «Пикник на обочине»

Стихи: Фёдор Тютчев, Арсений Тарковский

Редактор: А. Степанов

Главный оператор: Александр Княжинский

Операторы: Нана Фудим, Сергей Наугольных, ассистенты операторов – Г. Верховский, С. Зайцев

Монтаж: Людмила Фейгинова, ассистенты монтажера – Т. Алексеева, В. Лобкова

Художники-постановщики: Андрей Тарковский, Александр Бойм

Художники: Рашит Сафиуллин, Владимир Фабриков

Звукорежиссер: Владимир Шарун

Дирижер: Эмин Хачатурян

Композитор: Эдуард Артемьев

Музыкальный редактор: Раиса Лукина

Художник по костюмам: Нэлли Фомина

Грим: В. Львов

В ролях: Александр Кайдановский (Сталкер), Алиса Фрейндлих (жена Сталкера), Николай Гринько (профессор), Анатолий Солоницын (писатель), Наташа Абрамова (дочь Сталкера), Файме Юрно (дама в кабриолете), Е. Костин (Люгер, буфетчик), Раймо Ренди (патрульный полицейский)

«Время путешествия» («Tempo di viaggio»), 1982, цв., 63 мин.

Производство: «Genius» s.r.l., «Radiotelevisione Italiana» (RAI)

Режиссеры: Андрей Тарковский, Тонино Гуэрра

Сценарий: Андрей Тарковский, Тонино Гуэрра

Главный оператор: Лучиано Товоли

Оператор: Джанкарло Панкалди

Монтаж: Франко Летти, ассистент монтажера – Карло Д’Алессандро

Звукорежиссеры: Эудженио Рондани, Романе Кэккаччи

Музыкальная подборка: Андрей Тарковский

Организация съемок: Франко Терилли

Переводчик: Элеонора Яблочкина

«Ностальгия», 1983, цв., 120 мин.

Производство: «Radiotelevisione Italiana» (RAI) при участии «Совинфильма» (СССР)

Представитель RAI на съемках: Лоренцо Остуни

Исполнительные продюсеры: Ренцо Росселлини, Маноло Болоньини

Продюсер: Франческо Казати

Режиссер: Андрей Тарковский

Ассистенты режиссера: Норман Моззато, Лариса Тарковская

Сценарий: Андрей Тарковский, Тонино Гуэрра

Редактор: Сезаре Нойя

Главный оператор: Джузеппе Ланчи

Оператор: Джузеппе Де Биази

Монтаж: Эрмини Марани, Амедео Сальфа, ассистент монтажера – Роберто Пуглиси

Художник-постановщик: Андреа Кризанти

Спецэффекты: Паоло Риччи

Художник-фотограф: Бруно Бруни

Звукооператор: Ремо Уголинелли

Режиссер дубляжа: Филиппо Оттони, ассистент режиссера дубляжа – Ивана Фиделе

Звуковые эффекты: Массимо Анцеллотти, Лучано Анцеллотти

Консультант по дубляжу: Денис Пекарев

Музыкальное сопровождение: Людвиг ван Бетховен, Клод Дебюсси, Рихард Вагнер, Джузеппе Верди

Консультант по музыке: Джино Пегури

Художник по костюмам: Лина Нерли Тавиани

Грим: Джулио Мастрантонио

В ролях: Олег Янковский (Андрей Горчаков), Эрланд Йозефсон (Доменико), Домициана Джордано (Эуджения), Патриция Террено (жена Горчакова), Лаура де Марки (горничная), Делия Боккардо (жена Доменико), Милена Вукотич, Омеро Капанна, Раффаель Ди Марио, Рате Фурлан, Ливио Галасси, Пьеро Вида, Елена Магоия

«Жертвоприношение» («Offret»), 1986, цв., 149 мин.

Производство: Шведский институт кино, Стокгольм; «Argos Films», Париж, при участии «Film Four International», Лондон; «Josephson & Nykvist»; Шведское телевидение / SVT 2; «Sandrew Film and Theater», Стокгольм, при содействии Министерства культуры Франции

Исполнительный продюсер: Анна-Лена Вибум

Продюсер: Катинка Фараго

Режиссер: Андрей Тарковский

Ассистенты режиссера: Керстин Эриксдоттер, Михал Лещиловский

Сценарий: Андрей Тарковский

Главный оператор: Свен Нюквист

Операторы: Ларс Карлссон, Дэн Мирман

Монтаж: Михал Лещиловский, Андрей Тарковский

Художник-постановщик: Анна Асп, ассистент художника-постановщика – Сесилия Иверсен

Спецэффекты: «Svenska Stuntgruppen», Ларс Хёглунд, Ларс Пальмквист

Звукооператоры: Ау Свенссон, Бо Перссон, Ларсом Уландер, Кристин Ломан, Вилли Петерсон-Бергер

Музыкальное сопровождение: Иоганн Себастьян Бах, шведская и японская традиционная музыка

Художник-фотограф: Арне Карлссон

Художник по костюмам: Ингер Перссон

Грим: Кьелль Густавссон, Флоренс Фукье

Переводчик: Лейла Александер

В ролях: Эрланд Йозефсон (Александр), Аллан Эдвалль (Отто), Валери Мересс (Юлия), Сьюзен Флитвуд (Аделаида), Гудрун Гисладоттир (Мария), Свен Вольтер (Виктор), Филиппа Францен (Марта), Томми Чельквист (Малыш), Пер Каллман, Томми Нордал

Участие в кинопроектах других режиссеров

«Застава Ильича», 1962

Режиссер: Марлен Хуциев

Сценарий: Марлен Хуциев, Геннадий Шпаликов

Андрей Тарковский играет роль второго плана.

«Сергей Лазо», 1967

Режиссер: Александр Гордон

Сценарий: Георге Маларчук, Андрей Тарковский (не указан в титрах)[430]

«Один шанс из тысячи», 1969

Режиссер: Левон Кочарян

Сценарий: Левон Кочарян, Артур Макаров, Андрей Тарковский

Художественный руководитель: Андрей Тарковский

«Берегись! Змеи!», 1979

Режиссер: Загид Сабитов

Сценарий: Андрей Тарковский

Другие проекты

«Полный поворот кругом», 1965, 55 мин.

Радиоспектакль по одноименной новелле Уильяма Фолкнера

Адаптация текста: Арсений Тарковский

Режиссер: Андрей Тарковский

Действующие лица и исполнители:

Александр Лазарев (Богарт, американский летчик), Никита Михалков (Клод Хоуп, офицер английского флота), Лев Дуров (Мак Джиннис, американский летчик, штурман), Николай Прокофьев (Ронни, офицер английского флота), Валентин Печников (вестовой), Игорь Охлупин (Джерри), Пётр Аржанов (приказчик), Андрей Терёхин (Жан-Пьер, мальчик), Михаил Кокшенов (матрос).

В эпизодах и массовых сценах заняты артисты московских театров.

«Гамлет», спектакль

Московский государственный театр имени Ленинского комсомола (с 2019 г. – Московский государственный театр «Ленком Марка Захарова»)

Премьера: февраль 1977

Постановка: Андрей Тарковский

Режиссер: Владимир Седов

Художник: Тенгиз Мирзашвили

Композитор: Эдуард Артемьев

Действующие лица и исполнители:

Владимир Ширяев (Клавдий), Анатолий Солоницын (Гамлет), Маргарита Терехова (Гертруда, мать Гамлета), Инна Чурикова (Офелия, дочь Полония)

«Борис Годунов», опера

М.П. Мусоргский, опера в редакции Дэвида Ллойд-Джонса. Королевский театр в Ковент-Гардене (Лондон)

Премьера: октябрь 1983

Режиссер: Андрей Тарковский

Дирижер: Клаудио Аббадо

Сценическое оформление: Николай Двигубский

Световое оформление: Роберт Брайн

Действующие лица и исполнители:

Роберт Ллойд (Борис Годунов), Филипп Лэндгридж (Шуйский), Гуинн Хауэлл (Пимен), Патрик Пауэр (юродивый), Михаил Светлев (Гришка Отрепьев), Эва Рандова (Марина Мнишек), Элизабет Байнбридж (хозяйка корчмы), Фиона Кимм (Ксения), Марта Сзирмай (няня), Джон Роджерс (Фёдор), Джон ШирлиКуирк (Rangoni), Фрэнсис Эгертон (бродячий монах Мисаил), Ааге Хаугланд (бродячий монах Варлаам)

Примечания

1

См.: Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 82, 88–89, 562. Как видно по разным интерпретациям этого предсказания в разное время у самого Тарковского, не следует преувеличивать его значения.

2

Тарковский А. Это очень важно // Литературная газета. 1962. 20 сентября. С. 1.

3

Jameson F. The Geopolitical Aesthetic: Cinema and Space in the World System. Bloomington, Ind.: Indiana University Press; London: BFI, 1992. P. 99.

4

Jameson F. The Geopolitical Aesthetic. P. 100.

5

Юсов В. Что такое язык кино? // Что такое язык кино? М., 1989. С. 235.

6

Зоркая Н. Возвращение в будущее // Советский фильм. 1977. № 4. С. 21.

7

Тарковский А. Это очень важно. С. 1.

8

Тарковский А. Искать и добиваться // Советский экран. 1962. № 17. С. 20.

9

Герман А. Высокая простота //Искусство кино. 1990. № 6. С. 100.

10

Žižek S. The Thing from Inner Space // Sexuation. Ed. Renata Salecl. Durham and London: Duke University Press, 2000. P. 242.

11

Tarkovsky A. Sculpting in Time London: The Bodley Head, 1984. P. 221, 224.

12

Пастернак Б. Собрание сочинений в пяти томах. М., 1992. Т. 5. С. 78.

13

Шкловский В. Киноязык «Нового Вавилона» // За 60 лет: Работы о кино. М.: Искусство, 1985. С. 144.

14

Эйхенбаум Б. Литература: теория, критика, полемика. Л., 1927. С. 297.

15

Пиотровский А. К теории киножанров // Поэтика кино. М.; Л., 1927.

16

Bakshy A. The Path of the Modern Russian Stage. Boston: John W. Luce & Company, 1918.

17

Шкловский В. О квартире «ЛЕФа» // Жили-были. М., 1966. С. 459.

18

Тынянов Ю. О сценарии // Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 324.

19

Тынянов Ю. О сценарии. С. 334.

20

Тынянов Ю. О сценарии. С. 333.

21

Федин К. // Жизнь искусства. 1924, № 1. С. 26.

22

Kelly R. Notes on Brakhage //Chicago Review. 2001/2002. Vols. 47/4 and 48/1. P. 170.

23

Эйзенштейн С. Неравнодушная природа. Т. 1: Чувство кино. М.: Музей кино, Эйзенштейн-центр, 2004. С. 337. Эти слова цитирует Вадим Юсов, главный оператор на первых четырех фильмах Тарковского, в одном из самых осведомленных и тонких разборов кинопоэтики Тарковского: Из творческого опыта. // Что такое язык кино. М.: Искусство, 1989. С. 239.

24

Как это и сделано в кн.: Dillon S. The Solaris Effect: Art and Politics in Contemporary American Film. Austin: University of Texas Press, 2006.

25

См.: Bird R. Tarkovsky and Contemporary Art: Medium and Mediation // Tate Papers. 2008. N. 10: http://www.tate.org.uk/research/tateresearch/tatepapers/08autumn/robert-bird.shtm.

26

Hansen Mark B. N. New Philosophy for New Media. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2004. Р. 29.

27

Hansen Mark B. N. New Philosophy for New Media. P. 10.

28

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 72.

29

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 195.

30

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. С. 31.

31

Андрей Тарковский: начало…и пути (воспоминания, интервью, лекции, статьи). М.: ВГИК, 1994. С. 38.

32

Никитин Н. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины» // Советская Россия, 1988, 3 апреля. С. 4.

33

Ср.: Гордон А. Не утоливший жажды: Александр Гордон об Андрее Тарковском. М.: Вагриус, 2007. С. 82.

34

Гордон А. Не утоливший жажды. С. 105–106.

35

Гордон А. Не утоливший жажды. С. 437, 444–445.

36

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 1339. Л. 5. Всюду цитаты из архивных источников точно следуют оригиналу, вплоть до пунктуации.

37

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Лл. 30, 34.

38

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 27.

39

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 18.

40

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 21.

41

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Лл. 12, 14.

42

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 61.

43

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 40.

44

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 46.

45

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 49.

46

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 53.

47

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 60.

48

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 66.

49

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 31.

50

Стенограмма заседания художественного совета. 6 января 1961 г. Л. 67.

51

Тарковский А., Кончаловский А. «Каток и скрипка». Постановочный проект. Ч. 4. 1960 // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1116. Л. 5.

52

Тарковский А., Кончаловский А. «Каток и скрипка». Л. 2.

53

Тарковский А., Кончаловский А. «Каток и скрипка». Л. 13.

54

Богомолов В. Письмо от 10 августа 1961 г. // Дело картины «Иваново детство». РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 83.

55

Протокол заседания президиума совета объединения от 4 апреля 1961 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр: история создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР. М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2016. С. 31; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 115.

56

Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 30; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 115.

57

Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 31; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 116. На самом деле Тарковскому только что исполнилось девять лет к началу Великой Отечественной войны в июне 1941 г.

58

Катинов В. «Иваново детство». 18 июля 1961 г. // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 698. Л. 57.

59

Протокол обсуждения кинокартины «Иваново детство». 30 января 1962 г. // Дело картины «Иваново детство». РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 62.

60

Поправки, предлагаемые Первым творческим объединением по кинокартине «Иваново детство» // Дело картины «Иваново детство». РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 55.

61

Дело картины «Иваново детство». РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 33.

62

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. С. 77.

63

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 370.

64

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 350–352.

65

Eichelbaum S. S. F.’s Film Festival Winners Are Named // San Francisco Chronicle. 1962. 14 November. P. 1, 22.

66

Заключение комиссии, расследовавшей по поручению парткома студии «Мосфильм» и партбюро Первого творческого объединения инцидент, случившийся в Доме кино 6-го апреля с. г. в день премьеры фильма «Иваново детство» // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 136.

67

Стенограмма заседания художественного совета объединения по обсуждению литературного сценария А. Кончаловского и А. Тарковского «Начало и пути». 28 апреля 1963 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 230; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 67.

68

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 258–259, 261–262; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Лл. 51, 60.

69

Тарковский А., Кончаловский А. Начало и пути: литературный сценарий // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 118. Л. 2.

70

Стенограмма заседания художественного совета объединения по обсуждению литературного сценария А. Кончаловского и А. Тарковского «Начало и пути». 28 апреля 1963 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 231; исправлено по: РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 69.

71

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 212; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 13.

72

РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 2469. Лл. 3–4, 19, 60.

73

Стенограмма заседания художественного совета по обсуждению литературного сценария Г. Шпаликова и А. Кончаловского «Точка зрения». 25 июня 1963 г. // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 2441. Л. 42.

74

РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 13. Ед. хр. 219. Лл. 6, 9.

75

Стенограмма заседания художественного совета по обсуждению сценария «Начало и пути» (3-й вариант). 3 октября 1963 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 248; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1275. Л. 18.

76

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 263; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1275. Л. 63.

77

Куницын Г. К истории «Андрея Рублёва» // О Тарковском. Воспоминания в двух книгах. М.: Дедалус, 2002. С. 414–417.

78

Стенограмма заседания художественного совета объединения по обсуждению литературного сценария А. Кончаловского и А. Тарковского «Начало и пути». 28 апреля 1963 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 230; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Лл. 65–66.

79

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 231; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 67.

80

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 232; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 71.

81

Там же // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 233; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Лл. 71, 72.

82

Стенограмма заседания художественного совета Шестого творческого объединения по обсуждению режиссерского сценария «Начало и пути». 24 августа 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1294. Л. 8. Эта реплика опущена без объяснения в публикации данного документа: Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 301.

83

Стенограмма заседания художественного совета Шестого творческого объединения по обсуждению режиссерского сценария «Начало и пути». 24 августа 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1294. Л. 35. Эта реплика опущена без объяснения в публикации данного документа: Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 306.

84

Помимо книги «Как снять шедевр» см.: Bird R. Andrei Rublev. London: BFI, 2004.

85

Юренев Р. Который мальчик – Андрей // Андрей Тарковский: начало… и пути (воспоминания, интервью, лекции). М.: ВГИК, 1994. С. 21.

86

Фильм Андрея Тарковского «Солярис». Материалы и документы. Сост. Д.А. Салынский. М.: Астрея. С. 324.

87

Тарковский А. Заявка на экранизацию романа Станислава Лема «Солярис» // Фильм Андрея Тарковского «Солярис». С. 301–302; то же в кн.: Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…»: История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР: «Солярис», «Зеркало», «Сталкер». М.: Канон+, 2017. С. 8–9.

88

Фильм Андрея Тарковского «Солярис». С. 302; то же в кн.: Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 9.

89

Письмо А. Тарковского к Н.Т. Сизову от 14 февраля 1972 г. // Фильм Андрея Тарковского «Солярис». С. 338; то же в кн.: Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 125–126, 130.

90

План поправок к фильму «Соля-рис» // Фильм Андрея Тарковского «Солярис». С. 337–339; Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 132.

91

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 247–248.

92

Дело фильма «Зеркало» // Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 53. В стенограмме предложение о различных версиях для заграничного и советского зрителей зачеркнуто.

93

Обсуждение кинокартины «Зеркало» в Генеральной дирекции с участием Комитета // Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 255.

94

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 263–264.

95

См. документ, воспроизведенный в японском альбоме «Зеркало». Токио, 2000. С. 398–399.

96

Шерель А. Аудиокультура XX века: история, эстетические закономерности, особенности влияния на аудиторию. Очерки. М., 2004. С. 511–533.

97

Приношу искреннюю благодарность Максиму Павлову, который любезно поделился со мной результатами своих разысканий об участии Тарковского в фильмах, поставленных другими режиссерами, проведенных для ретроспективы «Андрей Тарковский – режиссер, сценарист, худрук» (Государственная Третьяковская галерея, 2019 г.).

98

Тарковский А. Мартиролог. С. 306.

99

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 180.

100

Тарковский А. Я остался советским художником // Огонёк. 1987. № 21. С. 27.

101

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 590.

102

Macgillivray J. Andrei Tarkovsky’s Madonna del Parto // Revue canadienne d’études cinématographiques. 2002. Vol. 11. No. 2. P. 95.

103

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 90.

104

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 93.

105

Герман А. Высокая простота // Искусство кино. 1990. № 6. С. 100.

106

Тарковский А. Между двумя фильмами // Искусство кино. 1962. № 11. С. 83.

107

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 83.

108

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 84.

109

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 84.

110

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 82.

111

Тарковский А. Запечатлённое время // Вопросы киноискусства. 1967. № 10. С. 92.

112

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 82.

113

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 84.

114

См. воспоминания Куросавы о своем общении с Тарковским, переведенные на английский для брошюры, сопровождающей выпуск фильма на диске Blu-Ray в США: Kurosawa A. Tarkovsky and Solaris. Trans. Fumiko Takagi //Andrei Tarkovsky’s Solaris. New York: Criterion Collection, 2011. Pp. 13–16.

115

Žižek S. The Thing from Inner Space // Sexuation. Ed. Renata Salecl. Durham and London: Duke University Press, 2000. P. 234.

116

Это писалось в 2007 году.

117

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 274.

118

Bellour R. L’Entre-Images 2: Mots, Images. Paris: P.O.L., 1999. P. 190.

119

Žižek S. The Thing from Inner Space. // Sexuation. Ed. Renata Salecl. Durham and London: Duke University Press, 2000. Pp. 237–239.

120

Тарковский А. Перед новыми задачами // Искусство кино. 1977. № 7. С. 118.

121

Bakshy A. Screen Musical Comedy // The Nation. 1930. Vol. 131. No. 3404. 1 October. P. 356; ср. также: Bakshy A. The Future of the Movies // The Nation. 1928. Vol. 127. No. 3301. 10 October. P. 360, 362, 364.

122

Эйзенштейн С. Динамический квадрат // Избранные произведения. М.: Искусство, 1964. Т. 2. С. 319.

123

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 159.

124

Сообщение автору Евгения Цымбала 19 июня 2019 года.

125

Balász B. Der Geist des Films. Frankfurt: Suhrkamp, 2001. S. 84.

126

Lippit A.M. The Death of an Animal // Film Quarterly. 2002. Vol. 56. No. 1. P. 14.

127

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 83.

128

Sobchack V. The Address of the Eye. Princeton: Princeton University Press, 1992. P. 15.

129

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 127.

130

Bazin A. Qu’est-ce que le cinema? Paris: Les Éditions du Cerf, 2011. P. 161.

131

Долинский М., Черток С. Век пятнадцатый – век двадцатый // Советский экран. 1966. № 3. С. 11.

132

A l’écran il n’ya pas de nature morte. Les objects ont des attitudes; Epstein J. Le cinématographe vu de l’Etna. Paris: Les Écrivains réunis, 1926. P. 13.

133

Leonardo On Painting. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1989. P. 15–16.

134

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 86.

135

Тарковский А. Введение в подборку стихотворений Тонино Гуэрры // Иностранная литература. 1979. № 7. С. 189.

136

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 79.

137

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 80.

138

Банионис Д. Я с детства хотел играть. М.: АСТ-Пресс Книга, 2006. С. 174–175.

139

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 74.

140

Дело фильма «Андрей Рублёв» // Архив киноконцерна «Мосфильм». Т. 2. Л. 105.

141

Солженицын А. Фильм о Рублёве // Публицистика в трех томах. Т. 3: Статьи, письма, интервью, предисловия. Ярославль: Верхняя Волга, 1997. С. 166–167.

142

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 92–93.

143

Ciment M., Schnitzer L., Schnitzer J. L’artiste dans l’ancienne Russe et dans l’URSS nouvelle (Entretien avec Andrei Tarkovsky) // Positif. 1969. No. 109. P. 9.

144

Горький М. Об искусстве. Сборник статей и отрывков. М.; Л., 1940. С. 51.

145

Белый А. Арабески. М.: Мусагет, 1911. С. 14.

146

Иванов Вяч. По звездам. СПб: Оры, 1909. С. 206–207.

147

Bakshy A. The Movie Scene: Notes on Sound and Silence // Theatre Arts Monthly. 1929. V. 13. No. 2. 13 February. P. 107.

148

Юсов В. Из творческого опыта //Что такое язык кино. М.: Искусство, 1989. С. 236.

149

Флоренский П. Собрание сочинений. М.: Мысль, 1994–1998. Т. 2. С. 420–422.

150

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 84.

151

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 147.

152

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 159.

153

Тарковский А. Запечатлённое время // Вопросы киноискусства. 1967. № 10. С. 92.

154

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 178.

155

Тарковский А. «Я никогда не стремился быть актуальным…»: Интервью // Форум (Мюнхен). 1985. № 10. С. 232.

156

Флоренский П. Собрание сочинений. М.: Мысль, 1994–1998. Т. 2. С. 509.

157

Флоренский П. Собрание сочинений. Т. 2. С. 478–479.

158

Флоренский П. Собрание сочинений. Т. 2. С. 480.

159

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 195.

160

Bird R. Andrei Rublev. London: BFI, 2004. P. 15–16.

161

Тарковский А. «Иваново детство» // Когда фильм окончен. Говорят режиссеры «Мосфильма». М.: Искусство, 1964. С. 170.

162

Тарковский А. Иваново детство. С. 170–171.

163

Стенограмма заседания художественного совета объединения по обсуждению литературного сценария А. Кончаловского и А. Тарковского «Начало и пути». 28 апреля 1963 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр: история создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР. С. 221; РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 5. Ед. хр. 1272. Л. 41.

164

Автор признателен Кагану Арыку (доктор филологических наук, Чикагский университет) за экспертную консультацию по тюркским репликам в «Андрее Рублёве».

165

Белявский О. На съемках фильма «Андрей Рублёв» // Советский фильм. 1966. № 5. С. 18.

166

Тарковский А. «Я никогда не стремился быть актуальным…»: Интервью // Форум (Мюнхен). 1985. № 10. С. 232.

167

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 265–266.

168

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 178; ср.: Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 55–56.

169

Обсуждение кинокартины «Зеркало» (исправленный вариант). 24 июня 1974 г. // Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 235; Дело фильма «Зеркало». Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 6.

170

Тарковский Арс. Первые свидания // Собрание сочинений в трех томах. М.: Художественная литература, 1991. Т. 1. С. 217–218.

171

Тарковский Арс. Белый день // Собрание сочинений в трех томах. Т. 1. С. 302.

172

Тарковский Арс. «Меркнет зрение – сила моя» // Собрание сочинений в трех томах. Т. 1. С. 344.

173

Truppin A. And Then There Was Sound: The Films of Andrei Tarkovsky // Sound Theory / Sound Practice. London: Routledge, 1992. P. 235.

174

Солженицын А. Фильм о Рублёве // Публицистика в трех томах. Т. 3: Статьи, письма, интервью, предисловия. Ярославль: Верхняя Волга, 1997. С. 157.

175

Кублановский Ю. Инспирация вдохновения: Андрей Тарковский перед «Жертвоприношением» // Независимая газета. 1992. 29 декабря. С. 7.

176

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 93.

177

См. документ, воспроизведенный в японском альбоме «Зеркало». Токио, 2000. С. 427.

178

Тарковский А. «Страсти по Андрею»: Неопубликованное интервью с А. Тарковским // Литературное обозрение. 1988. № 9. С. 78.

179

Тарковский А. «Страсти по Андрею»: Неопубликованное интервью с А. Тарковским. С. 78.

180

Дело фильма «Андрей Рублёв». Архив киноконцерна «Мосфильм». Т. 2. Лл. 122, 142.

181

Дело фильма «Солярис». Архив киноконцерна «Мосфильм». Т. 2. Л. 5. Фильм «Рождённые неприкаянными» известен теперь под названием «Рождённые неудачники».

182

Дело фильма «Зеркало». Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 30.

183

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 60.

184

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…»: История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР: «Солярис», «Зеркало», «Сталкер». М.: Канон+, 2017. С. 238.

185

Из к/ф «Размышление о герое», реж. А. Буримский, Центрнаучфильм (1974).

186

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 60.

187

«Зеркало». Токио, 2000. С. 410.

188

Протокол заседания художественного совета Четвертого творческого объединения. 17 апреля 1974 г. // Дело фильма «Зеркало». Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 15.

189

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 249.

190

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 96–97.

191

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 53.

192

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 51.

193

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 51.

194

«Зеркало». Токио: 2000. С. 341.

195

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 98.

196

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 233–234.

197

Запись обсуждения режиссерского сценария А. Тарковского «Белый день» на заседании худсовета объединения. 27 апреля 1973 г. // Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 201.

198

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 53; Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 178.

199

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 68.

200

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 246.

201

Тарковский А. Перед новыми задачами // Искусство кино. 1977. № 7. С. 116.

202

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 54.

203

Тарковский А., Чугунова М. «Я стремлюсь к максимальной правдивости»: ответы Андрея Тарковского на вопросы корреспондента газеты «Путь к экрану» // Андрей Тарковский: начало… и пути (воспоминания, интервью, лекции, статьи). М.: ВГИК, 1994. С. 40.

204

Тарковский А. Мы делаем фильмы // Кино (Вильнюс). 1981. № 10. С. 16.

205

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 54.

206

Тарковский А., Мишарин А. Заявка на литературный сценарий двухсерийного художественного фильма по роману Ф.М. Достоевского «Идиот» // Киноведческие записки. 1991. № 11. С. 171.

207

Тарковский А., Чугунова М. «Я стремлюсь к максимальной правдивости». С. 40. О важности авторских ремарок для экранизации Тарковский также говорил в связи с повестью «Иван» В.О. Богомолова, по которой он снял «Иваново детство»: см. Протокол заседания президиума совета объединения. 4 апреля 1961 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр: история создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР. Ф. 2453. Оп. 4. Ед. хр. 351. Л. 113.

208

Тарковский А. «Страсти по Андрею»: Неопубликованное интервью с А. Тарковским. С. 79.

209

Тарковский А. «Страсти по Андрею»: Неопубликованное интервью с А. Тарковским. С. 80.

210

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 58.

211

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 57.

212

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 83.

213

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 109.

214

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 110.

215

Тарковский А. Между двумя фильмами. С. 82.

216

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 112–113.

217

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 116.

218

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 118.

219

Тарковский А. Это придет на экран // Литературная газета. 1962. 1 декабря. С. 1.

220

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 129.

221

Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр. С. 456; исправлено по делу фильма «Солярис» // Архив киноконцерна «Мосфильм».

222

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 9.

223

Тарковский А. Достояние сегодняшнего дня // Советский экран. 1967. № 8. С. 9.

224

Bereś S. Rozmowy za Stanisławem Lemem. Kraków: Wydawnictwo literackie, 1987. P. 134.

225

Žižek S. The Thing from Inner Space // Sexuation. Ed. Renata Salecl. Durham and London: Duke University Press, 2000. P. 236.

226

Тарковский А. Опыт на будущее // Вопросы литературы. 1973. № 1. С. 101–102.

227

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 98.

228

Тарковский А. Зачем прошлое встречается с будущим? / Беседу ведет и комментирует О. Евгеньева [О.Е. Суркова] // Искусство кино. 1971. № 11. С. 101.

229

Тарковский А. Зачем прошлое встречается с будущим? С. 100.

230

Абрамов Н. Диалог с А. Тарковским о научной фантастике на экране // Экран – 1970–1971: Обозрение киногода. М., 1971. С. 165.

231

Лем С. Солярис. Пер. Дм. Брускина. М.: Астрель, 2002. С. 178.

232

Лем С. Солярис. С. 132.

233

Лем С. Солярис. С. 203.

234

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 85.

235

Тарковский А. Зачем прошлое встречается с будущим? С. 101.

236

Протокол художественного совета Шестого творческого объединения по материалу фильма «Солярис». 22 октября 1972 г. // Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 99; Дело фильма «Солярис». Архив киноконцерна «Мосфильм». Т. 3. Л. 12.

237

Тарковский А. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины» // Советская Россия. 1988. 3 апреля. С. 4.

238

Тарковский А. Всесоюзная перекличка кинематографистов //Искусство кино. 1971. № 4. С. 51.

239

Чугунова М. «Камень лежит у жасмина, под этим камнем клад, отец стоит на дорожке. Белый, белый день» // Советский фильм. 1974. № 3.

240

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 68–69.

241

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 248.

242

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 132.

243

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 248.

244

Протокол заседания художественного совета Четвертого творческого объединения. 17 апреля 1974 г. // Дело фильма «Зеркало». Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 21. Эта и другие реплики Алова опущены в публикации стенограммы заседания художественного совета от 17 апреля 1974 г. в книге: «Музыка Баха звучит как-то не посоветски…». С. 242–243.

245

См., например: Касториадис К. Воображаемое установление общества. М.: Гнозис, Логос, 2003.

246

Castoriadis C. The Social Imaginary and the Institution // The Castoriadis Reader. Translated and edited by David Ames Curtis. Oxford: Blackwell, 1997. Pp. 212–215.

247

Горенштейн Ф., Тарковский А. Светлый ветер. По мотивам повести Александра Беляева «Ариэль» // Киносценарии: альманах. 1995. № 5. С. 69.

248

Тарковский А. «Я остался советским художником» // Огонёк. 1987. № 21. С. 27.

249

Тарковский А. Режиссер и зритель. Проблема контакта // Молодой Коммунист. 1974. № 6. С. 89; ср.: Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 69.

250

Тарковский А. Он выразил время, как никто // Высоцкий: Все не так. Мемориальный альманах-антология. М.: Вахазар, 1991. С. 19.

251

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 57.

252

Мишарин А. О друге // Киносценарии. 1988. № 2. С. 126.

253

Тарковский Арс. Повесть о сфагнуме: Тонорама // Радио-декада. 1931. № 1. С. 11–14; ср.: Тарковский Арс., Гончарова Н. «Стекло» // Говорит СССР. 1931. № 7. С. 8–9. О сотрудничестве Арсения Тарковского и Осипа Абдулова см.: Шерель А. Аудиокультура XX века: история, эстетические закономерности, особенности влияния на аудиторию. Очерки. М.: Прогресс-Традиция, 2004. С. 472–480.

254

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 180.

255

Тарковский А. В беседе с Германом Херлингхаузом // Киноведческие записки. 1992. № 14. С. 41.

256

Горенштейн Ф., Тарковский А. Светлый ветер. С. 74.

257

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 348.

258

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 244.

259

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 114–115.

260

Дело фильма «Зеркало». Архив киноконцерна «Мосфильм». Ч. 1. Л. 68.

261

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 67.

262

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 241.

263

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 244.

264

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 243, 245.

265

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 243.

266

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 16.

267

Тарковский Арс. Собрание сочинений в трех томах. М.: Художественная литература, 1991. Т. 1. С. 242.

268

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 244.

269

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 244.

270

Тарковский Арс. Собрание сочинений в трех томах. Т. 1. С. 242–243.

271

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 216.

272

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 217.

273

Аронсон О. Метакино. М.: Ad Marginem, 2003. С. 243.

274

См.: Selg J. Andrej Tarkovskij und die Gegenwart der alten Meister: Kunst und Kultus im Film “Nostalghia”. Arlesheim: Verlag des Ita Wegman Instituts, 2009.

275

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 176–177.

276

Тарковский А. Мартиролог. С. 179.

277

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…»: История создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР: «Солярис», «Зеркало», «Сталкер». М.: Канон+, 2017. С. 416.

278

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 418.

279

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 419.

280

Тарковский А. Перед новыми задачами // Искусство кино. 1977. № 7. С. 116.

281

Горенштейн Ф., Тарковский А. Солярис: Литературный сценарий по роману С. Лема (3-й вариант). Мосфильм, 1969 // Архив киноконцерна «Мосфильм». Л. 81.

282

Горенштейн Ф., Тарковский А. Солярис: Литературный сценарий по роману С. Лема (3-й вариант). Мосфильм, 1969 // Архив киноконцерна «Мосфильм». Лл. 82, 83.

283

Deleuze G. Cinema II. The Time-Image. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1986. P. 172.

284

Тарковский А. Перед новыми задачами. С. 117.

285

Тарковский А. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины» // Советская Россия. 1988. 3 апреля. С. 4.

286

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 55.

287

Тарковский А. Мартиролог. С. 129.

288

Тарковский А. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины».

289

Тарковский А. Мы делаем фильмы // Кино (Вильнюс). 1981. № 10. С. 16.

290

Косинова М., Фомин В. «Музыка Баха звучит как-то не по-советски…». С. 389.

291

Тарковский А. Перед новыми задачами. С. 118.

292

Тарковский А. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины».

293

Тарковский А. Перед новыми задачами. С. 118.

294

Тарковский А. Беседа о цвете. В кн.: Козлов Л. Произведение во времени. М.: Эйзенштейнцентр, 2005. С. 436.

295

Письмо Шестого творческого объединения в Госкино, 21 мая 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 2944. Оп. 4. Д. 793. Л. 21.

296

Тарковский А., Евгеньева О. [Суркова О.Е.]. Зачем прошлое встречается с будущим? // Искусство кино. 1971. № 11. С. 99.

297

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 57.

298

Ciment M., Schnitzer L., Schnitzer J. L’artiste dans l’ancienne Russe et dans l’URSS nouvelle (Entretien avec Andrei Tarkovsky). P. 9.

299

Тарковский А. Беседа о цвете. С. 430–431.

300

Тарковский А. Беседа о цвете. С. 432.

301

Тарковский А. Беседа о цвете. С. 431.

302

Benjamin Wr. Selected Writings. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002. Vol. 3. P. 99.

303

Brakhage S. Telluride Gold: Brakhage Meets Tarkovsky // Rolling Stock. 1983. No. 6. P. 11–14. Неполное и вольное изложение этого текста см. в статье: Борзов Е. Американские встречи Андрея Тарковского //Феномен Андрея Тарковского в интеллектуальной и художественной культуре. М.: Российская академия кинематографических искусств «Ника», 2008. С. 179–184.

304

Brakhage S. Telluride Gold. P. 11.

305

Тарковский А. Беседа о цвете. С. 431.

306

Тарковский А. Беседа о цвете. С. 433.

307

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. Л.: Киностудия «Ленфильм», 1989. С. 88.

308

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 90.

309

Svensson O. Sound in Tarkovski’s Sacrifice // Film Sound.

310

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 247.

311

Передача хранится в Гостелерадио-фонде под шифром Д-73741; в настоящий момент она широко доступна по интернету.

312

Шерель А. Аудиокультура XX века: история, эстетические закономерности, особенности влияния на аудиторию. Очерки. М.: Прогресс-Традиция, 2004. С. 521.

313

Шерель А. Аудиокультура XX века. С. 526.

314

Шерель А. Аудиокультура XX века. С. 531.

315

Рауш И. Андрей Тарковский: Один год жизни // Киносценарий. 1991. № 4. С. 170.

316

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 93.

317

Truppin A. And Then There Was Sound // Sound Theory, Sound Practice. Ed. Rick Altman. New York: Routledge, 1992. P. 237.

318

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 61.

319

Тарковский А. Лекции по кинорежиссуре. С. 93.

320

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 247.

321

Воспоминания Вадима Юсова цитируются по видеоинтервью, взятому для DVD-издания, выпущенного киновидеообъединением «Крупный план» в 2005 году.

322

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. С. 99.

323

Egorova T. Soviet Film Music: An Historical Survey. Translated by Tatiana Ganf and Natalia Egunova. Amsterdam: Harwood Academic, 1997. P. 235.

324

Beckett S. The Unnamable. New York: Grove Press, 1958. P. 179.

325

Тарковский А. Пояснения режиссера к фильму «Солярис» //Киноведческие записки. 1992. № 14.

326

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 247.

327

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 219.

328

Jameson F. The Geopolitical Aesthetic: Cinema and Space in the World System. London: British Film Institute, 1992. P. 92.

329

Стругацкие А. и Б. «Сталкер»: режиссерская разработка сценария по мотивам одной из глав повести А. и Б. Стругацких «Пикник на обочине». М.: «Мосфильм», 1976 // Архив киноконцерна «Мосфильм». Лл. 181–182.

330

Упоминание Рериха в сценарии к «Сталкеру» намекает на сходство между «сном Сталкера» и живописью Николая Рериха.

331

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 178.

332

Тарковский А. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 139.

333

Тарковский А. XX век и художник // Искусство кино. 1989. № 4. С. 91.

334

Цитата из к/ф «Время путешествия», режиссер Андрей Тарковский (1982).

335

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 180.

336

Тарковский А. XX век и художник. С. 93.

337

Тарковский А. XX век и художник. С. 95.

338

Стругацкий А. Каким я его знал // Экран-89. М., 1989. С. 8.

339

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 96.

340

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 96–97.

341

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 108.

342

Tarkowskij A. “Der Spiegel”: Novelle, Arbeitstagebücher und Materialen zur Entstehung des Films. Übersetzung Kurt Baudisch und Ute Spengler. Berlin: Limes, 1993. S. 113.

343

Тарковский А. В беседе с Германом Херлингхаузом // Киноведческие записки. 1992. № 14. С. 47.

344

Никитин Н. «Для меня кино – это способ достичь какой-то истины» // Советская Россия. 1988. 3 апреля. С. 4.

345

Mitchell T. Tarkovsky in Italy //Sight and Sound. 1982–1983. Vol. 52/1. P. 55.

346

Цит. по фильму «Поэт кино», режиссер Донателла Бальиво (Donatella Baglivo) (1984).

347

Тарковский А. Дневники // Киносценарии. 2002. № 2. С. 21.

348

Gianvito J. Introduction // Andrei Tarkovsky Interviews. Gianvito John ed. Jackson, Mississippi: University of Mississippi Press, 2006. P. xvi; Rosenbaum J. Inner Space (Tarkovsky’s Solaris) // Movies as Politics. Berkeley, California: University of California Press, 1997. P. 282.

349

Тарковский А. Гофманиана // Искусство кино. 1976. № 8. С. 178.

350

Тарковский А., де Брант Ч.-Г. Красота спасет мир // Искусство кино. 1989. № 2. С. 145.

351

Тарковский А. Мартиролог. Дневники 1970–1986. Б. м.: Международный институт имени Андрея Тарковского, 2008. С. 179.

352

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. М.: Радуга, 2005. С. 206.

353

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 211.

354

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 206.

355

Седов В. Тарковский и шекспировский «Гамлет» // Мир и фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 297.

356

Седов В. Тарковский и шекспировский «Гамлет». С. 303.

357

Седов В. Тарковский и шекспировский «Гамлет». С. 303.

358

Образцова А. И правда, и высота // Мир и фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 305.

359

Седов В. Тарковский и шекспировский «Гамлет». С. 304.

360

Терехова М. Об Андрее Тарковском // Театральная жизнь. 1989. № 2. С. 12.

361

Терехова М. Об Андрее Тарковском. С. 12.

362

Седов В. Тарковский и шекспировский «Гамлет». С. 293; Образцова А. И правда, и высота. С. 306.

363

Образцова А. И правда, и высота. С. 308.

364

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 211.

365

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 273.

366

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 273–274.

367

Tarkovsky A., Brezna I. An Enemy of Symbolism // Andrei Tarkovsky Interviews. Gianvito John ed. Р. 123.

368

Тарковский А. XX век и художник. С. 96.

369

Тарковский А. XX век и художник. С. 96.

370

Tarkovsky A., Higgins J. Spectacle Crystallized into Inner Drama // The Times. 1983. 31 October.

371

См. яркие воспоминания участников: Brown I. Tarkovsky in London: The Production of Boris Godunov //Tarkovsky. Ed. Nathan Dunne. London: Black Dog, 2008. P. 352–369; Bryan R. Lighting Boris Godunov with Andrei Tarkovsky // Opera Quarterly. 2010. Vol. 26. No. 1. Winter. P. 122–128.

372

Суркова О. С Тарковским и о Тарковском. С. 375.

373

Здесь отсылаю к выступлению Валерия Гергиева по советскому радио 8 июля 1990 г.; Гостелерадиофонд ДОК-11046. Другие отклики на роль толпы в постановке Тарковского см. в публикациях: Warrack J. Boris Godunov // Opera. 1984. January. P. 92–93; Norris G. Boris Godunov. The Musical Times. 1985. Vol. 125/1691. January. P. 35.

374

Griffiths P. A Searchlight on Mob Violence: Boris Godunov // TheTimes. 1983. 2 November. P. 10.

375

Gillett J. Boris Godunov // Sight and Sound. 1983. Vol. 83/1. P. 6.

376

FitzLyon A. Hearing and Not Hearing // Times Literary Supplement. 1983. 18 November. P. 1281.

377

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. С. 168.

378

Ross A. Metamorphosis: “Butterfly” at the Met // The New Yorker. 2006. 9 October. P. 89.

379

Тарковский А., Бахман Г. О природе ностальгии // Искусство кино. 1989. № 2. С. 136.

380

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 315.

381

Jameson F. The Geopolitical Aesthetic: Cinema and Space in the World System. Bloomington, Ind.: Indiana University Press; London: BFI, 1992. P. 99.

382

Туровская М. 7 1/2, или Фильмы Андрея Тарковского. М.: Искусство, 1991. С. 45.

383

Тарковский А., Бахман Г. О природе ностальгии. С. 132.

384

Кублановский Ю. Инспирация вдохновения: Андрей Тарковский перед «Жертвоприношением» // Независимая газета. 1992. 29 декабря. С. 7.

385

Yankovsky O. How We Shot the “Inextinguishable Candle” Episode for Nostalghia. На этом сайте в качестве источника русскоязычного оригинала этого текста приводят книгу режиссера Сергея Соловьева «Асса и другие сочинения автора», однако ни здесь, ни в других многочисленных текстах Соловьева о Янковском нет цитируемого предложения, поэтому оно приводится в обратном переводе с английского.

386

За сообщение о степени участия Леонида Козлова в создании этого текста приношу благодарность Н.И. Клейману.

387

Козинцев Г. Из рабочих тетрадей // Собрание сочинений в пяти томах. Л.: Искусство, 1982. Т. 2. С. 367.

388

Козинцев Г. Из рабочих тетрадей. С. 368.

389

См., например: Тарковский А. Письмо А.В. Романову от 28 декабря 1966 г. // Косинова М., Фомин В. Как снять шедевр: история создания фильмов Андрея Тарковского, снятых в СССР. С. 465

390

Tarkovsky A. Collected Screenplays. Translated by William Powell and Natasha Synesios. London: Faber & Faber, 1999. P. 6. Мне не удалось разыскать русскоязычный источник этой цитаты, поэтому я ее привожу в обратном переводе с английского.

391

Тарковский А. Запечатлённое время // Вопросы киноискусства. 1967. № 10. С. 87.

392

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 83.

393

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 87.

394

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 88.

395

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 88.

396

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 84.

397

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 83.

398

Тарковский А. Всесоюзная перекличка кинематографистов // Искусство кино. 1971. № 4. С. 51.

399

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 232.

400

Козинцев Г. Из рабочих тетрадей. С. 368.

401

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 87.

402

Тарковский А., Чугунова М. «Я стремлюсь к максимальной правдивости»: Ответы Андрея Тарковского на вопросы корреспондента газеты «Путь к экрану» // Андрей Тарковский: начало… и пути (воспоминания, интервью, лекции, статьи). М.: ВГИК, 1994. С. 38.

403

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 86.

404

Эйзенштейн С. Избранные произведения. М.: Искусство, 1964. Т. 2. С. 286.

405

Тарковский А. Запечатлённое время. С. 86.

406

Эйзенштейн С. Избранные произведения. Т. 2. С. 285.

407

Эйзенштейн С. Избранные произведения. Т. 2. С. 294.

408

Bazin A. Qu’est-ce que le cinema? Paris: Les Éditions du Cerf, 2011. P. 78.

409

Ciment M., Schnitzer L., Schnitzer J. L’artiste dans l’ancienne Russe et dans l’URSS nouvelle (Entretien avec Andrei Tarkovsky) // Positif. 1969. No. 109. P. 6.

410

Юсов В. Человек XX века… // Что такое язык кино? М.: Искусство, 1989. С. 235.

411

Юсов В. Человек XX века… //Что такое язык кино? С. 235–236.

412

Юсов В. Человек XX века… // Что такое язык кино? С. 236.

413

Юсов В. Человек XX века… // Что такое язык кино? С. 237.

414

Юсов В. Человек XX века… // Что такое язык кино? С. 238.

415

Žižek S. The Thing from Inner Space // Sexuation. Ed. Renata Salecl. Durham and London: Duke University Press, 2000. P. 233.

416

Žižek S. The Thing from Inner Space. P. 233.

417

Белявский О. На съемках фильма «Андрей Рублёв» // Советский фильм. 1966. № 5. С. 21.

418

Rancière J. Film Fables. Translated by Emiliano Battista. Oxford: Berg, 2006. P. 111.

419

Tarkovsky A. Sculpting in Time. London: The Bodley Head, 1984. P. 219.

420

См. Federowsky N. An Interview with Andrei Tarkovsky / Trans. Morton Radkai // The Journal for Anthroposophy. 1985. No. 42. P. 36–41.

421

Тарковский А. Архивы, документы, воспоминания. М.: Эксмо-Пресс, 2002. С. 325.

422

MacKinnon A. Red Tape // Andrei Tarkovsky Interviews. Gianvito John ed. Jackson, Mississippi: University of Mississippi Press, 2006. P. 160.

423

Ciment M., Schnitzer L., Schnitzer J. L’artiste dans l’ancienne Russe et dans l’URSS nouvelle (Entretien avec Andrei Tarkovsky) // Positif. 1969. No. 109. P. 7.

424

Юсов В. Тарковский остался собой // Советская Россия. 1988. 22 апреля. С. 11.

425

Тарковский А. Тарковский о Тарковском: почти семейный разговор // Культура и жизнь. 1979. № 10. С. 21–23.

426

Тарковский А. Перед новыми задачами // Искусство кино. 1977. № 7. С. 117.

427

Тарковский А. Перед новыми задачами. С. 116.

428

Тарковский А. Запечатлённое время // Вопросы киноискусства. 1967. № 10. С. 92.

429

Здесь и далее – имя, не обнаруженное в открытых источниках, обозначено инициалом. – Прим. ред.

430

В иллюстрации на с. 73 – кадр, где Тарковский участвует в фильме в качестве исполнителя роли белого офицера.

Content

Роберт Бёрд
Андрей Тарковский: стихии кино

От автора

Введение: стихии кино

Земля

1. Система

2. Пространство

3. Экран

Огонь

4. Слово и образ

5. Рассказ

6. Воображаемое

Вода

7. Чувственность

8. Время

9. Кадр

Воздух

10. Атмосфера

Фильмография Андрея Тарковского

Участие в кинопроектах других режиссеров

Другие проекты

Примечания