О тревогах не предупреждают

КРУТЫЕ ВИРАЖИ

Пассажирский поезд, набирая скорость на пологих спусках, спешил на юг — к своему последнему вокзалу.

«Вот так же, наверное, убыстряет ход и караван в пустыне при виде оазисов, — подумал Сергей Касатов, лейтенант, выпускник военного авиационного училища. — Что же там, под сенью неведомых чинар, ожидает меня? Скоро ли они появятся?» Он глянул в окно — все тот же унылый пейзаж: пески, пески, пески… «Бескрайнее море песков!» — вспомнил вдруг бодрый припев какой-то туристской песни. Опять посмотрел в окно и удивился: солнечный диск выкатывается из-за барханов то справа, то слева. Уж не мираж ли «песочного моря»? И не такими ли миражами, подобными зыбучим пескам, подсказаны людям названия станций? Челкар, Чимкент, Чимган… Да и селений — тоже: Арысь, Ачисай, Абай…

Попытался мысленно представить то место, где теперь надлежало жить и служить, — не получилось. И улыбнулся, вспомнив Витькин каламбур: «Будем там, в Кара-Там, петь от скуки по утрам…» Хотел уточнить, почему именно петь? Но не стал — лейтенант Виктор Ясиновский, его верный друг еще с первого курса училища, сразу заснул, едва коснувшись щекою подушки.

Витька есть Витька. Всегда спокоен, невозмутим. Проснись он, скажем, на Таймыре — не удивится. Протрет глаза и спросит: «Какого класса тут аэродром?» Для него место взлета гораздо важнее того местожительства, что «стоит при аэродроме».

Не найдя в кармане спичек, Касатов вышел из купе, тихо прикрыв дверь, чтобы не разбудить друга. Огляделся, но, увы, вагонный коридор был пуст. И так же пусто, тоскливо было за окном: пески, пески, пески… Их монотонность, скучная природа невольно вызвали в памяти Сергея совсем другую картину, родную и близкую, — берег Волги, где прошло его детство; открытое на кухоньке окно, обращенное к реке, у которого он любил вести с мамой неспешные разговоры «обо всем»; тенистая липовая аллея, ведущая к музыкальному училищу, где он познакомился, а потом, год спустя, признался в чувствах к ней — к студентке-выпускнице Наталье Благодарновой…

Эх, Наташа, Наташа!.. Вот чего бы он хотел сейчас больше всего на свете — очень хотел! — это встречи с Наташей. Но не такой, какой оказалась последняя. Совсем не такой! От той встречи до сих пор ноет душа. И что обидно: сам ведь отчетливо понимал накануне, что будет свидание трудным. Что место летной службы, выпавшее ему по окончании училища, вот это мелькающее за оконным стеклом «безбрежное море песков» отнюдь не обрадует девушку. Понимать-то понимал, но, признаться, не ожидал такой ее реакции. И — предложения с акцентом на слове «распишемся» так и не смог произнести… Эх, Наташа, Наташа! Как бы я справился со всем этим один, не окажись рядом надежный друг?

— Не волнуйся, — наставлял Виктор, когда они шли к дому Наташи. — Все будет, право, нормально. Или она, дочь фронтовика, не знает трудностей воинской службы? Или ей, отличнице учебы, неизвестна вся сложность обстановки на наших южных границах? Или, наконец, ее, поклонницу, как знаю, классической музыки, могут увлечь всякие там «рокеры» и «металлисты», вдруг всплывшие на волнах гласности. Не верю! Не столь наивна она. Или я ошибаюсь?

— Не знаю, — ответил Сергей. — Оно же загадка, женское сердце.

— Не во всем, — возразил Виктор. — Есть народные обычаи, традиции, которые откладывают отпечаток на поведение женщин. Возьми, к примеру, русских женщин. Издавна, вспомни жен декабристов, передают они от поколения к поколению, от матери к дочери уважение к ратникам, ратоборцам, защитникам Отечества — уважение к воинской форме, офицерскому мундиру… А мы, между прочим, кто? — Он даже расправил плечи, скосив взгляд, полюбовался новеньким погоном. — Не кто-нибудь, а лей-те-нан-ты!

Сергей искренне рассмеялся:

— Ты бы еще начал со «Слова о полку Игореве»…

— А что! — перебил его Виктор. — Могу и оттуда, скажем, с плача Ярославны. Согласись, что подлинные идеалы в веках не меняются.

Касатов и не спорил:

— Сами идеалы, духовные ценности — да, не меняются. А если и изменяются, то лишь в одном направлении — обогащаются, становятся емче, весомее, если можно так сказать. Но суть-то в ином. — Он закурил, скрывая волнение. — В том, что меняются люди, их отношение к ценностям. И от жен декабристов к невестам сегодняшних лейтенантов немалое расстояние. Впрочем, — добавил он, — такое же, наверное, как и расстояние от лейтенантов до самих декабристов. Поэтому трудно их осуждать за колебания ехать в тьмутаракань, нельзя укорять наших невест… Вот и пришли! — Сергей опять потянулся к папиросе. — Как бы все сказать Наташе поделикатнее?

— Деликатно? — отозвался Виктор, отбирая у смущенного друга так и незажженную сигарету. — Это проще пареной репы. Выше голову, лейтенант! Беру управление на себя. Я ведущий, ты — ведомый. Начну с того, что расскажу твоей подруге, какое нас ожидает там прекрасное небо. Видимость — миллион на миллион километров.

— Нужна ей эта видимость… Поделикатней бы.

К Наташе так и вошли — Виктор впереди, за ним Сергей.

Ясиновский деликатно сложил ладони, прижал их к сердцу на восточный манер и, не мудрствуя лукаво, заявил с порога:

— Ассалям алейкум, Натали-ханум! Докладываю сразу, красавица, что нашему холостяцкому каравану приказано держать путь в достославный град Кара-Там.

— Где это? — с испугом прошептала девушка.

— В Краснознаменном Туркестанском военном округе, — отрапортовал Виктор, не меняя позы, и неожиданно для себя оседлал любимого конька. — Небо там — миллион на миллион километров…

Ошеломленная Наташа тоже оказалась в «своем седле»:

— А консерватория там есть?

— Разумеется, — ответил Виктор. — Всего-то в двадцати минутах от Кара-Тама.

— Ходьбы?

— Ха!

— Езды?

— Полета, — подал голос Сергей, которому усердие друга вернуло спокойствие. — Притом не на «аннушке» или «кукурузнике», а на наших «мигарях». Словом, в Ашхабаде. Туда, правда, можно добраться и на верблюдах. Но это занимает больше недели… Обсудим все спокойно, Наташа?

Наташа, однако, потеряла спокойствие. С трудом сдерживая себя, она круто повернулась, сухо спросила:

— Будете пить чай?

— Чай? О, как готовят его там, в Кара-Там! — затараторил Виктор, почувствовав, видимо, что что-то уже сделал не так. — Байховый! Зеленый! В пиалах! — Его, казалось, невозможно остановить. — Дыни в том граде, Наташа, больше вот этого абажура. А какие яркие краски на рынках! Не базары — полотна Сарьяна. Чего только нет: персики, инжир, урюк… А небо! Миллион на милли…

И осекся, поймав изумленный взгляд Наташи.

Она спросила Сергея:

— Виктор, наверное, под хмельком?

Сергей рассмеялся:

— Такое предположить! Ты же знаешь: этим он не увлекается.

— Тогда, может, на солнце перегрелся?

— В такую-то погоду?

— Значит, просто паясничает?

Виктор, смутившись, досадливо махнул рукой, отходя в сторону.

Сергей укоризненно посмотрел на Наташу:

— Зачем так? Ты же знаешь его…

Виктор вообще не умел притворяться, тем более паясничать. Еще на первом курсе, когда шел поиск способных к самодеятельному творчеству, ему сказали: «Не годен!» Он и глазом не моргнул: «Зато способен для главного — летать». Сказал просто и убежденно. А потом день за днем, месяц за месяцем, год за годом переплавлял эту убежденность в знания, в мастерство. Училище он окончил с отличием. Получил, как это было заведено издавна, право выбора места службы. И распорядился этим правом, как хотел. А хотел немало: никогда не расставаться с другом. Потому-то, не колеблясь, поставил свое имя рядом с именем Сергея Касатова.

— Ты, Касатов, не думай, что так я решил только по дружбе, — объяснил он потом свой поступок. — Помнишь, что говорил нам инструктор, вспоминая бои в Афганистане?! «Я горел, но не сгорел там потому, что учился летать в небе Туркестанского округа. Оно и в мирные дни накалено, как в настоящем бою. Оно, запомните это, не для хищников — для настоящих мужчин…» Вот и решил я начинать самостоятельную жизнь не с легкой, а с настоящей мужской работы. Понимаешь? А вместе с тобой — оно веселей и надежней…

Нет, ни тогда, ни сейчас не лукавил, не играл лейтенант Ясиновский. Он вообще ни при каких обстоятельствах не переносил этого — притворства, хитрости, легкомысленных вводных во время учений или банальных условностей. И Сергею вспомнилось, как однажды (когда это было — на втором? Нет, на последнем курсе учебы) их, курсантов, решили поднять в небо, чтобы «подыграть» участникам общевойскового учения. Все курсанты, в том числе и он, Сергей, промолчали. Если, дескать, надо кому-то «подыграть», мы не возражаем. Возразил только один человек — Виктор Ясиновский:

— Несерьезно это. Какой-то детский сад получается.

Ему напомнили, что речь идет о командно-штабной игре.

— Играть готов, но не «подыгрывать», — стоял на своем Виктор.

Кончилось тем, что тогда он в небо так и не поднялся. А вот авторитет его поднялся не только среди курсантов, но и среди преподавателей. Офицеры же после того случая ни разу на занятиях не обронили это неловкое слово — «подыгрывать».

«Какая глупость с моей стороны, — подумал вдруг Сергей. — Как я мог просить Виктора «подыгрывать» в моем объяснении с Наташей? Такое же совсем не для него. Он — парень иной закваски. Не мне чета. В авиацию пришел из заводской секции досаафовского аэроклуба и после «солдатских университетов». Во всем чувствует себя зрелым и взрослым. Впрочем, почему чувствует? Такой и есть, Иногда, правда, бывает несколько скучным и очень серьезным. Но вот сейчас… Сейчас, право, его куда-то занесло. Как бы его поделикатнее остановить?»

Остановиться сам Виктор, видимо, не мог.

— Чай будем пить там, в Кара-Там, с шербетом и с рахат-лукумом, — мерил он комнату своими длиннющими ногами. Втянув поджарый живот едва ли не к позвоночнику, он неуклюже, но старательно сделал замысловатое коленце и заявил Наташе: — Ради вас я запишусь, поверьте, в самодеятельность. Займусь восточными танцами. И все для того, чтобы однажды услышать со сцены такое: «Танец живота. Выступает артист Ясиновский. Аккомпанирует Наталья Касатова!» Звучит?

Ах, Виктор-Виктор! Куда же ты хватил? Он, Сергей, все бы, конечно, отдал, чтобы так оно и было: Наталья Касатова. Верил в это и сомневался. Особенно сомнения брали в последнее время. Все чаще разговор о месте будущей службы Сергея сворачивался, не получался после Наташиного вопроса: «А есть ли там консерватория?» Увы, таких мест, которые интересовали девушку, было мало — наперечет, да и они, как говорится, «не светили» Сергею. И Наташа, отметил про себя Сергей, женским чутьем почувствовала сложности в его выборе, стала сдержанней, особенно в нелегкую пору выпускных экзаменов, а однажды…

Однажды одним только словом она вызвала в душе Сергея бурю чувств. Было это через несколько дней после сдачи последнего экзамена, на дне рождения Николая Николаевича, Наташиного отца, в присутствии его, Сережиной мамы, которая впервые за многие годы надела свое праздничное платье — специально для юбиляра. По ее просьбе Наташа исполнила симоновское «Жди меня», а потом финал первого концерта Чайковского. Пожилые люди, в ранней молодости опаленные пламенем суровой войны, ныне одинокие, но не стареющие душой, они были растроганы до слез. А Наташа, согретая их трогательной заботой друг о друге и о ней самой, неожиданно, наверное, и для себя, порывисто взяла ноты, быстро начертала «Н. Касатова» и показала тетрадку Сергею:

— Читается?

О, еще как это читалось!.. Что же теперь она ответит Виктору? Собственно, не Виктору, а ему, Сергею?

— Для танца живота нужно, как минимум, иметь живот, — сухо, даже как-то зло сказала Наташа и без улыбки добавила: — Шутка. А если без шуток, то что, — она повернулась к Сергею, — что мне делать там, в этом вашем Кара-Там?

— То, что делают все, — жить, работать, творить, — ответил Сергей ровным голосом. — Ты только не волнуйся, Наташенька. Я тебе сейчас все объясню…

Но громкий звонок из прихожей прервал Сергея.

— Наталья! — возвестил с порога Николай Николаевич. — Я все же уговорил телемастера заглянуть к нам на минутку… О, у нас, я вижу, гости! — Он искренне радовался: — Дайте мне вас обнять, дорогие мои лейтенанты. Молодцы, что зашли перед дальней дорогой… Эх, досада! — всплеснул руками Николай Николаевич. — Вы же прекрасно разбираетесь в радиотехнике. Знал бы, что свижусь с вами, не беспокоил бы… — Он повернулся к следовавшему за ним мастеру: — Знакомьтесь с моими юными друзьями, Владимир… э-э…

— Аристархович, батя, — веселым голосом подсказал мастер, между тем бесцеремонно рассматривая девушку. — Т-э-э-кс… Ну, душенька-хозяюшка! И что там, лапушка, исчезло в вашем «ящичке»: звук или видимость?

— То и другое, — слегка смутилась Наташа под пристальным взглядом жизнерадостного гостя. Невольно одернув платье, чтобы прикрыть коленки, она добавила: — Очень скучно, знаете ли, без телека. И я, признаться, не верю, что он…

— Знаю, знаю, — перебил ее мастер, быстро снимая заднюю крышку с «Темпа». — Все на первых порах не верят в наши возможности. А как без веры-то, душа моя? Плохо. Совсем плохо. Особенно, если не верят в нас, мастеров. — Он на секунду умолк, энергично заменяя какие-то лампы: — Да, «ящичек»-то никудышный… Так о чем мы говорили? Правильно, о службе быта. Нынче она, можно сказать, выходит в авангард перестройки. Не так ли, служивый? — мастер весело подмигнул Сергею.

Сергей, сдерживая нарастающее раздражение к говорливому представителю службы быта, присмотрелся к мастеру. Ему было лет под сорок. Лукавые глаза на сытом и холеном лице. Одет как-то странно — то ли под хиппи, то ли под панков: в джинсах и кроссовках, на шее болталась серебряная цепочка с золотым крестиком, запястье левой руки обрамлял напульсник в заклепках… Хорош, отметил про себя Сергей и подумал: что стоит за таким маскарадом? Показной достаток? Вызов обществу? Стремление выделиться среди других? Наверное, и то, и другое, и третье. Как ни странно, но именно такие типы нравятся женщинам. Почему? Прежде всего, конечно, деньги. Шальные деньги. Не заработанные честным трудом, а «сделанные». Ну и, естественно, заграничные шмотки: яркие тряпки и безделушки, видеокассеты и «маги», японские телеки и американские персональные компьютеры. Есть у него, наверняка, и «тачка» последней модели, и «хата» с финской мебелью, и сауна для нужных людей на загородной даче… Да мало ли! А что за душой? Во что верит? Какие отстаивает ценности? Или все это уже не имеет значения?

С какой-то необъяснимой тревогой Сергей посмотрел на Наташу. А что больше всего интересует ее? Во что верит она? Не влечет ли ее к таким вот типам? Но нет, мастер, показалось Сергею, не произвел на Наташу большого впечатления. Не обращая на него внимания, она о чем-то тихо беседовала с отцом. Успокоившись, Сергей подошел к мастеру, присмотрелся к его работе, заглянул в телевизор, потрогал уже остывшие лампы, в сомнении покачал головой:

— Нет, маэстро, мы, как вы заметили, служивые, считаем — нет.

— Что не так? — удивился мастер. — Тут вышел из строя блок ПТК. Придется менять. Но его, к сожалению, даже в нашей фирме с огнем не найдешь. Придется искать у корешей. Не за спасибо, понятное дело. Попросят не меньше «четвертака»… Что вы спрашиваете, батя?

— «Четвертака» чего? — не понял подошедший к ним Николай Николаевич.

— «Стольника», естественно, — усмехнулся мастер. — Это ж ясно и ежу.

— Нет, маэстро, не так! — с ударением повторил Сергей. — Не служба быта, как вы изволили выразиться, выходит ныне вперед. Не она, а нечто другое — более важное.

Мастер искренне расхохотался:

— Вот вы о чем! Что же тогда? Я весь внимание, герр лейтенант.

Касатов пристально посмотрел на него — глаза в глаза:

— Герр — не по-нашему, сэр. А по-нашему…

— Товарищ, — хмыкнул мастер. — Извините, товарищ лейтенант. Служба есть служба. И мы — подмастерья своих служб. Я — службы быта, вы — воинской службы. Какая разница! Нет, — добавил он другим тоном, — разница все же есть. И притом существенная. И она, между прочим, растет день ото дня. В чем суть? Я, кажется, уже об этом говорил. Время застоя, как кошмарный сон, уходит в прошлое. Его сменяет иное время — время предприимчивых людей. Именно в их руках судьба перестройки. Именно они ее передовой отряд, первопроходцы. Разве не так?

— Не совсем так, — как можно спокойнее возразил Сергей. — А точнее сказать: совсем не так.

— Почему же? — уже без иронии, искренне недоумевал мастер.

— В ваших рассуждениях, — продолжал Сергей, — отсутствует маленькая, но существенная деталь. Такая, как, скажем, вот эта. — Он снял с панели телевизора пальчиковую лампу: — Видите, совсем пустяковая деталь. Стекляшка с несколькими проводами. Но что без этой детали телевизор?

— Просто ящик с хламом, — подал голос Николай Николаевич.

— И ежу понятно, — отозвался мастер. — Но какое это имеет отношение к вашей критике деловых людей?

Сергей оторвал внимательный взгляд от лампы:

— Я и не собирался их критиковать. Наоборот. Горячо приветствую в людях энергию, инициативу, деловитость. «Деталь» же, о которой говорил, заключена в ответе на вопрос «Куда?» Куда направлены эти прекрасные качества человека? Одно дело, если на благо общества и тебя самого. И другое, если на личное обогащение за счет благополучия других. В последнем случае так называемые деловые люди идут не в авангарде перестройки, а несут опасность превратить ее, как сказал Николай Николаевич, «просто в ящик с хламом».

— Софистика, — бросил реплику мастер.

— Диалектика, — вставил Николай Николаевич.

— О чем спор? — подключилась Наташа.

— О преимуществах воинской службы перед службой быта, — иронично заметил мастер.

— Какое там преимущество, — вздохнула Наташа. — Одно расстройство… Что ты сказал, Сергей?

Сергей не ответил на реплики, задумчиво рассматривая ту же лампу. Но свои размышления все же решил завершить:

— Поэтому не служба быта делает сегодня погоду, а просто честная служба. Во всех областях, а прежде всего в экономике. В сельском хозяйстве. Управлении. И конечно же, в нашем деле — военном.

— Верно, — поддержал Сергея Николай Николаевич. — Разве можно бросать тень на огромную важность воинской службы? Но это, как ни странно, сегодня порою случается. Поймите меня правильно. Я не защищаю вскрытую печатью проблему «годков», «дедовщины». Она для нас, фронтовиков, как пощечина. Что произошло? Разве такое наследство мы передали детям своим, внукам своим? Нет, конечно! Но армия, как известно, — осколок общества. И все болячки десятилетий застоя отразились, к сожалению, и на казарме. Сейчас буквально на глазах все меняется к лучшему. И армия, я убежден, очистится от чуждых ей явлений. Но еще больше меня беспокоит другое. Прежде всего настроение пацифизма. Неуважительное отношение к ветеранам войны. Особенно со стороны этих хиппи и «металлистов»… — перехватив недовольный взгляд мастера, он смущенно кашлянул: — О присутствующих, естественно, не говорю.

— Не тушуйся, батя! Чего тут церемониться? Но и я не промолчу. Вы свое дело сделали. И нет, видит бог, у нас к вам претензий.

— Претензий?! — покраснел от возмущения Николай Николаевич. — Да за что? За то, что саксофону предпочитаем баян или гармошку? Или за то, что поднимались в атаку со словами: «За Родину! За Сталина!»? Или за то, что память у нас не отшибло? — Он постепенно успокаивался, но не мог остановиться: — Да, мы помним все! И репрессии тридцать седьмого. Теперь это известно, что их Сталин вдохновлял. И горечь отступлений сорок первого помним. И яростную битву на Волге. И победный май сорок пятого. Но больше всего вспоминаем их — боевых друзей — и павших в боях, и живых…

Наташа обняла отца, успокаивая:

— Ты не так понял мастера. Он просто высказал полемическую мысль. И не хотел тебя обидеть.

— Возможно, — заметил подошедший Виктор. — Какие могут быть претензии к фронтовикам? Но вот сегодняшнее поколение воинов. Именно оно, как мне кажется, почему-то раздражает нашего гостя, нашего Владимира Ар… Ари…

— Аристарховича, — подсказала Наташа.

Мастер был хмур:

— Неужели вы газет не читаете?

— Читают, читают, — щебетала Наташа, стараясь примирить спорящие стороны и с возрастающим любопытством рассматривая мастера.

А он, приободренный женской поддержкой, продолжал:

— В газетах черным по белому пишется: ядерной войны быть не должно. Она самоубийственна для человечества. В ней не будет ни победителей, ни побежденных. — Он повернулся к Сергею: — Ведь так?

— Так, — согласился Касатов. — И какой же из этого следует вывод?

— Элементарный, — снисходительно улыбнулся мастер. — Мы живем в такое время, когда буквально на глазах девальвируют профессии военных. Когда их, не буду возражать, нелегкий ратный труд становится, извините за прямоту, просто ненужным. Отсюда-то и складывается наше отношение к вам, военным. Посудите сами. Если бессмысленна любая атомная война, то бессмысленна и любая военная профессия. В том числе, не обессудьте, и ваша — военных летчиков, если не ошибаюсь. Это же арифметика. Элементарная логика. Не правда ли?

— Нет, — спокойно возразил Сергей, играя в руках лампой от телевизора. — Согласиться с вами нельзя. Есть логика и Логика. Элементарная и диалектическая. Вы предпочитаете первую, я же — вторую.

— Какая разница? — усмехнулся мастер, потянувшись к лампе.

— Принципиальная, — не отдал лампу Сергей. — Смысл нашей службы в том и состоит, чтобы не допустить никакой войны. Никакой! И никогда! Это, думаю, как вы говорите, и ежу должно быть ясно. Как, впрочем, ясно и вот это. — Он повернулся к Виктору: — Лови! — И бросил, словно теннисный мяч, злополучную лампу: — Как ты думаешь, старина, сколько «четвертаков» может стоить такая стекляшка?

Виктор поймал лампу, изучил ее на свет и кинул в мусорное ведро.

— Не больше рубля.

— Вот вам, маэстро, карбованец за целую и не сгоревшую лампу, — протянул Сергей рубль. — Да, да, именно за ту, что лежит в вашем фирменном кейсе… Не смущайтесь, смелее… Спасибо!

Ясиновский взял из рук Сергея новую лампу и вставил в телевизор. Включил его и обратился к растерянной, ничего не понимающей Наташе.

— Все логично, Натали. Ты была права. Для танца живота нужен, как минимум, живот, а не голова. Живота у меня пока нет. Может, правда, потом и появится, — он выразительно посмотрел на мастера, — как у некоторых умельцев нашей замечательной службы быта…

— Как можно так, Виктор! — протестующе всплеснула руками Наташа. — Что за мальчишество? Вы уж извините его, уважаемый Владимир Аристархович.

— Извиняю, разумеется, — быстро отозвался мастер, пятясь к двери. — Пустяки. И на старуху бывает проруха. Ну, а я, стало быть…

— Задержитесь на секунду, — попросил его Сергей. — Мы еще не закончили разговор относительно маленькой, но важной детали…

— Работает! — ахнул Николай Николаевич. — Наташенька, смотри, телевизор заработал… А мастер, где же он?

За ним захлопнулась дверь. И только забытая им отвертка свидетельствовала о том, что он тут был.

Оживший телевизор бойко устами диктора возвестил: «Московское время двадцать часов тридцать минут. Начинаем…»

— А мы, к сожалению, должны заканчивать свой неожиданный визит, — поднялся из-за стола Сергей, так и не пригубив ни разу чашку с чаем. — До свидания, дорогой Николай Николаевич. Берегите себя. И не стесняйтесь. Звоните моей маме. Она, я знаю, давно ждет вашего звонка… А ты, Наташа, — он замялся, подыскивая нужные слова, но так и не нашел их, разволновавшись, махнул рукой: — Жаль, не получился у нас разговор. Не сказал самого главного. Но ты, уверен, знаешь, о чем я. Я все понимаю, Наташа. Сердцу, как говорят, не прикажешь. Но об одном очень прошу: не ошибись в выборе спутника в жизни. И… И вспоминай нас хоть иногда…

Она проводила друзей до лифта. Тихим, потускневшим голосом попросила:

— Напишите, как вы устроились там, в Кара-Там…

Напишет. Не сможет не написать ей Сергей. Как не смог не положить в чемодан ее фотокарточки.

* * *

Поезд, отгромыхав на стрелках, счел ниже своего «фирменного достоинства» останавливаться у разморенного зноем кишлака. Промелькнул пестрый базарчик с огромными, как подвесные топливные баки на «мигарях», желтыми дынями, ведрами красных яблок, пузатыми банками кумыса… Все — мимо! Три невозмутимых верблюда, возлежащие у последней саманной мазанки, даже не повернули головы к грохочущему скорому, неторопливо жевали жвачку и думали о чем-то вечном. И снова — пески, пески, пески…

Щелкнула дверь соседнего купе, с трудом пропустив в коридор мужчину — настолько он был широкоплеч. В общем-то высокий, одетый в синий спортивный костюм, он казался приземистым из-за могучей косой сажени в плечах.

«Ну и квадрат! — подумал Сергей. — Штангист, что ли?» — И подошел к нему с сигаретой:

— Не найдется ли, простите, спичек?

«Квадрат» протянул руку в купе, снял с вешалки китель. Мелькнули голубые погоны с двумя просветами и майорской звездой. В лучах солнца ало вспыхнул орден Красной Звезды и знак военного летчика первого класса.

Сергей не мог скрыть удивления:

— И это все ваше?

— Так точно, товарищ лейтенант, — улыбнулся «квадрат», чиркнув спичками. — Прикуривайте. И топайте в тамбур. Между прочим. — Он дружески положил руку на плечо Сергея, аккуратно поправил лейтенантские звездочки на погоне: — Вот из этого корня и выросло все, что вас так удивило.

— Даже орден?

— Конечно.

— Когда? И за что?

Майор усмехнулся:

— Помните слова из песни Высоцкого «Кони-привередливые»? Правильно, попридержим коней. А то — сразу вскачь! — Он кашлянул, рукой разгоняя дым: — Что касается меня, то я их «Кенту» предпочитаю нашу «Приму». Не тот, понятно, аромат, но зато крепость…

Смутившись, Сергей заспешил в тамбур.

В окнах — та же знакомая картина: справа и слева — пески. Сплошные пески. «И ты — как песчинка, — подумал он. — Маленькая, крохотная песчинка, опаленная безжалостным солнцем…»

Только сутки назад, когда поезд еще собирался тронуться в свой дальний путь, он, Сергей, был одним из «граждан отъезжающих», предупрежденный вокзальным громкоговорителем о строгой обязанности «не забыть билеты». И без маминой подсказки он, большой и взрослый, конечно же не забыл бы билет. Впрочем, так нельзя сказать наверняка. Ведь это же факт: в тот момент, когда ему показалось, что в толпе мелькнуло лицо Наташи, он от радости забыл все на свете. Хотел броситься к ней, но прозрел — то была незнакомая девушка.

«Граждане отъезжающие…» В чем прелесть этого временного состояния человека? В том, наверное, что его окружают провожающие. Первыми машут вслед поезду чьи-то мамы и папы, симпатичные девушки. Потом, уже за окраиной города, чумазые от вишни мальчишки с завистью мчатся полевыми дорогами на велосипедах, стараясь изо всех сил не отстать от поезда. Куда им, пострелятам! А дальше бегут, но уже навстречу, телеграфные столбы, кружатся, как в танце, деревья светлой березовой рощи, спешит-летит за поездом солнце…

Здесь же, у самого финиша пути, все застыло в жарком мареве. И словно не за тысячей верст, а за тысячей лет остались где-то там «граждане провожающие», а с ними — мама, Николай Николаевич, Наташа… Пустыня. И в душе Сергея сейчас нечто такое же: пусто-пусто…

Горько вздохнув, Сергей вернулся в коридор. Тут после гремящего дымного тамбура была тишина и прохлада. Мерно работали кондиционеры. Майор все так же стоял у окна. Загар на скуластом лице был под цвет черных глаз.

— Не оттуда ли? — спросил Сергей, кивнув в сторону пустыни. — Не с Кара-Тама?

— Рядом, — отозвался он. — Они — наши соседи.

«Расстояньице!» — отметил про себя Сергей и вспомнил, как Виктор утешал Наташу, заверяя ее, что консерватория всего-то в двадцати минутах полета…

— Вот ведь масштабы, — заметил Сергей. — Иное государство Европы — да и не одно! — войдут в эти шестьсот километров, а здесь — рядом.

— СССР! — согласился майор. — Не какой-нибудь там Монако… Из училища?

— Да.

— По географии у вас, сразу видно, пятерка была. А вот летали на троечку. Я не ошибся?

— Почему вы так решили? — огорчился Сергей.

— Все очень просто. Летали бы на пять и все остальное — на пять, получили бы право выбора. И выбрали бы, естественно, ее — Европу, а не эту глушь в Азии. Я не ошибся?

В черных глазах майора блеснули искринки усмешки.

— Ошиблись! — отрезал Сергей. — Со мной в Кара-Там едет лейтенант Ясиновский. У него диплом с отличием. Имел право выбора любого места в Европе, а выбрал вот этот жаркий край, где небо потруднее.

Майор улыбнулся:

— Одобряю ваш выбор.

— Не наш, а его, — поправил Сергей. — Ну, а я, — он все больше мрачнел, даже злился на себя, — я, увы, троечник. Тут вы совершенно правы. Хотя есть и четверки. И вообще, — запальчиво добавил он, — чем вы недовольны?

— Одобряю, — спокойно ответил майор.

— Что одобряете?

— Все, — сказал он серьезно. — Все! Кроме троек, конечно. Поступок друга одобряю. Вашу прямоту, честность. Да и кадровиков, направивших вас сюда. Правильно сделали! Я лично думаю так: каждому начинать надо с трудного. Выдюжишь — тогда сам черт нипочем. А спасуешь — бросай авиацию. Она — не для хлипких парней.

— Там трудно служить? — поинтересовался Сергей.

— Если вкалывать, совсем легко.

— И еще говорили мне, что температура за тридцать там — вполне нормальное явление.

Майор помедлил с ответом, изучая собеседника:

— Нет. Такое явление ненормальное. Нормальная температура там за сорок. Бывает и за пятьдесят. Однако, надеюсь, привыкнете.

— Куда денусь? — храбрился Сергей. — Помогут дожди.

— Дожди? — усмехнулся майор. — Летом их нет. А если и наметятся, то мы не даем.

— Как это так, не даем?

— Очень просто. Подойдет, к примеру, тучка к аэродрому — раз в два месяца это бывает, — а мы ее тут же разгоняем. Чем? Самолетами. Понимаете ли, «ловим» полеты в сложных метеоусловиях, учимся.

И было непонятно Сергею: шутит майор или говорит всерьез.

— А вот бури у нас бывают, и довольно часто, — завершил тот свой рассказ. — Песчаные бури. Не слышали? Давайте знакомиться. Майор Углов.

— Лейтенант Касатов.

Сергей с удовольствием пожал протянутую руку майора. Задержал взгляд на ордене. Не утерпел с вопросом:

— За полеты?

— За посадку, — ответил майор уже у входа в свое купе. — На одном колесе. Во время бури… Какой? Все той же — песчаной… Ну, пойду собирать чемодан.

Сергей в задумчивости вернулся к Виктору. Тот только что проснулся и с любопытством смотрел в окно.

— Это же надо! — радовался Виктор. — Ты где пропадал? Гляди, какой край! Что небо, что земля — миллион на миллион, — в заспанных его глазах разгоралось восхищение. — Край великого спокойствия!

— Здесь бури бывают, — заметил Сергей, вспомнив рассказ майора.

— Будет буря: мы поспорим и помужествуем с ней!

— Дурак. Она же песчаная.

«Блажен ты, Виктор, — подумал Сергей, застегивая чемодан. — И потому, может быть, счастлив, что не было у тебя «граждан провожающих».

* * *

Тренажи, полеты, тренажи… тренажи, полеты, тренажи… до чего же здесь длинные дни!

Сергей шагал к стоянке своего самолета. Шагал медленно, нехотя. И так же нехотя, медленно всплывали в памяти воспоминания минувших дней.

Так уж получилось, но Виктора рядом нет. Он летает в другой эскадрилье. И говорят, хорошо он летает, лейтенант Ясиновский. Сергей уже давно не виделся с ним. Иногда, правда, встречались в летной столовой или на почте. Перебросятся несколькими словами — и все. Нет, Сергей не избегал встречи с ним, но все же…

Но все же, если честно, избегал. Дважды, когда Виктор вечерами забегал в его комнату в офицерском общежитии, Сергей притворялся спящим.

И еще — на почте… На почте Виктор сам не подошел к нему. Лишь кивнул издалека, словно бы спешил. Уж лучше бы сделал вид, что не заметил.

Сергей мысленно выругал себя. Сколько же можно ходить на эту почту с неистребимой надеждой и ждать, ждать, ждать… Сергей искренне ненавидел себя вот таким — торопливо шагающим к почте. И ненавидел всех встречных, словно они заранее знали, что писем ему нет, нет, нет…

Стоянка самолетов все ближе. Пора бы и прибавить шаг. Однако нет ни сил, ни желания. Да и как идти быстрее, если на психику давит жара? Сколько там сказали по радио? Сорок два градуса в тени. А где ее найдешь, эту тень, на поле аэродрома? Разве что под светофильтром гермошлема? Хоть какая-то отдушина…

Эх, служба! Каковы ее параметры? Позади нудный разговор с комэском, впереди — длинный час тренажа с арматурой. Как надоело в опостылевшей кабине самолета: под тобой — раскаленная бетонка, над тобой — прилипшее к зениту солнце — вот, собственно, и все параметры лейтенантской службы.

Да, признался себе Сергей, со службой у него не клеилось. В эскадрилье, считай, две трети — лейтенанты, но до сих пор еще ни с кем по-настоящему не сошелся.

Как-то на волейбольной площадке — это было месяца два назад — ему крикнули: «Эй, малыш, давай к нам!» Реплика запомнилась. В тот же вечер, заглянув в класс предполетной подготовки, Сергей бросил им, долговязым лейтенантам, сидящим согнувшись за наставлениями:

— Не пора ли разогнуть спины, мальчики? Еще быстрее тогда вытянетесь от этой зубрежки…

Что тут началось! Прислушавшись к совету, они разогнули спины и стали так «загибать» в адрес непрошеного советчика, что от него, казалось, живого места не останется. «Кончайте, ребята, — примирительно сказал кто-то. — Этот малыш, к сожалению, еще не дорос до понимания элементарных законов жизнедеятельности воинских коллективов. Как, впрочем, до поры не понимали и мы. Этому ведь в училищах по-настоящему не учат. Бедный малыш! И до сегодняшнего дня, наверное, не забыл свою первую встречу со Свиридовым…»

Что верно, то верно — не забыл.

Подполковник Свиридов, рослый, с энергичными жестами командир эскадрильи, наставительно говорил им, новичкам:

— Вы прибыли в боевой гвардейский полк. Поздравляю от души! Перво-наперво вы начнете учиться летать. И для начала…

— Позвольте! — сказал тогда Сергей. — Мы прибыли из училища, где уже отучились. И нам перво-наперво надо летать, а не учиться. Так что позвольте…

Теперь-то Сергей понимал: ляпнул! Сказал сгоряча. Под тоскливое настроение, навеянное долгой дорогой, нудными песками, а главное — разлукой с Наташей. Слово, однако, не воробей — вылетело…

Свиридов, остановившись напротив лейтенанта, долго и пристально рассматривал его. Достал из кармана носовой платок, но так и не воспользовался им. Его вспотевшее на жаре лицо на глазах краснело, наливаясь гневом и возмущением.

— Не поз-во-лю… — медленно, растягивая слоги, начал он и повторил резко, чеканно: — Не позволю! Нет в армии такого слова «позвольте». Есть слово «разрешите». И я не раз-ре-шаю! — он смотрел на Сергея в упор — холодно и отчужденно. — Почему не представились, взяв слово? Или этому вас не научили в училище?.. Не слышу, не разобрать ваш шепот… Лейтенант Касатов? Так вот запомните, товарищ Касатов, и вы, — он обращался теперь ко всем новичкам, — мы всю жизнь будем учиться летать. Понимаете? Всю жизнь! До тех, по крайней мере, пор, — подполковник ободряюще, улыбчиво смотрел на лейтенантов, — пока вас будет тянуть к себе небо. Пока не измените своей мечте — мечте стать настоящим летчиком… Есть ко мне вопросы?

Вопросов не было. Было общее желание скорее покинуть строй, отдохнуть в тени. И его, это желание, понимал командир эскадрильи. Понимал, но не разделял. Он считал, что строевая подготовка — в любое время и при любой погоде! — не во вред, а на пользу воинскому коллективу. И особенно коллективу, состоящему из молодых офицеров, вчерашних курсантов. А потому он громко скомандовал, налегая на букву «у»:

— К строевому-у смотру-у… Нале-во!

Через час запыленные и вспотевшие, но в то же время оживленные и приободренные строевыми песнями, маршировкой лейтенанты собрались в курилке.

— Ох, и служба, — ворчал на Свиридова Сергей, передразнивая его команды: — Нале-ву, напра-ву! Откуда у вас этот ходячий устав?

Но ворчание Касатова не нашло сочувствия. Тем более поддержки. Хуже того, он едва ли не кожей ощутил холодное молчание лейтенантов и, рассердившись на все и вся, бросил им в лицо:

— Да и все вы служаки!

Вспомнив сейчас эти свои грубые слова, Сергей невольно покраснел. «Да, — подумал он с горечью, — слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Ах, до чего же я болван!.. Но где, однако, моя «спарка»?

«Спарка» под номером 62 стояла самой последней на стоянке эскадрильи.

«И тут последний!» — вздохнул Касатов. Он, Сергей, на левом фланге — это ладно. То, что он ниже всех, тут ничего не поделаешь. Но знали бы они, зубрилы, как он брал на медкомиссиях мечту о небе последним сантиметром своего роста, приподнимаясь незаметно на цыпочки! Как он ненавидел Наташины туфли на высоком каблуке! Впрочем, об этом им знать незачем. Даже Витька об этом не знает… Ох, как ему не хватает сейчас Виктора! Где он ныне? Чем занимается? В его эскадрилью, говорят, прибыл новый комэск, летчик-снайпер, орденоносец. Не такой, наверняка, служака, как наш Свиридов.

Свиридов поставил его, Касатова, на левый фланг во всем. И в строю. И в политподготовке. И в боевой учебе. Разве не обидно? Чуть летная задача посложнее — другому. Чуть небо пасмурней — другому… И казалось Сергею, что это — жестокость командира и что небо для него стало мачехой. Вот и на разборах учений, при постановке боевых задач имя его звучит до зубной боли однообразно — последним. Но он-то не желает быть последним. Не хочет — и все!

Однажды его прорвало. Едва подполковник Свиридов сделал замечание командиру звена за слабую теоретическую подготовку лейтенанта Касатова к очередному вылету, Сергей тут же вспылил:

— Что же получается? Сказать бы начинающему скрипачу: научись играть без скрипки — за сумасшедшего примут. А здесь, пожалуйста, учись летать по одним нотам. Так?

— Хороший пример, — как-то устало ответил Свиридов. — Только так скажу: много ваш скрипач без нот не напиликает. «Польку-бабочку»? А мы не бабочки, мы летчики. Почерк летчика высокого класса — это как классическая музыка. Понятно, лейтенант Касатов?

Позже командир звена, добрейший человек, выговаривал:

— Вас, Касатов, как заклинило. Ведь отлично понимаете всю важность предполетной подготовки, а рветесь в практики, Еще в училище переболеть этим следовало. Как там вчера кино называлось? «Небо зовет»? Так это кино. А в нашем деле небо требует. И вот мой совет: перестаньте воевать вот так, по-пешему, с комэском. Летчик он — других таких мало. Созреете, схватитесь с ним в небе на перехвате в учебном бою — оцените. Подполковник Свиридов — мастер боевого применения.

Свиридов… Сергею по ночам казалось, что сверчки, эти местные цикады, с ужасом верещали: «Сви-ри-дов. Сви-ри-дов». Сергей понимал, что не прав, что небрежен в отработке документов, регламентирующих летную работу, но… Заклинило! Он стал все больше и больше «приземляться», по мелочам, как казалось ему. В конспекте — небрежности, рубашка небрежно поглажена… Сам видел, что недоработки в теории, в подготовке к полетам сказываются на качестве их выполнения. Но — «заклинило», это уж точный диагноз поставил командир звена…

Вот и стоянка их эскадрильи. Кто там у «спарки»? Ага, Свиридов и замполит полка.

— Поймите, я — командир, инструктор летчиков, а не нянька, вытирающая носы хлюпикам, — громко говорил Свиридов. — Вот именно хлюпикам, подающим не надежды, а рапорты.

Значит, о нем разговор, о Касатове. «Хлюпиков в эскадрилье много» — любимые словечки Свиридова. Но рапорт подал он один. Значит, о нем.

* * *

С рапортом получилось отвратительно. Хуже некуда. На предполетном тренаже добрейший командир звена после бесконечного ряда вводных, вздыхая, сделал вывод, что лейтенант Касатов не твердо усвоил порядок выполнения задания.

— Вы вроде бы верно называете все параметры полета, — выговаривал он, — и в четкой согласованности с документами, регламентирующими летную работу…

«Зачем же так долго и нудно, — скучая, слушал Касатов. — Ну, а что дальше?»

Дальше — еще длиннее:

— Названные вами цифры не встали пока в стройный ряд, отражающий всю динамику полета. Каждая — сама по себе, вне взаимосвязи. Надо не отсчитывать параметры полета, а жить полетом.

И вдруг коротко:

— Отстраняетесь от вылета. Готовьтесь, пойдете в следующий раз.

Ему бы понять, что обделил полетом в сущности он сам себя. Ведь действительно подготовился слабо. Но поднялся лениво и, вроде бы как о чем-то докучливом, этак равнодушно бросил:

— Не к чему, значит, и приходить мне завтра утром на построение.

Утром в строю его не было.

Сергей напоминал того человека, который, ударившись спросонья головой о спинку кровати, бьет по ней ногой. В тот же вечер он подал по команде рапорт о списании с летной работы.

Случай небывалый в полку. Разные ведь они встречаются, рапорты. О предоставлении отпуска, о переводе… На одних командиры ставят размашисто «удовлетворить». На других «отказать». На этом же, знал Касатов, как знает каждый летчик, могла быть наложена лишь одна резолюция: «Списать». Разуверившемуся в небе туда возврата нет. И доверия такому быть не может.

«Витька, Витька! Где ты сейчас? Ну, найди меня, рявкни: «Что ты наделал, парень?! — с горечью подумал Сергей. Круто развернувшись, он зашагал прочь от стоянки: — Пусть будет еще одно взыскание».

В своей комнатке он достал кисть и краски. «Как долго не занимался этим!» — подумалось. На дне чемодана — фотография: «И ты, Наташа, против меня?» Поставил ее перед собой на столике: «Уходишь, Наталья, вот уже и не смогу нарисовать тебя по памяти».

А на листе вместо девичьего лица рождался под его кистью стремительный «МиГ». Будто само собой. Зачеркни — он снова вырвется из белизны листка ватмана на встречу с небом и солнцем…

Кто-то постучал в дверь. Витька? Нет, на пороге двое: Ледков и Суровцев — лейтенанты-сослуживцы. Молчаливый Суровцев, носящий на кителе гвардейский, училищный и еще какой-то знаки, и веселяга Ледков, любитель анекдотов и компаний. Спасибо и на этом, хуже нет сейчас быть одному.

Суровцев, тот сразу к зеркалу, поправить свою прическу — все знали его привычку: даже перед вылетом медленно-медленно, чтобы волос к волосу, надевать подшлемник. Ледков же засуетился, заулыбался, доставая из «дипломата» бутылку, банку со шпротами, плитку шоколада.

— Знаешь, малыш, — приговаривал он, — может, это и к лучшему. На гражданке — ого! В ГВФ пойти: «Рейс выполняет командир корабля Касатов» — дамочки на тебя с восторгом, стюардессы кофе тебе, то да се. А здесь — с утра до вечера солнце по темечку, командир — по темечку, замполит — по рукам, чуть такую вот приласкаешь, — откупоривал он, болтая, бутылку.

Суровцев наблюдал и слушал все это снисходительно и как бы издалека. «Что ж, не каждому дано с небом один на один», — словно бы не просто говорил весь его вид, а утверждал это.

— Закуришь? — протянул он пачку «Кента».

Что же, еще раз спасибо и на этом.

— Да я и не горюю, — словно слыша себя со стороны, проговорил Сергей бодрым голосом. — Свет, что ли, клином сошелся на Свиридове? Как там у классика? «Служить бы рад, прислуживаться тошно».

— Ну, это ты зря, — вдруг взъерепенился Ледков. — О Свиридове такое зря. Правильный мужик. Крутой, но правильный. А впрочем, — помягчел он, вспомнив, что пришел утешать…

Сергей и сам знал, что зря. Но кто-то же виноват в случившемся. Ведь не только он сам, не в лесу же живет… Ладно! Сам себя высадил в этот лес. Хлюпик. О Свиридове правильно в полку говорят: — «Он и медведя научит летать, если тот захочет учиться». Для Свиридова же Сергей тот, кто не хочет учиться. Медвежонок. Хлюпик. Ну а в общем, снявши голову, по волосам не плачут. Рапорт подан.

* * *

Снова стук в дверь. Витька!

Виктор вошел, затем как-то неуклюже снова отступил, пропуская в комнату широченного в плечах человека. Углов? Ну да, майор Углов, попутчик! Так вот он кто, этот новый командир эскадрильи.

Виктор нескладно протопал в самый угол, не зная, куда себя деть. Как он вспыхнул, увидев на столе эту бутылку, окурок в баночке с водой, где покоилась кисточка. Углов же сразу занял собой всю комнату. От стены до стены, так казалось.

— Здравствуйте, лейтенант Касатов. И вы, — повернул голову к двум Сережкиным гостям. — Пить пришли или человека топить?

— Так ведь суббота, — промямлил Ледков. — Мы по капельке. Его вот проведать — кивнул он на Касатова.

— Значит, утешать пришли.

— Разрешите идти? — надел фуражку Суровцев. — И правда, нехорошо получилось.

— Нехорошо. Да и повода нет, — присел на стул Углов. — Лучше вот что сделаем. Уберем в комнате, посидим и поговорим. О Касатове и о нас. Представлюсь: майор Углов, новый командир второй эскадрильи. Время есть, чтобы о товарище поговорить?

— Есть, — ответили оба и оттого, что так в лад, заулыбались. Быстро прибрали в комнате, проветрили. Сергей хотел спрятать рисунок, но Углов протянул свою огромную ладонь:

— Разреши-ка. Наша машинка! Вот тоже, как ты, люблю ее, а так не нарисую. Можно сегодня на «ты»? — обратился к Сергею.

«Это уж точно, любит майор «машинку», — подумалось Сергею. — На рисунок смотрит такими глазами, ну как я на портрет Наташки».

— Что же он у тебя без номера? — возвратил Углов рисунок. — Нарисуй-ка на нем «39». Твой номер будет, твоей машины. Ну, а теперь — о деталях.

Еще там, в поезде, Сергею никак не дано было понять, шутит Углов или не шутит.

— Детали таковы, — продолжил Углов. — Ты хотел подать рапорт о списании с летной работы. Даже черновик написал. Запомни, черновик. Ну так вот, подполковник Свиридов, мой хороший учитель, замечательный летчик, отдал мне сей черновик: «Помоги, — говорит, — летчику Касатову или написать рапорт набело или порвать, если тот хочет летать». Ну а я — со встречной просьбой: «Отдайте молодого летчика Касатова в мою эскадрилью. Если тот, конечно, хочет летать». — «Жалко, — говорит Свиридов, — он был у меня как наглядное пособие превосходства практики над теорией, но…» Так писать набело или учиться летать, как надо?

— Как надо! — выдохнул Сергей.

— Не понял.

— Учиться летать. Вы все простите меня, — заторопился он и повернулся к Виктору. — Дурил, дурил. Всех и себя. Надо же!

— И у меня было такое, Сергей, — заговорил Ледков. — Было. Не здесь, в училище. Полоса неудач. Другой бы собрался, а передо мной такая стенка — не вижу главного. Как говорится, видимость близка к нулю. Хорошо, вот он, Суровцев, рядом оказался.

— Да ладно тебе, — засмущался Суровцев и вдруг двинул ботинком по «дипломату», аж булькнуло там в бутылке. — Что было, то было. Разве ты бы не помог?

— А все-таки в чем первопричина срыва? Как сам считаешь? — обратился к Сергею майор Углов.

Сергею самому сейчас важно было это понять.

— В общем, так. Ушел в себя, в свои личные неприятности, обидь!… Отгородился от всех, а уж потом показалось, что и то и другое против меня. Даже этот ваш климат.

— Ваш! Вот оно что, — будто про себя повторил это слово Углов. — Так вот, Касатов, здесь и ищи все беды. Отсюда корень, от «вашего». «Ваш климат, ваш аэродром…» Суров он, наш Туркестанский. Светка моя, если хочешь знать, выдумывает сны про речку, лужок, про березки и бабочки. Шестой годик ей. Трудно это. Галина, жена, когда афганцем-ветром крышей соседнего дома грохнуло по нашим окнам, разбушевалась Галина сильнее афганца. Но ругала не «ваш» городок, а наш… Восемь лет учительствует в местной школе. В ее школе, понимаете? Придираюсь к словам? Нет, Касатов. Именно поэтому не нашлось пока «ваше» место в «нашем» строю.

— Да, наверное, так. — Сергей поднялся. — Это так. Все правильно. Но, Виктор, — повернулся он к другу, — скажи, Виктор, что я смогу, что я…

— Ручаюсь, — подтвердил Виктор.

— Ну, тогда, — поднялся Углов, — вот вам ваш черновик, рвите. И проставьте на рисунке «39». Работать над собой, лейтенант Касатов, так, чтобы само небо к вам на «вы». С уважением. Понятно?

— Так точно!

* * *

Он стоял в строю эскадрильи, которая вскоре должна была стать для него своей. А станет ли?

В строю рядом с ним светловолосый лейтенант Малышев. Весь внимание, даже своим веснушчатым носиком подался вперед, стараясь не пропустить ни одного слова майора Углова. «Зубрила!» — с досадой подумал Сергей.

Поводом для досады, конечно, было не это. А эпизод перед построением.

— Новенький? — обрадованно спросил тогда «зубрила», видя, что Сергей стоит как-то на отшибе от других.

— Новенький. Из другой эскадрильи.

— И я! Из другого полка. Раньше летал с майором Угловым. И снова вместе, надо же!

Что-то светлое, доверчивое было в этом худеньком лейтенанте, похожем на девчонку.

— Давай познакомимся, — протянул руку Сергей и назвал себя.

— А я Малышев. Илья Малышев. И фамилия такая, и сам, как видишь, не богатырь, — улыбнулся он, примеряясь ростом: — Ну, вот теперь я хоть не на самом левом, фланге буду.

И — отрезало. И — сорвало Сергея в штопор. Сорвало тогда, когда после построения Илья подошел к нему:

— Повезло тебе, брат, что будешь учиться летать у Углова. Это…

— Брось, Илья, соловья заливать, — резко отозвался Сергей. — Он что, тебя крестил или ты его доверенное лицо? Мы-то не на выборах. Приказано летать с Угловым — будем летать. С Квадратовым? Будем и с ним. Мне это твое очарование командиром…

Малышев не дал Сергею договорить. Крепко схватив его за локоть, притянул к себе:

— Вот что, разочарованный товарищ. Не ты ли тот самый, который рапорт писал? Даже до нас докатилось… Но об Углове плохо — не смей!

Сергей промолчал. Уже хорошо. Что промолчал, что не вырвал руки… Кто виноват? Сам. Да, сам!

С Ильей они столкнулись в коридоре общежития.

— Я к тебе собрался, — улыбнулся Сергей.

— А я к тебе, — улыбнулся Илья.

— Телепатия? — хохотали они. — Точно!

Илья не торопился сесть. Он разглядывал на стене рисунок.

— Свой «МиГ» изобразил? Хор-ро-шо! А почему он без номера?

— Не… нет, — смутился Сергей. — Просто так нарисовал — по памяти. — И тут же опять поймал себя на мысли: «А ведь Наталью вот так, по памяти, я уже, пожалуй, не нарисую…»

— Хорошо рисуешь, — повторил Илья, прямо глядя в глаза товарища. — Ты извини меня, Серега… Ну, за то, что я о твоем рапорте так. — И заволновался: — Мне это твое чудачество, честно говоря, не по душе. Юрка, мой друг, трижды в летное поступал. Так и не прошел, конкурс велик. И вот вундеркинд, набравший на балл больше Юрки, занявший его место, уходит потом из авиации. Ты извини, но ведь так получается. Ты лично или это другой, но вы крылья Юрке ломаете. Выгонишь из комнаты? — поднял он на Сергея глаза.

— Нет, что ты? — Сергей поднялся, налил воды из графина. — Хочешь? — кивнул на графин. — Ты сиди. Но если можно, без нотаций. Сам все понимаю.

Сел, рядом поставив стул, лицом к лицу:

— Ну и пальцы у тебя! Железные, — кивнул на свой локоть.

— Спортом занимаюсь. Я ведь сам в училище поступил со второго захода. Сердце слабенькое, то да се.

— А у меня в натуре какая-то слабина. Честно говорю. Вот так. Ты хоть знаешь, кто мой дурацкий рапорт — коту под хвост? Он, Углов, помог. Знаешь, из-за чего я тогда на тебя вскипятился? Только не смейся. Из-за ревности.

— Сергей, а ведь действительно майор Углов мой крестный. Хочешь, расскажу эту историю?

* * *

…Год назад таким же ясным днем лейтенант Малышев вылетел на «спарке» вместе с майором Угловым. Это был его второй вылет в лейтенантском звании.

Взлет выполнил уверенно, машина быстро набирала первые десятки метров высоты. Но вдруг — резкое торможение, настолько резкое, что Илью бросило вперед, ремни впились в плечи. Лишь потом дошло до сознания: самопроизвольно включился форсаж. И уже в первую секунду услышал он по самолетно-переговорному устройству спокойный голос Углова:

— Ручку полностью на себя, не давайте машине снижаться!

На земле все замерли. Самолет с круто поднятым носом шел в горизонтальном полете. Он словно рвался в небо, бессильно, но рвался и, послушный воле летчиков, отдавал не всю высоту, а лишь метры ее. Сорок метров, тридцать пять до земли…

Углов, переключив все управление на себя, тумблерами переводил двигатель на наивыгоднейший режим работы, закрывая сопло турбины.

Тридцать метров… Самолет проваливается, нет еще тяги. Потеряна. Но вот последнее спокойное переключение тумблеров, и двигатель постепенно выходит на максимальную мощность. Самолет, словно не веря еще сам себе, прекратил снижение. Вот уже он плавно перешел в набор высоты…

На земле потом нашли причину случившегося. Замкнула капля олова меж двумя небрежно запаянными на двигателе контактами. Замкнула после удара убранного шасси…

Через час «спарка» снова ушла в небо. С Угловым и лейтенантом Малышевым. И с другим лейтенантом. И с третьим. Углов учил их летать. Учил авиационной грамоте и смелости.

Лейтенанты… Сколько же прошло их через «спарку» Углова! Они привыкли к нему, как привыкли к мысли о том, что у тебя есть аэродром, есть небо. Спокойный, широкоплечий, надежный, майор был и есть для лейтенантов неотъемлемой частью неба и аэродрома…

— Слушай, пора спать, — спохватился Илья. — Завтра столько работы. А ты — забудь про тот рапорт и мой разговор. Я ведь вдвойне виноват, перед тобой и майором Угловым. Он крепко на меня обидится, если узнает, что я такое ляпнул.

Сергей промолчал.

* * *

И вообще первые дни он работал молча. Лишних вопросов не задавал, отвечал лаконично. Он словно приглядывался к эскадрилье. Потом, когда вошел в ритм боевой учебы, так же молча сломал себя. Дольше других задерживался у самолета, у тренажера. Дольше других засиживался над наставлениями.

Как-то, оставшись в учебном классе эскадрильи, достал кисточку, тушь, листки ватмана. Обновил документацию, несколько стендов.

Утром, заметив это, майор Углов, отыскав его взглядом, одобрительно кивнул. На занятиях и тренировках Углов оказывался рядом с молодым офицером, помогал глубже познать процессы, происходящие в самолете на различных режимах работы в небе. Подбрасывал вводную за вводной. Да такие, что требовали мгновенной реакции, отточенного автоматизма. Разумеется, на основе знаний.

Лейтенант Касатов стал все чаще сам искать встречи с Угловым. Ловил себя на мальчишеском желании поднять руку: «Спросите меня, товарищ майор, я знаю!» Он вбирал в себя каждый совет, каждое замечание командира звена, командира эскадрильи. В небе перенимал каждый командирский расчет, метод, действие.

— Ну как там у вас Касатов? — спросил Углова при встрече подполковник Свиридов.

— Работает, летает.

Майор Углов не спешил с выводами. Учеба идет нормально, но как лейтенант покажет себя в полетах на боевое применение?

Касатов стал замечать, что во всем копирует майора Углова: в манере разговаривать, в походке. Однажды, возвратившись на аэродром после полета парой, подошел к Углову. Ждал похвалы. Отчего же тот молчит?

— Я делал все, как вы.

— Ладно. Поговорим об этом на разборе полетов.

На разборе он не обращался специально к Касатову. Отметил, что действовал тот четко, энергично. А вдруг, обращаясь ко всем:

— Копировать командира, пусть он даже мастер боевого применения, — этого мало. Действовать четко, энергично — мало. Нужно работать грамотно. Ясно? Поясню. Завтра по программе два одинаковых упражнения на боевое маневрирование звеном. Их можно скопировать — ведь порядок выполнения фигур аналогичен. Однако ставлю задачу: на втором вылете идти на фигуры не только с повышенной интенсивностью, но работать так, чтобы на протяжении всего полета тактически грамотно сохранять огневое взаимодействие. Сейчас мы и разберем это в рабочих тетрадях и на доске…

Утром четверка перехватчиков ушла в небо. Майор Углов вводил на форсаже звено в боевой разворот. Большая стрелка стремительно круг за кругом отсекала тысячи метров. Углов с удовлетворением отмечал, что ведущий второй пары умно менял свое место в строю, учитывая положение солнца, высоту, предстоящий маневр. Все — во имя сохранения огневого взаимодействия.

Где-то через день он подошел к лейтенанту Касатову. Сказал, будто и не прерывался тот разговор на бетонке аэродрома:

— Я не против копирования. Я за осмысленное копирование. Через два дня начинаются летно-тактические учения. На боевое применение летите со мной. Готовьтесь.

Наконец-то!

* * *

В ходе летно-тактического учения эскадрилья получила задачу отыскать и подавить зенитную батарею в районе аэродрома «противника». Цель малоразмерная, замаскированная. К тому же искать ее приходилось в быстро накатывающихся сумерках. Дорога каждая секунда.

Словно вздыбился от грохота двигателей аэродром.

— Форсаж! Пошли!

Первой оторвалась от земли пара командира эскадрильи.

— Форсаж! Пошли!

В небо ушли вторая пара, третья…

Ведомым майора Углова — лейтенант Касатов.

До полигона летели в режиме радиомолчания. Высота — малая. В ней — внезапность. И ключ к проходу через противовоздушную оборону «противника» — тоже в ней. В таких условиях очень важно, чтобы ведомый без слов понимал ведущего, его замысел, тактику боя.

«Как же быстро в наших краях темнеет», — подумал Сергей, твердо удерживая свое место в строю.

В сумеречных тенях левее по курсу показался аэродром «противника». Углов резко ввел машину в разворот с набором высоты. Касатов понял этот маневр для обнаружения цели и тоже взял ручку резко влево на себя. Крыло к крылу.

Где цель? Предельная внимательность! На фоне пожухлых зарослей кустарника — еле различимые круги. «Пушки в обваловании! — догадался Сергей. — Почему молчит ведущий?»

— Цель вижу! — не выдержал он, доложил командиру. И сразу ответное:

— Атакуем!

«Значит, видел и Углов», — подумал Сергей.

Разгон. Плечи вдавила перегрузка. Прибор показал необходимую скорость. От ведущего — резкое:

— Маневр!

Вслед за Угловым Касатов повел машину с заходом на стрельбу. Вот она, точка ввода в пикирование! Цель настолько мала, что вкладывается в центральную марку прицела. Удержать! Вот она уже на установленной дальности.

— Огонь! — услышал он в ту же секунду команду Углова.

Сергей сделал все точно. А руки сами увели машину круто в высоту, вслед за ведущим.

— Повторный заход! — командовал Углов.

И снова две машины в пикировании. Две, как одна.

— Работу закончили. Уход!

На аэродроме он не спеша подошел к майору Углову. Внешне ничего не изменилось в Касатове. Поднял глаза, в которых обычный и вечный лейтенантский вопрос: «Ну как?», и вдруг неожиданно для себя, широко улыбнувшись, выдохнул:

— Хорошо работали!

Углов испытующе смотрел на Сергея. Вот сейчас скажет с ухмылкой: «Спасибо, лейтенант, за оценку». Касатов сжался, закусил губу. Услышал:

— Не просто хорошо, а отлично поработали! Замечаний нет. О деталях — на разборе.

Эх, узнала бы об этом Наташка!

* * *

Вторая эскадрилья набирала высоту. В летном становлении, в боевом совершенствовании. Все выше поднимался и Сергей.

Однажды, в перерыве между полетами, майор Углов подошел к летчикам:

— Ну, с кем будем соревноваться в новом учебном году? Кого назовем своим соперником? Как думаете?

— Первую! — даже привскочил лейтенант Малышев.

Грянул смех. Хохотали даже не над предложением. Смешно это — конопатый Ильюшка и — первая эскадрилья мастеров боевого применения. Даже Углов не сдержал улыбку. Переждав, когда все утихомирятся, спросил:

— Ну, а все-таки?

Ответил за всех капитан Новичков, спокойный, рассудительный:

— Мы так думаем, что снова третью.

— Оно, конечно, спокойнее, полегче! — съязвил Малышев, лицо которого все еще оставалось пунцовым.

— Зачем полегче? — укоризненно посмотрел на него Новичков. — Третья по-своему сильна, сплочена. Старый, испытанный соперник. Вот и продолжим наше соревнование.

— А вы как думаете, лейтенант Ясиновский? — спросил Углов.

— Думаю, с первой надо соревноваться. Так и Касатов считает.

Сергей сейчас был благодарен Виктору. Правильно. Самому ему еще рано такое заявлять, но думает он так, как Малышев и Ясиновский.

— Вот интересная ситуация, — заговорил заместитель командира эскадрильи по политчасти капитан Ситинцев. — Опытные офицеры за то, чтобы соперником назвать третью эскадрилью, молодежь наша — за первую. Что за вами, капитан Новичков, опыт или перестраховка.

— Вы сначала спросите, что за ними, за молодежью: реальные возможности или шапкозакидательство? — отпарировал Новичков.

— Ну что же, будем, товарищи, голосовать? — предложил майор Углов.

Все с каким-то удивлением посмотрели на него. Что сам-то думает? Почему не высказал свою точку зрения?

— А в общем, ладно, есть еще время подумать каждому, — поднялся Углов. — Давайте-ка лучше партию шахмат. Ну как, капитан Новичков?

Летчики окружили шахматистов, следя за игрой. Прошло лишь несколько минут, а Новичков удивленно поднял глаза:

— Вам же мат, командир!

— Еще партию? — предложил Углов. И видя, как напарник без особой охоты берется за шахматы, спросил:

— Что же так? Неинтересно? А ведь я теперь, как говорится вами же, испытанный соперник.

Смахнул фигуры. Сказал будто сам себе:

— Кому она интересна, победа над слабым?

Сложив фигуры, поднял голову:

— Так что же, товарищи, будем голосовать?

— А я лично за то, чтоб с первой, — почему-то обращаясь к замполиту, заговорил Новичков. — У меня сил хватит.

— И хватит на то, чтобы молодежи помочь? — спросил замполит.

— Конечно, не без этого.

Заговорили все разом. И про голосование забыли, так было все ясно. Углов не вмешивался, слушал. Кстати, это, как потом выяснилось, было первое и последнее его шахматное поражение здесь, в полку.

* * *

— Не сильно ли замахнулись? — спросил Ситинцев, ни к кому, собственно, не обращаясь. Сам себя спросил. В штабе эскадрильи их, офицеров, было четверо. Пожалуй, каждый думал так, но сейчас, когда все решено, слово — за командиром. А он молчал.

— Соревнование, соревнование, — пробубнил начальник штаба капитан Силин. — Вот здесь оно у меня, соревнование, — показал он на шею и на папку, что лежала перед ним на столе. — Делай, летчик, техник, механик, что положено по плану боевой подготовки, — пришлепнул он ладонью по папке, — вот тебе расчасовка, программа полетов, продвижения по классности — и все дела!

— Ну да, — поддакнул с серьезным видом секретарь парторганизации Козинцев. — Классический выход из положения. Как там, помните: «Собрать все книги, да и сжечь».

— При чем здесь сжечь? — повысил голос нач-штаба. — Читай каждый свою, вот о чем говорю. Первоклашка? С картинками про Муму. Пятиклассник? Вот тебе «Горе от ума» и что-нибудь потолще. А летчику — вот моя папка. Делай, что требуется!

Козинцев улыбнулся его запальчивости. Силина улыбки еще больше вывели из себя:

— Я за соревнование. У меня у самого, черт возьми, три спортивных разряда и опыт тренерской работы. Я крепко уважал себя, когда мою руку или руку того, кого подготовил, поднимали на ринге. А кто поднимет руку Малышева, Касатова, Ясиновского? Им завтра идти наперехват летчиков намеченной вами первой эскадрильи. Асов. Им, как и тем, летать в сложняке, идти на полигон для стрельбы по наземным целям. Я ихнего начштаба очень хорошо знаю. Ну, примет он наш вызов, поморщится, выполнит еще пару схем да экран соревнования, кто, значит, с кем, и точка. Один формализм. У меня соревнование хоть здесь, в папке, а у него — в печенках.

— Ты не прав, Силин, во всем сгущаешь краски, — поднялся со стула замполит. — Это я как летчик тебе говорю. Во-первых, и в той эскадрилье есть молодежь. Во-вторых, коль он есть, формализм, ломать его надо. В-третьих, если рассуждать по-твоему, то на том же ринге второразрядник знай второразрядника и не мечтай о победе над более сильным. Откуда же у нас берутся мастера спорта?

— Ломать что-то надо в самом подходе к соревнованию, — сказал секретарь парторганизации. — Найти новый стиль, формы, методы.

— Ну вот и дошли до главного, — наконец-то заговорил Углов. — Ломку начнем с себя. Насчет стиля и принципов — они незыблемые. Ленинские. А вот формы и методы… Начну с житейского примера. Помните, в высотке заговорили мы впервые о сопернике? Взглянул на лица трех летчиков — полная иллюстрация к учебнику «Эмоции». Первый: «Даешь форсаж!» Второй: «Командиру виднее». Третий — он и рад бы поверить командиру, да в силы свои веры нет. Теперь, представьте, я пробую даже среди них троих организовать соревнование. Это же все равно, что выставить на ринг боксеров пусть и с одинаковым разрядом, но различных весовых категорий. Неясно? Ясно. Значит, первая задача — зажечь всех духом состязательности.

Второе. Для вас, товарищ начальник штаба. Схемы, экраны, графики — это не самоцель. С этим и писарь справится. Что можете сделать еще? У вас, да и у каждого летчика, техника свой почерк, своя крупица опыта. Что нужно сделать, чтобы каждый отдал эту крупицу другому и взял от него? Вопрос, впрочем, ко всем.

Третье. Будем ломать укоренившийся подход к соревнованию. Как привыкли? Обязательства, мол, у нас конкретные, значит, и соревнование от сих до сих. Странно получается. Выходит, летчик может сказать: «Сегодня я не соревнуюсь, а вот завтра на стрельбе…» Абсурд. Как часы идут, так и соревнование. За этот час ты сумел почерпнуть что-то из опыта товарища, хорошо подготовился к полету, доволен рабочей тетрадью, проведенной беседой с солдатами, результатом на беговой дорожке, повторением пройденного — значит, жив в тебе дух состязательности, ты сделал еще один шаг к победе в соревновании. Вот и будем переносить соревнование с аэродрома на тренажеры, в класс, в процесс самостоятельной подготовки, в спортзал, в быт и так далее.

И последнее. Мы не тренеры. Мы — командиры. Командир не только организует, проводит и руководит состязанием, но и полностью отвечает за его исход. Без ссылок на погоду, спортивное везение, объективность судейства. Только так.

* * *

Сергею казалось, что сегодня в классе жарче, чем там, на аэродроме под раскаленным солнцем. Тихо урчали кондиционеры, но, честное слово, воспринимались, как рев турбин. Шла отработка элементов боевой задачи на завтрашний день. И Сергей жил небом, мысленно был там. Рядом — Виктор. Казалось, он уже справился с заданием.

— Перерыв, — объявил майор Углов. — Лейтенантам Малышеву, Касатову и Ясиновскому — остаться.

С Малышевым проще.

— После перерыва покажете у доски ваш метод выполнения упражнения, — сказал ему Углов. — А вот с ними…

Внимательно вглядывался в их рабочие тетради комэск, сравнивал. Будто видел впервые. За минувший час не раз ведь подходил к их столу, что-то подсказывал, советовал.

— Оставьте. Разберем на следующем часе занятий.

— Что там он нашел, как думаешь? — заволновался Сергей. Виктор пожал плечами.

С крыльца было видно, как далеко-далеко в песках поднялись к небу, зашатались, двинулись к далеким горам три столба, три смерча, поднятые ветрами. К перемене погоды. Все ближе осень.

А в классе, когда задание выполнено, — благодать. Кондиционеры помогают. Только как оно выполнено, задание?

— Вот две тетради, — развернув их, майор Углов показал классу. — В первой (Сергей напрягся) — все продумано, выверено с документами, регламентирующими нашу летную работу. Схемы, как видите, вычерчены не только четко, но и образно. Это — полет. Вот он, как на ладони.

Вторая — внешне не хуже. Но в ней — провалы. Вот здесь и здесь, как видите, недостаточно четко отражена динамика полета. На одном из его этапов вообще не отражены параметры. Дело, товарищи, не в том, что лейтенант Касатов умеет рисовать. Он вложил в задание душу. А в рабочей тетради лейтенанта Ясиновского не вижу этой души. Возвращаю на доработку и позвольте рассказать о таком случае. Один летчик считался в полку мастером стрельбы по наземным целям. Впрочем, был это я. И гордился тем, что так считают. Показалось мне, что я точно вывел машину на входной ориентир. Да вот не учел, что рядом оказался такой же ориентир линейного характера, лишь только под углом тридцать градусов к первому. Тут бы и обратить мне внимание на отличие по курсу… Обратил, куда денешься. Понял ошибку, внес поправку, но и секундное замешательство породило неуверенность в себе, сказалось на исходе стрельбы. Вот так-то. Уверенность в стрельбе нельзя рассматривать, как нечто обособленное, чисто снайперское. Она — звено общей цепи. Ну, а теперь лейтенант Малышев у доски расскажет, а затем и покажет нам свой метод выполнения упражнения.

Вычертив схему, Илья четко доложил, что берет за основу приборную высоту, задав машине перед началом стрельбы все необходимые параметры полета.

Майор Углов не спешил комментировать, дал обдумать ответ всем.

— Скучно? — обратился он к опытным летчикам. — Ясно, что этот метод даст положительные результаты в стрельбе лишь при стабильном угле пикирования, так сказать, при идеальных условиях полигона. Нам же учиться бою. Но важно сейчас, что лейтенант Малышев ищет себя, находит свой «конец». Вот что важно. Садитесь, Малышев. Сейчас мы с вами, товарищи, еще раз мысленно «поднимем» карту района предстоящих действий.

— Врезал мне майор Углов, — шепнул Сергею Виктор. — Что молчишь? Врезал за дело и по всем правилам. Только так.

«Только так» — любимое выражение майора Углова.

* * *

Сергею помнится тот день до мельчайших подробностей. Когда лейтенанты узнали, что будут участвовать в полетах с боевой стрельбой, то, откровенно признаться, не поверили. Хочется, конечно, до чертиков, но не рано ли? За плечами чуть больше полугода самостоятельных полетов на сверхзвуковых истребителях.

Сомневаться долго не пришлось. План подготовки к предстоящим полетам на боевое применение, оказывается, уже составлен, утвержден. И доведен. Эскадрилья приступила к интенсивным тренировкам на земле и в воздухе.

Нагрузки, нагрузки, нагрузки. Полеты под «шторкой», когда ведешь свой ракетоносец в закрытой от света кабине только по приборам, маршрутные полеты, учебные перехваты на заданном рубеже. А на земле — детальный разбор каждого элемента, каждой ошибки.

И снова полеты. Нет, это было далеко не натаскиванием. Им, лейтенантам, доверяли и спрашивали по самому строгому счету. Так воспринимал это Сергей. Несколько раз он поднимался в воздух на «спарке» с майором Угловым — командиром эскадрильи. Задания почти одинаковые, но каждый такой вылет — как небо от земли. Вчера Углов преподал Сергею урок внезапности, сегодня перебрал с ним всю цепь предстоящего «боя».

Странное дело, чем глубже подготовка, тем больше волнение. Сергей с завистью смотрел на Виктора — тот, как всегда, у себя в руках, невозмутим.

— Дрейфишь? — спросил он как-то Сергея.

— Ага.

— А я нисколечко. Только не спрашивай, почему. — Вздохнул: — Впрочем, сам скажу. Да потому, что промажу. Такое паскудное чувство.

«Вот тебе и невозмутим!» — подумал Сергей. А Виктору, чувствовалось, нужно было выговориться:

— Первой ракетой! Понимаешь, второго захода у нас не будет. Ну как здесь не волноваться? Я вот завидую тебе.

— А я завидовал тебе. По твоему лицу и не догадаешься, что пасуешь.

— Первой ракетой, — не слушал его Виктор. — Тут расчет должен быть максимально точным. Слушай, пошли еще раз в класс…

И наступил этот день. Получены от инструкторов последние указания.

— Сделайте все, как учили вас в учебных перехватах, — сказал майор Углов.

Легко сказать — сделайте! Ведь все, что постигнуто за столько времени, должно сконцентрироваться в одном полете, войти, словно в обойму, в какую-то минуту, в миг.

Сергей стоял рядом с Виктором в ожидании команды на вылет. Небо над аэродромом — глубокое, безоблачное. Только по его краям висела плотная кучевка — примета надвигающейся осени.

Дрожала бетонка от работающих двигателей. В воздух уходили первоклассные летчики. Лейтенантам лететь «крайними».

Волнение отпустило. Нет, не так — оно просто отступило куда-то на задний план. Сергей взглянул на Виктора. Похоже, и с ним — то же самое.

Команда.

— И наш черед, да будет сталь крепка! — пропел Виктор, надевая гермошлем.

— Всем запуск! — звучит по радио.

Техник самолета Анатолий Федоров, закрывая фонарь кабины, крикнул Сергею: «Ни пуха!» И вот уже форсаж несет его по бетонке вперед, в небо, к далекому полигону.

— Тридцать девятый, курс отхода — 80 градусов, высота… — следует неторопливая команда с земли офицера боевого управления.

В наборе высоты к Сергею подстраивается Ясиновский. До полигона им идти парой.

Кружит большая стрелка высотомера, лишь минутная словно бы припаяна к циферблату.

— Тридцать девятый, вправо на курс 105! Тридцать первому следовать прежним, с набором высоты, — вносит первую коррективу земля. Значит, близко.

Сергей закладывает правый крен, осматривается.

— На боевом! — уверенно наводит земля.

Сергей включает автоматы защиты сети контрольно-записывающей аппаратуры, последние переключатели. Внимательно анализирует информацию офицера боевого управления о воздушной обстановке.

— Все понял. К работе готов, — дает ответное.

На экране бортового прицела начинает высвечиваться метка цели. Опознав ее, Сергей тут же докладывает на командный пункт.

— Тридцать девятый, цель ваша, работу разрешаю.

Руки Сергея автоматически проводят нужные операции. Сам же он — весь внимание.

Самолет «противника» в захвате. Еще сближение, еще… Вот уже сами ракеты выдали сигнал о готовности к пуску: «Видим!» Сергей вводит прицельную отметку в «перекрестие», отсчитывает секунды и нажимает боевую кнопку. Самолет вздрогнул. Пошла!

— Пуск произвел!

Ракета быстро «глотает» расстояние до мишени. Сергей выводит самолет из атаки и в левом углу фонаря замечает всплеск пламени. Попадание! Он берет обратный курс. Все идет хорошо, и ему хочется петь.

В шлемофоне послышалось:

— Тридцать первый, пуск произвел.

Это Виктор. Как он там?

И на аэродроме, лишь откинули фонарь кабины, первый вопрос — о нем.

— Ясиновский? Тоже отлично.

* * *

Грубая ошибка… Пожалуй, нет ничего тяжелее для летчика, техника двух этих коротких слов. Ее не сотрешь мокрой тряпкой с доски, не исправишь в тетрадке. Это уже даже не предпосылка к летному происшествию, а явный шаг к катастрофе.

— Сегодня старший лейтенант Суровцев совершил грубую ошибку, — сказал, войдя в класс, майор Углов.

Притихли. Все вопросительно посмотрели на Суровцева. В его глазах тоже читалось недоумение.

— Поясняю, — продолжил комэск. — Летчик Суровцев в грубом тоне разговаривал с техником самолета лейтенантом Стариковым. Он и раньше получал замечания за неуважительное, больше того, пренебрежительное отношение к специалистам наземных служб. Но сегодня… Разумеется, душевную черствость, невнимательность другому человеку не пристегнешь к ошибке в технике пилотирования. Руководитель полетов не запишет ее в журнал замечаний. Но если подойти дифференцированно, то подобные категории человеческих взаимоотношений можно смело отнести в разряд грубых летных ошибок. Только так.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к Суровцеву. — Объявляю вам строгий выговор и настоятельно советую извиниться перед лейтенантом Стариковым. Думаю, коммунистам эскадрильи следует обратить свое внимание на микроклимат в коллективе. Ставлю в пример экипаж лейтенанта Касатова.

Экипаж. Уважение к нему не сравнишь ни с чем. Даже с уважением к Виктору. К майору Углову. Тут совершенно другое дело.

Когда после полета Сергей подруливает к колонкам центральной заправочной и видит, как со всех сторон спешат к его машине техники, механики, начальники групп, то невольно поднимается в душе теплое чувство благодарности к этим людям за их труд. Задолго до того как он, Сергей, поднимется в воздух, они уже живут предстоящими полетами, словно добрые Айболиты, выстукивают, выслушивают самолеты, убеждаются в их исправности, а если нужно, то и «лечат».

И все же ближе всех к его машине — экипаж. Главным дирижером тут техник. Вот и сейчас, едва смолкла турбина, Сергей видит через остекление фонаря, как торопит старший лейтенант Анатолий Федоров механика Серенко:

— Стремянку!

Тут же Федоров сам берет ее из рук механика, аккуратно устанавливает по красным рискам, пробует надежность крепления и, поднявшись, задает классический вопрос:

— Замечания есть, товарищ лейтенант?

И в руках его, помогающих Сергею высвободиться из привязных ремней парашюта, в чуткой внимательности глаз чувствуется тревожное ожидание ответа.

— Спасибо! Отлично машину подготовили, — улыбается Сергей. — Рули по нулям, так, словно птица, — сама летит.

Лицо Анатолия светлеет. Со стремянки он показывает всем большой палец. Ему трудно сдержать улыбку, и он старается спрятать ее под озабоченной распорядительностью к механику и авиаспециалистам служб — техник «закручивает» подготовку самолета к повторному вылету.

Использовав свое право первым спросить у летчика о самочувствии боевой машины, Федоров уступает место специалистам. Записывая в контрольный лист: «Замечаний нет», Сергей едва успевает отвечать на расспросы начальников групп:

— Спасибо, нормально… Матчасть работала безотказно.

И те торопятся к другим приземлившимся машинам, чтобы вновь подготовить их к вылету своевременно и надежно. Лучше настроение — увереннее действия. Тут все, как надо.

С техником «тридцатьдевятки» Анатолием Федоровым поначалу у Сергея отношения не складывались. Точнее, «не складывал» их Сергей. Помнится, в первый день он подошел к теперь уже своему самолету. Стоял, задумавшись, как первоклассник вчитываясь вот в это «39».

— Вы наш новый командир? — услышал глуховатый голос за спиной. Обернулся. На него пытливо смотрел смуглый до черноты, крепко скроенный офицер в комбинезоне лет эдак тридцати. Лишь льняные волосы, выбивающиеся из-под фуражки, подсказывали, что был когда-то и он белолиц. Солнце есть солнце.

— Так точно, — ответил Сергей. — Лейтенант Касатов.

— Техник этого самолета старший лейтенант Федоров, — протянул тот руку. Ладонь, что чугунный утюг, только с другой, ребристой стороны.

Сергей стушевался. «Командир и вот это мальчишеское, не к месту «так точно», и надо было бы первому протянуть руку…»

— Вы хоть командир, а курить у самолета нельзя, — все так же глуховато произнес Федоров.

Только сейчас Сергей заметил, что в левой его руке коробка спичек.

— Да я не прикуривать.

— А что, шуршать будете? — посмотрел на него Федоров.

— Как это? Зачем?

— Да есть такая байка. Летчик технику дает пустой коробок. «Послушай, — говорит, — шуршит или не шуршит?» Ну, тот прислонил к уху, послушал: «Не шуршит», — отвечает. Летчик глянул этак укоризненно и вывод сделал: «Не сработаемся. Если командир говорит, что шуршит, значит, оно шуршит».

Видя, что Касатов совсем растерялся, Федоров добродушно хохотнул:

— Да вы ничего. Не берите в голову. Байка есть байка, а нам вместе работать на этой машине. Мы, что надо для полетов, сделаем. Не сомневайтесь.

Дома у Анатолия два таких же светлоголовых близнечонка. Как любил Сергей бывать у него дома, пить чай с чебрецом, слушать напевный голос Оксаны, чернобровой украинки.

— Хоть бы малость в меня, — смеялась та, таская по комнате двух пудовичков. — А то як гусенята белесые.

Анатолий тихо ухмылялся.

— Как нам величать-то друг друга? — спросил Сергей.

— Если можешь, на «ты». Я ведь всего года на три и постарше тебя. Солнце выдубило. А на службе, конечно, на «вы». Только так.

И этот, видать, любит Углова. Впрочем, кто его не любит и не ценит.

* * *

В этом ночном полете Сергей устал, как никогда. Выполнив обычное задание, взял курс на аэродром. Но почему напряжение не оставляет? Что это, шестое чувство срабатывает: «Испытание не окончено?»

Впрочем, это не просто интуиция. Тревогу таили в себе вот эти сгущающиеся облака…

Впереди заводил на посадку свой истребитель Малышев. Сменный руководитель посадки чаще обычного давал ему информацию по дальности. Радиообмен внешне спокоен, но вот эта частота настораживала.

В нормальную ночь на расчетном курсе уже за десятки километров видны огни аэродрома, В плохую — за пять. Когда уходил в небо, над аэродромом были звезды. Простые метеоусловия. А что там сейчас?

— Удаление семь, — подсказывает ему сменный руководитель. Семь километров, а впереди ни светлячка.

— Удаление пять — на курсе, на глиссаде, — спокойный голос в наушниках, а впереди только ночь.

Высота 200 метров — впереди только ночь. Высота…

Наконец из темноты в матовом ореоле вынеслись огни. Сергей тут же ввел машину в луч второго прожектора, плавно добирая ручку. Шасси мягко коснулось бетона.

Зарулив самолет, Касатов снял кислородную маску, открыл фонарь. Словно бы прикрывая его от дождя, наклонился над ним Федоров и, впервые нарушив традицию, не спросил о машине, а сам поставил оценку:

— Отлично посадили, командир!

И, будто смущаясь своих эмоций, буркнул:

— Поговорили бы с Серенко.

— В чем дело? Что с ним?

— Не знаю. Ключей не подберу, — развел он руками.

Ну и погодка! Дождь. Ледяной ветер прорвался-таки через пустыню с дальних гор.

Ракетоносец облепили специалисты. Держал под ненавязчивым контролем их действия техник самолета Федоров. У отдающего теплом реактивного сопла Сергей заметил Валентина Серенко. Механик, видно, только что проверял оборудование и теперь, протянув над горячей трубой покрасневшие от колючего ветра руки, отогревался. Рослый, прямой в осанке, как и в словах своих, Серенко стоял сейчас как-то неестественно сгорбившись, вобрав голову в плечи.

— Добрый вечер, рядовой Серенко, — подошел Сергей.

Механик подтянул замок-молнию технической куртки, отстранился от дышащего теплом самолета.

— Ну и погодка! — предупредил Сергей ответное и неуместное сейчас «здравия желаю» — ведь днем сколько раз уже виделись. — Замерзли?

— Нет. Терпимо.

— Ну а вид почему такой унылый? Случилось что?

— Знаете, — после некоторого молчания заговорил механик, — полоса невезения пошла у меня, товарищ лейтенант.

«И здесь любовь, и здесь не пишут», — подумалось Сергею.

Серенко молчал, но в его молчании Сергей чувствовал непреодолимое желание солдата высказаться. И все же совсем неожиданным явилось для Касатова это признание:

— Я, товарищ лейтенант, — словно в воду спрыгнул с вышки Серенко, — сейчас с бо́льшим желанием в наряды иду, чем на полеты. Боюсь… техники боюсь…

Касатов не верил тому, что услышал. И это говорит Серенко? Тот, кто подготовил до уровня второго класса уже двух молодых солдат, который сам сдал блестяще экзамены на повышение классности.

— Валентин, в чем дело? Уже не как командир, а как товарищ спрашиваю вас, — положил Касатов руку на его плечо. — Ведь вы молодой коммунист, хороший специалист, которому все мы доверяем.

— Помните, товарищ лейтенант, тот случай с аккумулятором? Хотя где там, это же было до вас.

Но Сергею знаком был тот случай, вылившийся в предпосылку к летному происшествию. Случай, который послужил поучительным примером для всего полка. Да что там! Он стал едва ли не хрестоматийным для всей авиации: на самолете оказался незакрепленным аккумулятор.

— Ведь я его законтривал, товарищ лейтенант! — Серенко стоял побледневший, сгорбившийся от вновь переживаемого. — Мне начальник группы сказал: установите аккумулятор на самолет. Я подошел к машине, а он уже стоит в гнезде, мне осталось только зажимы контровкой закрепить. А надо было само закрепление проверить. Хорошо, что наш техник проверил.

— Так ведь дело прошлое. Хорошим уроком тот случай послужил и выводы вы сделали правильные.

— Оно все так. Но, понимаете, выполняю я сейчас какую-нибудь работу, проверят меня, все хорошо, а самому нет покоя, хочется вновь и вновь самого себя перепроверить.

Все понятно. Еще как Сергею понятно! Дважды в училище перешагнул через это. Да и перешагнул ли? Ведь ноет под ложечкой всякий раз перед вылетом: «Все ли в порядке с фонарем?»

— Было у меня такое. И есть, Валентин, — тихо сказал солдату. Так это было…

Полет курсанта выпускного курса Касатова проходил строго по заданию. Вот и расчетное время.

— 944-й, первый поворотный. Высота… — доложил Касатов и с креном вывел машину на новый курс.

Первая минута после поворотного. И вдруг сильный воздушный поток хлестнул его по лицу, резанул по глазам. Острая боль в ушах, перехватило дыхание.

— Я — 944-й. Разрушилось остекление фонаря. Действую по инструкции.

На земле понимали, в какую сложную ситуацию попал курсант. Перепад давления, низкая температура, встречный поток… Случилось редкостное в летной практике, но коль случилось, значит, потребовало от него, Касатова, самообладания, хладнокровия.

Сверхзвуковой стремительно несся к земле.

— 944-й, высота… действую по инструкции, — потом Сергею сказали, что голос его был спокоен.

Встречный скоростной поток сковывал каждое движение. Затруднена ориентировка. Но все-таки Касатов посадил машину, не оставил ее.

— От того случая, Валентин, у меня именные часы и… долго ломаемое чувство неуверенности. Понимаешь, вроде бы «ура» мне, а чувство такое: это случай, что так хорошо получилось с посадкой. Хотя твердо ведь знаю: действовал по инструкции, так и должно было получиться. Знаете, Валентин, какой самый трудный барьер встречает летчик в полете? Не угадали. Психологический. Это когда нужно самого себя преодолеть, в себя поверить.

Валентин, слушая внимательно, жадно, даже подался вперед.

— Как преодолеть?

— Не избегайте работы на боевой машине. У вас такие знания, опыт, с ними можно выполнить самые сложные операции. И второй совет. Уделите больше внимания работе с молодыми механиками. Через их действия под вашим контролем вы и себя проверите. Понятно?

— Спасибочко вам, товарищ лейтенант.

— С Украины?

— А як же! Так точно, товарищ лейтенант.

Ну, вот и все. Давно отбой полетам. Федоров по-доброму поглядывал в их сторону. Теперь — в высотку, там уже все в сборе. И — домой. Надо закончить письмо Наташе…

* * *

Случилось так, что и здешнее небо уготовило испытание всему экипажу.

«Тридцатьдевятка» ушла в полет. Анатолий Федоров спокойно убирал стремянку. Серенко с его разрешения поспешил к соседнему самолету — там молодой механик, надо бы помочь.

И вдруг прибежал взволнованный инженер:

— Смотрите внимательнее. Ваш самолет сейчас пройдет над аэродромом. Не убирается передняя стойка!

Серенко мчался к стоянке во весь дух, поняв, что случилось что-то неладное.

— Это не на моем самолете, — первое, что сказал Федоров. — На моем быть такого не может.

Истребитель с ревом пронесся над точкой. Его, «тридцать девятый». И тут же тревога смешалась с радостью:

— Стойка убрана!

Но летчик докладывал на землю снова и снова:

— Не убирается передняя стойка…

— Все в порядке, — сказал потом Сергей после посадки. — Вернее, почти все в порядке. Лампочка убранного положения шасси так и не загорелась.

Машину поставили на подъемник. Специалисты вместе с Федоровым осмотрели, кажется, все, но причина так и неясна.

Со стороны могло показаться, что Федоров не спешит. Что он вообще здесь ни при чем. Но это для тех, кто не знал Федорова. Анатолий мысленно «проходил» по всей схеме самолета.

— Валентин, а что если…

Не договорив, они оба зашагали к хвостовому оперению, вроде бы далекому от беды, которая стряслась с передней стойкой.

Там она и была, причина. Краешек теплоизоляционного экрана попал в микровыключатель электроблокировки передней стойки. Неисправность устранили быстро.

— Сергей, скажи точно, ты там, в небе, верил в меня? — спросил Анатолий после того, как они у него дома уже выпили чай с чебрецом. До этого весь разговор шел лишь о самой технике неполадки.

Сергей чувствовал, что покраснел. Ответил честно:

— Ты ведь знаешь, Толя, у летчиков одна заповедь: верь приборам.

Помолчали. Тягостным было это молчание.

— В училище бывало, — бодро продолжал Сергей, — ночью летишь и кажется тебе, что вниз головой. Хоть убей себя. А на приборах — ты в горизонте.

— При чем тут вниз головой, — медленно проговорил Анатолий. И вдруг перешел на «вы»: — Вы верьте мне, командир. Приборам верьте и мне. Не ошибетесь. Так оно и вам будет легче летать. — И тут же так хорошо, по-федоровски улыбнулся: — Хочешь еще чаю, Сережа?

Вызвался провожать.

— Все равно спать не хочется. О той стойке думаю.

Шли сквозь сонный городок. Небо вызвездило, но сейчас звезды были какие-то далекие, холодные, льдистые.

— С Валентином Серенко, знаешь, как получилось? Я разобрался потом, когда возвратился из отпуска. Ну, поспешил он, еще салажонок, законтрил незакрепленный аккумулятор — ведь правило такое: кто ставит, тот и закрепляет. Виноват, конечно. Потом летчик подошел, тезкой твоим был, уехал на учебу. Ну, подошел. Слева направо, как в авиации заведено, обошел вокруг самолета. Заглянул, как указано в маршрутной карточке, во все места осмотра. Увидел концы контровки аккумулятора — все в порядке, и переключил внимание на замок шасси. И ведь не спешил, времени было до вылета еще порядком. Дышал ему в затылок, следуя по пятам, и техник самолета, сейчас он в другом полку. Не учуял. «Спешил», — говорит. Ну и, кроме того, росписи начальников служб в контрольном листе — как гарантия безопасности. Кстати сказать, была среди них и роспись старшего лейтенанта Дольщикова, начальника группы авиационного оборудования.

И вот случилось. Все обошлось, но ведь надо найти виновного. Его и «нашел» старший лейтенант Дольщиков. Ведь это самое простое — найти крайнего, «стрелочника», на которого и можно свалить всю вину. Ему, мол, как солдату, ничего и не грозит… Вот так, испугавшись ответственности, Дольщиков переложил всю тяжесть случившегося на Серенко. Получил потом все положенное. Когда разобрались. Но и Валентина словно подменили… Кстати, что у тебя за живая вода? Чем его окропил?

— Личным примером! — рявкнул Сергей с такой гордостью, что где-то взлаяла собака. — Далеко не геройским, Толя, — добавил тихо. — Далеко не геройским.

* * *

Лейтенант Виктор Ясиновский своей кипучей энергией, жаждой полета словно вдвое увеличивал боевую мощь ракетоносца. Для Виктора в воздушном бою все другие самолеты — «противник». Он не любил долгого следования цели. «Стремительность атаки — вот формула боя!» — любил повторять.

Углов чутко следил за его становлением. Нагружал, пожалуй, больше других. Каждому полету предшествовала кропотливейшая предварительная подготовка. Вводные были самыми немыслимыми. А лейтенант — мыслил. Так о нем отзывался Углов. «Мыслящий молодой человек. Только так».

Касатов же — прямая противоположность Ясиновскому. Но только внешне. Небольшого роста, с румянцем, пробивающимся даже через крепкий загар, неогрубевшей припухлостью губ, едва заметной небрежностью в спокойной, плавной походке, он никак не прошел бы в кино на роль истребителя-перехватчика.

— Музыкант, — говорил Углов товарищам. Говорил без всякой смешинки, с достойным уважением. — Этот любой полет — как по нотам. Старательность плюс память. У такого не ребра, а внутренняя собранность. Всегда начеку.

Ясиновский и Касатов готовились к сдаче экзаменов на третий класс. Отрабатывали боевое применение. Получилось так, что по жребию выпало им вести «бой» в стратосфере с командиром первой эскадрильи военным летчиком 1-го класса подполковником Свиридовым. О том, что он выполняет роль «противника» без скидок на лейтенантскую молодость, Сергей с Виктором прекрасно знали. К бою готовились и готовились. На тренажере, в процессе полета «пеший по-летному», изучали и отрабатывали тактические приемы ведения боя.

Оба подошли как-то к «противнику»:

— Товарищ подполковник, есть ли какие-нибудь указания по выполнению задачи?

Глянул испытующе. Только и сказал:

— Будет, как в настоящем бою. Ваша задача — перехватить. Следите за временем и командами. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Даже не пожелал нам удачи, — вздохнул Виктор.

Подобрались, стали строже техники их самолетов. Механики деловито хлопотали у ракетоносцев. Машины стояли, ощетинясь боеголовками ракет, и в их выжидающей позе чувствовалось что-то грозное, предупреждающее…

Получено «добро» на полет. Анатолий Федоров бросил свое «Ни пуха!» Ракетоносцы, припадая на переднее колесо и поднимая плиты рулежки, выкатились на взлетную полосу.

— Взлет на контакте! — напомнил с СКП руководитель полетов.

Ответная квитанция: «Понял!», и с треском рвущегося тугого брезента распахнулась синь неба. Молодость пошла в бой. Лейтенантам некогда сейчас анализировать свои чувства. Потом, на земле, разгоряченные, с повлажневшими подшлемниками, они энергичным «полетом» ладоней расскажут о своих чувствах. И будут ладони красноречивее слов.

А сейчас им некогда. Касатов, как всегда, сконцентрировал свое внимание на пилотаже. Ясиновский шел следом за ним, стараясь не потерять друга. А на земле оба их самолета в чутких «объятиях» антенн. За ними внимательно следили специалисты: операторы радиолокаторов, офицеры боевого управления. Это и их бой. Перехват — работа коллективная. Только в тесном взаимодействии — залог успеха. И поэтому земля осторожна в командах. Она видит летчиков, надеется на летчиков, готова помочь им при ошибке, подсказать и направить удар. За планшет стал начальник командного пункта капитан Мишин. Он, как никто другой, умеет «читать» небо, предугадать замысел «противника» и вывести перехватчика в исходную точку. Вот и сейчас он выдал лейтенантам начало и замысел боя:

— Дальность до цели… Включить форсаж и излучение.

А там, в небе, — разгон на сверхзвук. Машины продолжали рвать высоту с заметным ускорением…

Капитан Мишин вывел перехватчиков на боевой курс в тот момент, когда «противник», кажется, выжал из своей машины всю ее мощь. Уже и Ясиновский доложил, что цель «пробила» на индикаторе прицела. Но что-то подозрительной становится скорость цели. Словно дополнительный форсаж «противник» включил.

«На высоту сейчас рванет! — догадался Мишин. — Для того и разгон».

И точно, операторы высотомеров зачастили с корректировкой высоты. «Противник» этим маневром решил сбить атаку перехватчиков. Подпустив к себе ракетоносцы так, чтобы их прицелы обнаружили его, он, разогнав скорость, сделал вертикальный маневр «горкой». Расчет прост: перехватчики, заметив по прицелу смещение метки цели вверх, как цуцики, рванутся за ним. Дальше — ясно: потеряв скорость, безнадежно отстанут.

Где-то в душе Свиридов пожалел этих все же очень молодых и малоопытных ребят. Но тут же сказал себе: «Пусть учатся».

Одного не учел подполковник Свиридов: опыт молодежь перенимала у таких, как он. На земле они скажут ему: «Туговато пришлось, товарищ подполковник!» Тогда, в тот самый момент, когда цель пошла на высоту, едва не допустил непоправимую ошибку Ясиновский. Сгоряча взяв ручку управления на себя, он тут же вновь перевел машину в горизонтальный полет, но услышал:

— 86-й! Куда! — это хладнокровный Касатов пришел на помощь, остановив поспешный порыв друга. «Спасибо, Серега», — поблагодарил мысленно он товарища.

И вновь разгоняли перехватчики скорость, и чуть тревожнее стало капитану Мишину, отмечавшему все увеличивающийся разрыв по высоте, и все сильнее росло желание выдать лейтенантам команду: «В набор! Цель по курсу!»

Рано. А саму скорость перевести в высоту еще не поздно.

Небо над головами летчиков становилось глубоким, ультрамариновым. И казалось, еще немного, и оборвутся силы земного притяжения. Но чуть раньше, словно споткнувшись о незримый потолок, остановился на одной высоте «противник».

«Выдохся!» — прикусил губы Касатов и злыми-злыми глазами уловил в тубусе прицела метку.

«Противник» настолько опытен, что и по командам с земли, по радиообмену мог оценить создавшуюся воздушную обстановку. Понял: победа за лейтенантами. Их ликующие голоса: «Пуск! Выхожу из атаки!» вдруг наполнили его радостью. Да, радостью. И в нарушение сухого лаконизма, он просто, по-человечески, по-пилотски, как старший товарищ младшим, посылал в эфир:

— Молодцы!

* * *

Вдоль состава бежали, заглядывая в окна вагонов, Анатолий с Оксаной.

— Сюда, сюда! — махал им из окна Сергей и поспешил по коридору в тамбур. — Что случилось?

— Ничего, — улыбнулся Анатолий. — Тебя проводить.

В руках у него две огромные дыни.

— На, возьми домой.

— Ты с ума сошел, я уже две везу.

— Бери, бери, — проворчал Анатолий. — В хозяйстве пригодится. Пусть Наташа отведает, — добавил он тихо, — враз прискочит сюда.

Оксана, отдышавшись, затараторила:

— Еле своих пудовиков соседке спихнула. Они ж у меня террористы, таке гарне трюмо разбили. А Шура где?

Шура — это техник Витькиного самолета.

— В купе, с Виктором. Он же холостяк, зеркало целое, времени куча… Поднимайтесь в купе.

Оксана деловито вынимала из сумки пакет за пакетом:

— Это вам шанежки, это котлеты, а тут кура, ее ешьте в первую очередь.

— Да ты куда столько, Оксана? — Виктор поднял к потолку свои длиннющие руки и охнул, забыв про верхнюю полку.

— Может, возьмете домой, Оксана? — Сергей с ужасом смотрел на все растущую на столике гору снеди. — Вам же самим скоро в путь.

— И вот хлебушко вам, — пропустила все мимо ушей Оксана, — и чебреца в чай заваривать.

Анатолий довольно улыбался. Какие глаза у Толи хорошие, когда он любуется женой. Вот бы познакомить Наташу с Федоровыми.

— Граждане провожающие, — объявил скуластый проводник.

Попрощались. Поезд тронулся, а Сергей с Виктором все махали и махали оставшимся, Кара-Таму.

— Ну что, выполним указания Оксаны, перекусим курой? — предложил Виктор.

— Что-то не хочется.

Но увидев расстроенное лицо друга, Сергей подсел к столику.

Виктор ел молча. Знал, что сейчас надо помолчать. И все это чертово письмо…

Потом он полез на полку, прихватив с собой книгу, только надолго ли его хватит для чтения? Виктор есть Виктор.

Сергей вышел в коридор. На минуту показалось, что вот сейчас откроется дверь соседнего купе и вымахнут оттуда широкие плечи Углова. Отправляя их в отпуск, комэск велел кланяться мамам, знал, что у обоих нет отцов. Намекнул о желательном пополнении населения Кара-Тама.

Письмо…

Накануне отпуска Виктор подошел к Сергею:

— Ты знаешь, у нас детская музыкальная школа открывается, Наташа спрашивает, не будет ли там вакантного места для педагога. Для нее, значит.

— Откуда ты знаешь? — круто повернулся к нему Сергей.

— Из ее письма.

— А Наташа откуда узнала про школу?

— Ну, откуда, — стушевался Виктор. — В общем, так сказать, я ей об этом написал.

— Где письмо?

Виктор совсем растерялся.

— Так ты узнаешь? Про место в школе. Или мне сходить?

Видя, что Сергей ждет, сказал резко:

— Письмо мне. Она просила не показывать. Скажу лишь, что у нее неприятности. Личные. Нет, нет, жива-здорова. О тебе в письме самое хорошее и доброе. Вот и все. Приедешь в отпуск, сам поговоришь с ней, а поговорить вам надо, — развернулся он и как-то нескладнее обычного зашагал прочь. Больше они о письме не говорили.

Сергей в тот же вечер сбегал в школу. Было поздно, но он узнал адрес директрисы, отыскал ее дом, извинился. Да, педагог очень нужен.

Тут же побежал на почту и дал телеграмму: «Педагог очень, очень, очень нужен». Подпись — своя и Витькина. Подумав, добавил: «Директор школы». И еще о том, что едет в отпуск.

«Что за неприятности у Наташи? Может, что-либо с ее отцом?» Вернувшись домой, взял в руки кисть. Полез было в чемодан за фотографией, но — вот она, Наталья. Перед глазами. Нарисовал ее спокойно шагающей между двумя взметнувшимися к небу смерчами. Только платье, только длинные распущенные волосы — вслед за ветром. Третий смерч, смиренно согнувшись, словно опускается к ее ногам…

Это он и везет с собой. «Только бы ей понравилось!» — загадал.

Поезд мчался сквозь пески. Какие же они величественные, спокойные, вечные. Не от них ли спокойствие, сила, широта и доброта людей, поселившихся здесь, не обменяющих этот суровый, жаркий край ни на какие приморья. Сергей сам по себе чувствовал, что он повзрослел, стал крепче здесь, как ни за какой другой год. Вот и Витька — ну хотя бы такая деталька — куда подевалась его страсть к детективам. Показал как-то «Войну и мир»: «В школе бы надо было, да обошелся шпаргалками. Вот книга!»

Суровый край, ничего не скажешь. Но здесь не только небо высокое, но и помыслы твои. Это уж точно. Как говорит майор Углов, только так.

* * *

Родной город встретил их дождем и холодом.

— Вот тебе и искупались, — вздохнул Виктор. — Но остальное — в силе. Значит, через три дня ты у меня.

— Если утерплю, — перебил его Сергей.

— Да приходи хоть сегодня, мама обрадуется. Ну а дальше — в нашу школу, в театр с мамами, ну и Наташу, конечно, возьми. Привет ей от меня. Завтра к ней? — спросил, хитренько прищурив глаза. Знает ведь, что сегодня же. — Зря ты ей телеграмму не дал, встретила бы.

— Ладно. Так интереснее. Пока.

…Мама ела дыню, а сама все смотрела, смотрела на него, на Сергея.

— Хоть вкусная?

— Очень вкусная, сынок. Ты тоже ешь.

— Да их там у нас! Такие огромные! Вот соберешься, приедешь… Мама, я сейчас должен идти. Ненадолго.

— К Наташе? Иди, я давно ее не видела. Привет ей от меня. Отцу — тоже. Ты в кителе иди, в военном, — забеспокоилась она, перехватив его взгляд на шкаф, где висел старый костюм. — Может, зонтик возьмешь?

Ноги сами несли Сергея. Вскочил в трамвай, хотя ехать только одну остановку.

Вот и Наташин дом. Нажал на кнопку звонка — все тот же звук. Как музыка.

— Кто там? — дверь отворилась и на пороге отец Наташи. Мешки под глазами, здорово сгорбился за этот год.

— Здравствуйте, Николай Николаевич.

— Сережа? — В глазах удивление и радость. — Вот уж порадовал меня, мальчик.

Так и осталось с ним это — «мальчик», еще с Сережкиных школьных лет… А из-за его плеча — подошедший лысоватый мужчина в майке, склонив голову, всматривается в Сергея.

— А, летчик! — прогудел он. — Проходите, проходите, давний знакомый. Пропустите же его, Николай Николаевич, и чайку бы нам. В такую-то погоду…

Сергей вошел, замешкался, снимая ботинки с налипшей глиной.

— Можете не снимать. Женщина есть в доме, — гудел мужчина каким-то однотонным голосом, не повышая и не понижая его. — Ну, еще раз познакомимся, — протянул он руку. — Володя, муж Натальи. А вас, молодой человек, представьте себе, хорошо знаю. Нет, больше не встречались, но Наталья прожужжала уши.

«Внимание, — приказал себе Сергей. — Спокойствие».

— Где же Наташа? — спокойно спросил он. Отметил, что лысоватому Володе где-то не меньше сорока лет.

— Должна подойти. У подруги, — заторопился Николай Николаевич. — Вы уж, Владимир Аристархович, простите, мы с Сережей ко мне в комнату. Пока чай не поспеет.

— Что же так, Николай Николаевич? — спросил Сергей, когда тот, пропустив его, закрыл за собой дверь комнаты. Тихо сказал. И больше ничего. Но Николай Николаевич ахнул:

— Разве она вам не писала? Мне сказала, что написала обо всем. Мальчик ты мой, хороший, Сережа. Но, — Николай Николаевич расправился, — будь мужчиной. Не таким вот, — кивнул он на дверь. — Мы еще споем!

Бодрячества хватило ему ненадолго. Снова рано поседевшая голова ушла в плечи. Сергей знал: крепко прибаливает Николай Николаевич. С тех давних пор, как вместе с женой попал в автокатастрофу. Он-то выкарабкался, хоть и переломанный, а жена…

— Плохо у них, Сережа, — пододвинув ему стул, сам сел напротив. — Плохо. Полгода назад сошлись и вот расходятся. Этот, — Николай Николаевич снова кивнул на дверь, — мне жалится, что Наташа плоха, что уехать ей надобно. А ему, мол, в его годы да с его положением в городе куда двигаться? Нам, — говорит, — двум бобылям, чего бы не ужиться. Но куда я и как без Наташи? А потом ей всю ночь долдонит: «Не уживемся с твоим отцом, мешает счастью и самостоятельности». Это я мешаю! Носа из своей комнаты не показываю. Грешно подслушивать, но ведь гудит-гудит всю ночь. Не захочешь — услышишь.

Дверь распахнулась без стука.

— Что же вы, любезный Николай Николаевич! Чайник аж подпрыгивает. Извольте к столу, молодой герой.

— Пройдемте, Сережа, прошу вас, — впервые его назвал на «вы» Наташин отец. И было в этом что-то беззащитное, безысходное.

Володя гудел, забыв про свой стакан остывающего чая.

— Я, пардон, знаю Наташину предрасположенность к вам, молодой кавалер.

«Ревность? — подумалось Сергею. Но через пару минут гудения: — Ого! Это уже интереснее. Нет, не ревность. Так что же?»

— Коль совместная жизнь не складывается, надобно искать разумный выход. Компромиссный, так сказать. Мне кажется, вы с Натальей можете стать счастливой парой. Прелестный она человек, но еще ребенок. Конечно, я говорю: ребенок — с высоты моего возраста.

— И вы тогда останетесь лишь вдвоем с Николаем Николаевичем в квартире. Временно, пока он не захочет, следуя вашим добрым советам, переехать к дочери. Так я вас понял, Володя?

Тот нисколько не смутился:

— В перспективе и это разумный вариант.

— А как вам нравится ближайшая перспектива сходить в зубоврачебный кабинет? — поднялся Сергей.

— Но-но, — посерел Володя. — Вы меня неправильно поняли. Вот придет Наталья и мы все хорошенько обсудим.

— Мне нужно идти, — сказал Сергей. — Спасибо за чай. Вам, Николай Николаевич, всего хорошего и доброго здоровья.

В прихожей он вспомнил:

— Да тут же дыня. Это вам, Николай Николаевич. Да вы ее и не удержите, позвольте занесу в вашу комнату.

Спускаясь по лестнице, Сергей не услышал привычного щелчка закрывающейся двери. Вернулся. Так и есть. Николай Николаевич задумчиво стоял у порога, отрешенно глядел куда-то вдаль.

— Вы что, Николай Николаевич?

Встрепенулся. Снова приподнял свой подбородок:

— Мы еще споем, Сережа! Мы еще споем!

— Николай Николаевич, — вдруг горячо заговорил Сергей. — А что, если вы с мамой приедете ко мне? Николай Николаевич, — он даже всплеснул руками, — вы же знаете, как мама хорошо к вам относится.

— Спасибо, Сергей Александрович. Не удивляйтесь, я ведь отца вашего знал. Обещаю, мы посоветуемся с мамой вашей. Я навещу ее, если мне будет позволено.

И вдруг лукаво заулыбался.

— Сережа, — поманив его пальцем к себе, он с опаской оглянулся на дверь. — Сережа, упаси бог, не надо этого, но теперь я все время буду считать, что вы дали тому по зубам.

— Да он сам себя высек, Николай Николаевич… Эх, маэстро!

* * *

Сергей шагал по улицам. Они были светлыми от фонарей, умытыми дождем. «Какие же они чистые и прямые!» — подумалось Сергею.

«Значит, так, — повторил себе он. — Завтра весь день — с мамой. Послезавтра — к Виктору. Потом — в школу. Театр. С мамой. И попрошу ее сходить за Николаем Николаевичем… Только так!»

Только так!

ВЕТЕР В ЛИЦО

Полигон встретил солдат моросящим дождем. Временами со стороны гор налетал ветер. Холодный и неприятный. От ледяных брызг по всему телу пробегала зябкая дрожь.

Лейтенант Толстов стоял перед строем взвода и не знал, что сказать людям. Это были его первые стрельбы в офицерской должности, и он волновался. Надо бы подбодрить подчиненных, отвлечь, поднять их настроение. Но как это сделать? Толстов искренне завидовал командиру первого взвода старшему лейтенанту Ильинову, который что-то бойко объяснял обступившим его солдатам. Там слышался смех.

«Ему хорошо, — думал Толстов об Ильинове. — Он — без пяти минут командир роты. За его плечами опыт… И сегодня его взвод отстреляется на хорошо. Это уж наверняка. А может, и на отлично… И это только начало марта! К маю у Ильинова по огневой подготовке будет твердое отлично. Как пить дать будет! А мне вытянуть бы на четверку. Больше не смогу — кишка тонка».

Если бы Леонид Никитович Ильинов мог читать мысли молодого офицера… Скорее всего, он посмеялся бы. Не все так ладно было и у него. Даже на сегодняшних стрельбах. И хотя общая оценка взводу получилась хорошей, Ильинов тоже волновался. Рассказывая подчиненным веселый охотничий эпизод, который слышал от отца, Леонид то и дело поглядывал на дорогу. Дежурной машиной на полигон должны привезти внутренний наряд роты. А он, Ильинов, чтобы не испытывать судьбу, поставил дневальными рядовых Курмакова и Ниязматова. Оба выше, чем на тройку, никогда не стреляли. Таким образом, он хотел повысить общую оценку взвода по огневой подготовке. Но капитан Летучих приказал подменить наряд, вывести на занятие сто процентов личного состава.

Валерий Курмаков и Фарид Ниязматов слишком долго, как показалось командиру взвода, снаряжали патронами магазин. На рубеж открытия огня оба выдвигались неуверенно, то и дело поглядывая на офицера.

Курмаков шел прямо, квася сапогами глинистую землю. Он смотрел вперед, не мигая. Ниязматов обходил лужи, косился по бокам. Его правая рука, крепко обхватившая цевье автомата, мелко дрожала. Крупная дождевая капля то и дело повисала на кончике его горбатого носа, и солдат все время мотал головой, стараясь ее скинуть.

Незаметно оба солдата подошли к рубежу открытия огня. И сразу впереди, за брустверами окопов опорного пункта «противника» показались мишени. Рядовой Курмаков, увидев их, упал на бугорок. Прильнув к автомату, он прицелился, но выстрела не последовало.

Предохранитель?

Солдат засуетился. Сдвинул флажок предохранителя. Опять прицелился. Раздался одиночный выстрел…

Ниязматов обнаружил цели с опозданием. Оглянувшись, он увидел вокруг многочисленные лужи. Ему бы быстро продвинуться вперед, лечь за пень, что торчал на небольшом пригорке. Но Фарид не сориентировался, а в лужу падать ему не очень хотелось. Поэтому стрелять он решил с колена.

Очередь… Другая… Третья… Мишени постояли еще пару секунд и скрылись непораженными.

— Разряжай! — приказал Ильинов.

Ниязматов отсоединил магазин, сунул его в подсумок. Курмаков тоже дернул магазин. Но не тут-то было. Солдат нажал на него сильнее. Однако магазин прочно сидел в гнезде и не поддавался его усилиям.

— Нажмите на защелку! — бросил командир взвода, и, махнув с досады рукой, направился к вышке.

Неожиданно выглянувшее из-за туч солнце будто подлило масло в огонь, который бушевал в груди офицера. Особенно огорчен он был действиями командира роты капитана Летучих. Ведь все равно уходит, приказ уже пришел, размышлял Леонид. Так нет, подавай ему на полигон дневальных. Теперь взводу, да и роте в целом, выше тройки не подняться. Как о нем, командире роты, подумают в штабе? Впрочем, Летучих все равно. А вот ему, старшему лейтенанту Ильинову, он сделал медвежью услугу. Теперь его шансы на выдвижение намного поубавились…

Сердясь, офицер где-то в глубине души понимал, что все случилось так, как и должно было случиться. Разве не знал он о слабой огневой подготовке обоих солдат? Знал. Думал, пронесет. К тому же имелся и другой расчет. Стрельба, дескать, не главная учебная дисциплина для радиотелеграфистов. А жизнь взяла и нанесла удар по тому месту, где было тоньше всего.

Уже подходя к вышке, Ильинов вдруг осознал, что та затаенная мысль, которую он сначала надежно скрывал даже от себя, вырвалась оттуда и теперь постоянно бередила его сознание. Вот и сейчас Леонид Никитович задавал себе вопрос: готов ли ты принять роту, способен ли вывести ее личный состав на более высокий рубеж в боевом совершенствовании? Утвердительно ответить не решался. Чувствовал, что ему не хватает пока знаний, опыта, воли, целеустремленности. В этом убеждался, когда оставался за командира роты. Срывалось расписание занятий, нарушался распорядок дня, росло число дисциплинарных проступков. Все его усилия разбивались о невидимую стену, и он с нетерпением ждал возвращения из отпуска капитана Летучих. Но другого мнения о нем была жена — Рая. Она постоянно твердила: «Лео, чем ты хуже Летучих? Ни вида у него, ни стати. А ты всем хорош, все можешь. Хватит взводным ходить! Перед соседями стыдно. Иди к начальству, требуй!»

И он однажды последовал совету жены. Было это во время репетиции художественной самодеятельности. Игру инструментального квартета, которым руководил Ильинов, слушал майор Щелочков. Ему понравились и репертуар, и исполнители. Заместитель командира батальона по политчасти похвалил всех, а в адрес руководителя сказал:

— Хороший коллектив сколотили, спасибо!

Тогда Ильинов взял да и выложил:

— Как хвалить, так Ильинова. А как выдвигать, так Королькова.

Ответ взводного пришелся в самую точку. Только что командир батальона Смолянинов советовался с Щелочковым относительно нового командира радиороты. Рассматривали они в качестве выдвиженцев и Королькова, и Ильинова. Комбат сомневался как в первом, так и во втором. У Королькова хромала на обе ноги методическая подготовка, да и сам он как специалист вот уже три года топтался на одном месте. А Ильинову Смолянинов дал такую характеристику: «Специалист он неплохой… Но ответственности, принципиальности ему явно не хватает. Такое впечатление, будто Ильинов хочет понравиться всем, на всех произвести благоприятное впечатление. Давайте повременим с выдвижением…»

Щелочков согласился с командиром и сейчас, услышав от Ильинова колючую фразу, только укрепился в мнении, что они были правы. Пусть штаб дивизии пришлет на роту более достойного и более опытного офицера.

Обо всем этом Ильинов, разумеется, не знал. Однако, шагая по полигонной грязи к вышке, понимал, что должности командира роты теперь ему не видать. Виноваты в этом Курмаков и Ниязматов, стрелявшие плохо, и капитан Летучих, вытащивший этих солдат на полигон. Ясное дело — заботился о том, чтобы повысить шанс на выдвижение своему любимчику Королькову. Ильинов даже застонал, вспомнив, что взвод старшего лейтенанта Королькова выполнил сегодня упражнение лучше, чем его подчиненные, и это обстоятельство может стать главным при окончательном выборе преемника капитана Летучих. «Ну, елки-моталки, — вырвалось у Ильинова, — я тебе, Сашка, еще покажу, где раки зимуют!»

Подводить итоги стрельбы этой смены старший лейтенант Ильинов не стал. Все ясно и так. Своему заместителю сержанту Темченко он приказал:

— Дайте Курмакову и Ниязматову наставление, автомат, и чтобы они свое оружие до каждого винтика изучили. Назубок! А зачет я сам приму!

…Старший лейтенант Трифонов поднялся на подножку автомобиля, оглянулся назад. Пятеро друзей-сослуживцев, оставшихся стоять у небольшого домика, где размещалась канцелярия их роты, взмахнули на прощание руками.

— Просигнальте, — попросил Трифонов водителя рядового Паукште.

Тот кивнул, нажал на большую черную пуговку в центре руля. Резкий и пронзительный сигнал будто стоном прокатился по ущелью.

— Все, поехали! — сказал Трифонов и сел с водителем рядом.

Машина тронулась. Но Трифонов не выдержал, еще раз посмотрел назад. Друзья продолжали стоять у дороги над обрывом, наблюдали, как спускается вниз по горному серпантину машина, в которой он, Николай Николаевич, ехал к новому месту службы. Вскоре машина скрылась за поворотом. Позади остались товарищи и та «точка», которой он, Трифонов, отдал четыре года своей офицерской жизни.

В последние минуты перед расставанием командир роты капитан Юлий Николаев протянул Трифонову тетрадь в дерматиновом переплете и сказал:

— Возьмите, Николай Николаевич. Буду рад, если она вам пригодится.

На «точке» все знали, что это за тетрадь. В нее Юлий Семенович записывал свои наблюдения, выводы, мысли о методах работы с людьми. Были здесь целые педагогические рассказы и психологические истории. Герои рассказов и историй существовали не в воображении автора, а в действительности, и становление многих из них произошло на глазах Трифонова. Немало строк было посвящено и ему, Николаю, прибывшему на горную «точку» сразу после училища.

Трифонов, сидя в машине, глубоко вздохнул, откинулся на сиденье. Кажется, было это недавно, а на самом деле — сколько воды утекло…

Первым почему-то вспомнилось улыбающееся лицо прапорщика Максимова, только что провожавшего его. И сразу же память спроецировала другое лицо — растерянное и жалкое. Такой вид четыре года назад был у рядового Максимова, не сумевшего своевременно запустить бензоагрегаты, обеспечить станцию электропитанием. Как тогда Трифонов, начинающий командир взвода, был несправедлив, требуя у Николаева убрать с «точки» шофера-электрика рядового Максимова. За медлительность и нерасторопность, за угрюмость и нелюдимость. Солдат старался быть всегда один. И взгляд у него тяжелый был, исподлобья. Бывало, слова из Максимова не вытянешь. Спасибо Николаеву. С его помощью молодому офицеру удалось проникнуть в душу солдата, открыть в его характере такие качества, о которых никто даже и не подозревал. Теперь прапорщик Никита Федорович Максимов старшина роты. О нем локаторщики говорят, что он прикипел к «точке».

Может, и так. Только сам Николай думает иначе. Он даже уверен, что Никита Федорович Максимов, который в раннем детстве потерял родителей и воспитывался у тетки, прикипел сердцем скорее не к «точке», а к Юлию Семеновичу Николаеву — человеку чуткому и отзывчивому. В его лице он обрел то, что потерял в детстве: близкого человека, искреннего друга. И к Максимову вернулась улыбка. Да, да — улыбка! От улыбки его лицо прямо-таки преображалось, становилось открытым, добрым, источало радость, нерастраченную еще нежность…

Листая тетрадь Николаева, Трифонов попытался думать о том, с чего и как сам начнет командовать ротой. Но мыслью возвращался и возвращался к прошлому, к первым дням службы, когда только приехал в этот горный гарнизон, или, как кто-то выразился, в «хозяйство» капитана Николаева. Перед его взором вставали сильные и прекрасные люди, стойко преодолевавшие опасности, часто подстерегавшие их в этом суровом краю. Сама природа здесь обязывала человека быть сильным, предоставляла каждому возможность испытать себя. Потому-то некоторые труднодоступные места этой округи называются именами людей: вершина Максимова, тропа Усманова… Да и он, Трифонов, не обойден: «Ущелье Трифонова». А за этими названиями — драматические события.

Да, бывало всякое. Горы не любят слабых, не умеют шутить. Как-то молодой солдат Заур Хурцишвили, недавно прибывший на «точку», решил взобраться на «вершину Максимова» один. Дескать, прапорщик Максимов ежедневно взбирается на нее, почему и мне, бывшему горному жителю, не попробовать. К тому же и цель благородная была. Нарвать эдельвейсов и вручить их своему товарищу Демиру Бабичу, которому исполнялось 20 лет. Только не рассчитал солдат своих сил, сорвался, сломал ногу, потерял много крови. Фельдшер, осматривавший его, покачал головой. «Вертолет прилетит через два — три часа, а кровь нужна сейчас», — сказал он Николаеву.

Первым к командиру роты подошел он, Трифонов, и предложил: «У меня первая группа — годная для всех». Потом пришел рядовой Иван Зуев и твердо заявил: «Разрешите, я дам свою кровь Хурцишвили. У меня та же группа, что и у него». А через несколько минут перед дверью канцелярии собрались все свободные от несения боевого дежурства воины. И каждый из локаторщиков изъявил желание отдать свою кровь во имя спасения жизни товарища. Смотрел тогда Трифонов на лица своих подчиненных и думал: «Какие же вы замечательные люди, настоящие боевые товарищи. С вами любые испытания по плечу!»

Вспомнив о Хурцишвили, Трифонов спросил у водителя Паукште:

— Как там у Заура? Скоро выпишут? Ведь вы вчера его навещали…

— Со дня на день. Мы вам напишем, когда он вернется. Ведь все мы теперь — кровные братья, — улыбнулся солдат.

Трифонов подумал: «Если бы ты знал, дорогой, как мне трудно уезжать от вас!» И чтобы скрыть нахлынувшее волнение, поспешил продолжить разговор:

— Пожалуй, я к Зауру загляну в госпиталь, может, его еще не выпишут. — И замолчал, глядя на отвесный склон, поросший колючим кустарником.

— Тропа Усманова, — перехватив взгляд офицера, сказал Паукште. — Сколько по ней приходилось спускаться сверху вниз, потом карабкаться обратно на «точку». А теперь баста. Капитан Николаев запретил.

«И верно сделал, — подумал Трифонов. — После того случая и я бы закрыл эту тропу…»

— Вот тот корень, что торчит у валуна, видите? — Паукште нажал на тормоза и, подождав пока машина остановится, показал рукой на выступ, что возвышался метрах в пятидесяти над дорогой.

Теперь Николай Николаевич хорошо различал на фоне ярко-голубого неба острый выступ скалы и дугообразный корень дикой яблони, торчащий из земли. Самого дерева не было. Яблоню сломало ураганом еще год назад. А вот корни остались. И один из них спас жизнь двум воинам…

Да, испытаний, малых и больших, служба на высокогорной «точке» таила немало. Но особенно много хлопот доставил людям сильный тайфун, нежданно-негаданно ворвавшийся в горы. Он занес снегом все перевалы, и мощные машины не смогли пробиться на «точку». Чтобы доставить горючее канистрами, капитан Николаев решил выделить самых сильных и опытных солдат.

Возглавил группу лейтенант Насыр Усманов. Воины спускались вниз к застрявшему бензовозу и, наполнив канистры, взбирались на позицию по обледенелой каменной тропе, которую года два назад проложил Усманов. Все шло хорошо. Но вдруг под ногой рядового Федора Максутова сорвался камень, и солдат, потеряв равновесие, стал скользить вниз. Лейтенант Усманов сумел схватить его одной рукой за воротник меховой куртки, а другой взялся за корень, выступавший из земли у крупного валуна.

Положение было критическим. Подтянуть одной рукой Максутова к себе Усманов, конечно, не мог. Самому же солдату не за что было зацепиться. С каждой секундой лейтенант чувствовал, как все больше и больше деревенеют его руки. Он сквозь зубы процедил Максутову: «Не шевелись», мысленно приказал себе продержаться хотя бы пять минут. Должны же сейчас идти по этой тропе солдаты к бензовозу или от бензовоза. Должны!

Каждая минута казалась Усманову вечностью. А он с Максутовым провисел над дорогой около десяти минут. Потом подоспели рядовые Паукште и Зуев. Втроем они вытащили товарища в безопасное место. После этого лейтенант около часа не мог даже пошевелить онемевшими пальцами.

О происшедшем Максутов написал жене в Ленинград и попросил: если родится сын, назвать его Насыром, в честь лейтенанта Усманова. И вскоре из города на Неве пришла телеграмма. Рядовой Федор Максутов стал отцом. Родился сын. Назвали его Насыром.

И вот теперь Трифонову пришлось расстаться с родной ротой, с людьми, которым он столько отдал и которым так много обязан.

…Чем ниже спускалась машина по горной дороге, тем теплее становилось и тем красивее, ярче и богаче вокруг была растительность. На очередном повороте Паукште притормозил машину и с восторгом воскликнул:

— Вот это да!!!

Трифонов осмотрелся и увидел тюльпаны. Они росли прямо на отвесной скале, окрашивая ее угрюмый мрачный вид. Николай Николаевич хотел спросить у Паукште, мог бы тот, любитель цветов, вырастить тюльпаны на скале, но, увидев озабоченное лицо водителя, промолчал.

— Что-то двигатель начал троить, — прислушиваясь к работе мотора, произнес Паукште.

— Так остановите машину и проверьте, — посоветовал Трифонов.

— Съедем вниз, у разрушенной мечети и остановлюсь. Там перекресток. Заправочная станция. Сдается мне, что свечу заменить надо. — Паукште продолжал прислушиваться к работе двигателя.

После очередного поворота дорога выпрямилась. Машина вырвалась из теснины ущелий на простор и на высокой скорости устремилась по цветущей долине. Красные маки, алые и желтые тюльпаны, белые и сиреневые цветы алычи — все это радовало глаз, поднимало настроение, Трифонов неожиданно запел вполголоса: «Ой ты, степь широкая, степь привольная…» Паукште удивленно посмотрел на него, но промолчал. Однако офицер уловил этот взгляд и, усмехнувшись, замолчал.

Вот уже ЗИЛ грохотал по подвесному мосту. Внизу стремительно несла свои воды горная река. Местные жители произносят ее название нараспев — Чир-чик. Более десяти электростанций построено на ее пути, и все же она бурливо и напористо рвется вперед, чтобы напоить живительной влагой хлопковые поля. «Река-работяга», — подумал офицер о Чирчике. И вновь вспомнил прапорщика Максимова. «Работяга» — так назвал его командир роты капитан Николаев. И прапорщик не обиделся на эти слова. Напротив, он гордился, что Юлий Семенович дал ему такую характеристику.

Что и говорить, Николаев был хорошим командиром и наставником, думал Трифонов. Повезло ему, Трифонову, с ним. А как сложатся его отношения с новыми начальниками, еще не известно. Хотя Николай Николаевич знал и командира батальона подполковника Смолякова и его заместителя по политической части майора Щелочкова.

Павел Иванович Смоляков прослужил в Туркестанском военном округе более двадцати лет. Он казался суровым и жестким на вид. Виной тому была его обезображенная глубокими оспинами левая щека — следы укусов местной мошки, называемой пендинкой. На самом же деле, это был красивой души человек. Прямой, честный и справедливый. Об этом говорил хотя бы такой пример. Год назад комиссия вышестоящего штаба проверяла боеготовность батальона и осталась весьма довольна результатами. Оценка могла быть высокой. И тогда подполковник Смоляков подошел к старшему инспектору и сказал прямо, по-партийному: «Рано батальону ставить пятерку. У нас еще много недостатков». И начал их перечислять. Ничего не ответил генерал-майор, старший инспектор. Только крепко пожал командиру батальона руку.

Дим Димыч Щелочков прибыл в батальон недавно. Сразу после окончания академии. Его Трифонов видел всего два раза и запомнил только, что майор худощав, носит усы и еще у него добрые, улыбчивые глаза. Говорили, что по прибытии в батальон работник пошел не к себе в кабинет, а в солдатские казармы. Побывал в ленинских комнатах, побеседовал с людьми, заглянул в клуб, столовую, а уж потом направился в штаб.

Знал Николай еще двух-трех офицеров батальона. Лучше всех, конечно, Костю Жабыкина, своего однокашника и друга. Как там у него? Слух был, что он жениться собрался…

Неожиданно машина резко сбавила скорость. Трифонов понял: до развилки дорог оставалось совсем мало, и водитель начал притормаживать.

— Сейчас будут развалины мечети, а затем чайхана и бензозаправка, — пояснил Паукште. — Вы немного разомнитесь, а я машину посмотрю.

Как только Паукште выключил зажигание, Трифонов рывком соскочил на бетонную площадку и пошел в поле. Туда, где цветы образовывали ярко-красный ковер. Сразу же наткнулся на черепаху. Она медленно и косолапо ползла в сторону дороги. «Куда же ты? Раздавят», — Трифонов развернул черепаху в другую сторону. Но она медленно развернулась на одном месте и упорно вновь поползла к дороге.

Николай Николаевич оставил ее в покое. Оглядываясь вокруг, он заметил на развилке одинокую фигуру белокурой девушки. Что-то знакомое в ее силуэте показалось ему. А когда девушка подхватила чемодан и направилась к их машине, Николай решил возвратиться назад.

Девушка о чем-то поговорила с рядовым Паукште и повернула обратно к развилке.

— Что ее интересовало? — спросил у водителя офицер.

— Думала, что с нами до Ташкента можно доехать, — ответил Паукште и уточнил: — Она из гарнизона, куда мы едем. В продовольственном магазине работает. Продавцом. Я ее несколько раз там видел.

«Продавцом? Стой, стой! Так вот почему она мне показалась знакомой!» Теперь Трифонов узнал ее. Это была Таня Королькова — жена его однокурсника в прошлом, а теперь старшего лейтенанта Александра Королькова. Командира взвода в том же радиотехническом батальоне, куда и он получил назначение.

Сколько же лет они не виделись. Да все пять. Последняя их встреча была на выпускном вечере. Таня была единственной женщиной за их праздничным столом. Среди выпускников их училища было только тридцать женатиков. А остальные — холостяки. Чтобы как-то скрасить выпускной банкет, комиссия так распределила офицеров, что за каждым столом оказался один женатый. За стол убежденных холостяков, какими были Трифонов, Комов и Жабыкин, попали Корольковы — муж и жена.

Холостяцкая троица тогда несколько огорчилась такому соседству. Саша Корольков не был другом ни одному из этой троицы. Потом только узнали, что он тоже едет по распределению в Краснознаменный Туркестанский и безропотно приняли его в свою компанию. И не прогадали. Таня оказалась веселой и общительной женщиной. Она сразу же стала называть всех «мальчиками» и объявила сама себя хозяйкой.

Вечер этот запомнился Трифонову на всю жизнь. Откровенные разговоры с друзьями, взаимные объятия и обещания встречаться через каждые пять лет, завет не жениться первые три года офицерской службы… Запомнились даже повелительные слова Тани; «Лишаю вас слова!» Это когда ей надоели мужские разговоры, и она требовала внимания к себе, предлагала совместно спеть песню или пойти потанцевать. Вместе, одним кружком.

Да, в тот вечер Таня понравилась всем троим. Под конец они даже позавидовали Саше Королькову, которому привалило такое счастье.

И вот эта встреча у развилки дорог.

— Здравствуйте, Таня! — поздоровался с ней Трифонов и, видя, что она не узнает его, представился: — Старший лейтенант Трифонов Николай Николаевич. Неужели не помните? Выпускной бал, праздничный стол… Трое холостяков…

— Ой, Коля, это вы? — Брови Тани выгнулись дугой. — Какой вы стали! И не узнать.

— Какой? — удивился Трифонов. — Ах, да! Усатый. Загорелый. Пропыленный.

— Да нет! — отмахнулась она рукой. — Мужественный. Сильный.

— У-у! — широко улыбнулся Николай. — Просто изменился. Время же идет, Таня. Пять лет прошло!

— Летит время, — согласилась она, поправляя прядь соломенных волос.

— А вы ничуть не изменились, — сказал Трифонов. Но тут он увидел на лице женщины несколько морщинок, которые бежали вразлет от светло-синих глаз к вискам, и поправился: — Почти не изменились.

Таня уловила эту перемену в его голосе. Она пристально посмотрела на Николая и грустно улыбнулась.

Надо было менять тему разговора, и Николай поинтересовался, как поживает Саша, куда она путь держит?

— В Ташкент. Там у меня тетка живет, у вокзала. А потом. Потом я покину эти края… — ответила Таня и вдруг голос ее дрогнул. Она закрыла лицо руками, села на чемодан, всплакнула.

Трифонов растерялся от этой неожиданной перемены в ее поведении. «Вот болван! — ругнул он сам себя. — Неужели я что-нибудь сморозил?» Что же предпринять? Обычно в таких ситуациях женщине подают стакан воды. Здесь ее не было. Чтобы успокоить Таню, Николай погладил ее по голове, приговаривая:

— Ну зачем плакать?! Не надо. Успокойтесь, пожалуйста! Что с вами?..

Чуть успокоившись, Таня достала из сумочки платочек, вытерла слезы. Трифонов стоял и ждал, что она скажет. Всем сердцем он понимал, что у них с Сашей что-то произошло. Но понимал он и другое: Таня любит его и если решилась на этот шаг, то виной тому серьезные основания.

— Ухожу я от него, — наконец промолвила она и вновь заплакала.

— Э-э, так не годится, — Николай вновь прикоснулся к ее белокурым волосам. — Успокойтесь. А еще лучше, зайдем в чайхану. Попьем чаю. Зеленого. Сердцебиение успокаивает…

Таня послушно встала с чемодана, еще раз посмотрела ему в глаза и направилась к чайхане. Трифонов поднял ее чемодан и пошел за ней следом, мучительно раздумывая, как вызвать молодую женщину на откровенный разговор. Пожалуй, это единственный случай в его командирской практике, когда он не знал, что делать. «Вот бы сюда капитана Николаева, он бы нашел, что сказать Тане, какими словами утешить ее, как распахнуть ее душу», — подумал офицер.

Чайханщиком был пожилой узбек с красивой седой бородой. Видимо, он давно наблюдал за ними. И сейчас, разливая в ярко-красные пиалы дымящийся чай, он неожиданно по-отцовски посочувствовал Тане:

— А ты поплачь, дочка, поплачь. Это хорошо. Слезы камень с сердца снимают. Помнишь у Омара Хайяма:

Горе сердцу, которое льда холодней.

Не пылает любовью, не знает о ней.

А для сердца влюбленного — день, проведенный

Без возлюбленного, — самый пропащий из дней.

Таня благодарно посмотрела на него, попыталась улыбнуться.

Когда чайханщик поставил на стол чайник, разукрашенный красивым золотым рисунком, и ушел, она сказала:

— Богатой души человек. Фронтовик. Все его здесь уважительно зовут Юлдаш-ака…

— А я, Таня, все еще холостякую, — будто бы ничего и не произошло, завел разговор Трифонов. — Сейчас вот на новое место службы еду. Командиром роты в батальон, где вы… работаете.

Николай Николаевич помолчал, ожидая, какую реакцию вызовут его слова. Таня, казалось, его не слышала, пила маленькими глотками ароматный зеленый чай.

— А в какой роте служит Саша, ваш муж? — спросил он.

— В первой, — ответила она и оживилась. — Значит, теперь вы у нас будете командиром роты? Вот хорошо! Прямо-таки замечательно!

Почему хорошо, почему замечательно, Николай пока понять не мог. Он воспринял ее слова просто, как проявление вежливости.

Трифонов вновь налил ей чай в пиалу и, продолжая начатый разговор, уже настойчивее попросил:

— Раз я командир, давайте откровенно, начистоту. Что у вас стряслось с Сашей?

Будто не слыша этих слов, Таня продолжала пить чай.

— Таня! — Он мягко коснулся ее руки. — Ведь у вас так все хорошо было. Мы же видели. Даже завидовали. Что же произошло?

Взгляд ее уперся в чемодан, стоящий около стола. Она смотрела на него, не мигая. Николаю показалось, будто она думает сейчас, стоит ли доверять ему свою тайну. Ведь он не такой уж и близкий для них человек. Правильно ли он поймет и расценит их семейный разлад?

— Конечно, если это тайна, которая затрагивает вашу честь, тогда не надо, — Николай долил себе в пиалу чаю и замолчал.

Она посмотрела на него, дождалась, когда Трифонов отведет взгляд от чайника и посмотрит на нее. Лишь тогда, когда их взгляды встретились, Таня встряхнула головой, спокойным голосом сказала:

— Какая же здесь тайна? Просто не хотелось бы к этому возвращаться. Ну, хорошо, — вздохнула она. — Я все расскажу.

Она откинулась на спинку стула, снова глубоко вздохнула и неторопливо начала свой рассказ.

— Три дня назад Саша пришел с дежурства темнее ночи. Ни слова не говоря, сел за стол и начал рассматривать меня тяжелым, злым взглядом. «Тебе нездоровится?» — спросила я его. «Это тебе нездоровится, а я в полном здравии», — вызывающе ответил он. «Да что с тобой? Случилось что?» — подошла я к нему и хотела потрогать ладонью его лоб. Так он отшатнулся от меня, грубо оттолкнул мою руку, крикнул: «Не смей прикасаться ко мне! — Потом зло добавил: — Дрянь!» Поверьте, я ничего не понимала. От обиды не знала, куда деваться. Конечно, расплакалась. А он вдруг стал требовать ответа на такие вопросы: почему я ездила вчера вечером в Ташкент? С кем встречалась? Когда приехала обратно? Давно ли это у меня с Костей Жабыкиным… Словом, вел он себя ужасно. И я выбежала из дома.

Потом мне удалось узнать, откуда свалилась беда. Началось все с болтовни старшего лейтенанта Ильинова. Сменяя Сашу с дежурства, он, то ли в шутку, то ли, чтобы подзавести Сашу, сказал ему, что видел меня вчера вечером в городе у ресторана «Ташкент» с Костей Жабыкиным. Представляете, с Костей?

Таня вновь всхлипнула, достала платочек. Успокоившись, продолжала свой рассказ:

— Потом Ильинов приходил прощения просить. Мол, ошибся он. С Жабыкиным была другая девушка и так далее. Но слух-то по городку пополз… Саша с Костей врагами стали. А мне и совсем житья нет. Подозрения, ревность… Вот я и решила уехать.

Она замолчала, уткнулась в платочек.

Трифонов смотрел на нее и вспоминал, как лихо Таня отплясывала с Костей Жабыкиным краковяк на том далеком выпускном вечере в училище. Здорово и красиво у них получалось. Кто-то из лейтенантов, видимо, не разобравшись, ляпнул: «Вот это пара, лучшей подруги жизни не сыскать!» Тогда еще Николай обратил внимание, как потемнел лицом Корольков, потупил взор, а его ладонь, лежавшая на столе, нервно дрогнула. Значит, запомнил Саша тот безответственный ляп. Значит, на благодатную почву попал навет и теперь.

— Да, Таня, я понимаю вас, — сочувственно произнес Трифонов.

Если все, что она рассказала, правда, (а он в этом не сомневался), то почему там, в батальоне, никто не восстановил справедливость, почему дали Тане уехать? Надо было сразу, как только поползли эти грязные слухи, собрать… «Кого собрать? — остановил себя Трифонов. — Выставить интимную жизнь на всеобщее обозрение? Тоже мне, психолог!»

А если он сейчас уговорит Таню возвратиться? Надо будет поговорить с Корольковым, с Костей Жабыкиным… И этого прохвоста Ильинова как следует «прочесать», чтобы знал, как языком болтать. Но не покажется ли это странным: не успел появиться новый командир роты и сразу же влез в чужие семейные дела. Выставил себя в роли всезнающего судьи, а сам о семейной жизни еще и понятия не имеет. «А какое понятие вам надо? — уже почти зло полемизировал с кем-то Николай Николаевич. — У меня офицеры в подчинении, это мои товарищи, сослуживцы! Кто-то из них ошибся, кому-то сейчас очень горестно и больно, а я, Трифонов, буду в стороне? Разве не самое главное — вернуть людям взаимное доверие? Разве это не дело моей совести, не мой партийный и служебный долг?!»

— Товарищ старший лейтенант! — голос рядового Паукште вернул его к действительности. — Машина в готовности. Время не ждет.

— Заводи! — приказал он солдату и посмотрел на Таню.

В ее глазах он уловил беспокойство, неуверенность, напряженное ожидание. Сейчас все зависело от него. Трифонов встал с места, сказал:

— Ну вот что. Никуда вы не поедете. Разберемся во всем дома.

Не дожидаясь ее ответа, он взял Танин чемодан и пошел к машине.

Таня не сдвинулась с места.

— Иди, девушка, иди. Офицер правильно говорит. Умный он, жизнь знает, уехать всегда проще, но вернуться сложнее. — Это говорил чайханщик Юлдаш-ака. — Иди, голубушка, иди. Мое сердце говорит, что это надежный человек.

Он близко стоял у стола и слышал последние слова Трифонова.

Таня медленно поднялась и не спеша пошла к машине. Оглянулась на чайханщика, и едва заметная благодарная улыбка скользнула по ее лицу. Потом вдруг ускорила шаг, догнала старшего лейтенанта и взяла его под руку.

Юлдаш-ака смотрел ей вслед, задумчиво теребил свою седую бороду и чуть слышно цитировал Хайяма:

Книга жизни моей перелистана — жаль!

От весны, от веселья осталась печаль.

Юность — птица: не помню, когда прилетела

И когда унеслась, легкокрылая, вдаль.

…Темнота навалилась как-то сразу. То было светло, и Трифонов, не включая настольную лампу, готовился к завтрашним занятиям по станционно-эксплуатационной службе. Потом вдруг все померкло, и в ротной канцелярии стало пасмурно. Это означало, что солнце закатилось за горы. К такой резкой перемене от дня к ночи Трифонов уже привык: как-никак четыре года прослужил в самом южном военном округе.

— Да будет свет! — весело сказал он и щелкнул тумблером электрощитка. Стоваттная лампочка залила помещение ровным, ярким светом.

Офицеры роты уже разошлись по домам, только Николаю Николаевичу некуда было торопиться. Написав план-конспект, он достал тетрадь в дерматиновом переплете и стал ее перелистывать.

Прошла уже неделя, как он принял роту, включился в новую для себя жизнь. В отличие от подразделения, в котором он служил раньше, здешняя рота несла боевое дежурство реже. Это была первая особенность, которую отметил Трифонов. Сразу увидел и то, что боевая жизнь нового коллектива была организована ничуть не хуже, чем на его прежнем месте. Четко и планомерно налажена боевая учеба, систематически проводятся политзанятия и самоподготовка солдат и сержантов, неукоснительно соблюдается распорядок дня. И вообще он поймал себя на том, что старается все оценивать в сравнении. «Ах, у них так, а у нас было так», никак не мог перестроиться, почувствовать, что теперь здесь его «дом».

По благоустройству новый радиолокационный гарнизон тоже отличался от высокогорного. Все постройки, боевые посты, антенные поля оборудованы основательно, прочно и красиво. Вокруг было много зелени, воды.

Понравился новый коллектив. Только вот бросалась в глаза какая-то разобщенность среди взводных, между ними чувствовалось нездоровое соперничество. Старший лейтенант Ильинов — самый опытный из них. Он командовал первым взводом. Лучшим в подразделении. Фактически он мог претендовать на должность командира роты. Но старшие начальники усомнились в нем. Более того, в служебной характеристике на Леонида Никитовича Ильинова Трифонов прочитал такие слова: «Самолюбив, обидчив, тщеславен».

Первая встреча Трифонова с Ильиновым произошла в канцелярии роты. Николай Николаевич пришел в подразделение вместе с подполковником Смоляковым. Когда командир батальона представил нового ротного, Ильинов натянуто улыбнулся, сказал, пряча глаза:

— Вот и хорошо. Теперь у нас комплект… Трое старших и один — лейтенант… Будем вместе роту двигать вперед.

— Надеюсь на вашу помощь, — Трифонов протянул ему руку. — Как самого опытного офицера, я попрошу вас ввести меня в курс дела, познакомить с людьми.

Ильинов, не поднимая головы, тоже подал руку. Николай Николаевич энергично пожал ее. Ладонь Ильинова была вялой и потной…

Вторым взводом командовал однокашник Трифонова старший лейтенант Александр Иванович Корольков. Был он высокий, стройный, широкоплечий. Но взгляд серых глаз казался рассеянным, беспокойным. На его офицерской тужурке сиротливо поблескивал знак специалиста третьего класса. Уловив, что новый командир роты рассматривает этот знак, Корольков смутился, неожиданно высказался:

— Не всем же мастерами эфира быть.

— А у меня, Александр Иванович, иное кредо: раз мы профессионалы, то обязательно должны быть высококлассными специалистами.

О том, что Таня собиралась уйти от него, Корольков не догадывался. Он был на дежурстве и не знал, что жена покидала гарнизон на полдня. Об этом Трифонов сразу догадался и промолчал о своей встрече с Таней. Понял он и другое: по военному городку продолжали ползти нехорошие слухи о разладе в семье его взводного. Где-то в кругу друзей Ильинов вновь утверждал, что ошибиться он не мог. У ресторана были Таня и Костя Жабыкин. Но говорить по такому щекотливому вопросу с командиром второго взвода ротный не стал. Решил, что надо дождаться Жабыкина, который должен был скоро вернуться из командировки. Только после разговора с ним можно беседовать начистоту и с Корольковым, и с Ильиновым.

Третьим взводом командовал лейтенант Алексей Яковлевич Толстов. По всему было видно, что офицер этот исполнительный, старательный. Но без практического опыта и житейской закалки. И с самостоятельностью у него не все ладилось. С первой же встречи начал заглядывать в рот Трифонову. Скажешь — сделает хорошо, добротно. А от него самого инициативы не жди. А если и проявляет активность, так от нее так и несет рационализмом. Фактически тоже новичок в батальоне, он, еще как следует не познакомившись с подчиненными, уже просил убрать из взвода рядового Данилюка. «С ним работать нельзя, — писал лейтенант в рапорте, — он не верит ни командирам, ни товарищам. Весь взвод разлагает».

Читал Трифонов этот рапорт и видел свое начало офицерской службы. Именно так он сам, будучи командиром взвода, реагировал на поступки Максимова. Юлий Семенович тогда выслушал его, взял чистый лист бумаги и, расчертив пополам, написал в левом ряду «положительные качества солдата», а в правом — «отрицательные». Когда подсчитали, где и сколько записано, — оказалось, что положительных черт характера у Максимова втрое больше.

— Метаморфоза получается, — улыбнулся тогда Николаев. — Бывает. Вот три дня назад возвратилась моя жена из города и говорит, что там одни пьяницы ходят. Спрашиваю, а сколько ты видела подвыпивших? Двоих, отвечает. Представляете — двоих. А встречалась она в городе с тысячами. Вот и получается, что положительное в людях мы порой не замечаем, оно неприметное. А плохие черты прямо-таки лезут в глаза. Мастерство воспитателя в том и состоит, чтобы увидеть и развить все самое хорошее в человеке.

Вспомнив об этом случае, Трифонов улыбнулся. Мог же Николаев вот так, ненавязчиво, по-житейски просто и доходчиво объяснять его ошибки. Почему же и ему не продумать свою линию поведения с каждым из офицеров, свою методику влияния на них. И начинать надо с командира третьего взвода. Самого молодого. И самого нуждающегося в помощи.

На следующий вечер Трифонов пригласил лейтенанта Толстова в ротную канцелярию. Они расчертили продольно лист бумаги и стали писать в левой его части то, что комвзвода знает о рядовом Данилюке. «Хороший специалист. Обязательный человек, сказал — разобьется, а сделает. Любит рыбную ловлю и природу, лично посадил тополиную аллейку у радиостанции, стоящей на боевом дежурстве. Много читает»… Словом, положительного набралось немало. А вот в правой части листа появилось только три записи: «Замкнут и недоверчив. Груб с товарищами и сержантами. Упрям».

Толстов предлагал записать еще одну черту характера солдата: «Склонен к обману», но она не вязалась с той, которую они записали в левой части.

— Что побудило вас сделать вывод о необходимости отчислить солдата? — спросил Трифонов лейтенанта.

Подумав, Толстов ответил:

— Каждый вечер Данилюк уединяется и пишет длинное письмо. Когда я спросил, кому это вы сочиняете столь возвышенную оду, солдат, покраснев, сказал, что девушке. А недавно младший сержант Заблоцкий говорил мне, дескать, на конверте написано: «Данилюк Марии». Кто это — мама, жена,, сестра? А ведь он в беседе со мной заявил, будто мамы у него нет, сестры тоже, а жениться еще не успел. Вот и выходит, что всех обманывает.

— Так уж и обманывает? — переспросил Трифонов командира взвода.

— Неужели непонятно? — удивился Толстов.

— Нет, непонятно. А может, это тетя, двоюродная или троюродная сестра?

Командир взвода пожал плечами.

В это время в дверь канцелярии постучали. Вошел дежурный по роте сержант Темченко, доложил:

— Старший лейтенант Ильинов ушел домой, не опечатав боксы. Караул не принимает технику под охрану.

Трифонов поморщился, с укором посмотрел на заместителя командира взвода.

— Вы же заместитель Ильинова?

— Так точно! — бойко ответил сержант.

— Вот и принимайте решение: или офицера вызывайте, или сами опечатывайте.

— Есть! — ответил сержант и вышел из канцелярии.

— Вот вам наглядный урок безответственности, с одной стороны, и перестраховки — с другой. В современном бою, Алексей Яковлевич, не только от офицера, но и от каждого солдата потребуется максимум самостоятельности.

Помолчав, он возвратился к прежней теме разговора:

— Ну, давайте теперь подведем итоги наших записей о Данилюке и проанализируем их. Согласны?

— Да тут и так все ясно, — со вздохом произнес Толстов, давая понять, что согласен с точкой зрения командира роты, поскольку доводы неопровержимы.

Действительно, даже мимолетный взгляд на эти записи говорил о том, что солдат не так уж и плох, как его характеризовал командир взвода. И лейтенанту ничего не оставалось, как согласиться с этим выводом.

— Попробуйте поговорить с ним потеплее, расположить к себе, — посоветовал Трифонов молодому офицеру.

— Тысячу раз говорил, — махнул рукой лейтенант. — Вчера вечером снова вызвал его в радиокласс. Стоит, маленький, щупленький и твердит «да» или «нет».

— А вы не вызывайте, а как-нибудь поговорите с ним в непринужденной обстановке. Кстати, как часто Данилюк получает письма?

— В том-то и дело, что за последние три месяца он не получил ни одного.

Когда Толстов вышел, Николай Николаевич достал служебные карточки личного состава роты. Нашел среди них карточку Данилюка. Ее лицевая сторона, куда записывались поощрения, была пуста. На оборотной значились две записи. Оба взыскания солдат получил недавно. Одно от командира отделения младшего сержанта Заблоцкого «за опоздание в строй». Другое — от командира взвода лейтенанта Толстова «за пререкание и нечестность».

Интересная формулировочка, подумал Трифонов. Надо будет разобраться, в чем конкретно офицер обвинил солдата. Старший лейтенант встал из-за стола, чтобы пригласить к себе Данилюка, но тут зазвонил телефон. Николай Николаевич услышал в трубке взволнованный голос Тани.

— Очень прошу вас зайти к нам в воскресенье, — поздоровавшись, быстро заговорила она. — Надо что-то делать. Так дальше жить нельзя.

— Хорошо, Таня. Вечером в следующее воскресенье зайдем, — согласился Трифонов. — Вдвоем с Жабыкиным. Он к тому времени должен приехать.

— Ой, только не с ним! — ужаснулась она.

— Именно с ним! — делая ударение на каждом слоге, ответил Николай Николаевич.

В трубке воцарилось долгое молчание. Потом раздался глубокий вздох, и Таня выдохнула:

— А может, и верно. Будь что будет!

…В субботу утром старший лейтенант Трифонов решил провести соревнование на лучшего радиотелеграфиста роты. Офицер хорошо помнил, какое значение придавал им капитан Николаев. Организовывал такие соревнования ежемесячно, нередко и сам участвовал в состязаниях. И молодых офицеров роты привлекал к ним. Уже тогда Николай Николаевич понял их значение: они способствуют быстрому становлению специалистов.

С утра на радиополигон вышли все солдаты и сержанты, имеющие второй или первый класс. Командир роты разбил участников состязаний на пары, раздал им задания и объявил начало соревнований.

Строй рассыпался, радиотелеграфисты поспешили к радиостанциям. Трифонов по своим часам засек время, поручил старшему лейтенанту Королькову проверять порядок и очередность вручения связистам телеграмм и сигналов различных серий и помогать лейтенанту Толстову ставить радиопомехи. Сам же он направился к Жабыкину, который только что вернулся из командировки и сразу же пришел на радиополигон. Костя прохаживался поодаль, время от времени поглядывая на подчиненных.

— А об ошибках и нарушениях правил радиообмена кому докладывать? — поинтересовался Корольков. — Ильинову?

— Вы — старший на учебном месте, вы и принимайте решения! — повысил голос Трифонов. — Привыкайте к самостоятельности.

— Понял, — без особого энтузиазма в голосе ответил Корольков. — А если…

Не дослушав его, Трифонов резко повернулся и быстро пошел к Жабыкину. Они обнялись по-братски.

— Хорош, нечего сказать! — хлопал Трифонов по спине своего товарища.

— Силен! — говорил Жабыкин, тиская Николая своими большими и крепкими руками.

После объятий и взаимных приветствий сели в стороне на лавочку и, слова больше не говоря, с минуту рассматривали один другого.

Костя Жабыкин заметно полысел. У него и в училище были большие залысины. А теперь волосы исчезли с половины головы. В уголках его карих глаз появились морщинки, которые хорошо просматривались на загорелом лице. Костя еще больше похудел и от этого казался выше ростом. Так же, как и пять лет назад, он был застенчив и скромен, улыбчив и неразговорчив. В общем, туркестанский зной мало его изменил. И это обстоятельство только радовало Трифонова.

— Ну, здравствуй, дружище! Чертовски рад тебя видеть! — наконец вымолвил Николай Николаевич.

А Костя Жабыкин молчал. Он сразу заметил в своем друге большие перемены. И куда только делись его непоседливость, вертлявость. Ведь в училище его все звали «вьюном». Теперь Трифонов держался спокойно, с достоинством. Наблюдая за ним издали, Жабыкин отметил, что его друг хорошо овладел голосом, команды и распоряжения отдавал четко и властно, уверенно вел себя с офицерами и солдатами. А теперь Жабыкин подивился и изменениям в его внешности. Усы придали Николаю решительный, смелый вид, а складки у губ говорили о его воле.

— Вот, Костя, мы и встретились, — вновь нарушил молчание Трифонов.

— Я рад, — широко улыбнулся Жабыкин.

— Говорят, ты жениться собрался?

— Собрался. Да тут в историю одну влип… — нахмурился Костя.

— А ты расскажи. Я ведь не сторонний наблюдатель. Пойму.

— Спасибо, дружище. Поэтому и пришел сюда сразу с поезда. Мне сейчас во как нужен совет, чтобы выпутаться из всей этой истории. Но, может быть, потом? — И он понимающе кивнул головой в сторону радиостанции.

— Ничего, — понял друга Трифонов. — Я всех их вывожу на самостоятельность. Итоги соревнования подведу сам. Так что высказывайся.

Трифонов придвинулся к нему поближе и, толкнув в плечо, подбодрил:

— Ну, давай, выкладывай.

Костя полез в карман, достал пачку «Столичных», закурил. Потом, спохватившись, протянул сигареты Трифонову.

— Подымите?

— Спасибо, не курю, — ответил тот.

Сделав несколько глубоких затяжек, Жабыкин начал свой рассказ…

Трифонов не перебивал его. Только следил за его глазами, жестами. Он пытался поставить себя на место Кости, хотел понять его мысли и поступки, определить в них логику, найти оправдание тем случайностям, которые нагромоздились одна на другую, отсеять истину от лжи.

Николай допускал, что на рейсовый автобус, который шел в Ташкент, Костя и Таня сели случайно. Допускал, что случайно они вернулись и обратно на таком же рейсовом автобусе. Но как можно случайно встретиться в большом городе, да еще у ресторана?

— Можно! — будто подслушал его мысли Жабыкин. — Знаю, что никто не верит этому. Но это так. У меня там было свидание с Надей, о ней я тебе расскажу попозже…

Костя еще раз затянулся сигаретным дымом и быстро заговорил:

— Стою это я у ресторана. Смотрю: из магазина идет Таня и несет большую фарфоровую тарелку. Я отвернулся, будто не замечаю ее — вот-вот должна была подойти Надя. Но Таня сама окликнула меня. Помахав мне рукой, она стала переходить дорогу. Но неожиданно споткнулась на трамвайных путях, тарелка выскользнула из ее рук и разбилась.

Когда подошла Надя, мы с Таней убирали черепки с мостовой. Надя сразу все поняла (она у меня умница) и начала успокаивать Таню. Дескать, не надо расстраиваться, новую купим.

— Это была последняя, — ответила Таня.

— Я знаю на Алайском рынке магазинчик, там много таких тарелок, — успокаивала ее Надя. — Хотите, я куплю ее для вас. Через пару недель Костя приглашает меня к себе в гости. Не раздумал, Жабыкин? Нет? Тогда я и захвачу с собой точно такую же.

Таня согласилась. На этом мы с ней и расстались, договорившись встретиться на автобусной станции.

— И это все? — переспросил Трифонов Жабыкина.

— Абсолютно! — твердо ответил Костя.

— Почему же ты не расскажешь все это Королькову?

— Пытался, — махнул рукой Костя. — Да он и слушать не хочет. Ильинов так все запутал, что Сашка никому не верит.

— Тогда надо было поговорить с Ильиновым, пусть сам разъяснит все Королькову, — рассудил Николай.

— С Ильиновым уже говорил замполит. Так твой взводный после этой беседы ничего лучшего не придумал, как возьми и скажи Королькову, что он обознался. Мол, я стоял с другой девушкой, похожей на Таню. И это после того, как я сам сказал Королькову о том, что случилось у ресторана. Немудрено, что после таких откровений тот стал еще подозрительнее.

— Да… — произнес Трифонов. — Вроде серьезный народ, а такой узел завязали.

— Ладно, вечером встретимся. Бывай!

Они крепко пожали друг другу руки и разошлись.

Соревнования прошли успешно. Каждый из радиотелеграфистов стремился показать все лучшее, на что был способен. По быстроте и качеству передачи буквенно-цифрового текста победу, как и предвидели, одержал младший сержант Заблоцкий, специалист первого класса. А вот в приеме сложного текста на первое место неожиданно вышел рядовой Олег Данилюк.

— Не может быть! — удивленно воскликнул Толстов, когда командир роты подвел предварительные итоги.

Командир третьего взвода взял у старшего лейтенанта Королькова аппаратный журнал и стал перепроверять записи, а заодно и телеграммы, оформленные солдатом.

— Да вы не сомневайтесь в точности, — обиделся сержант Демидов, проверявший нагрузку. — Данилюк может принимать еще сложнее текст. Каждую субботу у приемника по часу, а то и по полтора тренируется.

— Почему же вы молчали, что принимаете двадцать групп в минуту? — спросил Толстов солдата, не зная, удивляться ему или сердиться.

— А у меня никто об этом не спрашивал, — чуть улыбнулся солдат.

Победителей награждали вымпелами торжественно. Перед всем личным составом роты. По совету старшего лейтенанта Трифонова командир взвода лейтенант Толстов объявил младшему сержанту Заблоцкому и рядовому Данилюку благодарность. А когда солдат вставал в строй, командир взвода высказал пожелание:

— И девушке своей напишите, пусть порадуется вашей победе.

Трифонов заметил, как замер на мгновение Данилюк. Румянец на щеках и лукавая улыбка исчезли с его лица, и оно вновь стало мрачным и бледным.

Вечером Николай Николаевич взял дневник капитана Николаева и углубился в его изучение. Какой уже раз он вникает в записи, сделанные в этой тетради? И всегда находит в ней нужный совет или ответ на интересующий вопрос. Вот и сейчас, перечитывая свою же историю с рядовым Максимовым, он нашел такие слова:

«Юноши, воспитывавшиеся без отцовской или материнской ласки — это люди легко ранимые. Каждый из них — сложнейшая натура, и требует к себе особой чуткости, заботы, внимания. Причем не только командира, но и всего коллектива. Выявить каждого из них, сообща выработать единую линию воспитания и кропотливо проводить ее в жизнь — задача первостепенная. Если эта линия выбрана правильно, солдат обязательно раскроет свою душу, потому что он больше, чем кто-либо, ждет теплоты и дружеского участия».

По субботам Трифонов начал проводить служебные совещания, на которых анализировал дисциплинарную практику сержантов и офицеров. Теперь он решил поговорить на совещании и о «подранках». Солдатах, которые росли без родительского глаза. В роте их было трое: рядовые Данилюк, Курмаков и Ниязматов. Первым в этом списке стоял Олег Данилюк. О нем и предстояло говорить в очередную субботу.

В ленинскую комнату явились все офицеры и сержанты роты. По приглашению командира присутствовал и секретарь комсомольского бюро ефрейтор Немцев. Окинув взглядом собравшихся, Трифонов с удивлением обнаружил, что все расселись строго по взводам. Представители первого — у окошек. Второго — в центральном ряду. Подчиненные лейтенанта Толстова — у стенки. «Ничего, — подумал Трифонов, — этот межвзводный барьер я сломаю. Обязательно сломаю!»

— Товарищи, собрались мы сегодня для того, чтобы откровенно поговорить о рядовом Данилюке, сообща разобраться, как в нем одном уживаются и отличный специалист, и недисциплинированный солдат. Прошу высказываться каждого.

С минуту офицеры и сержанты сидели тихо, задумчиво. Потом по комнате побежал шумок, и вот поднялась одна, вторая, затем сразу три руки.

— Только, пожалуйста, коротко и — о деле, — напомнил Трифонов.

Выслушав всех поочередно, командир роты пожалел, что не провел такого совещания раньше. Оно дало ему намного больше информации об Олеге Данилюке, чем все предыдущие беседы с солдатом. Офицер узнал, что Олег любит своего отца — начальника радиостанции на большом морозильном рыболовном траулере. Собственно, радиодело и увлечение рыбалкой он и перенял у родителя. Мать по всем документам у Данилюка есть, а он отрицает это. Сержант Петр Лавриненко рассказывал, что месяца четыре назад солдат получил письмо, в котором лежала маленькая записка. Прочитав ее, он вскрикнул: «Неправда!» и убежал из казармы. Вся рота потом искала его и нашла уже ночью у озера. С той поры Олег не получил ни одного письма.

— Какие будут предложения, исходя из услышанного? — спросил Трифонов.

— Вызвать его сюда и потребовать выложить всю правду, — лейтенант Толстов хотел хлопнуть по столу ладонью, но встретившись взглядом с командиром роты, опустил руку.

— Надо написать письмо отцу, — предложил младший сержант Заблоцкий, — пусть объяснит поведение сына.

— Нет, не будем беспокоить отца и травмировать Данилюка, — оживился Трифонов. — Но письмо напишем. Военкому. Пусть разберется и сообщит, почему от них нет писем. А отвезете письмо на почту вы, Алексей Яковлевич. Немедля. Заодно купите мне спиннинг со всеми рыболовными принадлежностями.

— Не знал, что вы рыбак, — удивился лейтенант.

— Я тоже не знал, — улыбнулся командир роты. — Но с покупкой прошу поторопиться. Это чтобы найти общий язык с солдатом.

Ответ военкома пришел не скоро. Трифонов дважды ходил на рыбалку. Первый раз, увидев командира роты, рядовой Данилюк ушел с озера. На второй раз они посидели вместе, поговорили. Солдат раскрыл кое-какие секреты своей рыбацкой удачливости. Немного рассказал о себе и об отце. О матери — ни слова.

И вот наконец — письмо военкома. Николай Николаевич прочитал его дважды.

— Вызовите ко мне Данилюка! — приказал он дежурному по роте, затем протянул письмо лейтенанту Толстову.

— Товарищ старший лейтенант, рядовой Данилюк сейчас придет, он на радиостанции, — доложил дежурный. — Вам тут телеграмма.

Трифонов даже присвистнул, пробежав глазами текст. В это время в канцелярию вошел рядовой Данилюк. Доложив о прибытии, он задержал свой взгляд на телеграмме, которую держал в руках командир роты.

— Завтра прилетает ваша мама. — Трифонов увидел, как округлились глаза солдата. — Поедете с лейтенантом встречать ее в город.

— Не поеду! — Данилюк нахмурил брови, опустил голову.

Командир роты подошел к солдату, взял его за плечи.

— Будь мужчиной, Олег! Оттолкнуть человека всегда проще.

— Ничего вы не знаете, — голос Данилюка дрогнул.

— Все мы знаем, Олег. И то, что мама ушла от вас, когда отца вновь послали в море на шесть месяцев, и то, что письмами вашими был забит весь почтовый ящик, пока соседка по просьбе военкома не переправила их по новому месту жительства вашей мамы, и то, что вы регулярно слушаете приемник в надежде узнать в какофонии эфира руку своего отца-радиста. Знаем и о той, последней записке…

Николай Николаевич еще раз слегка тряхнул солдата за плечи.

— Знаем, Олег…

Данилюк доверчиво глянул на офицера, глаза его подернулись влагой.

— Она и сейчас лежит у меня здесь и жжет, как уголек, — Данилюк, боясь заплакать, умолк, уткнулся лицом в тужурку офицера.

Трифонов неловко коснулся его белокурых волос и успокаивающе произнес:

— Ну-ну, Олег. Мы же мужчины. А вспомни свои письма? Они тоже угольками жгут сейчас сердце мамы. Не так ли? — Трифонов отстранил солдата от себя и неожиданно предложил: — А не сготовить ли нам уху? Из вчерашних судаков. Пожалуй, и отец ваш такую не пробовал.

Эта мысль пришла Трифонову внезапно, и он ее теперь развивал азартно, искренне:

— Отличная уха будет! Все, решено. Идите, собирайтесь. И вас, Алексей Яковлевич, приглашаю, — сказал Трифонов Толстову, снимая трубку телефона. — Кстати, дневник Николаева прочитал?

— И не раз. Разрешите, я доложу свои соображения по очередному «подранку»…

— Потерпите до субботы, — перебил командир роты и, услышав голос заведующей офицерской столовой, сказал: — Ольга Тихоновна, готовьтесь принимать гостя… Наша рыба — ваша уха, как договаривались. Какого гостя? Как какого, самого главного человека в нашей армии — солдата. Того самого, Данилюка, о котором мы с вами говорили, когда я вам судака приносил…

…Партийное собрание закончилось поздно. Оно запомнилось всем. Подполковник Смоляков не стал говорить о достижениях подразделений, а «выкладывал резервы», как он выразился. Пора менять психологию, сказал, перестраиваться. Досталось всем. Даже Трифонову, новому человеку в батальоне. Его критиковал за то, что допустил послабления во время стрельб и по старинке планирует недельные расписания занятий.

Старший лейтенант Ильинов получил упрек за «местничество, искусственно создаваемый межвзводный барьер». Не обошел докладчик Королькова и Толстова, сказал, что они слабо растут в профессиональном мастерстве.

Перед собранием Трифонов советовал Королькову выступить, рассказать, что мешает его взводу выполнять обязательства, взятые на зимний период обучения, о недостатках в обеспечении учебно-методическими пособиями. Но командир второго взвода так и не поднял руки. Отсиделся на собрании.

Замечание в свой адрес Трифонов воспринял спокойно. Он действительно был повинен в том, что организовал стрельбу связистов из личного оружия с элементами послаблений. На прежнем месте службы он не проводил таких занятий. Их радиолокационная «точка» размещалась на слишком маленьком пятачке. Найти подходящую стрелковую директрису не представлялось возможным. Окрест высились горы. Поэтому капитан Николаев поочередно вывозил взводы сюда, в радиотехнический батальон, и на его учебно-материальной базе личный состав выполнял то или иное огневое упражнение.

А в этом гарнизоне ротному самому пришлось организовывать и проводить стрельбы. Он изучил соответствующие руководящие документы, наставления. Но, понадеявшись на свои силы, на занятиях допустил ряд ошибок. Их-то сразу и обнаружил подполковник Смоляков. Молодой командир роты и сейчас со всеми подробностями помнит тот день.

…Подполковник приехал на полигон в разгар стрельб. Утро было ветреное. Крапал мелкий и нудный дождь. Старые раскидистые чинары, что росли на противоположной стороне стрельбища, тонули в серой пелене.

— Чем порадуете? — спросил подполковник у старшего лейтенанта.

— Первые три смены уложились на отлично, — доложил Трифонов.

— Ого! — крутанул головой комбат. — У вас что, рота снайперов?

Смоляков прошел на командирскую вышку, проверил пульт обратной связи, поднял мишени на ближнем, среднем и дальнем рубежах. Удовлетворенно крякнув, приказал командиру роты:

— Теперь покажите второй вариант мишенной обстановки.

— В такую непогоду, товарищ подполковник, и одного варианта хватит, — ответил Трифонов. — К тому же Курс стрельб допускает подобную ситуацию.

— Но это упрощенный подход к делу, — в голосе комбата появились металлические нотки. — Курс стрельб предполагает и другие, более сложные варианты мишенной обстановки. Потрудитесь установить второй вариант целей, измените последовательность показа мишеней. Иначе что же это получается? Солдаты знают места расположения целей и дальность до каждой из них. Стреляющим не надо ни отыскивать мишени, ни ориентироваться на местности. Даже установки прицела не надо менять. Разве не понятно, что это упрощенный взгляд на обучение?!

— Понял. Разрешите действовать!

— Пожалуйста!

Через сорок минут стрельбы возобновились. Очередная смена вернулась с рубежа открытия огня мрачной. Все стрелявшие еле уложились в удовлетворительную оценку. Трифонов помрачнел. Хотел попросить комбата, чтобы вернуться к стрельбе по первому варианту, но промолчал. Будто прочитав его мысли, Смоляков сказал:

— Думаете, стрельба по первому варианту принесет пользу обучаемым или успокоит вашу совесть? Нет! Пусть продолжают стрелять по усложненному варианту. Легко в учении — тяжело в бою. И не отчаивайтесь, если сегодня рота будет стрелять на тройку. Завтра она выполнит это же упражнение на хорошо, а послезавтра — на отлично. Поймете это, будете перспективным ротным.

Трифонов и тогда, на стрельбище, и здесь, на партсобрании, правильно отреагировал на слова комбата. Согласился и с тем, что допустил огрехи и при планировании занятий. Хотел составить план творчески, предусмотреть экономию времени на перемещение взводов с одного учебного места на другое. Раньше около часа терялось на то, чтобы перейти из класса в радиоцентр, а оттуда на полигон или в огневой городок. Поэтому в очередном расписании он запланировал занятия таким образом, чтобы воины не делали больших перемещений.

Не одобрил комбат такого планирования. Раскритиковал. Что же: век живи — век учись.

Еще была загвоздка. На среду Трифонов намечал показной урок по станционно-эксплуатационной службе на базе первого взвода. Королькову и Толстову это занятие, несомненно, пошло бы на пользу, позволило бы обоим офицерам пополнить свой методический багаж, познакомиться с организацией попарных тренировок радиотелеграфистов. Но старший лейтенант Ильинов неожиданно запротестовал.

— Моя методика еще несовершенна, — заявил он. — Ее надо проверять и проверять на практике.

— Но ведь на контрольных занятиях ваш взвод показал отличные результаты? — удивился такой его реакции командир роты.

— Попозже, товарищ старший лейтенант. Прошу вас, — настаивал Ильинов.

Пришлось наскоро переделывать расписание занятий. До его утверждения комбатом оставалось полтора часа. А спешка, как известно, к добру не приводит…

Согласился командир роты и с критикой в адрес командира взвода старшего лейтенанта Ильинова. Он действительно держится среди других офицеров обособленно, смотрит на них свысока. Они это чувствуют, поэтому и не обращаются к нему с просьбами о помощи, хотя осаждают ими его, старшего лейтенанта Трифонова.

А как же Ильинов воспринял критику в свой адрес? На партсобрании он пытался отмолчаться. Не получилось. Заместитель командира батальона по политической части майор Щелочков, сидевший в президиуме, обратился к нему:

— Хотелось бы услышать ваше мнение, Леонид Никитович.

Ильинов нехотя поднялся на трибуну. Откашлявшись, начал:

— Время сейчас такое, что надо открыто и честно говорить все: и об успехах, и о недостатках. Вот и я хочу сказать о том, что нам мешает…

Дальше речь Ильинова трудно было понять. Он хотел, видимо, подчеркнуть важность поиска в методике, но слишком часто употреблял такие слова, как: «Я хотел», «Я решил», «Я придумал», «Я внедрил».

Майор Щелочков поправил Ильинова:

— Побольше самокритики, Леонид Никитович.

Однако Ильинов так и не признал критику в свой адрес, отделавшись общими словами: «Мы поняли», «Мы постараемся», «Мы еще наверстаем».

Выйдя из клуба, где проходило собрание, Ильинов догнал командира роты и, прошагав метров десять рядом, спросил:

— Как мое выступление?

— Нескромное.

— Вы считаете мое выступление нескромным? — Ильинов удивленно вскинул брови.

— Да, считаю, — ответил Трифонов. — На партийном собрании надо поднимать проблемные вопросы, критически подходить к собственным недостаткам. Простое перечисление того, что сделано, никого не заинтересует. Все уже знают об итогах боевой учебы за март. Еще раз подчеркивать свои успехи — значит заниматься самовосхвалением.

— Так я же, елки-моталки, о людях рассказывал, — оправдывался Ильинов.

— О себе вы рассказывали, поэтому и одернул вас замполит, — не согласился с ним Трифонов. — Извините, если я вам прямо говорю. Да и к чему нам лукавить?

Ильинов промолчал.

Так молча они и шли. Командир взвода время от времени заглядывал в лицо Трифонову. Его пышные, выгоревшие на солнце брови то сходились у переносицы, то выгибались дугой.

— Вообще-то верно. На трибуну меня выдернули зря. Не был я готов к выступлению, — согласился Ильинов. — И чего это я полез? Может, поддался сиюминутному желанию? А потом было уже поздно.

— Конечно, надо было держать свою марку, — с иронией в голосе сказал Трифонов. — А ведь это опасно — все делать наскоро, не обдумав как следует.

Ильинов замедлил шаг, повернулся к командиру роты, переспросил:

— Что-то я не пойму вас, Николай Николаевич. На что это вы намекаете?

Трифонов понял, что лучшего момента для откровенного разговора не будет. Они еще некоторое время смотрели друг на друга, затем Николай Николаевич предложил:

— Давайте присядем на скамеечку, Леонид Никитович. Поговорим как коммунисты. Забудем, кто командир, а кто подчиненный. Начистоту…

— Ну-ну! — неопределенно произнес Ильинов. На скамейку под раскидистым платаном он присел не сразу.

— Позавчера подходит ко мне лейтенант Толстов и говорит, что вы отказались подменить его вечером: он должен был присутствовать на вечерней поверке и отбое. Так это или нет?

— Ну, так! Я день назад то же самое делал. По графику. Поймите и меня. Дом, жена все-таки. Надо и ей какое-то внимание уделять. И вообще, имею я личное время или нет?

— Имеете, конечно. Но сейчас я не об этом. Как вы ответили лейтенанту? Забыли? Напомню: «Молодой, а службу уже понял».

— Ну и что? Подумаешь, оскорбление! И мне в свое время так говорили, — Ильинов пожал плечами.

— Это не оправдание. Вы оскорбили товарища. И оскорбили именно тогда, когда он остро нуждался в помощи. Ведь знали же, что жене Толстова нездоровится, сын заболел скарлатиной. Знали? Однако не помогли, да еще больно сделали. Не заслуживает Толстов такого обращения. Очень болезненно воспринял он ваши слова! Неужели вас не гложет совесть?

Ильинов промолчал. Опустив голову, он смотрел на землю, носком сапога механически перекатывал сюда-туда какой-то камешек. Потом глубоко-глубоко вздохнул:

— Ладно, хватит. Ясно, что не здорово вышло. Но… — Он как будто не решался что-то сказать. — А-а, у меня у самого на душе кошки скребут. Рая моя глядит исподлобья. Внимания к себе требует. И на работе появились сбои — сами ведь ругали за аккумуляторы. Намеревался сдать их на подзарядку, да закрутился и вспомнил о них уже у дома. Думал, обойдется. Да вот, не обошлось.

— Может быть, вы слишком мнительны стали, Леонид Никитович? Потому другим обиды наносите запросто? Не думая о последствиях. Нет, я не о Толстове. О нем — хватит. Я о другом. Вы хоть поняли, что своими необдуманными действиями поставили под угрозу развала семью старшего лейтенанта Королькова. Да-да! Вы нанесли оскорбление человеку, поставили под сомнение честь и порядочность женщины. Жены вашего товарища. Оскорбление нанесли словом, дурное слово, как вам известно, страшнее пули. Как теперь Таня Королькова отмоется от ярлыка, который приклеился к ней с вашей помощью?

— Ничего я ей, елки-моталки, не приклеивал. Честно рассказал Королькову о том, что видел ее с Жабыкиным у ресторана. И все.

— Неужели вы не осознали того, что произошло?

— За собой вины не вижу. Семейные отношения и у меня непростые. Кстати, если я не приду домой через пять минут, моя Раечка устроит вам разнос, — Ильинов постучал по циферблату часов, поднялся.

— Хорошо вам живется, товарищ старший лейтенант, — сказал Трифонов и, не попрощавшись, пошел к солдатской казарме.

Ильинов посидел еще несколько минут, наблюдая, куда уходит командир роты, потом вдруг вскочил, побежал к своему дому.

В канцелярии роты Трифонов неожиданно застал Королькова. Домой тот и не собирался. Разложив перед собой тетради и книги, он конспектировал первоисточники.

— Вы что, ночевать в роте собрались? — спросил его Трифонов.

Корольков, как бы спохватившись, стал собираться. Не спеша перекладывал с места на место конспекты, рассеянно смотрел на полки в книжном шкафу…

Трифонов терпеливо ждал.

Из казармы они вышли вместе и неторопливо побрели по платановой аллее. Оба молчали. Корольков хмуро смотрел под ноги, громко сопел.

Первым начинать разговор Трифонову не хотелось. Слишком щекотливым был вопрос. Его всегда смущали семейные отношения других. Раньше он старался не вникать в них, отделывался шуточками. Теперь волей-неволей ему, командиру-единоначальнику, предстоит развязать этот гордиев узел, в котором оказались его подчиненные. Но как? Ясности у него не было.

Трифонову нравился вечер. Было тепло и тихо. Небо, усеянное россыпью крупных и ярких звезд, притягивало к себе, будто магнитом. Здесь, в долине, оно отличалось от того, горного. И прежде всего своей бездонной глубиной. Там, в горах, небо казалось совсем рядом: стоит протянуть руку и дотянешься до звезды. Но было оно холодным, а звезды — заиндевелыми.

— Скажите, Александр Иванович, вас манят к себе звезды? — прервал молчание Трифонов. — Задумывались ли вы о мироздании, о галактиках, о возможности разумной жизни на других планетах?

— В юности да, — без особого желания ответил Корольков. — А теперь мне не до звезд. Земные дела так навалились, что не продохнуть.

Глубоко вздохнув, командир взвода опять замолчал.

— Сами вы себе жизнь усложняете. Тоже мне, Отелло нашелся, — резко начал Трифонов, но вовремя спохватился, перешел на более спокойный тон. — Подумайте о последствиях. Мне думается, что в ссоре с супругой вы не правы. Таня — чистой души человек. Она верная, чуткая, но, как порой бывает, легко ранимая. Да, да, ранимая. А за что страдает — неизвестно. Разговаривал я начистоту с Ильиновым и Жабыкиным. Просто удивительно, из мухи слона раздули.

Корольков бросил быстрый взгляд на командира роты, сузил глаза и, как бы прицеливаясь, процедил сквозь зубы:

— А из мухи ли?

— Ну, знаете… — Трифонов покачал головой. — Эдак мы сами себе верить перестанем. Вот Фома неверующий…

— Не надо, Николай Николаевич! — Корольков дотронулся до руки Трифонова. — Мы с ней сами разберемся. Хорошо?

— Знаю я, как вы разбираетесь. Таню я вам в обиду не дам. Не заслуживает она оскорблений!

Губы Королькова скривились в иронической улыбке:

— Когда же это вы успели разобраться во всем?

— Как видите, успел, — не обращая внимания на улыбку Королькова, продолжал Трифонов. — Хотите верьте, хотите нет, а по моему глубокому убеждению, история с этим рестораном выеденного яйца не стоит. Да дело не в этом! — неожиданно разозлился на себя Трифонов: ему показалось, что он не о том говорит. — Вы же Таню свою знаете. Как же можно не понимать, не чувствовать, что человек ни в чем не виноват?!

— Хорошо вам, холостяку, о семейной жизни судить, — продолжал иронически улыбаться Корольков. — Да вы же не знаете Таню. Она вечно кокетничает с лейтенантами. Самой-то уже двадцать четыре. На работу собирается, как в театр. А приходит из магазина поздно. Однажды явилась навеселе. Спрашиваю, в чем дело? А она с эдаким вызовом ответила: «У нас девишник был — дебет с кредитом сошелся». И смеется.

— Ну и что? Все вы усложняете, — покачал головой Трифонов.

— Напротив. Упрощаю. Слишком много я ей воли дал. Она же этого не поняла. С магазином тоже надо кончать. Хватит. Пусть дома сидит. Детей рожает…

— О-о, какой домострой решил устроить! Это в вас самолюбие говорит, — прервал его командир роты. — Этим ничего не улучшишь. Вы бы помягче к жене, с уважением, потеплее. Поговорите искренне, как будто ничего не было. Выложите друг другу взаимные обиды. Обоим будет легче. Да не смотрите вы на меня так, будто я в этом деле ничего не смыслю! — взорвался Трифонов. — Не женат? Ну и что? Только-только появился, а уже выводы готовы? Представьте себе, готовы! И не надо быть семейным, чтобы почувствовать, где фальшь, а где искренность. Где заблуждение, а где самолюбие. Есть, наконец, простое и мудрое правило: не веришь кому-то, сомневаешься в чем-то — поговори с человеком. Спокойно, честно… А вы — с иронической улыбочкой.

Корольков, сбитый с толку неожиданным гневом командира роты, давно уже погасил улыбку и вновь опустил голову, словно изучал лежащий перед ним кусочек желтоватой земли.

Оба замолчали.

— Вы правы, Николай Николаевич, — Корольков наконец поднял голову и вымолвил задумчиво: — Мы с ней сегодня же выясним отношения.

Трифонов все время наблюдал за выражением лица Королькова, и ему показалось, будто оно просветлело. Чтобы больше не причинять подчиненному боли, он заговорил о другом:

— Договорились. А теперь — о службе. Скажите, как у вас продвигается подготовка к тематическому утреннику «В созвездии равных»? Осталось всего четыре дня, а у вас еще нет четкого плана.

— Почему нет? Я говорил с рядовыми Умаровым и Насыровым, дал им темы для выступлений. Один из них из Бухарской области, хлопкороб, другой — из Намангана, рабочий. Вот они и расскажут об Узбекистане. Потом покажем кинофильм, пригласим кого-либо из ветеранов…

— Эх, Александр Иванович! Неинтересно это будет. Буднично. Скучно. Надо подумать, проявить творчество, найти интересных людей. Пригласить, скажем, Юлдаш-аку. Знаете того чайханщика, что работает на развилке дорог? Говорят, замечательный человек. Воевал с басмачами. Фронтовик. Он-то найдет, о чем рассказать.

— Слышал о нем, — согласился Корольков. — Пошлю ему приглашение.

— Да не посылать открытку, а самому подъехать надо. Поговорить с ним, порыться в его фотоархиве. На утренник привезете в командирском уазике. И еще. В Ташкенте живет первый командир нашей части полковник в отставке Михаил Ильич Иванов. У замполита есть его адрес. Хорошо бы и его привезти к нам. И фильм надо подобрать не художественный, а документальный. Чтобы все достоверно было, чтобы люди сами сравнивали дела и события за 70 лет Советской власти. Понимаете?

— Отчего не понять! Но на это время надо. А где его взять?

— Хорошо. Даю вам день. Какой — скажу. С утра и поедете в Ташкент. А на обратном пути заглянете к Юлдаш-аке. Только повежливее с ним.

— Постараюсь.

— Вот и хорошо. До свидания. Передайте низкий поклон Тане.

Уже направляясь к себе домой, Трифонов увидел, что его догоняет посыльный.

— Вас к телефону. Междугородная, — доложил он.

— Спасибо. Бегу.

Когда Трифонов влетел в канцелярию роты, телефонная трубка уже покоилась на рычагах телефона. Сержант Темченко протянул исписанный листок бумаги, сказал:

— Звонил ваш брат Александр Николаевич. Вот почитайте.

«В апреле приеду в Ташкент на практику. Позвоню еще».

— Разговор был заказан всего на пять минут, — виновато произнес Темченко.

— Ничего. Спасибо вам.

Когда замкомвзвода ушел, Трифонов достал служебные карточки солдат и нашел ту, на которой написана фамилия рядового Валерия Курмакова. Тут же нахмурился: опять повторяется старая история. Ни одного поощрения у солдата, а взысканий три. Одно — за опоздания в строй, другое — за плохую уборку помещения, когда был дневальным по роте, третье — за пререкание с сержантом Темченко. Кто-то из острословов в роте дал Курмакову такую характеристику: «Горячий, что утюг. Плюнь — зашипит».

— Так…

Офицер потер ладони одна о другую, резко поднялся со стула, прошелся по кабинету. Через два дня, в очередную субботу, обсуждается вопрос о другом «подранке» — рядовом Курмакове. Надо подготовиться. Может, попытаться найти ключ к сердцу солдата? Сделать это сейчас? Но на душе как-то неспокойно. Давила усталость.

Трифонов открыл дверь канцелярии. У тумбочки дневального стоял Курмаков. Рядом — дежурный по роте сержант Игорь Темченко. Из ленинской комнаты доносились голоса. Там работал телевизор. Решение пришло сразу.

— Курмаков, зайдите ко мне! — сказал Трифонов.

Слегка побледнев, солдат одернул куртку, вошел в канцелярию, доложил о прибытии.

— Что-то непонятно, — произнес старший лейтенант Трифонов, показывая Курмакову его служебную карточку.

— Что тут непонятного? Что заслужил, то и есть.

— Так служить не годится.

— Как могу…

— Может, вам кто-то или что-то мешает служить по чести, совести?..

— Нет.

Разговор явно не получался. На все вопросы офицера Курмаков односложно отвечал «да» или «нет». Но Трифонов не отпускал его. Николай Николаевич сам рос без отца и не любил, чтобы кто-то ковырялся в его родословной или интересовался его жизнью. А она у него нелегкая. В семье было четверо детей. Николай — старший. В пятнадцать лет пошел на завод учеником, чтобы зарабатывать, помогать матери. Он и сейчас ей помогает, часто пишет письма. «Ага!» — вдруг вспомнил он о ее последнем письме, в котором лежала их семейная фотография. Достав из сейфа снимок, Трифонов показал его рядовому Курмакову.

— Валерий Захарович, посмотрите-ка на моих братьев. Младший на вас похож, ей-ей.

Курмаков заинтересованно начал разглядывать фото, потом удивленно спросил:

— Это чем же он похож? У вашего брата лоб узкий и нос картошкой, не то что у меня.

Курмаков потрогал свой длинный нос.

— Характером, — ответил офицер. — Он такой же ершистый, угрюмый. Когда отец умер, он заявил нам, чтобы все слушались его.

— А я своего отца совсем не помню, — задумчиво произнес солдат.

Взгляды их встретились. Открытый, доброжелательный — старшего лейтенанта и настороженный, испытующий — солдата. Трифонов улыбнулся, весело сказал:

— Все будет хорошо. Только не надо замыкаться, таить в себе обиды. Давайте договоримся: если ляжет камень на сердце — приходите ко мне. Сюда, в канцелярию, или в общежитие. Хорошо?

— Хорошо, — чуть помедлив, ответил Курмаков.

Отпустив солдата, Трифонов собрал бумаги, вышел из канцелярии на плац. Свежий воздух взбодрил его. Минуту он раздумывал над тем, зайти к Жабыкину или нет. Было уже поздновато. Но Костя — холостяк и вряд ли ложится так рано. Николай помнил его как полуночника. Всегда к нему на ночь глядя приходили какие-то идеи, и Жабыкин часто приставал с ними к Трифонову, не давая возможности заснуть. Эту его слабость знали многие.

На душе у командира роты было муторно. Сказались и критика на партсобрании, и тяжелые разговоры с Ильиновым и Корольковым. Но и с Жабыкиным хотелось поговорить. Он приглашал. Дескать, если за полночь не прозаседаете — заходи. Да и как не зайти, если учесть, что в общежитии нет никакого провианта, есть хочется…

Взвесив все это, Трифонов неторопливо зашагал по аллее к досам — так в гарнизоне называли дома офицерского состава.

Слабый ветерок с гор перешептывался с листьями платанов, приятно обдувал разгоряченное лицо.

Дома стояли в ряд. Двухэтажные и трехэтажные. Из первого двухэтажного дома доносилось бренчание гитары. Там, на втором этаже, жил Жабыкин. Ему дали эту небольшую однокомнатную квартиру лишь потому, что никто из семейных не хотел в нее селиться. Но музыка лилась не из его окон, а ниже, где жил старший лейтенант Леонид Ильинов со своей, как в гарнизоне говорили, Раей-стройной, веселой и всегда улыбающейся. Из окна их квартиры доносились слова разбитной песни:

Елки-моталки,

Просил я у Наталки,

Просил я у Наталки

Колечко поносить…

Трифонов уже знал, что семья Ильинова слывет в гарнизоне самой шумной, скандальной и вместе с тем загадочной. Почему-то считалось, что эти муж и жена сами по себе люди не очень серьезные, до неприличия любопытные, стремятся первыми узнать и передавать местные новости. И еще судачили о том, что они часто ссорятся по всяким пустякам, а потом пышно празднуют свое примирение. Знал Трифонов и о том, что в гости к ним никто не ходит и они никого к себе не приглашают. Ильиновы всегда вечерами бывают вместе. И всегда дома. Он играет на гитаре, она ему подпевает. Замполит батальона хотел было привлечь их в художественную самодеятельность, но из этого ничего не получилось.

В истории с «тайным свиданием» Жабыкина и Корольковой Леонид Ильинов сыграл роковую роль. Хотя, как он сам потом уверял майора Щелочкова, сделал он это без каких-либо задних мыслей. Ляпнул и все. Остальное уже сделала молва.

Так неосторожно брошенное слово превратилось в самую банальную сплетню. А когда молва через третьи уста дошла до Кости, Ильинов испугался: неужели он виной этому слуху? И опять, не подумав, начал поспешно всю эту историю как-то объяснять, чем еще больше все запутал.

Оказалось, что это уже не первый случай, когда Ильинов влипал в какую-нибудь некрасивую историю. В прошлом году он, не разобравшись как следует, пожаловался замполиту батальона майору Щелочкову на зампотеха роты, который якобы вне очереди приобретает дефицитный товар в гарнизонном магазине. Началось расследование. Никаких нарушений комиссия не обнаружила.

Через несколько месяцев Ильинов опять «отличился», обвинив старшину роты, который, по его словам, растранжирил один из ЗИПов с радиостанции. И опять была создана комиссия для расследования. К счастью, все закончилось очень быстро. ЗИП оказался в аппаратной. А брали его на регламентные работы с согласия начальника радиостанции.

После этого случая старшего лейтенанта Ильинова заслушивали на заседании партбюро. Здорово ему тогда досталось. Более полугода он ходил тише воды, ниже травы. А теперь вот вновь не сдержался…

Уже у самого дома Трифонов увидел и сразу узнал высокую фигуру идущего от клуба замполита батальона майора Щелочкова. «Неужели тоже к Жабыкину?» — подумал Николай Николаевич и присел на скамейку у подъезда. Он слышал, как Дим Димыч поднялся на площадку первого этажа и постучал в дверь. Гитара у Ильинова замолчала. «Ага, значит, не к Жабыкину, — отметил Трифонов. — Значит, замполит к Ильиновым».

Посидев еще несколько минут, Трифонов поднялся к Жабыкину.

— Заходи, дорогой! — встретил его Костя, приветствуя на кавказский манер. — Чай пить будем. Плов есть будем.

— Ой, не дразни! — у Трифонова от этих слов даже слюнки потекли.

— Почему? Не веришь? Ай, нехорошо о друге думаешь, — Костя толкнул дверь в кухню, и оттуда повеяло запахом жареного лука, мяса и пряными приправами.

— Ну ты даешь, старик! — удивился Трифонов. — Неужели сам? И для меня?

— Сам, это точно. А что касается для кого — не волнуйся. Едоки найдутся. Мы с тобой — раз. А завтра холостяки зайдут. Из моей роты. Скоро и Надя с подругой приедет. Тренируюсь. Все, старик. Решил я. Женюсь!

— Дело твое, Костя. Тут я тебе не советчик… Во всяком случае, пока не поедим. — Трифонов, не дожидаясь приглашения, пошел на кухню, потирая руки и приговаривая: — Соловья баснями не кормят.

— Знаю я тебя соловья, — усмехнулся Жабыкин. — По части еды ты и в училище никому не уступал. Слушай! Познакомлю я тебя с Таей — подругой Нади. Она кулинарный техникум окончила. Готовит — пальчики оближешь.

Трифонов посмотрел на расплывшееся в блаженной улыбке лицо Кости и посоветовал:

— А ты сам на ней женись. Будешь меня в гости на вкусный обед приглашать. И на ужин — тоже.

— Размечтался. Кстати, Надя этот же техникум окончила.

— Вот как! Хорошо устроился! Поздравляю! Значит, завтра ты меня тоже приглашай. Чертовски все вкусно, — Трифонов уселся за стол, взял кусок хлеба, посыпал его солью и стал есть.

— Погоди, — засуетился Жабыкин и начал быстро выставлять на стол все, что у него было.

— А где же плов? — уставился на него Трифонов и принялся отодвигать от себя колбасу, сыр и салат из редиски.

— Плов по узбекскому обычаю подают последним блюдом.

— Ладно, — согласился Николай, вновь пододвинув к себе колбасу и салат. — Садись, что стоишь. Мог бы по случаю встречи и бутылку сухенького организовать.

— Есть шампанское. Но это на завтра. Придется потерпеть.

— Жадина, — пропел Трифонов, продолжая уплетать колбасу.

— Если будешь обзываться, плов не получишь, — пригрозил Костя, но духовку газовой плиты открыл и достал оттуда увесистый чугунок с хорошо распарившимся рисом, сверху которого лежали небольшие куски баранины.

— Спасибо Наде. Видать, много у нее терпения, если даже тебя научила готовить, — прежде чем наброситься на плов, сказал Трифонов.

Оба замолчали. Ели, думая каждый о своем. Лишь после пиалы чая Костя неожиданно спросил:

— Ты получаешь письма от Володи Комова?

— Месяца три назад он сообщал, что собирается поступать в академию. А что?

— Стареем мы, Николай. Не знаю, как ты, а я прихожу со службы, ложусь на кровать, и такая меня тоска донимает! Скучно и грустно. Вот теперь Надю встретил. Не знаю, люблю ее или нет. Но с ней мне легко и хорошо. Умеет она создать уют, заботлива. Кажется, ей тоже нравлюсь. А взаимность, старик, это уже немало.

— Признаюсь, Костя, и меня вечерами тоска донимает. Во многом это от того, что офицеры роты еще не сдружились как следует. Вот у нас на высокогорной все было иначе. Мы всегда были вместе. Вместе радовались, вместе грустили, вместе чаи гоняли.

Трифонов встал из-за стола, показал ребром ладони на горло, мол, вот как сыт, подошел к окну.

— Может, выйдем погуляем? — предложил Жабыкин.

— Поздно уже. Завтра рано вставать, хочу с подъема вывести роту на километровый кросс. Я у тебя заночую. Поговорим еще немного и спать. — Трифонов открыл форточку, удивленно сказал: — Смотрите-ка, кто-то еще гуляет. Постой, так это, кажется, Таня Королькова. Куда это она по аллее пошла?

— Да нет, — подойдя к окну, усомнился Костя. — Это, наверное, Нина Скворцова, связистка. На дежурство идет. Рядом с вашим общежитием узел связи. А может, нам погулять все-таки? Вечер больно хорош.

— Вижу, не сидится тебе. А может, не стоит жениться? Свобода, холостяцкая вольница…

— Брось ехидничать! Ладно, давай укладываться.

— Давай. Но учти одно обстоятельство. Нас с тобой пригласила в воскресенье Таня Королькова. В гости.

Жабыкин насторожился.

— Да ты не бойся, — чтобы опередить возражения друга, поспешил Трифонов, — и она и он к нашему визиту уже подготовлены. Кажется, кое-что понимать начинают.

Костя недоверчиво посмотрел на него. Потом, глубоко вздохнув, в знак согласия кивнул головой. Но поставил условие:

— Только пойдем с Надей. Она сама все расскажет.

— Идет, — отозвался Трифонов, укладываясь на скрипучий диван.

Очередное субботнее совещание, на котором анализировалась дисциплинарная практика и обсуждались пути воспитания рядового Курмакова, было не столь продуктивным, как предыдущее. Хотя свою точку зрения высказывали все. Интересными были два выступления: лейтенанта Толстова и сержанта Лавриненко.

Напомнив о том, что Курмаков пришел в роту со взысканием, командир отделения заметил:

— Мне думается, что Курмакова мы встретили не так, как надо. Не успел солдат прижиться на новом месте, в новом коллективе, а мы его уже на собрание личного состава взвода вытащили. Послушали, покритиковали «для профилактики», потребовали служить честно, строго по уставу. Получилось так, что, не зная еще хорошо товарища, мы уже зачислили его в списки нарушителей, выразили ему свое недоверие. Дескать, раз он уже допустил дисциплинарный проступок, значит, может допустить еще один. Видимо, это предвзятое отношение коллектива оскорбило его, вызвало в нем ответную реакцию. Потому что после собрания Курмаков замкнулся, начал дерзить и товарищам, и старшим по званию.

Продолжая эту мысль, лейтенант Толстов привел такой пример:

— Представляете, приносит мне рапорт дежурный по роте младший сержант Заблоцкий и кладет на стол. Читаю: «Подозреваю, пишет он в нем, что рядовой Курмаков подбил дневального рядового Ниязматова уйти без разрешения в клуб смотреть кинофильм». При других обстоятельствах эти слова не вызвали бы у меня сомнения. Но я знал, что Курмаков до позднего вечера работал на радиополигоне. Значит, он ни при чем. Спрашиваю у Заблоцкого: «Почему вы сделали такой вывод?» Он отвечает: «А больше некому. Сам бы Ниязматов не ушел». Ничего я не сказал Заблоцкому, но вдруг вспомнил, что в тот день на вечерней поверке прежний командир роты объявил благодарность всем работающим на радиополигоне. Но фамилии Курмакова в числе поощренных не назвал. Солдат стоял в строю и смотрел безразличным взглядом себе под ноги. Тогда я впервые спросил себя: справедливы ли мы к рядовому Курмакову?

После совещания Трифонов отпустил всех, только Ильинова попросил задержаться. Тот недовольно поморщился, достал из кармана носовой платочек, вытер им потные ладони рук, грузно уселся.

Укладывая уставы и наставления в стопку, Трифонов незаметно бросал взгляд на командира взвода. Все последние дни тот ходил хмурый, неразговорчивый. Даже похудел и побледнел, Должно быть, переживал разлад в семье Королькова, виной которого был он.

Но сейчас Трифонов задержал его не для того, чтобы заняться этой историей. Командира роты взволновал один эпизод во время сегодняшнего развода на занятия и регламентные работы. Первому взводу в воскресный день предстояло развернуть ретрансляционный пункт на ближайшей островерхой горе, которую узбеки назвали «Зубом дракона». Это необходимо для того, чтобы обеспечить старшего начальника устойчивой радиосвязью в ультракоротковолновом диапазоне частот.

Объявив о предстоящей задаче, старший лейтенант кликнул добровольцев. Из строя вышло человек десять. Один из первых три шага вперед сделал рядовой Курмаков. Лицо его выражало готовность выполнить любой приказ офицера. Но Ильинов не торопился с выбором. От напряженного ожидания правое веко солдата начало дергаться. Повернувшись всем туловищем к командиру взвода, Курмаков терпеливо ждал…

Но Ильинов не заметил этой внутренней готовности радиотелеграфиста выполнить сложную и ответственную задачу и назначил для этого двух других солдат.

— Скажите, Леонид Никитович, почему вы не остановили свой выбор на рядовом Курмакове? — спросил Трифонов командира взвода. — Ведь он первым вышел из строя.

— У Курмакова есть неснятые взыскания, — ответил офицер. — А выполнять это задание должны были лучшие из лучших.

— Так-то оно так… Но ведь инициативу проявил не простой солдат, а «подранок»! Понимаете?! Когда это раньше Курмаков проявлял инициативу? Было такое?

— Раньше не замечал.

— Вот видите. Сдается мне, что вы допустили здесь педагогическую ошибку.

— Теоретически, может, оно и верно. Но практически… Курмакову не под силу взобраться с радиостанцией на такую гору, как «Зуб дракона». Слабоват он, елки-моталки, для этого.

— А я не согласен с вами. Слабоват? Так пусть испытает себя. Трудности или сломают его, или закалят. Это одна сторона медали. Нам с вами, как воспитателям, важна другая ее сторона: его готовность к трудным испытаниям и наша вера в солдата. Вы поняли меня?

— Догадываюсь, к чему вы клоните, — нахмурился Ильинов. — Но ведь я уже принял решение, доверил выполнение задачи другим воинам: сержанту Темченко и ефрейтору Китову.

— А вы подумайте.

— Минуточку, — командир взвода, о чем-то вспомнив, достал записную книжку, открыл страницу со списком личного состава, провел по нему пальцем. — Ага, вот. Ефрейтор Китов Павел Данилович, родился 25 марта. Все ясно. У Китова в воскресенье день рождения. Значит, так: пусть отдыхает. Вы объявите об этом или я?

— Ваш подчиненный, вы и ставьте ему задачу. Но только, чтобы в присутствии всего взвода.

— Понятно. Разрешите идти?

…Воскресное утро выдалось хмурым, ветреным. Косматые облака висели над городом. Прикрывая окно комнаты, лейтенант Толстов задержал взгляд на маленьком пирамидальном топольке, который он посадил совсем недавно. Ветер раскачивал еще неокрепшее деревце, временами безжалостно пригибал его почти к самой земле. «Не приживется, пропадет», — промелькнула мысль. И невольно офицер подумал о себе.

После окончания училища он попал служить в радиорелейную роту. Начало было неплохим. Люди ему нравились. Но технику подразделения он знал слабо. На одном из развертываний антенных систем произошло несчастье. Толстов сорвался с мачты… Пришлось лечь в госпиталь. Перелом оказался сложным, кость срасталась медленно. Только через два месяца начал ходить. За это время его часть была передислоцирована в другой округ, а молодому офицеру по выходу из госпиталя дали новое предписание.

В этом радиотехническом батальоне Толстов не стал распространяться, что его нога еще не окрепла, и при непогоде ноет, а то и просто болит. Вот и сегодня она давала о себе знать. Боль разбудила его еще ночью, когда налетел ветер и пригнал с севера тяжелые дождевые облака. Толстов выпил таблетку анальгина, но уснуть больше не смог. Раньше обычного встал, оделся, побрился, позавтракал. Тяжелым будет день, подумал.

Сразу после подъема старший лейтенант Трифонов выведет роту на километровый кросс. Как поступить ему, Толстову? Признаться, рассказать о больной ноге или промолчать? Вспомнился разговор на заседании бюро ВЛКСМ роты. Речь шла о спортивно-массовой работе комсомольского актива. Заслушивали и комсгрупорга первого взвода ефрейтора Китова. Тот отделался общими фразами. Когда Толстов спросил активиста, почему в их взводе пять солдат не уложились в норматив по кроссовой подготовке, Китов ответил:

— Ничего страшного. Это ведь всего-навсего тренировка. Когда потребуется — на отлично пробегут.

А рядовой Ниязматов, которого должны были разбирать за очередной дисциплинарный проступок, пробурчал, пряча лукавые глаза:

— Говорить все горазды, а попробовали бы сами, за три с половиной минуты — то…

Тогда Толстову показалось, что эти слова сказаны в его адрес. Поэтому решил, что сегодня он должен непременно бежать. Всего-то один километр…

Алексей Толстов стал в общий строй роты и побежал. Начал он резво, но вскоре его обошли старшие лейтенанты Трифонов и Ильинов, сержант Демидов и еще несколько человек. Лейтенант видел их взмокшие от пота спины, слышал ровное, в такт бегу дыхание.

Сразу за только что засеянным хлопковым полем начался медленный спуск. Боль в ноге начала отдаваться во всем теле. Сам того не замечая, Алексей сбавил темп, тотчас впереди него оказались еще несколько солдат.

— Товарищ лейтенант, может, помочь? — неожиданно услышал Толстов рядом с собой.

Командир взвода узнал голос младшего сержанта Заблоцкого и отрицательно помотал головой. Однако ему стало легче от мысли, что подчиненный заботится о нем, предлагает помощь.

Вскоре Толстов увидел рядом с собой рядового Данилюка. Дыхание у него было прерывистое и хриплое. Солдат хватал ртом воздух, и было видно, что быстрый темп, который задал старший лейтенант Трифонов, ему не выдержать.

— Давай вместе, Олег, — выдохнул Толстов. — Вдыхайте носом, выдыхайте ртом, три шага — вдох, три шага — выдох.

Солдат слабо улыбнулся, попытался внять совету. Какое-то время у него не получалось. Казалось, еще секунда — другая, и он остановится, сойдет с дистанции.

— Осталось всего ничего, Олег, — стараясь пересилить боль, подбадривал его лейтенант.

И солдат выдержал. Дыхание его выровнялось, бег стал ритмичным. Толстов почувствовал, что Данилюк увеличивает темп. Стиснув зубы, офицер старался не отставать. Правая нога начала подкашиваться.

— Давай, давай! — неслись навстречу дружные голоса.

Сразу же за финишной чертой Толстов тяжело опустился на землю. Отдышавшись, попытался снять сапог. Получилось не сразу.

— Что это с вами? — к лейтенанту подошли младший сержант Заблоцкий и рядовой Данилюк.

Нога опухла и покраснела. Чтобы снять боль, Толстов поднял ее кверху и энергично массажировал. Кость тупо ныла, боль пронизывала все тело.

— И с такой ногой вы меня тянули на буксире? — покачал головой Данилюк.

— Это вы меня тянули, — постарался улыбнуться Толстов. — А как пробежала рота?

— Отлично пробежала…

…Сразу после километрового кросса старший лейтенант Трифонов поспешил в общежитие. Надо было привести себя в порядок, еще раз посмотреть план-конспект, сходить в офицерскую столовую.

Вдруг все это разом отодвинулось на второй план. Виной тому была маленькая записка, которая торчала в скважине замка его двери. В ней торопливым округлым женским почерком было написано:

«С Сашей разругалась окончательно. Все. Терпеть больше нет мочи. Прощайте, Таня».

Николай Николаевич повертел в руках записку, соображая, когда это Таня успела ее оставить здесь.

— Тетя Феня, — спросил он проходящую мимо уборщицу, — давно приходила Таня Королькова, что в магазине работает?

— Я здесь, голубчик, с шести утра. Записка уже торчала, — занятая своими делами, тетя Феня равнодушно прошла мимо.

«Так. Значит, Таня была здесь вчера. И из окна жабыкинской кухни мы видели как раз ее, а не связистку, — начал размышлять Трифонов. — Надо немедленно идти к Корольковым. Эх, Александр Иванович, Александр Иванович! Разве так-то ты обещал поговорить со своей женой? Видно, вновь не сдержался, верх взяли эмоции, оскорбленное самолюбие. И ничего-то ты не понял из всего нашего вчерашнего разговора…»

Торопливо шагая по аллее, Трифонов то и дело встречался с офицерами, которые спешили на службу. Завидев лейтенанта Толстова, командир роты остановил его, отдал распоряжение:

— Остаетесь за меня. После завтрака — состязания радиотелеграфистов по станционно-эксплуатационной службе. Организуете нагрузку, еще раз объявите условия соревнований. Остальные пусть идут в солдатский клуб смотреть кинофильм. Если кто хочет поиграть в волейбол — не препятствуйте. Словом, все вопросы решайте самостоятельно. И передайте старшему лейтенанту Ильинову, что вы остались за меня.

— Есть! — ответил Толстов, и щеки его неожиданно покраснели. Видимо, от доверия и ответственности. Он впервые оставался за командира роты.

Уже подходя к домам офицерского состава, Трифонов увидел старшего лейтенанта Ильинова. Он был каким-то растерянным, возбужденным, а завидев командира роты, остановился, широко открытыми глазами уставился на него, затем не то спросил, не то сказал:

— Королькова уехала…

— Кто вам об этом сообщил? — строго спросил Трифонов.

— Молочница. Она приносит нам молоко в шесть тридцать. Вот она и сказала, что видела беленькую продавщицу из магазина с чемоданом. Шла по дороге…

— И вы опять носитесь по гарнизону с этой новостью?

— Да что вы, Николай Николаевич! — оторопел Ильинов. — Я у замполита был. Доложил ему об этом и больше никому… Мне эта история с рестораном на всю жизнь… На носу зарубил. Теперь я даже жене ничего не говорю. Ученый…

— Ну-ну! Спасибо за информацию. В роте Толстов остался. За старшего. Вы после завтрака едете старшим к горе «Зуб дракона», отвезете Темченко и Курмакова на дежурной машине. Водитель — рядовой Ниязматов. — Трифонов не стал больше терять времени на разговоры, поспешил дальше.

Не пройдя и десяти метров, Николай Николаевич остановился. После новости, услышанной от Ильинова, можно было и не идти к Корольковым. Александра Ивановича, он знал, дома нет: уехал в Ташкент по его же заданию на «хлебовозке», которая ежедневно отправляется в пять утра. А Таня, если верить Ильинову, ушла из дома час назад.

И все же Трифонов поднялся на второй этаж, постучал в дверь к Корольковым. Убедившись, что дома никого нет, он вышел, постоял, раздумывая, куда идти: в магазин, где работала Таня, или к замполиту. Решил — к майору Щелочкову.

В штабе уже было многолюдно. Офицеры стремились решить все неотложные вопросы до общего построения батальона и культпохода личного состава в гарнизонный клуб. На месте был и заместитель командира по политической части майор Щелочков.

— Заходите, садитесь, — увидев Трифонова, пригласил Дим Димыч. — В батальоне ЧП. Вам уже известно?

Командир роты кивнул.

— Я машину послал на развилку. Хотел ехать сам. Но жена переубедила. Поехала одна. Сказала, что в таких делах она опытнее меня. Подождем немного.

Трифонов молча наблюдал, как прохаживался по кабинету майор Щелочков, пощипывая свои усы. Но вот он успокоился, сел за стол. Постучал пальцами по кипе бумаг. Приглядевшись, командир роты понял — это были служебные карточки на солдат и сержантов первого взвода их роты. Подумал: «Видно, Дим Димыч по-серьезному хочет за Ильинова взяться».

Будто угадав его мысли, Щелочков сказал:

— Анализировал дисциплинарную практику старшего лейтенанта Ильинова. Впечатление неплохое. Выправляется Леонид Николаевич. И с боевой подготовкой взвод выровнялся. Так или нет? Так. Видимо, взыскание, наложенное полгода назад, дало свой положительный эффект. Будем снимать выговор. Командир батальона того же мнения.

— А знаете, и я такого же мнения. За последнее время Ильинова не узнать, — поддержал разговор Трифонов.

— Мне показалось, что он глубоко прочувствовал свою вину и за разлад в семье Корольковых. Был он сейчас у меня. Переживает крепко. Хотел тоже ехать на развилку…

Зазвонил телефон. Дим Димыч быстро снял трубку, коротко сказал:

— Слушаю вас.

Звонил начальник штаба. Он просил согласия запланировать на следующей неделе строевые занятия вместо политинформации. Разглаживая левой рукой усы, Щелочков хитро сощурился, тактично сделал упрек начальнику штаба за то, что тот недопонимает значение политического информирования людей. В конце телефонного разговора поинтересовался, как идет подготовка доклада к предстоящему собранию штабной партийной организации. Напомнил:

— Раз уж дано вам такое партийное поручение, постарайтесь копнуть поглубже, подойти к оценке деятельности каждого коммуниста принципиально. И о самокритике не забудьте.

Положив телефонную трубку, Дим Димыч спросил Трифонова, как в роте пройдет тематический утренник.

Командир роты ответил уверенно:

— План составлен. Королькову поручено пригласить полковника в отставке Иванова и фронтовика Юлдаш-аку. Обоих вы знаете. Подберем еще подходящий документальный фильм. Из числа воинов-узбеков есть желающие выступить.

— На базе кинопроката есть фильм «Паранджа». Возьмите его, — посоветовал Дим Димыч. — И пригласите еще известную Маджуду Абдурахманову. Это о ней фильм. Первая в Узбекистане женщина — депутат. А Иванова знаю. Это он давным-давно, будучи командиром роты в нашей части, призывал местных жителей голосовать за Абдурахманову в высший орган народной власти. Вот теперь и могут встретиться избиратель и депутат. Теперь об Юлдаш-аке. Интереснейшая это личность. Через судьбы людей вы сможете рассказать об Узбекистане. Понимаете, о чем я?

— Спасибо за совет. Конечно, все понял.

— Вот и хорошо. Абдурахманова работает на Ташкентском текстильном…

Телефонный звонок.

— Слушаю, Лиля, — Щелочков сразу узнал голос жены. — Откуда говоришь? От Юлдаш-аки! Так. Так. И адрес есть. Молодец, Юлдаш-ака. Нет… Возвращайся, здесь сообща решим.

Дим Димыч положил трубку, в сердцах сказал:

— На десять-пятнадцать минут опоздали. Хорошо хоть есть адрес. Юлдаш-ака разговаривал с Таней, уговаривал вернуться. Ладно. Подождем Лилю Дмитриевну, потом посоветуемся с командиром.

Щелочков встал из-за стола, подошел к стене, на которой висела схема Ташкента, стал ее рассматривать. Потом повернулся к Трифонову, показал на карту:

— Вот здесь, у вокзала, родственница ее живет. Я — о Тане.

— Тетя, — уточнил Николай Николаевич, вспомнив разговор с Таней в чайхане.

— А вы откуда знаете? — удивился Щелочков.

Трифонов рассказал о встрече у развилки дорог с Таней Корольковой, о том, как с помощью Юлдаш-аки уговорил ее возвратиться домой, в военный городок. И о своем обещании никому не рассказывать о ее поступке тоже сообщил.

— Эх вы, конспираторы! — нахмурился замполит. — Почему же не рассказали мне об этом раньше?

— Думал, что справимся своими силами.

— Хороши отцы-командиры. — Дим Димыч зашагал по кабинету, пощипывая усы. Потом сел напротив Трифонова. — Не перестаю удивляться Юлдаш-аке. Какой молодец! Я здесь недавно, а кажется, что знаком с ним всю свою жизнь. Несколько раз встречался с ним и завидую его житейской мудрости, опыту, исключительной порядочности.

Щелочков достал из стола небольшую тетрадь, полистал ее.

— Вот здесь о Юлдаш-аке записано, — взяв со стола красный карандаш, он подчеркнул несколько строчек и прочитал их вслух. — Год рождения 1915-й, партийность — член КПСС с 1935 года. Дехканин. — Закрыв тетрадь, продолжил: — Юлдаш-ака интересный рассказчик. И слушать умеет.

Майор несколько секунд стоял молча в раздумье, потом сказал:

— Да, незавидная судьба. Его, Юлдаш-аку, дважды расстреливали. Первый раз — басмачи. Второй — фашисты. Хотите, я вам расскажу коротко? Это будет полезно и для подготовки утренника. Тем более, что нам все равно сидеть, ждать возвращения жены.

Дим Димыч, не ожидая согласия командира роты, начал было рассказ, но вдруг умолк. Как показалось Трифонову, с некоторым колебанием глянул на него, а затем, словно решившись на что-то, решительно произнес:

— Знаете что, вы лучше сами прочитаете. Вот в этой тетради. Здесь — подробнее, да и я пока другим делом займусь!

Трифонов взял тетрадь и углубился в чтение. Перед ним разворачивалась удивительная жизнь удивительного человека.

«Все, что помнил из детства Юлдаш Мансуров, так это маленькая глинобитная хибара, в которой он и шестеро его братьев отдыхали после изнурительного труда на бая. Здесь их никто не избивал, но и не кормил. У отца и матери, день и ночь гнувших спину на того же бая, не было времени заниматься детьми.

После ужина, состоявшего обычно из курмака (супа на рисовой мякине), детям очень хотелось есть. Сон не шел. Через дыры в камышовой хижине они видели звездное небо. А еще слушали сказки матери о всемогущем Хызре. Он был непостоянен в своих поступках, этот волшебник: то являлся в облике могучего богатыря и защищал от богатеев бедных дехкан, то одним мгновением поил водой потрескавшуюся от зноя землю, то своей мудростью мирил враждовавшие народы, принося людям изобилие, а иногда и сам без причины нападал на горных киргизов или пустынных туркменов…»

Трифонов на секунду отвлекся от тетради, незаметно глянул на писавшего что-то замполита. У командира роты мелькнула догадка: «А не сам ли майор пробует себя в литературе? Или для газеты подготовлено?»

Щелочков почувствовал этот взгляд Трифонова и поспешил опустить глаза.

«…Засыпая, дети думали о завтрашнем дне, договаривались пойти в горы, искать упавшую звезду, которая, по преданию, принесет счастье. Но утро приносило новые невзгоды и лишения…

Мать Мансурова и пятерых детей скосила малярия в 1919 году. Можно представить, что стало бы с такой большой семьей, если бы не Советская власть. Подобно волшебнику Хызре, она в короткий срок изменила облик жизни всего края. И не только жизни. Народная власть сделала то, что не под силу даже могучему волшебнику: она переделала сознание дехкан, научила любить и уважать всех людей труда.

На строительство Ляганского канала длиной в 33 километра поднялись все — от мала до велика. Плечом к плечу работали узбеки и русские, киргизы и казахи, туркмены и таджики, люди всех наций и народностей, проживающие в Ферганской долине. Канал был построен не за два года, как планировалось, а намного быстрее.

Следующая народная стройка — Большой Ферганский канал. Его вышли строить 160 тысяч человек — представители всех наций и народностей, проживающих в Узбекистане. Почти 350 километров канала было прорыто за 45 дней. Этого еще не знала история. Такое было не под силу даже великому волшебнику Хызре. Это мог сделать народ, веривший в завтрашний счастливый и светлый день.

Так на глазах Мансуровых начиналась новая история края. Главари басмачества, видя полный отход от них населения, еще больше зверели, жестоко расправлялись с дехканами, убивали людей и разоряли их хозяйство. Они распространяли слухи о том, что против узбеков воюют русские, разжигали их ненависть к киргизам, таджикам, туркменам, играли на религиозных чувствах мусульман.

Однажды банда басмачей налетела на кишлак. Убили активистов местного Совета, подожгли школу, угнали скот.

Это нападение переполнило чашу терпения людей. Дехкане создали свой вооруженный отряд самообороны. Его возглавил Абдулла Мансуров. Вместе с подоспевшими красными аскерами дехкане оседлали горный перевал, ущелье и переправу. В одном из горных проходов они зажали банду и уничтожили ее. А потом построили новую школу…»

Николай Николаевич поднял голову и посмотрел в окно, как бы желая убедиться, где эта школа, а сам подумал: «Недурно написано». Однако майор расценил его взгляд в окне по-своему:

— Что, неинтересно? Тогда оставьте пока…

— Что вы, что вы! — Искренне запротестовал Трифонов. — Обязательно хочу дочитать. И, поверьте, очень интересно.

«…В народе говорят, что прошлое не уходит навсегда, оно лишь отдаляется, уходит в туман времени. Но по первому зову оно готово вновь всплыть в памяти. Разве забудется день, когда все пятьдесят учеников их кишлачной школы повязали пионерские галстуки и во главе с вожатым отряда высоким и худым Юлдашем Мансуровым с красным флагом и под барабанный бой прошли по селению, затем провели свою первую торжественную линейку?! На ней присутствовали все жители кишлака. А ночью три байских сынка снова пытались поджечь школу, но Насыр Мансуров, дежуривший по отряду, своевременно поднял тревогу. Абдулла первым прибежал на выручку. За ним к школе бежали десятки людей, и бандиты бросились наутек.

С этого дня кишлачному отряду самообороны пионеры стали оказывать большую помощь. Бывая в горах, они узнавали, где находятся недобитые шайки басмачей, предупреждали о нападении на кишлак. А однажды Юлдашу пришлось самостоятельно выполнять боевое задание.

Случилось так, что пришедшая откуда-то шайка басмачей налетела на их кишлак. Но не овладела им, потому что дехкане поддерживали друг друга огнем, а из школы прицельную стрельбу вел пулемет. Басмачи решили штурмом захватить ее. Но их яростная атака не увенчалась успехом. И тогда банда установила осаду школы, надеясь, что без воды в 45-градусную жару ее защитники долго не продержатся.

— Сынок, — сказал Абдулла, обнимая Юлдаша, — ты знаешь, как пробраться в школу. Надо передать товарищам воду. Я верю в тебя.

Прижимаясь к вязкой земле высохшего арыка, Юлдаш сумел незамеченным подползти к глинистому дувалу школы и перемахнуть через него. Уже по другую сторону забора он услышал выстрел и свист пули над головой. Стрелял рябой басмач, что стоял за чинарой. Позже, когда прибывший отряд милиции развеял банду, Юлдаш увидел среди пленных и этого бандита.

— Плохо стреляешь, — сказал ему Мансуров.

— Жаль мне тебя было, — усмехнулся басмач и добавил: — Я увидел тебя еще вон там, у айвы, а выстрелил, не целясь, потому что бай стоял рядом.

Так у Юлдаша состоялось знакомство с Нури Рахматовым, имевшим среди басмачей большое влияние. Это знакомство однажды спасло ему жизнь.

Возвращавшихся с бахчи пионеров окружило пятеро бандитов. Они раздели и связали подростков. По отрывкам фраз Юлдаш понял, что басмачи не знают, как им поступить с ними дальше: убить или, привязав к дереву, оставить на ночь. Пошушукавшись, они решили убить одного, кто был с красным галстуком — Юлдаша. И тогда он сказал:

— Смерти не боюсь. Но нет ли среди вас курбаши Кузыбара?

Один из басмачей подошел ближе, спросил, откуда он знает этого курбашу.

— Мне о нем рассказывал Нури-ака Рахматов, — ответил Юлдаш.

Басмачи, видимо, хорошо его знали, потому что сразу поинтересовались, где сейчас Рахматов, не расстреляли ли его. Мансуров рассказал о том, что Рахматову дана полная свобода. Советская власть выделила ему землю и один из домов сбежавшего бая, что Нури-ака часто бранит курбашу Кузыбара за обман простых людей, грабежи, убийства, говорит, что этот жестокий бай служит англичанам.

Басмачи долго еще выспрашивали о Рахматове. Потом, посовещавшись, развязали и отпустили пионеров.

Позже Юлдаш часто видел басмачей, приходивших в кишлачный Совет с повинной. Они бросали на землю английские и американские винтовки, говорили, что не будут больше воевать за ханов и баев, хотят выращивать хлеб и хлопок. В своем большинстве это были, как и Рахматов, дехкане, которых одурачили богатеи, заставили воевать за свои интересы. Некоторые из басмачей, получив материальную помощь от Советской власти, остались жить в их кишлаке. Они трудились наравне со всеми, и дехкане вскоре забыли, что те когда-то находились в банде Курширмата.

Потом началась война, и Юлдаш Мансуров одним из первых явился в военкомат. Сначала воевал под Москвой. Потом были бои на Украине. Раненного, в бессознательном состоянии его захватили в плен, в нагрудном кармане гимнастерки нашли партийный билет.

— Расстрелять! — приказал фашистский гауптман.

Трое гитлеровцев привязали Юлдаша Мансурова к дереву. За веревки у груди заткнули партийный билет и, отойдя метров на пятьдесят, дали залп из винтовок. Целились в билет. Но, видимо, плохими стрелками были палачи. Все три пули оказались не смертельными.

Трудно понять, почему фашисты не добили красноармейца. То ли решили, что он умрет, то ли испугались атакующих советских войск. Только очнулся Юлдаш, когда его развязывали и осторожно укладывали на носилки.

После госпиталя опять были бои. Закончил войну сержант Юлдаш Мансуров в Праге 9 мая 1945 года. Когда приехал домой, узнал, что брат Насыр погиб за два дня до Победы под Берлином, а отец, получив похоронку, умер, так и не дождавшись старшего сына.

Юлдаш-ака никуда из родного кишлака не уехал. Днем и ночью горит свет в его доме. И всегда он рад каждому человеку, выслушает его, о себе расскажет, поможет словом и делом. И еще. Очень он любит сочинения Омара Хайяма. И сам сочиняет стихи…»

— Вот он какой — Юлдаш-ака! — молвил с восхищением Трифонов, а майор Щелочков, боясь, что его гость начнет хвалить написанное, несколько торопливо вставил:

— Теперь вы знаете Юлдаша и можете через его судьбу говорить о всей республике.

— Это я понял, — согласился Трифонов. — Но я хочу связать тематический утренник с предстоящими тактико-специальными учениями.

— Правильно! — поддержал его Щелочков. — Все правильно. Надо только дать верное направление утреннику…

Ему не пришлось договорить. Дверь широко распахнулась, быстро вошла Лилия Дмитриевна, супруга замполита. Она поздоровалась с Трифоновым и сразу же упрекнула обоих офицеров:

— Надо действовать, а не говорильней заниматься.

— Это верно. Что бы мы делали без вас, о женщины! — многозначительно, с легкой иронией произнес Дим Димыч.

— Э-эх! Полководцы! — Она уселась на стул, достала записную книжку — точно такую же, как у мужа, сказала: — Таня Королькова пойдет, скорее всего, к тетке. Она живет у вокзала, а работает в военном универмаге. Это рядом. Надо ехать, уладить эту ссору, вернуть ее назад. Ведь они оба любят друг друга.

— Сейчас я доложу командиру и мы сообща примем самое оптимальное решение. — Щелочков взялся за трубку телефона. Но не успел он и слова сказать, как в кабинет вошел подполковник Смоляков. Он поздоровался, сел у стола и внимательно выслушал Щелочкова и его супругу. Увидев на столе карандаш, взял его и постучал им по спинке стула. Все ждали, что он скажет, а он принялся ладонью тереть свою обезображенную пендинкой щеку. И только потом твердо произнес:

— Семью надо сохранить. Поезжайте, Дим Димыч, с супругой в город, уладьте это недоразумение. Вот вам адрес и телефон политотдела спецчастей Ташкентского гарнизона. Его начальник — человек большой души и солидного житейского опыта. Потребуется, обращайтесь к нему. Он не откажет в помощи. Задали нам Корольковы хлопот! Но никуда от них не уйдешь.

…Мокрая асфальтовая лента дороги то легко летела под колеса радийной машины, то как будто упиралась, резко замедляла бег. Особенно когда налетал сильный встречный ветер, который забрасывал лобовое стекло упругими струями воды. Они образовывали плотную дождевую завесу, и через нее широкое шоссе почти не просматривалось.

Очередной порыв ветра налетел в тот момент, когда машина начала вписываться в крутой поворот.

— Притормозите! — приказал Ильинов.

Но водитель уже и сам нажал на тормоза. Автомобиль заскрипел всем своим нутром и остановился. Подождав, когда напор ветра ослабнет, рядовой Ниязматов включил первую передачу, осторожно повел газик по скользкой дороге.

— Так вы говорите, что жизнь у вас не сложилась? — продолжая прерванный разговор, переспросил Ильинов.

— Все у меня не так, как у всех, — Ниязматов горько усмехнулся.

— А может, сами вы виной тому, что у вас все не так?

— Может… — Солдат тяжело вздохнул. — Только обидно. Почему именно у меня вся жизнь пошла на-перекос?.. Скажите, есть у вас знакомые, у которых мать — алкоголичка? Честно только…

— Зачем же мне обманывать? У меня нет таких знакомых.

— Вот видите! — повысил голос водитель. — А скажите еще, слышали ли вы, чтобы отец выбил зубы своему сыну? Уверен, что не слышали.

— Верно, не слышал.

— А мне выбил. За то, что по пути из школы в лужу влетел. А нос? Посмотрите, какой у меня изуродованный нос. И это из-за лужи.

Ниязматов снова горько усмехнулся, потом продолжил:

— Теперь я любую лужу обхожу. При виде ее на меня такая тоска нападает!..

— Почему же ваши родители не лечились? — спросил Ильинов.

— Лечились. Только мне от этого ни холодно, ни жарко. Я в интернате воспитывался. Часто по субботам и воскресеньям оставался один на все огромное здание. Бывало, проснусь среди ночи — одиноко, жутко. Поплачу от тоски и обиды, потом начинаю мечтать, фантазировать. Что только не приходило в голову! А утром проснусь — все по-прежнему…

— А где сейчас ваши родители?

— Отца за драку осудили. Потом за что-то еще добавили. После он на Север подался. Там и по сей день. А мама… У мамы другой муж, — Ниязматов хмыкнул. — Музыкант. В ресторане играет. Только мне это все равно. У меня своя жизнь… После ПТУ — завод. Общежитие. Сейчас вот — армия. И тоже все идет через пень-колоду…

— Это точно, — непроизвольно вырвалось у офицера. Спохватившись, он уточнил: — Понимаете, Фарид, ваши действия порой непредсказуемы. Иногда вы ставите и меня, и весь взвод в тупик.

— Как это? — искренне удивился солдат.

— А вот так. Вспомните ваш «культпоход» в кино, будучи дневальным. Весь взвод тогда искал вас. Вместо того, чтобы отдыхать, люди носились по городку, спрашивали, беспокоились, где же Ниязматов? А вы наплевали на коллектив, на требования устава. Смотрите, какой букет нарушений… Что, вас за это по головке гладить?

Нахмурив брови, водитель молчал, сосредоточенно вглядывался в дорогу.

— Или случай с купанием. У меня до сих пор в голове не укладывается, как вы могли, будучи в наряде по парку, уйти на озеро позагорать, поплавать. Еще вечные пререкания с сержантами… Товарищи вас несколько раз уличали в неискренности. У вас, Фарид, шесть взысканий. У одного. Весь оставшийся личный состав взвода имеет пять.

— Я же говорю, что все идет через пень-колоду, — не отрывая взгляда от дороги, ответил Ниязматов.

— Так кто виноват в этом? — спросил Ильинов.

— Вы думаете, что я этого хочу? — вопросом на вопрос ответил солдат.

— Значит, вы признаете, что сами себе усложняете жизнь? — настаивал на ответе командир взвода.

— Виной всему мой нелюдимый характер, — Ниязматов покрутил головой, кашлянул в кулак. — Люблю побыть наедине с собой, помечтать… А за мной, как за шпионом… Порой аж зло берет. На днях ушел я с самого начала кинофильма. Этот фильм уже два раза видел. Думаю, похожу у озера, помечтаю. Глядь, а за мной ефрейтор Немцев бежит, секретарь комсомольского бюро роты. Догоняет и спрашивает: «Куда это ты, Фарид, лыжи навострил?» «А тебе какое дело», — отвечаю, еле сдерживаясь. «Пойдем обратно в клуб. Негоже от коллектива отрываться», — настаивает он. «Сам не отрывайся», — огрызнулся я. «Я-то не оторвусь, — отвечает. — А вот ты…» И здесь меня прорвало. Нагрубил, обидел его. А когда злость утихла, пошел искать Немцева. Захожу в казарму, смотрю на стене «колючка» висит. Солдаты читают и ржут от души. Оказывается, обо мне сочинили. Кровь ударила в голову. Вы же знаете — гнев плохой советчик. Сдернул со стены эту «колючку» и убежал на озеро.

— Да, Фарид, тяжело вам служится. Но будет еще труднее, если… — Ильинов сделал паузу, — если друга не найдете.

— Какого друга?! — не понял Ниязматов.

— Друга. Близкого товарища, с которым можно посоветоваться, которому можно в трудную минуту излить свою душу. — Ильинов помолчал, наблюдая за выражением лица солдата, потом спросил: — Скажите, у вас есть друзья?

Ниязматов ответил не сразу. Ильинов видел, как ходили желваки на его скулах. Как бы размышляя, водитель сказал:

— И да, и нет. Вроде бы мы с Курмаковым ближе всего. Но его одни проблемы волнуют, меня — другие. Он любит коллектив, шум, веселье, хочет быть заметным. А меня устраивает одиночество, тишина, спокойствие. От шумных компаний я быстро устаю, и в сердце закрадываются беспокойство, тревога… Так что разные мы.

— Спасибо, Фарид, за откровенность. А теперь вы поймите и меня. Во взводе вас два десятка. И каждый со своим характером. Так вот представьте, если каждый из вас будет активно проявлять характер — один буйные компании искать, другой — уединяться, третий — личные интересы ставить выше общественных… Разве получится у нас дружный, сплоченный коллектив?

— Понимаю я, товарищ старший лейтенант. Все понимаю. Хочется только, чтобы и меня понимали… — Ниязматов, почувствовав новый натиск ветра, переключил передачу, сбавил скорость движения. — Вы думаете, почему такой веселый Курмаков? Он понял, что его заметили, оценили и оказали доверие. Если бы вы видели, как он радовался, узнав, что связь в горах будет обеспечивать он! Вот увидите, Валерий в доску разобьется, а задачу выполнит.

— Ну что ж, посмотрим, — Ильинов приподнял руку, как бы призывая водителя к вниманию и осторожности. — Метров через пятьсот будет левый поворот. Сбавьте еще скорость.

— Понял! — с готовностью ответил Ниязматов.

После поворота началась грунтовая дорога. Она шла в горы. На одном из поворотов автомобиль заметно занесло. Водитель, побледнев, сказал:

— Сцепление колес с грунтом слабое. Откуда-то глина взялась… И ветер, сдается, крепчает… Боюсь, на «Верблюжьем горбу» застрянем.

— Может, не будем рисковать, высадим сержанта Темченко и рядового Курмакова здесь? — решил посоветоваться с подчиненным Ильинов.

— Тогда они не успеют, — покачал головой Ниязматов. — По дороге еще добрых пять километров. Да там, по горной тропе, три…

— Верно. Далековато, елки-моталки. Да и погода — хуже не надо. — Ильинов зябко потер ладони рук, решил: — Давайте рискнем. Не спеша. Осторожно.

— Есть, осторожно! — повеселевшим голосом ответил Ниязматов.

Весь оставшийся путь ни офицер, ни солдат не проронили ни слова. Ниязматов напряженно всматривался в скользкую горную дорогу, маневрировал машиной… А Ильинов, наблюдая за медленно ползущей навстречу грунтовкой, время от времени посматривал на водителя и старался осмыслить все сказанное им. Командиру взвода казалось, что он нащупал верный подход к сердцу подчиненного. Надо лишь спокойно все проанализировать. К очередной субботе, когда будет рассматриваться и обсуждаться этот «подранок», Ильинов должен иметь ясное представление, что и как…

— Товарищ старший лейтенант, «Верблюжий горб», — нарушил молчание Ниязматов и остановил машину.

Ильинов открыл дверцу кабины, стал на подножку, осмотрелся. Действительно, этому месту другое название трудно подобрать. Две горы стоят друг против друга, а между ними течет река, через которую переброшен деревянный мост. Самый трудный участок дороги.

Командир взвода постучал по кузову. Из первого окна высунулся сержант Темченко, спросил:

— Какие будут приказания?

— Выходите! С собой забирайте радиостанцию. Когда мы на машине взберемся на противоположную гору, подбросим вас ближе к «Зубу дракона». Здесь осталось чуть больше двух с половиной километров. А сейчас вы пешочком… Ясно?

— Чего уж яснее, — ответил сержант и скрылся за окном.

Через пару минут он и Курмаков, накрывшись плащ-палатками, пошли вниз по обочине дороги. Командир взвода тронул Фарида за руку:

— Будь внимателен! Вперед!

Ниязматов крепче ухватился за руль, будто сросся с ним. Приближался мостик, обозначенный по краям белыми кольями. Водитель весь подался вперед. «Ну… еще немного… еще…» Когда до вершины оставалось несколько метров, двигатель вдруг громко «стрельнул» и заглох. Фарид с силой нажал на тормоз. Но… машина начала медленно скользить вниз. Ниязматов уперся спиной в сиденье, изо всей силы нажимая на педаль тормоза.

Неожиданно задние колеса выскочили из колеи, и машина заскользила к обрыву.

— Ручной тормоз! — крикнул командир взвода и, выскочив из кабины, рывком снял шинель, бросил ее под задние колеса. Потом увидел на обочине крупный увесистый скальный обломок, схватил его и тоже бросил под правое заднее колесо. Машина вдавила его и несколько сантиметров проволокла по дороге.

Ниязматов видел, что делал офицер. Но также видел, что автомобиль продолжал скользить к пропасти. Еще немного и он свалится в нее. Надо прыгать. Иначе… Фарид мотнул головой, стараясь отогнать предательскую мысль. Он еще раз отчаянно потянул рычаг ручного тормоза. И вдруг почувствовал, что машина замерла. Кузов ее висел над обрывом…

Холодный пот скатывался со лба, попадал в глаза Ниязматову. Все тело ныло. Ломило пальцы рук. Сердце, казалось вот-вот выпрыгнет из груди.

— Держитесь, все будет в порядке, — ободрял Ильинов. — Ручной и ножной тормоза выдержат. И помощь не за горами.

Старший машины все подтаскивал и подтаскивал скальные обломки и подкладывал их под колеса.

На какой-то миг в памяти Ниязматова всплыл случай на заводе. Тогда они с приятелем собирали силосный комбайн. Увлекшись работой, не заметили, как стальная коробка бункера, весившая около двухсот килограммов, соскользнула со станины и медленно стала съезжать вниз. А там, не подозревая об опасности, работал Лев Рец. Фарид, не раздумывая, бросился к бункеру. Упершись руками и ногами в корпус комбайна, он принял всю тяжесть стальной коробки на свои плечи. И так он держал бункер до тех пор, пока не подоспела помощь. Около месяца после этого он не мог ни согнуться, ни разогнуться — болела спина.

«Вот тогда действительно было тяжело, а сейчас что?! — мысленно успокаивал себя Ниязматов. — Выдержу. Лишь бы тормоза не сдали».

Солдату казалось, что он сидит очень долго. Внезапно до его слуха донесся звук работающего двигателя. Фарид скорее почувствовал его, чем услышал. И через минуту в окошке левой дверцы показалось лицо рядового Курмакова.

— Держись, друг! — бросил Валерий.

Сказал и вновь исчез. Но каким приятным и знакомым показалось теперь Ниязматову это простое слово «друг». Налетевший холодный ветер через окошко дверцы обдал его лицо сотнями мелких брызг. А он и не заметил этого. Сердце его заполняла теплая и нежная волна. Как-то сразу потянуло к этому прямому и честному парню, Валерию Курмакову.

Позже, когда машину отбуксировали, Фарид так и упал грудью на руль. Только тогда он понял, какой опасности подвергался…

Старший лейтенант Трифонов пришел в роту на второй час занятий. Сразу же поспешил в третий взвод. В классе все было по-старому, и, вместе с тем, Николай Николаевич уловил какую-то особенность. Что-то было не так. Слишком старательно и заинтересованно работали радиотелеграфисты.

«Чем же мог лейтенант Толстов увлечь людей», — подумал командир роты. И здесь он увидел кабель, отходящий от пульта управления к соседнему классу, где занимались подчиненные старшего лейтенанта Александра Королькова. «Неужели молодой офицер скоммутировал оба пульта и организовал попарные тренировки связистов?» — возникло у Трифонова предположение.

Во втором взводе командир роты увидал ту же увлеченность радиотелеграфистов работой. У каждого был аппаратный журнал, «нагрузка» в виде шести-семи радиограмм. И частоты — запасные и резервные.

— Вот график попарной работы, — лейтенант Толстов показал аккуратно расчерченную схему. — А это радиосигналы каждому на смену радиоволн. Кроме того, я ввожу поочередно в каждое «радионаправление» помехи, вынуждая обучаемых переходить на запасные частоты…

Трифонов смотрел на командира третьего взвода и будто видел его впервые. Держался он уверенно, докладывал четко и грамотно. Его волнение выдавали разве что пунцовые щеки, которые обычно были матовой белизны.

— Спасибо, Алексей Яковлевич, я все понял. — Трифонов впервые назвал командира по имени-отчеству. — Сами догадались или кто подсказал?

— Ильинов помог, — смутился офицер.

— Сам или вы попросили?

— Само собой получилось. Готовился я к занятиям, конспект составлял. Он посмотрел мои записи и говорит: «Пойдем ко мне во взвод, посмотришь, как надо организовывать попарные тренировки». Вот я и сходил…

— Молодцом! Спасибо! — похвалил Трифонов.

Щеки Толстова еще больше налились красной краской. Он хотел сказать командиру роты: «Не стоит!», но промолчал. В его сознании вдруг промелькнуло, что, может, эта благодарность относится и не к нему. Может, это Ильинова хвалил ротный.

Старший лейтенант Корольков возвращался из Ташкента на попутной машине. На четырнадцатичасовой автобус он не успел. Долго искал квартиру полковника Иванова, потом увлекся разговором с ним. За какой-то час беседы Корольков узнал очень многое. Иванов, оказывается, принимал участие в формировании их части и командовал ею несколько лет. Потом с первого и до последнего дня шагал по огненным фронтовым дорогам, награжден многими орденами и медалями. А сколько у него фотоснимков! И за каждым из них — интересный эпизод.

Иванов с готовностью согласился приехать в свою родную, как он выразился, часть.

Корольков зашел и в контору кинопроката, взял документальную киноленту «Паранджа». А когда уже ехал на автостанцию, увидел на одном из красивых зданий надпись «Центральный универмаг». Подумав немного, сошел с трамвая, направился в магазин.

После вчерашней ссоры с женой он чувствовал себя плохо. Болела голова. Наверное, от бессонницы. Ему казалось, что он и теперь слышит возбужденный до предела голос Тани: «Уйду я от тебя, Саша, уйду!»

А ведь началась их беседа мирно. Александр пришел после разговора с командиром роты с твердым намерением уладить, наконец, семейный конфликт. И хоть где-то в его сердце еще сидел червь сомнения, ежеминутно вызывавший ревность и обиду, Корольков решил усилием воли подавить это чувство, вести себя с женой так, будто ничего у них не произошло.

— Таня! А меня на партсобрании раскритиковали, — прямо с порога крикнул он.

Жена не ответила. Громко работал телевизор, и она могла не расслышать, что он пришел. Но Александра это покоробило.

— Я с тобой говорю, а ты не отвечаешь, — сказал он и смутился. Голос его был грубым и раздражительным.

— Фильм интересный. Заслушалась. — Таня выключила телевизор. — Есть будешь?

— Зачем спрашиваешь?! Не в ресторане же был, а на партсобрании, — непроизвольно вылетело у него.

Таня, ни слова не сказав, ушла на кухню. А вскоре он услышал, как что-то в кухне со звоном упало на пол.

Корольков поспешил туда и увидел на полу разбитую тарелку.

— Какая ты неуклюжая, — резко бросил он.

Перевел взгляд на жену и увидел, что ее глаза полны слез. «Что же я грублю?» — подумал. Хотел что-то сказать, но Таня громко разрыдалась и выбежала из кухни. А Корольков остался на кухне, начал равнодушно ужинать.

В этот момент он и услышал слова жены: «Уйду я от тебя, Саша, уйду!» Они были сказаны резко. В них слышались горечь, обида, отчаяние.

И опять Корольков не встал из-за стола. Продолжал есть даже тогда, когда хлопнула входная дверь их квартиры…

— Товарищ старший лейтенант, мне направо, — прервал его раздумья угрюмый пожилой водитель попутной машины. — А вам прямо. Здесь до развилки всего три километра. Я не могу — опаздываю. Надо еще рейс в город сделать — молоко отвезти.

— Спасибо, — поблагодарил его Корольков и, подхватив портфель, быстро пошел на шоссе. Надо было спешить. Через час на развилку заедет дежурная машина их части. Она забирает детей из школы, что в соседнем поселке, а также и возвращающихся из Ташкента офицеров, членов их семей. А ему надо было еще поговорить с Юлдаш-акой.

Нет, он хорошо сделал, что зашел в универмаг, купил Тане подарок — серебряную цепочку, шагая по дороге, размышлял Александр. Будет повод начать разговор. Сегодня-то он обязательно сдержит себя и помирится наконец с женой.

В чайхане, где хозяйничал Юлдаш-ака, на одном из столов стоял огромный самовар, и чайханщик усиленно раздувал его каким-то кожаным приспособлением, похожим на большущий сапог.

Среди посетителей выделялись две со вкусом одетые девушки. Они сидели за крайним столиком и о чем-то весело щебетали. Рядом стоял чемодан и кожаная сумка, из которой торчала красивая большая тарелка-ляган.

Старший лейтенант сразу же хотел поговорить с чайханщиком. Но тот, занятый своим делом, не замечал его. Наполнив красный чайник душистым напитком, он понес его к столу, за которым сидели девушки. Корольков тоже подошел к столу, поздоровался с девушками и чайханщиком. Тот внимательно посмотрел на подошедшего офицера, притихших девушек и продекламировал Хайяма:

Опасайся плениться красавицей, друг!

Красота и любовь — два источника мук.

Ибо это прекрасное царство не вечно:

Поражает сердца и — уходит из рук.

Девушки дружно улыбнулись, похлопали в ладоши. А Корольков, напротив, смутился, сказал, обращаясь к чайханщику:

— Юлдаш-ака, я к вам по поручению командира части. Можно вас на минуточку?

— А почему нет? Можно! Только какому начальнику понадобился чайханщик?

— Я от подполковника Смолякова и майора Щелочкова.

— Так сразу бы и сказал. Хорошие это люди. Замечательные! Садись и ты, гостем будешь. К девушкам садись. Они к вам в гарнизон направляются.

Через минуту на столе появились еще две пиалы и чайник:

— Если разрешите, и я с вами посижу. — Юлдаш-ака пододвинул к девушкам вазу с конфетами. Потом спохватился: — Еще горячих лепешек принесу.

Пока он отлучился, Александр Иванович познакомился с девушками, поинтересовался, что ведет их в военный городок. Отвечала за обеих Надя, так представилась подвижная смуглянка с карими, чуть узковатыми глазами и привлекательной улыбкой. Вторую звали Тая. Она была полной противоположностью Наде. Держала себя робко. В разговор не вмешивалась. Соломенная челка волос ниспадала на ее большие темные глаза. Их цвет Корольков сразу и не разглядел. Слишком красивы и мечтательны были глаза. И вся она была хороша, если бы не шрам, деливший надвое нижнюю губу и половину подбородка. Эта губа сразу привлекала взгляд, вызывала любопытство.

— Мы в гости к Жабыкину Косте, — быстро говорила Надя. — Вот решились. Одной мне страшновато в мужское общество, а вдвоем мы ничего не боимся. Так ведь, Тая?

Подруга кивнула головой, не сказав ничего.

— А вы разве не знаете Жабыкина? — Обе девушки посмотрели на Королькова слишком внимательно, как ему показалось.

Он уже понял, что эта смелая и настойчивая девушка — невеста Кости, и от этого ему почему-то не стало легче. И он без особого энтузиазма ответил:

— Почему же, знаю. Мы с ним одно училище оканчивали. Как и со старшим лейтенантом Трифоновым.

— Трифонова я знаю. По рассказам Кости, — оживилась Надя. — Он тоже холостяк?

— Убежденный!

— А вы? Как ваша фамилия?

Этот прямой вопрос смутил офицера. Он заерзал на стуле, но, поймав на себе пристальный взгляд Юлдаш-аки, ответил:

— Женат. Уже шесть лет. А фамилия моя Корольков.

— Корольков? — переспросила Надя.

Александр Иванович сжался в комок, ожидая чего угодно.

— Ой? Так это вы муж Тани?

Корольков весь напрягся. А Юлдаш-ака, спокойно отхлебывавший чай из пиалы, поставил ее на стол и чуть приподнялся.

— Вашу жену я знаю. Красивенькая такая. Беленькая с голубенькими глазами, — продолжала быстро говорить Надя. — Я ей узбекское блюдо везу под плов. Она очень горевала, когда разбила такое же у ресторана «Ташкент». А это, посмотрите, красивое…

Девушка быстро встала, вытащила из сумки действительно красивое блюдо, протянула его офицеру. И…

— Ох! — вскрикнули обе девушки.

Блюдо выскользнуло из рук Нади, мгновение задержалось на столе и упало на бетонный пол. Осколки его разлетелись в разные стороны.

Все выскочили из-за стола. Корольков от неожиданности побледнел, задрожавшими вдруг пальцами начал собирать осколки и прижимать их к груди. Он не слышал, как утешала его Надя, обещая привезти новое, более красивое блюдо. Но видел, как теребил свою седую бороду Юлдаш-ака, тихо повторяя рубаи бессмертного Хайяма:

Если жизненной похоти станешь рабом —

Будешь в старости пуст, как покинутый дом.

Оглянись на себя и подумай о том,

Кто ты есть, где ты есть и — куда же потом?

Эта сцена длилась несколько секунд. Затем Надя со вздохом промолвила: «Несчастная тарелка» — и тоже принялась собирать черепки, бросать их в урну. Закончив с этим, она уже с улыбкой сказала:

— Вторая тарелка бьется — это уже к большому счастью.

А Корольков и не переживал. Ему жаль было Надиного труда — покупала, везла подарок, а самой тарелки — ничуть. Он весь был во власти необычайно сильного чувства, словно к нему пришло радостное прозрение: ведь эта случайная встреча открыла ему правду, убедила его в том, как он заблуждался. Радость была настолько сильной, что мешала пока во всей полноте ощутить, какую же душевную боль он нанес своей жене, как оскорбительна была для близкого человека его ревность! Эти минуты беспощадного суда над самим собой заставит потом пережить его старший лейтенант Трифонов.

А пока Корольков, держа в руках два больших черепка, разрисованных яркими розами, думал только об одном: «Таня не виновата! Все, что она говорила, все, что Трифонов говорил, правда!»

Ему захотелось немедленно в городок. Он уже представлял, как вбежит по ступенькам на свой этаж, как откроет ему Таня…

— А вот и машина! — воскликнула Тая, и все они посмотрели в сторону дороги.

Из-за поворота показался уазик, ощетинившийся антеннами. Старший лейтенант Корольков сразу же узнал машину начальника штаба батальона. «Странно», — только успел подумать он, как из-за поворота показался еще один автомобиль, затем еще, Корольков понял, что идет взвод связи. Ему стало ясно, что выполняется какая-то задача. Он посмотрел на девушек: как же быть с ними? Надя уловила его обеспокоенный взгляд.

— Что-нибудь случилось? — встревоженно спросила она, направив взгляд в сторону колонны.

— Похоже, случилось. Для нас — дело обычное, — ответил он, а затем добавил: — Впрочем, сейчас все узнаем.

Корольков зашагал навстречу колонне. Поравнявшись с офицером, уазик остановился. Отворилась дверца, начальник штаба, не выходя, коротко бросил старшему лейтенанту:

— Ждите свою колонну здесь.

— Понял. Но что случилось? Я только из города товарищ майор…

— Значит, кстати: батальону объявили «сбор», выходим в район сосредоточения…

Он не договорил и с некоторым удивлением посмотрел мимо Королькова: из кабины соседнего автомобиля неожиданно выскочил Костя Жабыкин и побежал к стоявшим у перекрестка девушкам.

— Надя!

Девушка узнала его и побежала навстречу. Они, позабыв об окружающих, обнялись. На лицах солдат, сержантов и офицеров, которые наблюдали за этой трогательной сценой, появились теплые улыбки, словно каждый из них переживал эту счастливую минуту.

Начальник штаба озабоченно глянул на часы, затем еще раз на девушку и офицера, но, заметив, что старший лейтенант и сам торопится, вмешиваться не стал.

— Вот возьми ключ, Надюша… Распоряжайся там, хозяйничайте… И ждите. Вернусь, скорее всего, завтра к вечеру. Извините, что так…

Только ушла колонна взвода связи, как тут же появились специальные машины. Корольков узнал свою роту, непроизвольно двинулся ей навстречу. Но сделав несколько шагов, остановился. Оглянувшись, помахал рукой девушкам:

— Вернемся, приходите в гости! Все вместе. Мы с Таней будем вас ждать.

— До встречи! — ответили девушки дружно.

Ввести Королькова в обстановку Трифонову понадобилась одна минута.

— Все ясно? — спросил он.

— Все, — так же коротко ответил Корольков и хотел уже бежать к своей машине, но Трифонов вдруг спросил, показав взглядом на девушек:

— А которая из них Надя?

— Надя? — Корольков, недоумевая, посмотрел на командира. — А-а… Та, что справа. — Затем он с понимающей улыбкой глянул на ротного, добавил: — А рядом — Тая. Должен заметить, очень недурна собой…

— Ладно, ладно, — смутился Трифонов и, приоткрыв дверцу кабины, скомандовал: — По машинам! Заводи!

Не доезжая до мелколесья, колонна свернула на проселочную дорогу, и сразу же Трифонов получил по по радио сигнал «Ракета!» Он означал развертывание и подготовку к боевой работе.

Трифонов вначале удивился этому — ведь до намеченного района сосредоточения и развертывания еще далеко. Здесь же нет ни подходящих условий, ни привязных позиций. Но, секунду поразмыслив, тут же упрекнул себя: «Вот те на! Ведь батальон вышел на учения. Ты же, командир роты, сам убежден, что надо усложнять обстановку. Всегда. А где, как не в таких вот условиях, обучать людей боевому мастерству?»

Остановив колонну, Трифонов вызвал офицеров и, уточнив время, скомандовал:

— К бою!

Командир роты наблюдал, как расходятся машины на положенное расстояние, как солдаты начинают устанавливать антенны.

Старший лейтенант не стал вмешиваться в дела взводных. Он поспешил на свой пункт управления, который разворачивали подчиненные сержанта Лавриненко. Здесь уже были собраны и лежали на земле мачты с подключенными к ним фидерами. Предстояло самое главное — поочередный их подъем и крепление. Лавриненко последний раз проверил правильность сборки той мачты, что была сориентирована на север, подошел к ней с ветровой стороны и, взявшись за растяжку, скомандовал:

— Взялись! Разом!

Многометровая мачта медленно стала подниматься вверх, пока не застыла, как стрела, устремленная в зенит.

— Закрепляй! — скомандовал Лавриненко.

Трифонов не стал больше наблюдать за действиями радиооператоров. Он зашел в аппаратную, по привычке сел к пульту управления, приступил к вычислению местоположения взводов и отдельных станций. Знал, что такие же данные готовит и каждый из офицеров. Сам он мог и не производить этих расчетов. Но вспомнил совет капитана Николаева о том, что командир роты должен везде поспевать, первым делать вычисления, скрупулезно сопоставлять расчеты. И следовал этому правилу.

Закончив вычисления, Трифонов достал таблицу магнитных отклонений и внес поправки в систему ориентирования на каждую боевую позицию станции и роты в целом.

И вот уже зажглась лампочка на пульте управления.

— К работе готов! — доложил по переговорному устройству старший лейтенант Ильинов.

Трифонов посмотрел на часы: боевой норматив по развертыванию станции перекрыт.

Через несколько секунд последовал такой же доклад старшего лейтенанта Королькова. Голос командира взвода был звонкий, бодрый, радостный.

— Молодцом! — похвалил его Трифонов.

Лейтенант Толстов молчал. Стрелки секундомера делали круг за кругом, а от него еще не было доклада.

Командир роты посмотрел в окно, и сердце его екнуло. Один из пеленгаторов стоял без восьмой мачты. Лейтенант Толстов бегал по позиции, энергично жестикулировал руками и что-то кричал водителю, который возился на крыше аппаратной машины.

Первым порывом Трифонова было поспешить на помощь Толстову, но он сдержал себя. Пусть командир взвода самостоятельно выпутывается из создавшегося положения. Ведь он не просит о помощи. И тут он увидел, как на позицию к Толстову бежит старший лейтенант Ильинов. Будто теплая волна обдала командира роты. Мог ли он ожидать, что на помощь товарищу первым придет Ильинов? Значит, офицер избавляется от себялюбия, эгоизма. Это — победа.

Из аппаратной командир роты видел, как Ильинов встал к подъемнику и четко скомандовал. Мачта послушно поползла вверх. Водитель, ранее беспомощно размахивавший руками, подхватил конец фидера и начал подключать его к вводу в распределительный щиток.

Еще несколько секунд — и последовал доклад о готовности и от Толстова. Рота все-таки уложилась в жесткий норматив. Но Трифонову не терпелось узнать, что произошло во взводе Толстова при развертывании?

— Ветер-то какой! Сильным порывом рассоединило клеммы фидеров, пришлось опускать мачту, устранять неполадку, — извиняющимся тоном доложил лейтенант.

Потом началась боевая работа. Команды шли плотно — одна за другой. От радистов и операторов требовались предельная быстрота и точность в действиях.

Расшифровывая поступающие команды и кодируя свои донесения, старший лейтенант Трифонов так увлекся работой, что и не заметил, как на командном пункте появился заместитель командира батальона по политической части майор Щелочков. Командир роты поднялся, чтобы доложить ему, но майор жестом остановил офицера.

— По предварительным данным, рота выполняет задачу успешно. Так что обстановку я знаю.

Молчали. Но Трифонов то и дело бросал вопросительный взгляд на майора. Щелочков прекрасно понимал суть этих взглядов, но с ответом не спешил. Нравился ему молодой командир роты. И выдержкой, и тем искренним участием, которое он принял в судьбе своего подчиненного. Другой бы на его месте мог отмахнуться от посторонних забот. Мол, самое важное — боевая учеба. Трифонов же, как видно, заботу о конкретном человеке, о его душевном состоянии не считает второстепенной и выносит ее на первый план.

Он по-своему воспринял молчание майора, в его сознании начали закрадываться опасения: «Неужели у замполита ничего не получилось?» Он вспомнил, как только что Ильинов пришел на выручку товарищу, с каким вдохновением докладывал о готовности Корольков. Сегодня он был, как показалось Трифонову, радостно возбужденный. Объяснить такую перемену в настроении офицера он пока не мог, но понимал — произошло что-то для него очень важное. Но тогда что же произойдет, если Корольков вернется и обнаружит, что Таня ушла?!

Майор Щелочков словно прочитал мысли командира роты и успокаивающе произнес:

— Не беспокойтесь, Николай Николаевич, мне удалось вернуть беглянку. Хотя, должен признаться, это потребовало немало дипломатических усилий.

Трифонов облегченно вздохнул. Однако замполит сделал предупредительный жест:

— Рано торжествовать! Корольков… Вот что сейчас важно.

Если бы они знали, о чем сейчас думал нетерпеливо подгоняющий время старший лейтенант Корольков!

…Толстов ушел из автопарка последним. По поручению Трифонова он проверил, как расставлены машины по боксам, соблюдаются ли правила противопожарной безопасности. Один из бензоэлектрических агрегатов первого взвода, за который отвечал рядовой Ниязматов, оказался поврежденным. Должно быть, это произошло во время марша.

— Ниязматова ко мне! — вызвал Толстов водителя.

Вечерело. Сильный ветер, свирепствовавший двое суток, ослаб. Небо прояснилось. Стало теплее. Вдыхая свежий воздух, Толстов чувствовал усталость и все возрастающую нервозность. Он был недоволен своими действиями на учениях. Слишком много ошибок совершил. Мелких и обидных. Правда, на разборе о нем и его подчиненных было сказано всего несколько слов, дескать, третий взвод с задачей, в основном, справился. И это «в основном» больно задевало самолюбие лейтенанта…

Прошло десять минут, а Ниязматов не показывался. Вдруг он услышал тяжелый топот, а через секунду увидел, что к автопарку бегут двое — Ниязматов и Курмаков.

— Я вызывал одного Ниязматова, — сказал лейтенант Курмакову.

— Товарищ лейтенант, вдвоем мы быстрее управимся, — доложил, улыбаясь, Курмаков.

Толстов все понял. И от мысли, что эти два в общем-то «трудных» и разных солдата подружились, ему стало спокойнее и радостнее. Значит, все правильно идет в роте.

В общежитие Толстов возвращался в хорошем настроении: он все сделал на совесть. Трифонов будет им доволен. Но самое важное в том, что и сам Толстов был доволен собой. Как-никак, а первое в своей командирской практике тактико-специальное учение он выдержал.

Перед общежитием лейтенант неожиданно увидел Трифонова. Командир роты поливал тополек, растущий перед окнами его комнаты. Рядом с молоденьким деревцем появился прочный кол.

— Вспомнил, как ветер разбойничал тут два дня, — поднял голову старший лейтенант. — Решил помочь малышу. Пока не окрепнет, обязательно опора нужна.

— Я хотел, товарищ старший лейтенант…

— Вот и хорошо! Принесите, если не трудно, еще одно ведерко воды.

В этот вечер они долго сидели на скамейке под окнами общежития. А когда, наконец, поднялись, командир роты, задумчиво посмотрев на еще слабое деревце, сказал:

— Расти, тополек!

Толстов мог поручиться, что эти слова предназначались и ему.

О ТРЕВОГАХ НЕ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Красиво шла вторая батарея. И шаг у солдат ладный, и песня у них получалась звонкой. Проводив строй взглядом, командир дивизиона майор Виктор Павлович Бронин закрыл окно и опять остановился у стола, на котором лежали расписания занятий в батареях. Не первый раз он принимался изучать их, сверяя с расчасовкой, поступившей из штаба полка. И всякий раз в сердцах бросал ручку, открывал окно, вдыхал мокрый и пресный воздух до тех пор, пока на высоком лбу не исчезали три поперечные складки — признак сильного раздражения.

Да где уж тут не раздражаться? Как и неделю назад, старший лейтенант Алешин составил расписание безграмотно, на скорую руку, нарушал последовательность в обучении, и в частности главный его принцип — от простого к сложному, от частного к общему. У Бронина был уже разговор с командиром батареи по этому поводу. Ответ Алешина на замечание тогда просто озадачил майора: «А зачем мне зря терять время на расписание? Вы ведь все равно переделаете его по-своему».

Долго втолковывал Бронин молодому офицеру, что расписание занятий — это закон, программная установка на неделю, и от того, как оно продумано, зависит качество обучения солдат, ритм всего учебно-воспитательного процесса. «Хорошо. Понял. Переделаю», — отвечал Алешин. Но прошла неделя и вновь все повторилось.

Привычка у здешних офицеров к тому, что их кто-то постоянно опекает, бросилась в глаза майору Бронину давно, еще когда он служил в вышестоящем штабе и приезжал сюда инспектировать дивизион. Результаты той проверки оказались только удовлетворительными. Тогда-то он, Бронин, и сказал командиру дивизиона: «По-моему, ваш основной просчет в том, что вы не всегда доверяете людям, стараетесь все взять на себя, всюду успеть. Конечно же, не успеваете, поэтому прорехи обнаруживаются то здесь, то там». Тот нахмурил брови, обронил, не поднимая на собеседника глаза:

— Конечно, вам там, в штабе, виднее… А назначить вас сюда, на дивизион, — и будет то же самое, если не хуже.

Вскоре другие заботы, а их в штабе хватает, захлестнули Бронина. А тот разговор с командиром дивизиона не выходил из головы майора. Самолюбиво он ставил себя на его место и настойчиво размышлял, как по-новому построить обучение, что привнести в методику тренировок, в политико-воспитательный процесс. В мечтах вроде бы получалось. С ними Бронин постепенно свыкся и ждал удобного случая, чтобы подойти к начальнику отдела, попроситься на самостоятельную работу в войска.

Однажды узнал: того командира дивизиона переводят в другую часть. И Бронин быстро написал давно созревший рапорт, просил направить его из штаба в войска, на освободившуюся должность.

Полковник Павлов — человек неторопливый, рассудительный, поначалу удивился просьбе майора. Но услышав его откровенный рассказ о поездке в дивизион, поняв его беспокойство, заключил: «Стремление похвальное. Поддержу вашу просьбу…» Через две недели Бронин вступил в командование дивизионом.

Более внимательное знакомство с людьми, их настроением подтвердило прежний вывод: да, они смирились с тем, что выше тройки им не подняться. Сержанты и даже офицеры привыкли к постоянному контролю, выполнению «ценных указаний», поэтому особой инициативы не проявляли.

— Как вы понимаете перестройку? Каковы ее ориентиры и что конкретно уже сделано? — спросил Бронин у командиров батарей на служебном совещании.

Ответы были расплывчатыми, неконкретными. Смысл их сводился к одному — надо честно выполнять свои должностные обязанности, проявлять усердие в работе.

После этого совещания Бронин подолгу беседовал наедине с каждым офицером, пытаясь вызвать на откровенный разговор, разбудить в каждом критическое отношение к достигнутому, чувство неудовлетворенности своим трудом. Люди вроде бы и соглашались с ним, но не всем нравился этот разговор. А старший лейтенант Алешин самоуверенно выпалил: «Да, недорабатываю. Но недоработки вижу».

Свои наблюдения о подчиненных Бронин накапливал кропотливо, выводы делать не спешил. В беседе с полковником, начальником политотдела, который попросил майора поделиться первыми впечатлениями о людях и боевой технике дивизиона, он сказал:

— Я склонен считать, что первые впечатления обманчивы… Взять того же Алешина. Прошла всего одна неделя, а этот старший лейтенант столько головоломок мне задал — за месяц не решить. Но если смотреть, как вы советуете, Михаил Михайлович, глубже, своими порой противоречивыми поступками молодой офицер, мне кажется, хочет скрыть собственные слабости в работе с людьми. Вчера спрашиваю: «Какие у ваших подчиненных наклонности? Ну хотя бы вот у этих солдат?» И называю фамилии. Он думал, думал, а потом, то ли шутя, то ли всерьез, говорит: «О каждом сказать трудно, а вот общее стремление имеется — перебраться в соседнюю часть, что стоит рядом с городом».

Начальник политотдела усмехнулся. Виктор Павлович понял улыбку по-своему: дескать, не так прост Алешин, поэтому быстро продолжал:

— Конечно, в подавляющем большинстве люди в дивизионе подобрались хорошие. У всех среднее, есть даже с высшим образованием. Признаться, я до конца еще не понял, почему с такими людьми подразделение топчется на месте.

— Вот в этом-то и вся закавыка! Почему топчутся на месте? Хорошо, что вы откровенно говорите об этом. Значит, думаете в нужном направлении, — поддержал майора Михаил Михайлович. — Мы с командиром тоже задумывались над этим вопросом. У нас сложилось мнение, что некоторые офицеры и сержанты стремятся к внешнему эффекту. Удалось удивить эффектностью, пустить пыль в глаза — хорошо. А нет — довольствуются тем, что есть. Тройка, мол, тоже государственная оценка. Вот так и живут: ни вперед, ни назад.

Полковник сказал, что и у него, и у командира сложилось одно мнение: в дивизионе застой. Если кто из управления сидит там, то дела идут. Уехал — все по-старому.

— Итак, думайте, ищите, пробуйте, — закончил беседу начальник политотдела. — На вас мы крепко надеемся. Только не торопитесь с «реформами». Исподволь готовьте людей. Побывайте у соседей, присмотритесь к их формам и методам работы с людьми. Не сочтите это зазорным. Вы меня понимаете?

Да, Бронин понимал. Но не совсем был согласен с полковником. Слишком осторожным быть он не собирался и долго думать тоже не хотел. Решил браться сразу, чтобы все поняли: пришел настоящий командир. Решительный и волевой…

Сейчас, склонившись над расписанием занятий в батарее, которой командует Алешин, он мучительно размышлял: почему же тот не внял его совету? Почему? Снял трубку, позвонил в батарею: «Старшего лейтенанта Алешина ко мне!»

К тому времени, когда пришел офицер, командир дивизиона успел выкурить сигарету, немного поостыть. Оно и к лучшему. Спокойный разговор принесет куда больше пользы.

Увидев исчерканное расписание занятий на неделю, Алешин покраснел, закусил нижнюю губу.

— Давайте, Алексей Дмитриевич, проанализируем целесообразность вашего планирования, попытаемся подсчитать КПД каждого занятия.

— Не надо, товарищ майор. Я и сам видел, что нарушаю последовательность обучения. Но поджимало время. Думал, в ходе полевого выхода внесу коррективы, подверну тему…

Эх, Алешин. Алешин. Причина не в том, что не хватило времени. В его ответе Бронин уловил невысказанное: мол, все равно переделаете. Так было при прежнем командире, так будет и сейчас… Крепко, видно, это ложное убеждение сидит в нем.

Помолчали немного, и Бронин спросил:

— А в техническом кружке какие темы сейчас изучаются?

Алешин показал глазами на расписание:

— Те же, что и на занятиях.

— Вот видите! — заметил Бронин. — И тут вы ждете подсказки сверху. Зачем же дублировать темы?

Алешин пожал плечами.

— Давайте договоримся: следующее расписание вы делаете на совесть. Если опять наспех, я вам его править не буду — верну на доработку.

Посоветовав молодому офицеру больше проявлять самостоятельности, инициативы, командир дивизиона с тем и отпустил его. Когда закрылась за ним дверь, подумал: на этот раз Алешин, кажется, действительно понял, чего от него хотят.

Вечером Бронин составил план занятий в техническом кружке, разработал тематику. Домой возвращался после отбоя. Было тихо и тепло. Центральная аллея, всегда многолюдная и оживленная, уже опустела. Однако у казармы стояли два прапорщика — старшины батарей. Увидев командира дивизиона, они юркнули за угол здания. Бронин улыбнулся, вспомнив солдатскую поговорку: «Любая кривая вокруг начальства всегда короче любой прямой».

Дома он раскрыл окна квартиры, поставил будильник на пять тридцать и лег в постель. Завтра надо быть на подъеме в батарее Алешина.

…Бронина разбудил стук в дверь.

— Объявлен «сбор», товарищ майор! — узнал он за дверью голос рядового Тимонина.

— Понял! Вы свободны!

Через несколько минут Бронин выскочил на улицу. Земля только пробуждалась ото сна, еще не встало солнце, не рассеялся ночной туман, было прохладно. Ото всех домиков к позициям, где басовито рокотали силовые агрегаты, спешили офицеры и прапорщики. На свои места согласно боевому расчету.

…Цели шли с разных направлений, на большом диапазоне высот, одиночные и групповые, да еще под прикрытием сильных помех. Лишь через три часа приняли сигнал о конце тренировки.

Виктор Павлович прошел в курилку и с удовольствием затянулся сигаретой. Положив рядом на скамейку фуражку, он с беспокойством поглядывал в сторону машины, где располагался пункт управления. Сейчас там на кальку сносили с карты замысловатые маршруты целей. Потом ее проанализируют в штабе. Каков же, интересно, результат?

Не докурив сигареты, он заспешил к машине: не мог больше ждать. В душе надеялся, что дивизион при новом командире сработает удачно. Как бы это было кстати!

Глянув на кальку, Бронин съежился: на некоторых маршрутах зияли «провалы». Две цели были обнаружены только на ближайших подступах. Проглядели, значит. Да, оценка будет невысокой. Разочарованный, он размашисто подписал кальку и со словами «Да, поработали…» вышел из машины. На душе было горько и обидно. Он зашел в свой кабинет, сел за стол и стал думать: как же такое могло произойти?

Взгляд Бронина остановился на таблице, что занимала большую часть стены справа. Она отражала итоги социалистического соревнования за каждый месяц. На ватмане пестрели четверки и пятерки. Их выставил прежний командир дивизиона сочным красным фломастером. Красный цвет преобладал. Нельзя было понять, какие расчет, взвод или батарея лучше, какие хуже. Раньше на эти цифры Бронин смотрел спокойно. Они успокаивали, даже радовали его. Теперь же они раздражали командира дивизиона. Он отчетливо начал осознавать, что вся эта «бухгалтерия», которая по замыслу штаба должна была объективно отражать ход соревнования в подразделениях, только запутывала людей, обесценивала оценку, показывала, как далека она от истины, от реального положения дел в батареях. Что же это такое происходит?

— Показуха! — вырвалось у Бронина.

Резко поднявшись со стула, он подошел к таблице, снял ее со стены и, скрутив, швырнул на шкаф, где лежали старые подшивки газет. Закончив эту операцию, он стряхнул с рук обильную пыль, с шумом выдохнул и, чувствуя облегчение на душе, снова обвел взглядом кабинет. На графике практических тренировок, что висел на левой стене, его внимание привлекла голубая колонка, где отмечались результаты работы операторов. Виктор Павлович подошел, стал старательно анализировать записи. Но вскоре понял, что итоги прошедшей тренировки не дают сосредоточиться.

Крепко досталось Бронину на разборе учения. А главное — за что? Ведь он успел провести только одну тренировку. Правда, во время развертывания мог распоряжаться и лучше, но поверил в подчиненных, полагал — они этому хорошо научены. А оказалось, без проверки расчетов, без подсказки — ни шагу.

Скрипнула дверь. Виктор Павлович поднял голову. На пороге стоял его товарищ по академии, а теперь офицер штаба части подполковник Николай Павлович Кучин.

— Переживаете? — спросил он, присаживаясь рядом. — Разобрались, почему вам так не повезло?

Бронин потер виски, устало сказал:

— Догадываюсь…

— А все-таки? — переспросил Кучин. — Да вы выложите все как на духу. Легче будет. Мне обычно это помогает.

— Ошибок много. И с управлением недоглядел… за временем не следил… знания подчиненных переоценил…

— Верно. И команды неточные, и время забыто, и… — Он глянул на Бронина, как бы решаясь, говорить или нет? — И, извините, делом не своим занимались.

— Как это — не своим? — Бронин поймал себя на том, что самолюбие его взыграло. Но тут же ругнул себя: «Умерь пыл, правда, она не всегда приятна».

А Кучин как ни в чем не бывало продолжал:

— Скажите, где вы должны были находиться во время боевой работы?

Бронин нехотя стал перечислять обязанности командира дивизиона.

Подполковник хитровато прищурился:

— Ну-ка, припомним ваши действия с самого начала…

Слово за слово, и затянулась их откровенная беседа на добрый час.

— Это хорошо, что вы доверяете людям, — сказал под конец офицер штаба. — Самостоятельность у людей надо вырабатывать. Лично мне понравилось, что вы не стали перепроверять расчеты старшего лейтенанта Алешина, хотя к нему раньше всегда были претензии. Скажите откровенно, вы действительно уверены в нем или не хватило времени на перепроверку?

— Я должен был проверить его самостоятельностью.

— Спасибо за откровенность.

Мысли о прошедшем учении еще долго одолевали Бронина. И все же он в этот вечер пришел к твердому убеждению, что доверять подчиненным надо. Но надо и потребовать от них четкого выполнения служебных обязанностей. Одним — помочь, с других — строго спросить. Ведь что произошло на учении? Подчиненные действовали, как и при прежнем командире, который как вихрь носился по позиции, командовал, проверял. Кстати, и сегодня Алешин излишне горячился, накричал на рядового Тимонина, усомнился в мастерстве сержанта Китаева и все поглядывал на Бронина. Люди ждали, что он даст указания, проверит расчеты, внесет поправки, то есть будет работать на них. Нет, Бронин не изменил своему правилу! Работу будет строить только на доверии к людям. И вполне естественно, что ни старший лейтенант Алешин, ни сержанты к такому доверию оказались еще не подготовленными…

В полночь командира дивизиона разбудил телефонный звонок.

— Товарищ майор! У меня неисправность на станции, — доложил Алешин и тут же спросил: — Какие будут указания? Рядовой Тимонин сам, наверное, не справится.

— А почему вы меня об этом спрашиваете? Вы правильно сказали: «У меня неисправность на станции». Вот и устраняйте, или полагаете, что и мне надо бежать устранять неисправность?

В трубке установилось молчание, потом извиняющимся голосом Алешин пояснил:

— Я просто посоветоваться хотел, товарищ майор.

— А может, снять с себя ответственность? Действуйте самостоятельно, Алешин. Жду доклада об устранении неисправности.

Но уснуть Бронин не мог. Оделся, пошел на позицию. В аппаратной застал группу солдат, которые толпились, мешая один другому.

Бронин хотел было вмешаться, но рассудил, что люди в общем-то заняты делом, которое захватило их. Значит, все будет в порядке.

Возвращаясь с Алешиным с позиции, Бронин спросил его:

— Почему вы собрали весь расчет? Ночь ведь… А главное — все ли были нужны?

— На всякий случай. Мало ли что могло быть…

— Эх, Алексей Дмитриевич! Сдается мне, что не доверяете вы людям, слабо знаете их возможности. Вот и теперь перестраховались… А ведь в происшедшем виноваты сами. Это ваша прямая обязанность научить подчиненных устранять простейшие неисправности.

Бронин помолчал, разглядывая молодого офицера. Тот хмурился, на командира дивизиона старался не смотреть. Но слушал майора внимательно — все время замедлял шаг, когда Бронин говорил не очень громко.

У офицерского общежития командир дивизиона, переходя на деловой тон, уточнил:

— Вот что, товарищ Алешин. Через три дня я буду принимать зачеты по знанию уставов. Лично. Вас приглашаю первого.

К своему одноэтажному домику, возле которого росли два разлапистых ясеня, Бронин подошел, когда небо на востоке посветлело. Глянув на часы, он понял, что поспать больше не удастся. Присел на лавочку, расположенную между деревьями, задумался. Вот уже две недели он в новой должности, а результатов пока не видно. Люди вроде бы «зашевелились», четче стал учебный процесс, многие начали более ответственно подходить к исполнению служебных обязанностей, а конечный результат этого «шевеления» невысок. Все та же удовлетворительная оценка, что была при старом командире. Исподволь Бронина стал беспокоить вопрос: «Правильно ли рассчитал силы, не преувеличил ли свои возможности?» Вот и семью сорвал с насиженного места. А ведь Вера предупреждала: «Зря ты, Витя, едешь в эту тьмутаракань. Сына в школу пора отдавать, а какие там, в селе, учителя? Да и мне работы не будет — кому нужен фармацевт в деревне?»

Бронин улыбнулся, вспомнив, как жена неуверенно и робко отговаривала его, понимая, что ее слова неубедительны для мужа. Но он терпеливо слушал ее, не перебивая. Потом сказал, как только она умолкла: «Прежде всего, Верочка, ты нужна мне. Твой совет, твое участие, твое душевное тепло. А работа есть и на селе. Да и Лешка будет учиться. Школа в гарнизоне новая, большая».

Откуда-то издали донесся гудок паровоза. Бронин удивился, вспомнив, что до станции около шести километров. Отметил: не забыть бы — через двадцать два дня приезжает семья. К этому времени надо ремонт квартиры закончить. Вот дела в дивизионе пойдут в гору, тогда и можно приступить к ремонту.

Неожиданно верхушки ясеней заалели. Бронин встал, любуясь восходом солнца. Его лучи, будто целительные, окатили душу бодрящей свежестью. «Все будет хорошо!» — вдруг пришел он к убеждению, и мысли вновь возвратили его к заботам сегодняшнего дня.

На другой день к Бронину пришли его заместитель по политической части капитан Леонид Аркадьевич Чугуев и начальник штаба — секретарь парторганизации капитан Николай Ильич Колтевский.

— Назрела необходимость, Виктор Павлович, провести партийное собрание с повесткой дня: «Твой личный вклад в боеготовность», — сказал Чугуев. — Надо начистоту поговорить о том, как каждый из коммунистов выполняет свой партийный и служебный долг.

— А кто докладчик?

— Колтевский. Он — старожил в дивизионе, и людей знает больше нашего.

— Согласен. Только давайте сообща наметим направления доклада. — Бронин пригласил офицеров садиться поудобнее.

Они откровенно обменялись мнениями о положении дел в дивизионе, о том, что надо сделать, чтобы повысить ответственность людей за порученный им участок работы, сообща наметили, кому помочь, а с кого спросить. Когда наброски доклада были уже готовы, в кабинет командира постучали.

— Товарищ майор, — доложил дежурный по штабу младший сержант Лименюк. — Со стрельбища звонил лейтенант Губанов. Он со взводом уже полчаса ждет дежурную машину. Лейтенант спрашивает, как ему быть…

— Вот вам еще один факт для доклада, — покачав головой, Бронин оглядел своих заместителей. — Там, на месте, Губанов решения принять не может, ждет, чтобы за него думали мы. До стрельбища сколько? Километров пять?

Колтевский кивнул головой.

— Передайте лейтенанту, что машины не будет, а я жду его со взводом через сорок минут.

РАЗДУМЬЯ

Закончился еще один рабочий день.

Алешин стал собираться домой — в офицерское общежитие. Аккуратно складывал конспекты, схемы, уставы, наставления. Все делал машинально, по выработанной привычке, а мысли невольно крутились вокруг одного — майора Бронина.

Честно сказать, он понимал, что, по большому счету, Бронин во многом прав. Еще бы. Молодой и грамотный командир. К тому же решительный и волевой. Но не только. В нем, как казалось Алешину, удивительно сочетались трудносовместимые, на первый взгляд, качества. Твердость и мягкость в общении. Жесткость и деликатность. Упрямство в достижении поставленной цели и готовность пойти на компромисс.

— Да, достойный офицер, но по отношению ко мне…

Тут Алешина мучили сомнения. Терзали противоречивые чувства. В самом деле. При первой же встрече командир был ровен, спокоен, но все же довольно крепко одернул его, Алешина. А на первой тренировке? Даже не подошел. Или, скажем, несколько дней назад, ночью. Разговаривал с ним искренне, даже по-дружески, но про уставы не забыл.

— Ладно! — сказал себе Алешин. — Поживем — увидим. А это что?

В его руках было расписание боевого расчета. Из списка фамилий взгляд непроизвольно выхватил одного — рядового Китикова.

«Да, брат, подвел ты меня, Павел Павлович, — думал Алешин о Китикове. — И не только меня. Всю батарею. Даже дивизион. А почему? Да потому, что был рассеян и невнимателен. И вообще…»

Алешин крепко задумался. А что — вообще? Солдат он как солдат. Очень даже неплохой солдат. Исполнительный. Энергичный. Раньше работал вполне уверенно, теперь вот, правда, подвел. Что ж. С каждым бывает. Хотя… Тут что-то не то. С парнем что-то происходит. Надо разобраться и помочь ему.

Размышляя, командир еще раз оглядел канцелярию: не забыл ли чего? Все как будто бы в порядке. Можно, наконец, идти домой.

Но тут на пороге двери вырос лейтенант Губанов. Уловив сосредоточенный, отчужденный взгляд командира, он быстро доложил:

— Товарищ старший лейтенант, план-конспект я уже переделал. Правда, вчерне. В общежитии перепишу. И рано утром он будет у вас на столе.

— Та-ак… — задумчиво молвил Алешин.

Полтора часа назад командир батареи не подписал Губанову, взводному командиру, подготовленный им план-конспект занятий по специальной подготовке. Исчеркав план, он указал на легковесный подход лейтенанта к методике, приказал все переделать. Да и сейчас Алешин не смог удержаться, чтобы не упрекнуть подчиненного:

— Надо, Игорь Олегович, все делать добротно сразу. Продумывать каждый вопрос до мелочей. И побольше проявлять творчества, инициативы, самостоятельности.

Алешин вдруг замолк, поймав себя на мысли, что эти самые слова говорил ему командир дивизиона майор Бронин. Надо же! Хмыкнув, командир батареи повернул тему:

— Я вот о чем подумал, Игорь Олегович. А не пришло ли время попристальнее посмотреть на себя самого? — В карих глазах Алешина вспыхнули искорки. — В самом деле! Такие ли мы хорошие и безупречные? Нет, конечно. Вот я и предлагаю: давайте сделаем шаг. Первый шаг — твердый и решительный — в борьбе со своими недостатками. Против равнодушия и безответственности… Я вот сейчас штудировал уставы. И что же понял? Кое-что основательно подзабыл Особенно те статьи, где говорится об обязанностях. Пришлось крепко попотеть.

Алешин подошел к Губанову:

— Так вот в итоге что получается. Завтра я сдаю зачеты по знанию уставов и наставлений, а послезавтра буду экзаменовать по этим же вопросам вас. Ясно?

— Ясно, — без особого энтузиазма ответил командир взвода.

— Тогда на сегодня все. Пора домой. Вы идете?

Губанов замялся.

— У вас что-то еще есть ко мне?

— Хотелось поговорить, — покраснел лейтенант. — По личному вопросу.

— По дороге в общежитие и поговорим. Согласны?

— Согласен, — с готовностью отозвался Губанов.

Вечер выдался тихим и ласковым. Небо было чистым, прозрачным. В окружении мерцающих звезд сияла круглая луна. Серебристым светом она высвечивала кроны берез и тополей. Сказочными великанами выглядели фонари, выстроившиеся вдоль аллеи Героев, которая проходила по самому центру городка зенитчиков-ракетчиков.

— Сейчас бы с любимой пройтись, не так ли, Губанов? — спросил Алешин, блаженно вдыхая пьянящий озонистый воздух.

— А у меня нет ее, любимой, — не поддержал тему разговора лейтенант. — Да и не ко времени все это.

— Эх, Губанов! Да разве чувства спрашивают разрешения, когда им приходить. Помнишь, как в песне поется: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь».

Лейтенант возразил:

— Так то в песне. В жизни гораздо сложнее. Особенно в наших армейских условиях. Здесь надо выбирать что-то одно. Или служба. Или любовь.

— Силен ты, Губанов, — покачал головой Алешин. — Значит, вечером в воскресенье мне на свидание с Олей не ходить, а помогать тебе составлять план-конспект по огневой подготовке. Так, что ли?

— Не надо утрировать, Алексей Дмитриевич. Вам все ясно. Вы много видели, немало сделали. И технику отлично знаете. И с людьми в ладах. И девушку любимую встретили. А у меня… Все это у меня впереди. Взвод надо в отличные вывести. Испытание на повышение классности выдержать. С девушкой познакомиться. Не говорю уже о самом главном…

— Очередное звание получить? — усмехнулся Алешин.

— Нет. В партию вступить.

Алешин даже остановился от неожиданности. Удивленно переспросил:

— Ты что, Игорь Олегович, в партию собираешься?

— Да.

— И когда надумал?

— Разве это имеет значение?

— Имеет, дорогой, и еще как имеет.

— Если честно, то сегодня утром. Практически не спал — думал, прикидывал, взвешивал. С утра искал встречи с вами — хотел посоветоваться. И вот только в конце дня удалось. Вообще-то я давно размышлял об этом, но все как-то не решался.

— Какое же событие подтолкнуло вас на столь серьезный шаг? — Алешин даже не заметил, как в разговоре с подчиненным перешел с «ты» на «вы».

— Трудно сказать, — задумался Губанов. — Много событий. И не сразу ответишь, какое было главным. — Он сделал над собой усилие и продолжал: — Понимаете ли, Алексей Дмитриевич, что-то в последние дни в дивизионе нашем меняется. Вроде бы ничего не происходит, а сердцем чувствую — меняется. Вот и вы, — он бросил взгляд на командира, — тоже меняетесь. Стали строже, взыскательней. Но в то же время ближе к нам, подчиненным. Или мне это только кажется? Нет! Не ошибаюсь. Меняется обстановка. Как-то интереснее стало служить. Хотя… — Он помолчал, подыскивая слова. — Хотя строгости и порядка стало больше, чем было. Тут, наверное, много связано с прибытием нового командира. Как вы думаете?

Алешин не стал возражать:

— Наблюдение верное. Решение, значит, возникло у вас только в эти дни?

— Да нет. Я и раньше думал об этом. Хотел, как говорится, быть с теми, кто в первых рядах. — Он смутился. Опять немного помолчал. А потом, все больше волнуясь, продолжил: — Как ведь получается? В дивизионе почти все коммунисты. В нашем офицерском общежитии лишь я и лейтенант Тельченко — комсомольцы. Товарищи идут на партийные собрания, дела там важные решают, а мы с ним, как сычи, сидим.

— Сычи! — хмыкнул Алешин. — Скучно, значит, что ли? Ну и мотивы.

— Одиночество наше — не мотив, — твердо возразил Губанов. — Оно лишь следствие. Причина же, а стало быть, и мотив в другом. В том, что нам далеко не безразлично, что там, на собраниях, говорят о людях, боеготовности, как отзываются о нас, комсомольцах, какие принимают решения. Мы ведь не чужие. Не сбоку припека. Искренне хотим, как и все, сообща думать, обсуждать серьезные дела, анализировать, высказывать свое мнение, иметь право голоса…

Он неожиданно умолк, смутившись. Глубоко вздохнул, отвернувшись от Алешина. Но пройдя несколько шагов, вновь всем корпусом повернулся к командиру батареи и, прямо глядя ему в глаза, вновь собрался разразиться длинной тирадой.

— Погодите, погодите, не горячитесь, — остановил его Алешин. — Кстати, свое мнение вы с Тельченко всегда и везде высказывали. Не стеснялись. Так что насчет «права голоса» — не надо. Оно у вас есть. И вы им успешно пользуетесь.

Они дошли до общежития, не сговариваясь повернули обратно.

— Еще один вопрос, — прервал молчание Алешин. — Кто рекомендации даст?

— Одну мне уже обещали. Другую даст комсомольская организация. А третью… — Голос Губанова дрогнул. — Третью я хотел просить у вас.

— Та-ак… — протянул Алешин, замедляя шаг. — Задачку задали вы мне, Игорь Олегович. Во-первых, я молодой коммунист, надо уточнить у парторга — имею ли право давать, хотя, по-моему, имею. А во вторых, и это главное, — рекомендующий несет ответственность за объективность своей партийной характеристики. За деловые, политические и моральные качества рекомендуемого. Следовательно, своим именем и партийной совестью я должен поручиться за вас перед партией. Верно?

Губанов молча кивнул.

— Да, признаться, все это неожиданно, — в раздумье сказал командир батареи.

— Значит, отказываете? — Губы у молодого офицера дрогнули.

— Я этого не говорил, — уточнил Алешин. — Более того, хочу подчеркнуть, что путь вам в партию вовсе не заказан. Наоборот. Такое стремление можно только приветствовать. А что касается рекомендации… — Алешин остановился, повернулся к Губанову и, глядя ему прямо в глаза, продолжил: — Я вам ее дам. Объективную, понятное дело. И конечно, не завтра.

— Сомневаетесь?

— Честно сказать, не без этого. Но, надеюсь, все прояснит доверие.

— Что? — удивился Губанов.

— Доверие! — с ударением, четко повторил Алешин. И отметил про себя: «Опять я угодил в фарватер Бронину. Надо же! Значит, тянет, зовет за собой. И Губанов, возможно, потянется за мной…»

Алешин почувствовал необходимость преподнести Губанову такой же урок, какой он сам получил от майора Бронина в ту памятную «ночь неисправностей» (так он ее теперь называл).

Командир батареи видел, как все ниже опускается голова Губанова. Да и сам он, казалось, становится ниже ростом. Но сейчас Алешин не позволил себе поддаться естественной жалости. Алексей Дмитриевич понимал, что именно теперь, в этой непринужденной и доверительной обстановке, он сможет высказать Губанову все, что думает о нем. Все, что должно пойти ему на пользу. Все, что могло подтолкнуть лейтенанта на путь к новому мышлению. И потому не скупился на строгие, а порою и резкие слова:

— За что вы «на всю катушку» наказали, после той тренировки рядового Китикова?

— Да он…

— Почему так грубо разговаривали с рядовым Тимониным?

— Но он…

— Что «да он и он», Игорь Олегович? Вы, по-моему, недостаточно знаете их, мало общаетесь с ними. Что же касается уважения солдата…

— Разве я их не уважаю? — В голосе лейтенанта появились обидчиво-раздражительные нотки. — Не замечал за собой такого. А наказал я Китикова за халатность, лень. Он ведь, вы знаете, умеет прекрасно работать. И мог бы выполнить задачу на отлично. Должен был! Но у него, видите ли, не было в тот день настроения. Мы что же, будем воевать с врагом по настроению?

— Не надо, Игорь Олегович, увлекаться абстрактными суждениями. Приучайтесь мыслить конкретно. А что, если у Китикова, скажем, что-то случилось с родителями, с женой?

— Разве Китиков женат? — вырвалось у Губанова.

Алешин выразительно посмотрел на него:

— Вы даже этого не знаете?

Алешин озабоченно хмурился, размышляя, как поступить. Натянутая пауза длилась для Губанова, как казалось ему, бесконечно.

— На какой мысли вы меня перебили? — вдруг спросил старший лейтенант.

— Э… что-то о личности солдата.

— Я говорил не что-то о личности солдата, а об уважении к его личности. Чувствуете нюанс? Об уважении солдата! Значит, так. Прошу вас составить план индивидуальной работы с людьми. И покажите его мне. Через три дня.

— Как план? — растерялся Губанов. — Разве можно здесь что-то планировать?

— Можно, — твердо ответил Алешин. — Если вас пугает слово «план», то назовите его «педагогическая работа с подчиненными». Как хотите. Дело не в названии. Оно в конкретной, подчеркиваю — конкретной! — программе работы с людьми. И эту программу представьте мне в письменном виде. Чтобы ясно было, в каком направлении с каждым из своих подчиненных вы будете работать. И не только вы, но и комсомольский актив. Вы меня понимаете?

Лейтенант молчал.

Алешин отдавал себе отчет в том, что задачу перед Губановым ставит почти непосильную. Но, во-первых, он хотел умерить излишнюю самоуверенность молодого офицера. Во-вторых, распространить его опыт, если он увенчается успехом, среди других. В-третьих же… Здесь все зависело от понимания Губанова, но тот все так же продолжал молчать.

— Вы меня понимаете, Игорь Олегович? — повторил вопрос Алешин. — Что я преследую, предлагая вам составить такой план?

Губанов горько усмехнулся:

— Хотите испытать меня в условиях возросшей требовательности.

— Возросшего доверия, Игорь, — мягко поправил Алешин. — В этом суть. Ну, будем прощаться? — И первым подал руку.

Лейтенант ответил крепким рукопожатием:

— Спасибо за доверие, Алексей Дмитриевич. Спокойного сна.

В один из погожих летних дней дивизион осуществил плановый выезд на полигон.

Прибыли в знакомое место ранним утром. И с трудом узнали его. Полигон радовал многоцветием полей, кустарников, рощиц. В зеркальной глади озер отражалось голубое небо. Еще не сошла роса, сверкая всеми цветами радуги. Зримо поднималось янтарное солнце, и с каждой минутой становилось светлее, теплее.

— К делу! — приказал себе Бронин и громким голосом протяжно крикнул: — Дивизион, слу-у-шай мою команду! К началу тренировки…

Зенитчики быстро и энергично занялись оборудованием позиции. Вздрагивая от напряжения, воткнулись в небо острые иглы радиоантенн. Гулко откашлявшись, заурчал, загудел дизель силового агрегата. Плавно качнулась, начиная вращение, параболическая антенна локатора. С разных сторон доносились звонкие голоса командиров расчетов:

— Второй готов!

— Первый готов!

…Все в готовности.

Командир дивизиона бросил взгляд на секундомер: «Неплохо!» — и направился в сторону расположения батареи Алешина. Находился в ней до самого вечера.

Сегодня, в отличие от предыдущих тренировок, старший лейтенант, по наблюдениям Бронина, был внимателен и собран. Он грамотно разместил боевые машины. В ходе тренировки управлял действиями подчиненных без грубых ошибок, тем более срывов. Вызывало удовлетворение и то, что на этот раз Алешин отдавал команды четко и внятно, все расчеты делал самостоятельно.

Но видел Виктор Павлович и другое: все это дается офицеру отнюдь не легко. Высокий лоб старшего лейтенанта покрывался по́том. Пальцы рук во время расчетов чуть-чуть подрагивали. В голосе проскальзывали неуверенные нотки.

— Что ж, неплохо, — приободрил Алешина Бронин.

Теперь, постепенно усложняя «воздушную обстановку», Бронин старался не выпускать из поля зрения и подчиненных Алешина: лейтенанта Губанова, сержанта Китаева, рядовых Тимонина, Китикова… На первый взгляд, расчет работал слаженно. Не ускользнула от командира дивизиона и некоторая асинхронность в работе офицера и сержанта. Отметил он и рассеянность операторов. Что-то натянутое было в их действиях. И казалось ему, что расчет не выдержит более высокого напряжения. Но странное дело: обстановка все время усложнялась, а расчет в целом продолжал действовать достаточно собранно, без особых отклонений от нормы. Хотя…

Бронин обратил внимание, что рядовой Китиков обнаруживал цели не сразу, не в момент их появления на экране локатора, а через одну-две секунды. Складывалось впечатление, будто оператор раздумывает: докладывать, дескать, о них или нет. Потом, решив, что надо докладывать, поспешно, сбивчиво выдавал данные.

Бронин посмотрел на часы. На исходе была сотая минута «разминки». Он резко усложнил обстановку, мысленно пожелав расчетам успеха: «Не оплошайте, ребята!»

Дело в том, что накануне, готовясь к этой тренировке, он продумал десять вариантов налета воздушного «противника» на батарею. И вот теперь решил чередовать их в такой последовательности, чтобы подчиненные практически не знали (как это могло бы быть наверняка в боевых условиях), откуда последует атака.

Вот сейчас авиация «противника», осуществляя замысел Бронина по прорыву системы ПВО, начнет действовать звеньями на предельно малой высоте. С трех направлений самолеты устремились на батарею, готовые включить форсаж над самой ее позицией. Напряжение росло ежесекундно. В ходе налетов имитировались применение оружия массового поражения, пожары, выход из строя номеров расчетов. Спины солдат, сержантов, офицеров взмокли. Голоса сели, охрипли. Нервное напряжение, казалось, достигло предела. Бронин, следя за контрольной записью ошибок операторов, отчетливо понимал: это — серьезнейшее испытание для всего подразделения. И про себя, искренне сочувствуя солдатам, все время повторял: «Не оплошайте, голубчики мои, не оплошайте…»

Нет, не справились. Как раз и сказалась, да и не могла, видно, не сказаться та незначительная асинхронность в работе операторов, что обозначилась еще во время «разминки». Они начали все больше и больше нервничать, стали допускать одну за другой неточности. И вот он, печальный результат: одна цель, так и необстрелянная, прорвалась к охраняемому объекту…

Командир дивизиона, усталый и хмурый, подал команду:

— Отбой!

Повернув разгоряченное лицо навстречу вечерней прохладе, свежему ветру, несущему пряные запахи разнотравья, Бронин постепенно успокоился. «В конце концов, — утешал себя, — и Москва не сразу строилась». Увидев томящегося рядом Алешина, жестом пригласил подойти:

— Переживаем?

— Конечно.

— О деталях поговорим на разборе тактико-специального учения. Сейчас же хочу кое-что понять.

— Слушаю вас, товарищ майор. Бронин посмотрел на него внимательно:

— Сколько вариантов действий противника вы предусмотрели?

— Батарея подготовлена к ведению боевых действий по четырем вариантам, — доложил Алешин.

— А если бы противник применил пятый, шестой, десятый вариант? Что тогда?

— Нельзя объять необъятное, — ответил старший лейтенант.

Бронин задумался. Он понимал, что никакими словами сейчас Алешину нельзя помочь. Нужны более веские доказательства, чтобы убедить офицера в том, что он боится отойти от трех-четырех отработанных схем борьбы с воздушным противником. Но как это сделать? Прежде все-таки надо понять его логику до конца. И майор решил подойти к проблеме с другого конца:

— Допустим. Четыре — так четыре. Но обоснуйте целесообразность именно такого числа вариантов.

Алешин приободрился.

— Судите сами, — сказал он. — Во-первых, мы раньше все время отрабатывали именно четыре варианта. И в них мы сильны.

— Не буду спорить. Даже соглашусь. Не все четыре, но по крайней мере три варианта ваши ракетчики отработали в совершенстве. Ну а если противник выйдет, так сказать, за их пределы, не пожелает действовать по вашей, заранее усвоенной схеме?

— Не должен выйти за пределы, — возразил Алешин. — Диапазон наших вариантов достаточно широк. Больше того. Именно широта, всеохватность четырех вариантов и позволяли, во-вторых, их успешно использовать раньше.

— Раньше — да. Почему же сейчас не сработали?

Алешин лукаво улыбнулся:

— Или не знаете? Из-за вас.

Бронин в душе досадовал на легкомыслие и невозмутимую уверенность собеседника в том, что установившаяся раньше методика подготовки специалистов — единственно правильная и перспективная. Весь вид офицера словно говорил: зачем искать новые пути роста боевой выучки воинов, когда есть хорошо проверенные, отработанные способы?

Досадовал Бронин, но не поддался минутному раздражению.

— Согласен, — оживился он. — Из-за моих неожиданных вводных вы, собственно, и угодили в лужу — пропустили цель. А представьте, Алексей Дмитриевич, что противник не глупее нас. Он может выбрать такой вариант атаки, который и представить-то трудно. Как это учесть?

— Очень просто, Виктор Павлович. Все ваши вводные, из-за которых сегодня мы оказались в нокауте, мы обязательно введем в алгоритм четвертого варианта, учтем, конечно, и подобные сюрпризы со стороны «противника». В целом же получится непробиваемый вариант. Такое его постоянное обогащение новыми вводными я, на свой манер, называю «принципом дополнительности».

— Удивительное совпадение! — обрадовался Бронин. — Ведь и я пытаюсь использовать в своей работе «принцип дополнительности».

Алешин просиял от удовольствия:

— Значит, мы мыслим одинаково! Разрешите закурить?

— Курите. Только, к большому сожалению, мысли у нас совершенно разные.

Алешин опешил от удивления. Пришел в себя лишь после того, как горящая спичка обожгла пальцы:

— А в чем различие?

Помолчав, Бронин взял у него спичечный коробок. По углам коробка шариковой ручкой обозначил четыре жирные точки. Усмехнулся:

— Точек столько же, сколько и ваших вариантов… Так вот! Предлагаю вам решить маленькую задачку на сообразительность. Эти четыре точки, — майор протянул спички и ручку Алешину, — надо соединить тремя прямыми линиями. Когда соедините, тогда поговорим о различии наших «принципов дополнительности». Договорились?

И направился к группе солдат, которые оживленно обсуждали перипетии сегодняшнего учения.

Минут через десять взмокший, смущенный Алешин тихо, чтобы не слышали подчиненные, спросил Бронина:

— Вы надо мной смеетесь? Неразрешимая задача.

Майор деликатно отвел офицера в сторонку:

— Смотрите внимательно. Это так просто.

Бронин медленно соединил две точки на коробке, продолжил линию за коробок…

— Я понял! — воскликнул Алешин. — Элементарно. А я-то бился, мучился лишь в масштабах коробка… Ах, олух царя небесного! Значит, и различие наших «принципов дополнительности» в масштабах, широте мышления…

— Верно, верно рассуждаете, — подбадривал Бронин умолкшего Алешина. — Вы предлагали новые, возросшие по масштабам задачи решать в узких рамках старых, но привычных методов и вариантов, я же предлагаю вырваться из рамок вчерашних стереотипов… Да-да, как и этой линией за пределы коробка… Вот и подумайте на досуге — какой путь эффективнее. Дополнять ли новыми вводными старые варианты? Или, сохранив все лучшее в старых вариантах, дополнить их новым — пятым, седьмым, десятым?

Алешин посмотрел на командира с уважением:

— Ох, чувствую, нелегко нам придется с вами!

Майор улыбнулся:

— А мне с вами легче?

Бронин стоял перед выбором — идти прежним, проторенным путем или решительно поворачивать на новую дорогу. В первом случае уже налаженный, накатанный и принятый всеми порядок проведения занятий и тренировок на какое-то время обеспечивал ракетчикам достаточно стабильные результаты. Это означало, что и авторитет нового командира сразу же получит определенное признание.

Если же отказаться от устоявшихся форм и методов работы, если энергично заняться экспериментами, то может получиться так, что процесс перестройки в дивизионе на какое-то время скажется — обязательно скажется — на показателях, резко потянет их вниз. Что тогда скажут в штабе о командире, который не сумел удержать завоеванные ранее позиции дивизиона?

Вспомнив о штабе, Бронин невольно загрустил. Что ни говори, но жилось ему тогда спокойнее да и легче. Усилием воли он отогнал от себя эти непрошеные, расслабляющие воспоминания. Мысль же сосредоточил на ином — на опыте по перестройке, накопленном штабом.

Сейчас, на отдалении, как бы со стороны, он отчетливее видел, что штабная партийная организация сразу же после XXVII съезда партии активно включилась в борьбу за перестройку. Она затронула прежде всего психологическую подготовленность офицерских кадров. Потом нацелила коммунистов на интенсификацию учебного процесса. И основательно оздоровила микроклимат в штабном коллективе.

Здесь же, в низовом звене, процесс перестройки идет значительно медленнее. Тому, наверное, есть объективные причины. Судя по газетам, «глубинка» от «центра» отстает везде. Но это — слабое утешение. И обиднее всего за молодых офицеров. Они все еще раскачиваются, цепляются за старые методы работы.

Взять того же Алешина. Вроде бы и тянется человек к новому, но мыслит порою по меркам вчерашнего дня. Эта же «болезнь» обнаружилась и у других офицеров. Да, пожалуй, у всех. Ведь он, Бронин, побывал на занятиях в каждой батарее дивизиона. Оказалось, никто еще не утруждал себя поисками нового в боевой учебе. Все молчаливо предпочитали довольствоваться давно проверенными формами работы: так оно, дескать, привычней да и спокойней.

Своими заботами, тревожными мыслями майор Бронин решил поделиться с капитаном Чугуевым. В лице этого политработника он уже успел увидеть требовательного и принципиального человека. Высказав ему все, что накопилось на сердце, Бронин заметил:

— Может быть, я как свежий человек преувеличиваю, Леонид Аркадьевич?

— Нет, вы правы, — ответил Чугуев. — Да и мне самому, признаться, часто приходили в голову такие же сомнения. Многие у нас лишь на словах за перестройку и новое мышление, а на практике довольствуются ролью середнячков: мол, ни к чему замахиваться на какие-то нововведения, обойдемся и тем, что имеем.

— Но дальше терпеть такое нельзя, — рассуждал Бронин. — Где наша настоящая партийность, взыскательность? Надо как-то расшевелить и партийное бюро. Посмотрите, за что мы привлекаем к партийной ответственности: за опоздание на службу, за употребление спиртного. Мимо этого, конечно, проходить нельзя. Но партийной организации надо бы усилить внимание и к другим вопросам. Например, как коммунисты играют свою авангардную роль, выполняют партийные обязанности? Что нового они вносят в методику обучения, как участвуют в воспитании личного состава? Проявляют ли творческое отношение к организаторской деятельности, к социалистическому соревнованию? И самое главное: какой вклад вносит каждый в повышение боеготовности дивизиона? Здесь мы с вами, думаю, явно недорабатываем. Ведь что получается? Требования к противовоздушной обороне войск растут с каждым днем, а наш дивизион топчется на месте. Вывод напрашивается один: или нас надо убирать, или мы должны решительно поправлять дела. Ваше мнение?

— Все правильно, — согласился политработник. — Горько все это слышать, но правда есть правда. И поверьте, сделал для себя суровые выводы. Но что, Виктор Павлович, по вашему мнению, надо сделать, чтобы вывести дивизион из застоя?

— С вами не соскучишься, Леонид Аркадьевич, — засмеялся Бронин. — Я задаю вопросы вам, а вы их мне отфутболиваете. Но если серьезно, — изменил он тон, — то вот мое мнение. Прежде всего необходимо повысить требовательность к людям. И не требовательность вообще, а вполне конкретную — за конечный результат каждого занятия. Это, во-первых. Во-вторых, надо эффективно использовать опыт лучших. Особенно в методике. Для этого хорошо бы провести показное занятие. На нем командиры батарей могли бы познакомиться с организацией и проведением тренировки в обстановке, максимально приближенной к условиям реального боя. Потом нам надо обобщить передовые приемы работы специалистов и распространить их во всех подразделениях.

— Трудновато будет, — задумчиво произнес капитан Чугуев. — Не боитесь, что на первых порах не все пойдет гладко?

— Не боюсь, — твердо сказал Бронин. — Мы должны думать о главном. О том, чтобы не сплоховать в самом серьезном испытании. На решение этой задачи и нужно направить все наши силы, всю нашу энергию. Если мы ясно и доходчиво объясним это людям, они нас поймут и поддержат.

К очередному занятию в системе командирской подготовки Бронин готовился тщательнее, чем обычно. Он решил провести практическую тренировку на боевой технике только с офицерами. А за основу взял ту тактическую и воздушную обстановку, которую ранее создал для батареи старшего лейтенанта Алешина.

Вооружившись секундомером, командир дивизиона внимательно наблюдал за действиями подчиненных.

В условиях острого дефицита времени правильно разместили боевые машины и своевременно разгадали замысел действий «противника» почти все командиры батареи. Особо Бронин отметил майора Пучинова. Он подготовил подчиненных к ведению боевых действий сразу по десяти вариантам. Виктор Павлович, одобрил его действия, поставил их в пример другим офицерам. Объяснил, что если хоть на пятьдесят процентов запланированный налет совпадет с одним из десяти вариантов, задача, стоящая перед батареей, будет выполнена.

К огорчению Бронина, старший лейтенант Алешин опять оказался не на высоте. Видимо, пытаясь еще раз проверить старую методику, он предусмотрел лишь четыре варианта своих действий. Фактически повторил те же приемы борьбы с противником, которые применял на прошлой тренировке. Правда, теперь, поняв, что есть и другие, более удачные варианты действий батареи, он призадумался.

Имея в виду в основном Алешина, Бронин решил детально проанализировать сильные и слабые стороны каждого из предложенного офицерами вариантов. И закончил свой обстоятельный анализ такими словами:

— Теперь, надеюсь, вы поняли, как важно еще до начала боя предвидеть замыслы противника, предусмотреть варианты своих действий. При хорошо развитой профессиональной интуиции можно, как видите, определить направление главного и последующего ударов противника, принять грамотное предварительное решение на бой. Именно так и поступил майор Пучинов.

— Хоть у него и природный дар на предвидение, — не удержался Алешин, — но и мы не лыком шиты. Еще на учениях не было случая, чтобы кто-то безнаказанно пролетал через зону ответственности нашей батареи. И, надеюсь, не будет и впредь!

Бронина опять задела за живое мальчишеская самоуверенность командира батареи. Но он промолчал, решив посмотреть, как будет действовать Алешин на практической тренировке.

Позвонив в штаб, Бронин попросил изменить реальные действия авиации. Да так, чтобы командирам батарей трудно было предусмотреть эти действия. По совету своего хорошего знакомого офицера подполковника Кучина, Бронин значительно увеличил силы «противника». Теперь, по его замыслу, авиация осуществляла налет на объект с плотностью, превышающей возможности комплекса.

План практической тренировки командир полка утвердил. Но Бронин еще долго не уходил из дивизиона. Разные мысли беспокоили его. По-прежнему озадачивала самоуверенность Алешина, тревожила методическая неподготовленность командиров расчетов. Беспокоило также невысокое профессиональное мастерство операторов — рядовых и сержантов. Их роль в батареях была явно приниженной. Это Бронин чувствовал и раньше. Но сегодня он стал невольным свидетелем случая, который заставил его основательно задуматься.

Было это после обеда. На его глазах лейтенант Губанов составлял список личного состава, отправляемого на хозяйственные работы. Записал, казалось, всех. Но одного человека не хватало. Лейтенант долго думал. Перечислял солдат, загибая пальцы на руках. Но одного так и не хватало.

— Что за напасть! — хлопнул он себя по колену. — Кто же этот невидимка?

Бронин взял лист, пробежал его взглядом — раз, другой. В составленном списке он увидел некую закономерность. Первой шла фамилия заместителя командира взвода сержанта Китаева. Затем значился младший сержант Лименюк. Далее шли отличники и классные специалисты. Заканчивался же список фамилиями солдат, склонных к нарушению воинской дисциплины.

— Кто у вас начальник электростанции? — спросил Бронин молодого офицера.

— Вот! — вырвалось у Губанова. — Младшего сержанта Иванушкина забыл. Ах я растяпа!

И он, взяв у Бронина листок, торопливо дописал того, кого никак не мог припомнить.

Получив список, Бронин спросил Губанова:

— Как вы назвали себя?

— Растяпа.

Майор улыбнулся:

— Хотя бы это не забудете?

После ужина Бронин заглянул в ленинскую комнату батареи старшего лейтенанта Алешина. Младший сержант Лименюк и семь солдат, находившиеся тут, поспешно встали.

— Сидите, товарищи, пожалуйста, сидите, — сказал Бронин. — Здравствуйте, кого не видел. Отдыхаем? — И подошел к рядовому Тимонину: — Слышал я, Юрий Яковлевич, что вы прослыли в дивизионе некоронованным чемпионом по шашкам. Так?

Смущаясь, солдат кивнул головой, отложил в сторону письмо.

— Может, когда закончите писать родным, скрестим с вами шпаги? — положил ему на плечо руку Бронин. — Лет пятнадцать назад, признаюсь, я тоже был чемпионом в курсантской роте.

— С удовольствием, — ответил Тимонин, явно польщенный вниманием командира дивизиона. — А письмо родным пусть немного подождет. Разве не могу я не доставить матери с отцом удовольствие, сообщив им, как обыграл самого командира?

Посмеявшись со всеми, Бронин спросил:

— А если проиграете?

Тимонин за словом в карман не полез:

— Тоже порадую их: проиграл, дескать, самому командиру, известному чемпиону по шашкам среди ротных чемпионов в войсках ПВО.

Бронину давно не было так искренне весело:

— Ну, Тимонин, с вами не соскучишься… К барьеру!

Младший сержант Лименюк быстро достал из шкафа шашки. Очистили стол. Солдаты и сержанты придвинули стулья к соперникам. Те же, усаживаясь друг против друга, демонстративно закатывали рукава.

— Давно не брал я в руки шашки, — молвил Бронин, делая ход.

— Знаем мы вас, чемпионов, — сделал ответный ход Тимонин.

Все были так увлечены поединком, что не заметили как к зрителям присоединился и младший сержант Иванушкин. Все не заметили, но командир увидел его. И, незаметно наблюдая за ним, размышлял о нем.

Почему Иванушкин все время находится как-то в тени? Даже командир взвода едва не забыл о его существовании. Да и отозвался о нем Губанов не очень-то лестно: «Ни рыба ни мясо». Почему же? Да, он тихий и скромный. Да, молчаливый. Но такой ли равнодушный ко всему? По-моему, нет. Вот и сейчас видно: переживает сильнее других.

Командир дивизиона не ошибся. Иванушкин был полностью поглощен игрой. Моментально взглядом, мимикой, жестом реагировал на ошибки играющих. Обхватив свой острый подбородок левой рукой, он правой оперся о край стола, всем телом подавшись вперед — к игровому полю.

«Нет, в эмоциях ему не откажешь, — продолжал размышлять об Иванушкине командир. — Отчего тогда столь вялый в службе? Не нашел свое место? Или мы, офицеры, не до конца узнали его? Какие сильные и слабые стороны отмечались в его характеристиках? «Исполнительный, держится с достоинством, сильно увлекается…»

— Вспомнил! — вдруг вырвалось у Бронина.

— Что? — встревожился Тимонин.

— Один важный момент, — неопределенно объяснил Бронин. — Мой ход?

— Поздно вспомнили, товарищ командир, — заявил, торжествуя, Тимонин. — Ход сейчас мой. И он, как видите, победный!

Да, первую партию Бронин проиграл. Вторую начал как-то неуверенно, думая о чем-то своем. Когда на доске создалась критическая для него ситуация, Бронин развел руками, простодушно сказал:

— Ну, Юрий Яковлевич, зажали вы меня, конечно, крепко. Неужели сдаваться?

— Придется, — самодовольно ответил Тимонин, радостно потирая ладони. — Представляю лица родных, когда я им напишу!

— А могу ли я по примеру игры «Что? Где? Когда?» обратиться за помощью к болельщикам? — спросил Бронин.

— Пожалуйста! — великодушно разрешил Тимонин. — Но не уверен, что найдутся такие умельцы.

— Есть желающие спасти партию? — Бронин обвел взглядом собравшихся воинов.

Все, отлично зная класс игры Тимонина, помалкивали.

Тимонин, торжествуя, чувствовал себя именинником:

— Что я говорил! И не ищите — не найдете. Можете, правда, — он усмехнулся, — назначить дублера своею властью.

Бронин был невозмутим:

— Не возражаете?

— Нисколечко!

В наступившей тишине Бронин остановил свой взгляд на Иванушкине. От пристального взгляда командира щека младшего сержанта дернулась, как от удара электрического разряда. Он стал быстро растирать свой острый подбородок, пытаясь отступить за спины товарищей.

— Да куда ему? — насмешливо бросил рядовой Гонтарь. — Кишка тонка!

«Неужели младший сержант пройдет мимо этой развязной реплики недисциплинированного солдата?» — думал Бронин, глядя ободряюще на Иванушкина.

— Я, конечно, не приказываю, — сказал он, — но доверяю эту партию младшему сержанту Иванушкину.

Щека Иванушкина дернулась еще сильнее. Секунду подумав, он вдруг решительно отстранил стоящего рядом Гонтаря (шепнув ему на ухо: «Поговори мне еще!»), подошел к столу и твердой рукой сделал ход за командира дивизиона.

Бронин отошел в сторонку, но уходить не стал. Он видел, как притихли солдаты, изумленные дерзостью и решительностью «тихони» Иванушкина. Никто не догадывался, чем закончится игра. Догадывался только командир.

И действительно, через три минуты Тимонин заерзал на стуле. Затем он стал нервно крутить пуговицу на своей куртке. Потом громко засопел. Когда же Иванушкин пробился в дамки и изумленным зрителям стало ясно, что партию он выиграл, Тимонин, все еще хмурясь, тут же предложил сыграть новую. Младший сержант согласился. Вид его был невозмутим.

— Вот что, товарищи, — прервал установившуюся вдруг тишину майор Бронин. — Младший сержант Иванушкин — мастер спорта по шашкам, чемпион учебной части связи.

Жестом остановив восхищенные возгласы, Бронин продолжил, обращаясь с улыбкой к Тимонину:

— Не мифический чемпион среди ротных чемпионов войск ПВО, а настоящий, в чем вы, Юрий Яковлевич, могли лично убедиться. Не так ли?

— Убедился, — сокрушенно признался Тимонин, с глубоким уважением глядя на Иванушкина. И повернулся к Бронину: — Вы тогда, когда играли со мной, бросили реплику: «Вспомнил!» Она относилась…

— Да, да, — подхватил Бронин, — она относилась к спортивным достижениям Иванушкина. Я вот о чем думаю сейчас, — майор обращался ко всем, — Хорошо бы у нас в дивизионе организовать кружок любителей этой старой русской игры — шашек. Создав его, могли бы провести соревнование между взводами и батареями. И мне бы очень хотелось, чтобы вы, Михаил Михайлович, — он обращался к Иванушкину, — возглавили это дело. Возьметесь?

Иванушкин, смущенный всеобщим вниманием, покраснел. Щека его еще раз дернулась. Секунду он размышлял, расставляя шашки на доске, потом ответил:

— Можно попробовать.

— Вот и отлично! — подвел итог Бронин. — И меня запишите в свой кружок.

Покидая ленинскую комнату, командир дивизиона с удовольствием отметил, что солдаты, окружившие играющих, совсем другими глазами смотрели на Иванушкина. «Что ж, лед тронулся», — как бы подмигнул себе Бронин. И через минуту он уже думал о другом столь же важном деле — о завтрашней тренировке.

Она началась точно в назначенное время. Шла строго по плану, без сучка и задоринки.

Наблюдая за действиями Алешина, Бронин не мог не отметить его сегодняшнюю выдержку и основательность в работе. В сложной, непрерывно меняющейся обстановке офицер начал активнее использовать вычислительные средства. И при этом — с наиболее точными для данных условий алгоритмами. Анализ расчетов он производил быстро, правильно, максимально учитывая маневр огнем, силами и средствами в зонах ответственности. Но разгадать замысел «противника», упредить его в действиях, перехватить инициативу ему все же не удалось.

В конце тренировки Алешин был совсем измочален. И все же Бронин попросил старшего лейтенанта задержаться. Сел рядом с ним. Внимательно сличили кальку с мишенями, перехваченными батареей, со схемой реальных целей. Провалы были.

— Как думаете, в чем ваша главная ошибка? — спросил Бронин.

— Так и не смог разгадать замысел «противника».

— Правильно. А почему?

— Ну, во-первых, местность неправильно оценил. А во-вторых, самого «противника». Что я мог противопоставить его внезапности? Только немедленную готовность действовать по всем вариантам. А я, как видите, недостаточно отработал план своих действий по вариантам.

— Все верно. Ну а теперь вы согласны, что чем больше мы заранее отработаем возможных вариантов действий противника, тем больше гарантия того, что мы упредим его в открытии огня и уничтожим на дальних рубежах. Так?

Алешин молча кивнул, нахмурив мохнатые белесые брови. Виктору Павловичу показалось, что на этот раз Алешин не отвел глаз. И в них светилось то, чего так давно он ждал, — готовность к действию, живая ищущая мысль…

Бронин не ошибся в своем предположении. Новая методика практических тренировок вначале насторожила Алешина. Но после детального разбора, сделанного Брониным, он отчетливо увидел в ней тот рычаг, с помощью которого можно и нужно перестроить старый психологический стереотип противовоздушного боя, который годами складывался у его подчиненных. Да, что там греха таить, и у него самого. Но понимал он и другое — новая методика не позволит теперь трудиться по-старому. Сейчас надо будет под критическим углом зрения пересматривать все устоявшиеся взгляды как на действия противника, так и на действия своей батареи. Готов ли он к этому? Сможет ли сам работать по-новому и заставить так же работать подчиненных?

Эти мысли не покидали Алешина всю дорогу от боевой позиции до дома. В своей маленькой комнате офицерского общежития он сразу же полез в шкаф, где лежала его тетрадь с записями, сделанными год назад на войсковых учениях. Участвуя в них, он многое почерпнул, приобрел некоторый опыт действий по низколетящим целям, вычертил схемы боевых порядков на различной местности, способы прикрытия наземных войск на марше и в преддверии встречного боя. Очень нужна ему была сейчас эта тетрадь.

Но, перерыв в бельевом шкафу все полки, он с досады едва не сплюнул. Тетради не было. Она будто бы провалилась сквозь землю.

Растерев ноющие виски, Алешин заставил себя вспоминать, куда он мог положить эту тетрадь в коричневом дерматиновом переплете. И тут его взгляд упал на стол. На нем, оказывается, лежало письмо. В чистом конверте. Без прямого и обратного адреса.

Алешин быстро надел рубашку, вышел из комнаты, застегивая галстук на ходу, подошел к дежурной:

— Откуда письмо?

— Ишь, какой торопливый! Здравствуй, Алешенька.

— Извините, тетя Нюра, дорогая! Здравствуйте, конечно… Я так спешил.

— Вижу-вижу, — улыбалась тетя Нюра — бессменная дежурная и горничная одновременно.

— Так откуда же?

— Девушка заезжала, — объяснила она. — Красивая такая. Как и ты, соколик. Да и торопилась так же, как и ты сейчас.

— Спасибо.

Он вернулся в комнату. Достал из конверта записку. По крупному, округлому почерку сразу понял, чья это рука:

«Лешенька милый! Спешу на станцию. Заболела мама. Вернусь через пару дней. Целую. Твоя Оля».

Оля, Оленька…

Бережно положив письмо на стол, Алешин присел на стул и еще раз — уже спокойнее — перечитал его. Итак, уехала. На пару дней. Это, считай, на неделю. И он ощутил вдруг вокруг себя пустоту. Всю неделю, чем бы он ни занимался, он будет думать теперь о предстоящем воскресенье, о встрече с Олей…

ВСТРЕЧИ

Впервые встретились они год назад, на железнодорожной станции.

Алешин возвращался из отпуска, а машина из гарнизона опаздывала. Походив, томясь, по небольшому залу ожидания, он решил позвонить в часть. Но вот незадача — два телефона-автомата, стоящие на углу вокзальной площади, были отключены для ремонта. Пришлось искать комнату дежурного по вокзалу. Но и она была закрыта. Ни на что не надеясь, постучал в окошко. И вдруг услышал за дверью чистый девичий голос:

— Заходите, пожалуйста.

Алешин удивился:

— Но как? Дверь-то закрыта.

В ответ — веселый смех. И реплика:

— Ну и мама…

Щелкнул замок — дверь нараспашку. Алешин сделал только шаг за порог и остановился в нерешительности. И было от чего растеряться.

У окна, пронизанная солнечным светом, стояла высокая, стройная, загорелая девушка. Она сама, казалось, светилась тем неуловимо таинственным и притягательным светом, который в спектре своем соткан из юности, непосредственности, женственности. В ее руках была красная фуражка дежурного по вокзалу, которую она, видимо, собиралась примерить к своим пышным каштановым волосам.

Офицер, наверное, слишком долго смотрел на нее, не находя слов, поэтому она сама, улыбнувшись, пришла ему на помощь:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — еще больше смутился он и быстро представился: — Старший лейтенант Алешин… Просто Алексей.

— А я вас знаю, Алексей, — девушка положила на стол фуражку, аккуратно погладив ее красный верх. — Вы — сладкоежка. И покупаете у нас в магазине только сахар и пряники.

— Сладкоежка? — хмыкнул Алексей. — Спасибо за такую характеристику. Минуточку… — Он внимательно смотрел на нее: — Не в нашем ли гарнизонном магазине вы работали?

В этот продовольственный магазин он забегал на секунду, часто чертовски усталым. Покупал молоко и пряники ни на кого не глядя, и — бегом в общежитие. Крепкий сладкий чай с пряниками — из этого состояли его завтрак, ужин, а порою и обед. Однажды ему надо было отправить посылку маме. Он заскочил в магазин, попросил торопливо:

— Три килограмма гречки.

— Ну и аппетит, ну и вкус у ваших гостей, товарищ старший лейтенант, — услышал он насмешливый голос продавщицы. В помещении было темно, и он лица ее не разглядел.

Взвинченный недавним нелицеприятным разговором с командиром дивизиона, он недовольно буркнул:

— В гости не хожу и других к себе не приглашаю.

Обиженная этим тоном, продавщица отрезала:

— Да кто к таким в гости ходит?

Он бросил на нее равнодушный взгляд, ничего не ответил и ушел. И вот она здесь… Не может быть!

— Извините, как вас зовут и… как вы тут оказались?

Девушка вновь улыбнулась, продолжая гладить пальцем верх фуражки.

— Оля, — представилась она. — Я в отпуске. Приехала погостить к маме.

— Как хорошо! — почему-то обрадовался Алешин.

— Что хорошо? — послышался голос от двери.

Алешин удивленно оглянулся и увидел, что в комнату деловито вошла женщина в форменном костюме железнодорожников.

— Вы ко мне? — мимоходом спросила. — Здравствуйте. Чем недовольны?

— Да, собственно, жаловаться причин нет, — неуверенно ответил Алексей и, заметив, как прыснула от смеха Оля, посмелее добавил: — Скорее, наоборот. Очень даже доволен. А пришел за помощью. Разрешите от вас позвонить в часть?

Она пожала плечами:

— Звоните.

— Признателен! — искренне обрадовался Алексей, незаметно разглядывая вошедшую.

Что-то неуловимо на первый взгляд схожее было у нее и у Оли. Одинаковый овал лица. Такие же каштановые волосы. И выразительные глаза — большие серые глаза… «Родственники?» — подумал. А когда увидел, как она нежно коснулась Олиной щеки, когда вспомнил реплики девушки, больше не сомневался: «Ее мама!»

— Догадались? — чутко поняла его мысль Оля. — Тогда, пожалуйста, знакомьтесь с мамой.

— Зинаида Петровна, — сдержанно ответила женщина и тут же спросила: — А вы что, знакомы с Олей?

— По-настоящему вижу первый раз, — не стал лукавить Алешин и крикнул в телефонную трубку: — Погромче! Очень плохо слышно… Кто говорит? — И жестом извинился перед женщинами.

— Говорит дежурный по части старший лейтенант Наскоков, — едва разобрал Алешин ослабленный расстоянием голос.

— Где автобус, Николай? — кричал в трубку Алексей. — Да, Алешин… Да, из отпуска… Где колеса?

— Автобус повез детей на экскурсию. Высылаю дежурную машину. Жди! Будет через час…

— Через час? — огорчился Алексей. — Да ты что? Быстрее!

Расстроенный, положил трубку:

— Спасибо! Еще раз извините…

— Да вы не переживайте, — посочувствовала Зинаида Петровна уже другим, более теплым голосом. — Можете оставить свой чемоданчик здесь, у меня. А сами прогуляйтесь. Посмотрите наш городок. — Она бросила взгляд на часы. — Ой, мне к поезду уже пора! — У двери на секунду обернулась: — Оля, а ты бы могла показать гостю наши самые любимые места.

— А разве это ему интересно?

Алешин возбужденно всплеснул руками:

— Да я давно хотел… Очень сильно хотел познакомиться… И именно с вами… — выдохнул он одним залпом.

Оля весело засмеялась:

— Тогда пошли!

Алешин с готовностью последовал за девушкой. Ему нравилось, что она все делает быстро и решительно.

За привокзальным сквером Оля свернула на утопающую в зелени улицу. По обе стороны дороги стояли нарядные, аккуратно выбеленные дома. Некоторые из них имели мансарды, увитые плющом или виноградом. Резные калитки как бы соревновались между собой в фантазии и выдумке своих мастеровых хозяев.

По засыпанной щебенкой дороге идти было трудно. Оля перешла на пешеходную тропинку — тенистую, но очень узкую. Участливо спросила:

— Не устали? Вы-то с дороги, не отдохнули, поди.

— Наоборот, отдыхаю, — ответил Алексей, — с вами.

Пешеходная тропа приблизила их. Алексей поймал себя на мысли, что ему очень приятен тонкий аромат Олиных духов. Он невольно вздрагивал, когда касался горячей руки девушки. Чувствуя неловкость и тесноту, немного отстал. Теперь старался идти в ногу с Олей, но никак не получалось. Сбиваясь с ритма, он дважды едва не наступил ей на ногу. Огорченный, извинялся, досадуя на свою неуклюжесть, просил продолжить рассказ.

— Без шуток, — признался он. — Мне в самом деле все это интересно.

Особенно глубокое впечатление на Алешина произвели фронтовые судьбы местных жителей.

— Сейчас на станции и в поселке насчитывается 146 домов. В годы войны отсюда на фронт ушло 217 человек. Из них 161 не возвратился… Фактически тут нет ни одного дома или семьи, откуда бы война не забрала отца, мужа или брата…

Оля умолкла, думая о чем-то своем, сокровенном. И Алешин вдруг с болью подумал: война и у мамы отняла отца. Она до сих пор отмечает его день рождения — 25 марта. Ранним утром молча ставит на видное место портрет отца, где он снят в форме политрука, и говорит: «С днем рождения, милый папочка». Алексей с детства привык к этой дате — семейному празднику со слезами на глазах. И всегда приносит в этот день домой красные гвоздики, не оставляет маму одну.

— Осторожно! — прервала его воспоминания Оля. — Здесь перерыто. Новый водопровод прокладывают.

— Спасибо! Дайте вашу руку…

Алешин помог девушке перебраться через ров. Сделал несколько шагов, огляделся и замер в восхищении.

Улица неожиданно переросла в площадь. В центре ее стоял, устремленный острием в небо, гранитный пилон. У обелиска — перед ним, по бокам, с обратной стороны — всюду росли цветы. Целое море цветов! Это были розы — бордовые, алые, ярко-красные, розовые, желтые, белые… Удивительной красоты розы! Даже за несколько десятков метров улавливался их тонкий, приятный, пьянящий, чуть-чуть сладковатый аромат.

Подойдя ближе, Алешин увидел, что возле каждого куста роз находилась аккуратная дощечка с какой-то надписью. Вначале он подумал, что это «визитные карточки» цветов — название и сорт роз. Но присмотревшись, понял — не то.

То были своеобразные эпитафии — строгие и лаконичные — фамилия и инициалы человека, годы жизни и место гибели.

— Фронтовики?

Оля кивнула.

— О которых рассказывали?

— Да. Каждому — живой букет цветов. Сто шестьдесят один куст роз… В память о каждом.

— Как хорошо, достойно, умно! — вырвалось у Алешина.

Он хотел спросить девушку о том, кто тот мудрый человек, который додумался вот таким необычным образом увековечить память односельчан, но, увидев состояние Оли, осекся.

Она подошла к розам, растущим неподалеку от Вечного огня, подправила, протерла от пыли три дощечки-эпитафии, поклонилась им и замерла, опустив голову.

Тактично выждав паузу, Алексей подошел к Оле, взял ее под локоть, сжал ладонь в своей руке. Ладонь вздрогнула и притихла в его ладонях. Он молча читал надписи на табличках: «Романов П. К., 1916 г. р., погиб в 1941 под Москвой», «Романов И. К., 1919 г. р., погиб 10 июля 1943 года под Курском»; «Романов Н. К., 1922 г. р., погиб в апреле 1945 года под Зееловом, на подступах к Берлину».

Не выпуская ладони девушки, Алешин вопросительно посмотрел на Олю.

— Павел Кузьмич Романов — мой дедушка. Иван и Николай — его братья. «Настоящие были люди! — говорила о них мама, — Работящие, отзывчивые, честные… Такие же, как и все подлинные русские патриоты». Именно мама и предложила однажды высадить розы в честь погибших защитников Родины. Односельчане поддержали ее. Если бы вы знали, что здесь творилось накануне сорокалетия нашей Победы! Все жители села и станции без указания «сверху», по внутреннему побуждению вышли на субботник. А потом, не сговариваясь, ходили и ходили сюда — с лопатами, кирками, носилками… Работали до тех пор, пока не поставили вот этот пилон. Сами зажгли Вечный огонь. Сами посадили цветы…

Оля повернулась к Алексею. Посмотрела ему прямо в глаза — внимательно и долго. Он впервые видел ее лицо так близко. Его уже в который раз, но с какой-то особой, новой силой поразили ее большие серые глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. В них он прочел целую гамму чувств, охвативших девушку в эту минуту душевного доверия и сердечного откровения: благодарность, признательность, дружеское приятие…

И в его взгляде, в глазах девушка, по-видимому, увидела такие же чувства — ответную симпатию, расположение и еще что-то, нечто большее… Ее рука вздрогнула. И это ответное, едва уловимое пожатие руки как-то сблизило их. Алешин почувствовал это, когда вновь взял девушку под локоть — теперь ее рука не напрягалась, как прежде. Она как-будто понимала его все больше, шла навстречу его пробуждающимся чувствам естественно, доверчиво, просто…

— Знаете, Алексей, — продолжила рассказ Оля, — моя мама почти не помнит своего отца, но знает о нем буквально все. Это — от бабушки, которая умерла три года назад. Она и мне очень многое рассказывала о подвигах дедушки. Я всему верила. А когда подросла, то прочитала о подобных подвигах в книгах Константина Симонова и Василя Быкова. Получается, что бабушка все придумала про подвиги мужа?

— Нет, я так не считаю, — ответил Алексей. — А что он писал с фронта?

— От дедушки пришло только два письма. Их теперь хранит мама. В них, собственно, о подвигах ничего не написано. Все, мол, хорошо. Прибыл в действующую армию. Вскользь обронил, что это где-то близ Москвы. Твердо заверил: столицу никогда не отдадим. И в конце три слова: «Скоро в бой…» Во втором письме дедушка рассказал о товарище своем Степане — рядовом солдате из Ташкента. Он один подорвал два фашистских танка. Сам же Степан едва не погиб. Миной ему оторвало стопу и кисть руки. В конце добавил: «Многие полегли лицом на запад». Потом намекнул, что скоро придет тот день, когда «погоним проклятых фашистов обратно с земли нашей русской». Вот и все. А через месяц — похоронка: «Ваш муж… верный присяге… погиб смертью храбрых…»

У девушки от волнения на глазах выступили слезы.

— Извините мою слабость, — сказала, смахнув слезу. — Бабушка очень любила мужа. Осталась верной ему на всю жизнь. О подвигах его, конечно, фантазировала. Но мы почему-то верили ей.

— И правильно, что верили! — твердо сказал Алексей. — Почему? Потому что бабушка у вас, как и дочь ее, мудрая женщина. Говоря о подвигах мужа, она не ошибалась. Не выдумывала. Не фантазировала. А говорила сущую правду. — Алешин опять взял руку Оли. — Мне кажется, что и я как будто бы слышал ее. Знаю некоторые подробности…

— Вы? — искренне удивилась девушка. — Каким образом?

— Как и его фронтовой друг Степан, ваш дедушка, думаю, был в дивизии генерала Панфилова. Или в части рядом с ней. То был самый ответственный участок в обороне Москвы. Люди стояли с гранатами и винтовками против танков. Насмерть стояли! И выстояли — защитили Москву. А потом, поднявшись в атаку, они с призывом «За Родину!» погнали фашистов на запад. И рядовой Павел Кузьмич Романов был с теми, кто впереди. Он первым ворвался в траншею врага. Бил оккупантов так, как умел. А умел хорошо — прикладом, штыком, кулаком… В том бою и сразила его шальная пуля врага…

В глазах девушки изумление:

— Кто?! Кто вам все это рассказал?

Алешин, успокаиваясь, объяснил:

— Сам Павел Кузьмич в своих письмах. Ваша бабушка. Мама. Но прежде всего — вы сами, Оля… Оленька… — Он запнулся, но остановить себя не смог, да и, видно, не хотел. — Мне кажется, Оленька, что я знаю вас давным-давно. Это о вас, думаю, мне говорила мама. «Настоящее чувство, сынок, — говорила она, — немногословно. Ты еще встретишь свою избранницу. Душа будет переполнена чувствами, а наружу вырвется лишь несколько обычных слов. Скажем, «как я рад»» или что-нибудь в этом роде. Вот и я хочу, Оленька…

Девушка, замерев, ждала эти слова. Но Алексей так и не смог их произнести. Смутившись, произнес:

— Хочу, Оленька, чтобы вы рассказали и о братьях Павла Романова. Как они воевали?

— Воевали здорово. Себя не щадили. Оба ранены были. Сначала Николай — в бедро. Потом Иван — в грудь. Об обоих фронтовые газеты писали. Но тут наоборот: вначале об Иване, затем о Николае. Сколько имели орденов и медалей? Сосчитать затрудняюсь. Иван был сержантом. Механиком-водителем тридцатьчетверки. Сгорел прямо в танке в сражении под Курском. Николай на фронте стал офицером, командовал ротой автоматчиков. Отличился при штурме Зееловских высот. Там и погиб в одном из последних победных боев…

Оля вздохнула. Помолчала. Спросила:

— Не наскучило?

— Что вы! А семья Николая?

— Так и не успел семью завести. Писал нашей бабушке. Правда, редко, но очень интересно писал. Об этих письмах гвардии лейтенанта Николая Романова узнали пионеры школы, которая находится в Группе советских войск в Германии. Они стали переписываться с бабушкой. Когда ее не стало, переписка заглохла. А жаль! Я хотела собрать письма Николая — их больше десяти — и отправить во Франкфурт-на-Одере, но мама почему-то не разрешает. Говорит: это наша личная память…

Оля опять умолкла, глядя в сторону станции.

— Это, наверное, за вами, Алеша, — показала она на уазик, который выезжал на привокзальную площадь.

— Не похоже, — покачал головой Алешин. — Уазик-то командирский. Слишком много чести для меня. Приехали, верно, за кем-то другим.

Однако уазик, пофыркав на подъемах, через минуту остановился почти рядом с ними. Из кабины выскочил лейтенант Губанов, весело отрапортовал:

— Здравию желаю, Алексей Дмитриевич! С прибытием вас! Командир вот, — он кивнул на машину, — за вами прислал.

— Добрый день, Игорь Олегович, — подал руку Алешин. — Я сейчас.

— Понятно, подождем, — сообразил Губанов, заметив девушку, и вновь исчез в машине.

Алешин подошел к Оле. Ей было грустно:

— Я не успела показать вам наш водопад.

— Мы еще побываем там, Оленька, — заверил Алешин. — Непременно посмотрим его. Если вы… если вы будете гидом.

— Хорошо, — улыбнулась девушка. — До свидания, Алеша.

— До скорой встречи, — уточнил он, задержав ее тонкие пальцы в своей крупной шершавой ладони. Улыбнувшись, добавил: — Я очень рад, что встретил вас.

Сказал и, не оборачиваясь, заспешил к машине, чувствуя, как наливаются краской щеки. Хотя фраза была и простой, но Алексей верил, что Оля поймет ее смысл. Для самого же Алешина эти слова значили то же, что и признание в любви…

После этой памятной встречи на станции Алешин зачастил в магазин. Забегал хотя бы на пару минут, на одну. Но непременно с цветком — едва распустившейся розой. Это стало традицией, о которой узнали многие. И все относились к ней с пониманием, тактом. Не лезли в душу, на спрашивали: «А почему?» Да и спрашивать не надо было. Все и так было написано на лице Алешина.

По-женски сдержанней, но, видимо, еще острей переживала эти короткие встречи Оля. Она бережно брала цветок и аккуратно ставила его в специальную керамическую плоскую подставку, втыкала туда же две-три заранее сорванные яркие травинки, колдовала над ними, добиваясь особой гармонии, потом поворачивала свое творение в сторону Алексея, односложно спрашивала:

— Икебана?

— Икебана! — отвечал он, радуясь жизни.

А жизнь не стояла на месте — развивалась по присущим ей законам. И постепенно теплые, дружеские отношения, установившиеся между Олей и Алексеем, переросли в чистое, ровное, нежное чувство. С обеих ли сторон? Об этом Алешин не мог сказать наверняка. Но наверняка знал, что с его стороны — именно так.

В один из славных воскресных дней они побывали у водопада, который Алексей так и не смог увидеть в тот давний день знакомства с Ольгой.

Водопад был в самом деле хорош. Хотя и не естественный, а рукотворный, он был сооружен умелыми людьми, имеющими вкус и чувство красоты. С высоты нескольких метров в широкую, облицованную цветной керамической плиткой ванную ниспадали потоки воды, сверкая на солнце всеми цветами радуги. В сочной зелени деревьев, кустов сирени и жасмина летали птицы, бабочки, пчелы…

Любуясь этим дивным уголком природы, облагороженным заботливой рукой человека, Оля положила голову на плечо Алексея. Он поцеловал ее. Впервые. И она не противилась ему. Лишь закрыла глаза, почувствовав, как вспыхнули щеки.

Новое, еще ни разу не переживаемое чувство охватило Алексея. Он нежно обнял голову девушки пылающими, как сам ощущал, ладонями, медленно и ласково повернул голову к себе, прикоснулся губами к глазам, к щеке и, задыхаясь от вдруг нахлынувшего на него счастья, стал целовать, целовать ее…

— Как я рад, Оленька… Как люблю тебя… Как я жду, когда ты согласишься стать моей женой…

Девушка замерла, прижалась к нему и… заплакала. Он встревожился, хотел заглянуть ей в лицо, утешить, зацеловать мокрые от слез глаза, но она спрятала лицо на его груди и шептала только одно: «Не надо, не надо, не надо…»

Но почему не надо? И до сих пор, хотя уже минуло немало времени, он так и не понял. В тот день Оля не дала ему, Алексею, ясный ответ на его предложение. Все должно было решиться в очередное воскресенье. «И вот на тебе — уехала!» Алексей не находил себе места — нервно мерил комнату широкими шагами: «Как же так? Что теперь делать?»

Не найдя ответов, еще раз пошел к дежурной по общежитию. Спросил, ни на что, собственно, не надеясь:

— Тетя Нюра, а на словах девушка ничего не передавала?

— Передавать не передавала, соколик, а что-то такое сказала… Погоди, дай бог вспомнить.

— Ну, тетя Нюра, что? — торопил Алешин. — У меня, можно сказать, судьба решается… Что?

— Судьба, соколик, в твоих руках. И, может быть, в ее тоже… Вот, вспомнила! Но не мне говорила. И не тебе. А сама себе. Тихо так, задумчиво: «Если любит — придет».

«Любит — придет! Любит — придет!» — повторял Алексей, шагая в комнату и пытаясь понять смысл этих слов. Уже у самой двери его вдруг осенило: «Понял!» Оля хочет, чтобы я приехал и попросил ее руки у мамы. «Как же я, чудак, сразу не догадался? Конечно же, приду! Машины не будет — пешком дойду… Ай да молодец, тетя Нюра!»

Он быстро вернулся к дежурной. Обнял пожилую женщину за плечи, поцеловал в щеку.

— Что случилось, соколик?

— Я все понял, тетя Нюра! Спасибо вам.

— Вот и хорошо, что понял, очень хорошо, — улыбнулась женщина. — Понимание, соколик, — первое дело в семье. Особенно если семья молодая.

Сама тетя Нюра больше тридцати лет была женой старшины третьей батареи. Она многое видела, научилась отлично разбираться в людях. И обладала редким, а потому особенно ценимым качеством — умела радоваться чужой радости.

— Посмотри на себя в зеркало, соколик ты мой, — улыбалась она. — Прямо светишься весь. Порадовала тебя?

— Не то слово. Надежду вернули, — признался он. — Тетя Нюра, скажите, вы мужу своему, Василию Ивановичу, сразу дали согласие на его предложение?

— Ох, когда это было! Разве вспомнишь? — Она помолчала, думая, видно, о своей далекой и, увы, ушедшей безвозвратно юности. Потом повернулась к Алешину.

— Нет, Лешенька, не сразу, конечно. Все ждала от него чего-то такого…

— Чего? — торопил ее Алешин.

— Такого простого и ясного… Как бы это тебе объяснить? Ну, словом, поступка мужчины. Дождалась: он мою руку просил у родителей.

— Я так и думал! — просиял Алешин. — Спасибо, тетя Нюра.

РЕШЕНИЯ

«Так и есть! Опять этот старший лейтенант улыбается. Чем это я его так веселю?»

Командир полка озабоченно нахмурился. Отпустив офицеров, попросил Алешина задержаться. Тот аж засветился весь, тем самым еще больше озадачив полковника, подошел, подчеркнуто четко и звонко доложил:

— Товарищ полковник, старший лейтенант Алешин по вашему приказанию прибыл!

— Давно хотел спросить вас… — начал полковник, подыскивая слова.

Алешин весь подтянулся, жизнерадостно, даже как-то весело глядя прямо в глаза командира полка:

— Слушаю вас, товарищ полковник!

Ничего не найдя подходящего, полковник спросил напрямик:

— Чему это вы улыбаетесь? Раньше такого не замечал. Что во мне вас смешит?

Алешин смутился, горячо возразил:

— Что вы, товарищ полковник! Наоборот! Совсем наоборот! Вы стали для меня в последнее время… Дело в том, понимаете ли… — теперь Алешин мучился, не находя подходящих слов.

Ну как ему объяснить, что причиной тому Оля? Точнее, не она, а ее фамилия — Романова. «У нас в городке правят Романовы!» — шутили гарнизонные острословы и он, Алешин, вместе с ними. В самом деле. Командир полка — Романов. Начальник клуба — Романов. А еще вот и Оля, о чем он узнал в тот день… И сразу как-то изменилось отношение Алешина к однофамильцам Ольги. Пропало желание подтрунивать над ними. Они вдруг стали интересней ему, ближе, роднее. И особенно полковник Романов… Как все это объяснить командиру полка?

— Дело в изменившихся обстоятельствах, товарищ полковник, — сказал Алешин. — Они мне открыли вас в неожиданно новом свете…

Не найдя других слов, Алешин окончательно смутился. Полковник как будто бы начал что-то понимать. Спросил участливым голосом:

— Обстоятельства важные?

— Для меня — да.

— Служебного порядка?

— Что вы! Личного!

Теперь улыбался полковник, по-доброму глядя на озабоченного Алешина.

— Личное есть личное, — заметил он. — И если оно вас бодрит, не мешает службе, то я его, это сугубо личное, от души разделяю, приветствую.

— Не только не мешает службе, а наоборот, очень ей помогает, — приободрился Алешин. — Разрешите идти?

— Конечно. И больших вам успехов. Особенно… — в глазах полковника вспыхнули веселые, озорные искорки, — во всех личных обстоятельствах…

Майор Бронин, глубоко задумавшись, мерил шагами свой кабинет.

На состоявшемся только что служебном совещании командир полка Романов, преподнеся всем неожиданный сюрприз, объявил, что два дивизиона будут привлечены на тактические учения для прикрытия наземных войск от нападения с воздуха. «Готовиться всем!» — подчеркнул полковник. «Кто конкретно будет привлечен к учениям?» — спросил тогда Бронин Романова.

— Выбор сделает руководитель учения, — ответил полковник, заканчивая совещание.

Размяв уставшие ноги, майор Бронин сел за стол, поднял телефонную трубку:

— Капитанов Чугуева и Колтевского — ко мне!

Когда пришли его заместители, он подробно рассказал им все, что услышал от командира полка. Сообща наметили первостепенные мероприятия по интенсификации учебного процесса. Затем майор спросил:

— А как думаете, кто в дивизионе смог бы первым взяться за показную тренировку по разработанной нами методике? Кто, как говорится, мог бы подать пример?

— Есть у нас такой командир батареи, — подал голос Чугуев. — Это — капитан Пучинов.

— Да, — поддержал его Колтевский, — Илья Ильич Пучинов — сложившийся командир. Хороший специалист. Должен потянуть.

— Добро! — поднялся Бронин. — Ему и поручим.

Оставшись в кабинете один, командир дивизиона стал придирчиво изучать схему налета авиации «противника», которую разрабатывал сам же в течение многочасовых вечерних бдений над картой. В целом, отметил с удовлетворением, получилось неплохо.

Рабочий день заканчивался. Бронин разогнул спину: «На первый раз достаточно». И стал собирать со стола бумаги. Но тут его взгляд упал на стопку уставов. Они напомнили, что предстоит провести методическое занятие с сержантами по их изучению. Значит, стопку — на центр стола, чтобы завтра утром проштудировать уставы еще раз. А теперь можно и на свежий воздух.

Заканчивался август, но осенью еще и не пахло. Было тепло, но не душно. Легкий неторопливый ветерок приносил с собой запахи свежескошенной травы, мяты и… жасмина. Бронин удивился: откуда здесь может быть жасмин? Оглядевшись, майор заметил на боковой аллее парочку. Лейтенант из соседнего дивизиона и девушка в белой кофточке стояли прямо под фонарем, прижавшись друг к другу, и целовались. «Фу ты, черт, приспичило, — подумал Бронин, проходя мимо них. — Не нашли более укромного места…»

Майор деликатно отвернулся в сторону, ускорил шаг, но невольно вздрогнул, услышав вдруг что-то очень знакомое, касающееся лично его самого.

— Да, наш офицер из штаба был там, — говорил девушке лейтенант. — Он-то все и рассказал об этом. Передал музею части целлофановый мешочек с обгоревшим зерном, фотоснимки капитана Кузнецова…

Бронин остановился, чтобы прикурить, и бросил взгляд в сторону парочки. Увидел, как девушка приблизила к своим щекам ладони лейтенанта, услышал, как тихо спросила: «И эти три зернышка с того поля?» — «Да, — ответил лейтенант. — Всегда их ношу с собой. Вот уже несколько лет…»

Молодые люди умолкли. Любовь не требует много слов. Бронин смял папиросу и продолжил свой путь. «Надо же! — подумал с удивлением. — Неужели помнят до сих пор? Не забыть бы и своим офицерам, солдатам рассказать о той истории, показать им свои фотоснимки…»

Особенно выразительным, обжигающим память вышел тот снимок, который он сделал в конце августа, когда после страды вместе с военными водителями должен был возвращаться в часть. Не возвратился. Задержался. Не мог не задержаться. Заехал в соседний район, чтобы помочь крестьянам завершить то дело — уборку хлеба, которое начал его незнакомый коллега — офицер Кузнецов. В первый же день Бронин с солдатами пришел к пирамидке с красной звездой на вершине. Молча, склонив обнаженные головы, читали табличку на пирамиде:

«Здесь при спасении хлеба от пожара трагически погиб капитан Советской Армии Кузнецов Николай Михайлович 21 июля 1981 года».

Бронин отметил: прошло уже больше месяца после пожара, а следы его сохранились. Обуглившиеся птичьи гнезда на сгоревших деревьях лесополосы. Как бритвой, срезаны огнем и буйным ветром стволы акаций, клена, ясеня. Под солнечным зноем потрескалась земля… Майор сделал несколько снимков и спросил у тракториста совхоза:

— Александр Иванович, что же было тогда?

— Тогда, — рассказал рабочий Куприн, — уже в десять утра было под сорок в тени. Тени, впрочем, нигде не было, кроме таких вот лесополос. Кругом ведь степь. Еще не наступило и полудня, когда температура на почве достигла градусов пятидесяти. В кабине моего «Кировца» она поднялась до шестидесяти градусов. Достаточно было случайной искры, брошенной сигареты или сфокусироваться через стеклышко солнечному лучу, чтобы вспыхнул пожар…

Пожары в тот день не заставили себя приглашать. Вспыхнули разом. В разных местах. Диспетчер пожарного отряда едва поспевала записывать: «Загорелась стерня в колхозе «Советская Россия», «Пожар на Столбовой улице», «Пожар в районе химскладов райсельхозтехники», «Загорелась трансформаторная подстанция», «Опять горит стерня»…

Семнадцать раз в тот день пожарные машины мчались по сигналу тревоги. Восемнадцатый раз они устремились туда, где боролись с огнем подчиненные капитана Кузнецова.

— Еще до обеда офицер с солдатами бросился тушить загоревшуюся стерню, — рассказывал Бронину тракторист. — Капитан увлек за собой и нас, рабочих. Он везде был впереди. Лез в самое пекло. И лопатами, сапогами, пилотками воины укротили пламя на стерне. Мы были благодарны ему, капитану…

А капитан объявил благодарность солдатам. Они ответили:

— Служим Советскому Союзу!

Четверо из восьми солдат стояли в строю без головного убора. Их пилотки сгорели в огне.

— Ничего, ребята, — сказал им командир. — Это же хлеб… Он не только пилоток — жизни стоит.

И никто из солдат — обгорелых, чумазых от копоти, усталых, но счастливых первой победой над огнем, — никто из них в тот миг не мог предполагать, что уже через три часа эти слова командира станут их болью, их гордостью.

Бронину и сейчас, спустя несколько лет, казалось, что это все он видел собственными глазами.

…Огонь шел по полю валом пятиметровой высоты. Тугие колосья пшеницы, словно патроны, рвались в раскаленном воздухе. Наперерез огню шел «Кировец» Куприна. Зацепив плуг, он стал проделывать борозду среди пшеницы. Стальное лезвие шло с трудом.

— Сейчас помогу! — крикнул Кузнецов трактористу и, не раздумывая, бросился к плугу, чтобы расчищать его от засорения. За капитаном — его подчиненные солдаты Туликов, Искандеров, Салямов, Сладков… Прямо на ходу они очищали лемех от слипшихся комьев. Край хлебного массива постепенно прочерчивал надежный рубеж пахоты.

Вдруг порыв ветра донес огонь до «Кировца». Пламя со скоростью сорок метров в секунду неслось к машине.

— Саша, отходи! — приказал Туликову Кузнецов. Капитану не довелось быть на войне, но в минуту смертельной опасности это слово, порой произносившееся на фронте, вырвалось у него не случайно: командиры уходят с поля боя последними. Или остаются на нем навсегда…

Солдат успел пробежать впереди огненного вала, прорваться через уже дымившуюся лесополосу. Обгоревший и обессилевший, он упал среди подсолнухов. Здесь его нашли подоспевшие товарищи. Услышав его первые слова: «Там капитан», через уже полыхавшую огнем лесополосу в самое пекло горящего поля бросились Аллахверды Искандеров, Нурмухамед Салямов, Анатолий Сладков. В эту минуту они думали о своем командире, и никакой огонь не мог остановить их.

Капитана нашли сразу. Он не дотянул до лесополосы всего пять-шесть метров… Умирая, Кузнецов говорил о хлебе…

Все, что Бронин узнал о подвиге капитана Кузнецова, врезалось в его память навсегда. В «поле Кузнецова» он собрал обгоревшие зерна пшеницы, привез их в штаб. И они, эти зерна, «ожили», «проросли» в благородных поступках и мыслях других воинов. «Закономерно, — отметил сейчас про себя Бронин. — Так, наверное, работает закон преемственности высоких подвигов людей. Не забыть бы рассказать сегодняшним подчиненным о «поле Кузнецова»…»

На лицо Бронина упала длинная нитка паутины. Снять ее сразу не удалось. «Вот и наступило бабье лето», — подумал он и сразу вспомнил о семье. Через неделю, по его расчетам, Вера должна выехать с Лешей к нему. Представив милое, родное лицо жены, он посочувствовал ей — дорожные сборы всегда тяготили ее. В последнем письме Вера сообщала, что собирается потихоньку. Сетовала, что Лешка отбился от рук без отца, слушается плохо. В конце письма необычные для нее слова: «Очень скучаю без тебя». «Любовь проверяется разлукой», — всплыла в памяти крылатая фраза. Действительно, только вдали от Веры он понял, как она ему нужна. С ней всегда уютно, спокойно. Бывало, придет с работы домой хмурый, усталый, взвинченный. А она встретит на пороге, скажет: «Фу, какой сердитый. Улыбнись!» Потом сядет напротив, положит свои теплые и ласковые руки ему на колени и скажет: «Ну, давай выкладывай, какие у тебя неприятности!»

Да, Веры ему не хватало. Ее легких рук, ее нежности, ее участия. «Надо позвонить ей, успокоить», — подумал Бронин, хотя у самого на душе не было покоя — с ремонтом квартиры он явно затягивал.

Подходя к дому, он увидел возле ясеней двух офицеров, узнал в них своих заместителей Чугуева и Колтевского. Они сидели на лавочке и курили. Рядом с ними стояли ведра и какой-то ящик.

— Вы что, по грибы собрались? — пошутил Бронин.

— Ну да, — откликнулся Чугуев. — Решили первыми до соснового бора дойти. Как думаешь, начштаба, дойдем до восхода? Дойдем. И все грибы будут наши.

— Шутки — шутками, Виктор Павлович, а скоро ваша семья приезжает, — перебил его Колтевский. — Вот мы и решили помочь вам с ремонтом. Втроем мы это дело мигом обтяпаем. Я имею солидный опыт на этот счет. Шестую квартиру меняю. А в ящике у нас — обои, клей и щетка…

— Право же, мне неудобно, да и поздно уже.

— Нет, Виктор Павлович, от нас так легко не отделаетесь. Да и жены нас уже благословили. Так что — вперед! За дело, — Чугуев взял ведро, ящик и без приглашения пошел к двери дома.

— Спасибо, товарищи, — только и сказал Бронин, чувствуя, как к нему возвращаются уверенность и спокойствие.

В назначенный день на полигоне собрались все командиры батарей. Картина боя, развернувшаяся перед ними, мало напоминала прежние довольно скучные тренировки. Воздушный «противник» на этот раз действовал с самых различных направлений на предельно малой высоте. Возле боевых машин гремели имитационные взрывы, в нескольких местах разгоралось пламя. Расчеты работали в индивидуальных средствах защиты…

Хоть и возросли трудности, ракетчики батареи капитана Пучинова действовали с подъемом, расчеты слаженно выполняли все операции. Казалось, сложная обстановка, в которой шла боевая работа, только разожгла стремление солдат как можно лучше решить поставленную задачу, ярче продемонстрировать свое боевое мастерство.

Бронину понравилось, как провел показное занятие Пучинов. Заметил он и то, что организация тренировки произвела впечатление и на командиров батарей, наблюдавших за действиями передового подразделения.

— Отныне всем делать так! — заключил командир дивизиона.

В дальнейшем он строго контролировал, чтобы тренировки ракетчиков проходили на сложном тактическом фоне, с имитацией воздушного налета с различных направлений, с вводными о выходе из строя отдельных специалистов и части боевой техники.

Как и опасался капитан Чугуев, на первых порах не все получалось гладко и ровно. Случались и досадные сбои. Смотришь, офицер ограничил тренировку лишь отражением единичной цели «противника», словно в реальном бою вокруг будет царить безмятежная обстановка, в которой не произойдет ни потерь личного состава, ни повреждений аппаратуры. Да и показатели выучки в этот период заметно снизились — многие солдаты и сержанты терялись при решении сложных вводных, допускали ошибки.

Но майор Бронин твердо стоял на своем — упорно готовил подчиненных к действиям в самых трудных условиях. Он был рад, что в дивизионе нашлось немало энтузиастов, которые с увлечением взялись за совершенствование учебного процесса. В первую очередь, это капитаны Пучинов, Чугуев, Колтевский. Да и другие офицеры тянулись за ними.

Партийное собрание однозначно высказалось: коммунисты не должны терпеть никаких послаблений на занятиях.

Алешин не считал себя человеком, склонным к эмоциональному восприятию мира. Но в то же время не мог не признаться себе: рассказ Бронина о подвиге капитана Кузнецова произвел на него большое впечатление. Алексей невольно сопоставил свою жизнь с жизнью капитана, спросил себя: «А как бы я поступил на его месте?» Однозначного ответа не нашел, но понял, что над каждым своим шагом, поступком надо думать, чтобы не оплошать, чтобы выкладываться в деле больше и лучше. Он не позволял себе расслабляться и требовал этого от подчиненных. На занятиях особенно следил за операторами — стремился до автоматизма оттачивать их действия.

И еще одна мысль стала терзать старшего лейтенанта. Никак не забывался тот вечерний разговор с Губановым, когда он фактически отказал лейтенанту дать рекомендацию для вступления в ряды КПСС. В разговорах с Игорем он старался избегать этой темы, но все чаще думал: прав он или нет? Понимал, что и Губанов постоянно помнит важный для него разговор, ждет его продолжения. Он, конечно же, не прекращался, только не в прямом смысле, а в наращивании напряжения боевой учебы, в повышенной требовательности к нравственности офицера, в повышенной активности коммунистов. И «язык» реальных поступков был порою выразительнее любых слов.

Предпочитая дело словам, Алешин с помощью штаба дивизиона внес ряд поправок в планирование боевой учебы. Это, по его мнению, должно было резко повысить качество тренировок. Так оно вскоре и получилось.

Днем и ночью вращались чуткие крылья антенн. День и ночь зенитчики-ракетчики внимательно вглядывались в матовые экраны локаторов, стремясь увидеть, распознать цели на самых предельных расстояниях. Часто, очень часто операторы выходили из аппаратных мокрые от пота, изрядно уставшие от напряжения, но глаза их излучали радость. И это было понятно. Какой профессионал своего дела не станет радоваться, если растет его профессиональное мастерство!

Заметно прибавил в деле лейтенант Губанов. Алешин это видел. Однажды утром командир батареи уже сел за стол, чтобы написать лейтенанту рекомендацию, но тут же отложил ручку. Все-таки еще рано, надо повременить. Хоть и трудится Губанов старательно, а дела во взводе пока не блистали, да и с подчиненными взводный не нашел общий язык — в одних случаях он жесток и крут, а в других пассивен и мягкотел.

«Да, надо повременить, — подвел итог размышлений Алешин. — Ведь если говорить по большому счету, то рекомендацию Губанову я должен давать не только от своего имени, но как бы и от имени его подчиненных. И они, если я не ошибаюсь, не одобрили бы мою поспешность…»

Алешин не ошибался. И вскоре в этом смог убедиться зримо и четко.

Однажды после очередных занятий, которые затянулись до позднего вечера, Алешин поужинал в офицерской столовой и пошел в общежитие не прямой, как обычно, а окружной дорогой. Чтобы расслабиться после трудового дня.

Эта дорога огибала солдатские казармы, сквер, аллею Героев, петляла между домами офицерского состава и выходила к гостинице с тыла. Здесь, в тиши деревьев, дышалось легко. В кустах сирени, что у самого забора, заботливыми солдатскими руками из сухого ствола толстой березы были сооружены уютные скамейки. На одной из них Алешин любил посидеть и подумать о самом сокровенном.

Вот и сегодня он подарил себе минуту уединения, когда мог отвлечься от текущих дел, помечтать о ней — об Оле. «Нет, — рассуждал он с самим собой, — в теории относительности упущен, по-моему, один важный момент, который обусловлен не физическими, а психологическими законами. По законам физики время замедляет бег, когда мы приближаемся к скорости света. А по законам психологии? Оно летит стремительно, когда любимая рядом, и тянется бесконечно долго, когда ее нет… Сколько дней и часов осталось до встречи с Ольгой?»

Он не успел подсчитать — неожиданно услышал чьи-то голоса. Они принадлежали двум солдатам, которые возвращались из спортивного городка.

— Жарко? — спросил один из них.

И Алешин сразу узнал голос рядового Тимонина.

— Аж взмок! — ответил другой. — Будто получил очередной нагоняй от Губанова. Отдохнем, а?

Алешин узнал по голосу и второго — то был рядовой Гонтарь.

Солдаты, сняв куртки спортивных костюмов, присели на скамейку неподалеку от офицера. Алексей Дмитриевич видел их, освещенных луной, хорошо, а те из-за густых кустов сирени не замечали его.

— Да, с нашим взводным не соскучишься, — продолжил разговор Тимонин. — Сколько он Китикову нарядов влепил?

— Не меньше двух, — ответил Гонтарь, закуривая сигарету. — И поделом ему, — добавил он равнодушно, пуская колечки дыма, — а то совсем раскис из-за бабы.

— А я против! Ты разберись вначале, за что наказываешь, — разволновался Тимонин. — У Павла, знаю, кошки на душе скребут. Китиков и экрана-то не видит. А мне, спрашивается, за что взыскания объявил? Занимался, видите ли, после отбоя. Но чем? Посторонним? Нет же! Серьезным делом — станцию хотел изучить получше…

— Отсюда вывод: шибко не старайся, — тем же подчеркнуто спокойным, равнодушным голосом ответил Гонтарь. — Ибо ежели шибко поспешишь, то людей насмешишь.

— Что-то не пойму я тебя, — возразил Тимонин и повысил голос: — Кончай дымом воздух отравлять! Право же, не пойму… Сам-то на собраниях выступал — голосовал за отличный взвод, призывал подналечь, требовал разобраться с теми, кто тянет батарею назад. Вот я и решил поднажать. А когда начал нажимать на всю катушку — тут и схлопотал пару нарядов. Где справедливость? Вчера же, как ты знаешь, на разборе занятий Алешин более высокие, чем прежде, задачи поставил…

— Пусть взводный их и выполняет! — насмешливо отозвался Гонтарь. — У него ведь станция на первом плане, а не люди.

— Люди, не люди, — повторил Тимонин и после паузы решительно встал. — Кончай, говорю тебе, курить! Сегодня, возможно, у лейтенанта на уме станция. А завтра? Завтра же, быть может, он подумает и о своих подчиненных… Последний раз говорю: бросай сигарету, пора домой!

Солдаты ушли.

Алешин вдруг почувствовал себя так, будто его окатили холодной водой. Очень подействовал на него этот откровенный солдатский разговор, невольным свидетелем которого он стал. В первый момент ему даже захотелось остановить солдат, поговорить с ними. Но вовремя сдержал себя — неловко получилось бы. Успокаиваясь, он решил разобраться в услышанном. Ведь хочешь — не хочешь, а солдаты вели речь о его подчиненном — о командире взвода лейтенанте Губанове.

…Алешин сразу вспомнил, как он год назад обрадовался приходу во взвод нового командира. Губанов-то окончил училище не как-нибудь — с отличием. От него резонно ожидать успешного старта, решил командир батареи. Тогда Алешину даже подумалось, что лейтенант быстро выведет свой взвод в отличные. Шло время, но надежда так и осталась надеждой. И в общем-то, толком никто из офицеров не мог понять, почему взвод топчется на месте, а не идет вперед, не набирает темпов в учебе. «Почему?» — спрашивал себя Алешин. Губанов вроде бы и работал не спустя рукава. Это факт. Но и не с полной отдачей. Тоже факт. В целом же получалось у него как-то вяло, безынициативно. Вот и людей даже до сегодняшнего дня по-настоящему не понял, не смог расшевелить. А может, он не умеет? Не умеет или не хочет?

— Разберемся! — хлопнул ладонью по колену Алешин. — Ах, Оля, Оля, если бы ты знала, как мне тебя сейчас не хватает.

Вздохнув, он поднялся со скамейки и, не торопясь, пошел в общежитие.

Утром следующего дня Алешин встретил лейтенанта на плацу. Проверив план-конспект молодого офицера, командир батареи отметил про себя, что Губанов на сей раз постарался. Тут же спросил:

— Разобрались, что там с Китиковым?

Губанов встрепенулся, как-то весь насторожился. В глазах у него застыла затаенная тревога.

— Что-нибудь случилось? — вопросом на вопрос ответил он командиру.

— Пока ничего не случилось, — заметил Алешин и, помедлив, добавил: — Пока! Просто у меня не выходит из головы мысль об этом солдате, о его душевном состоянии. Вот и хочу знать ваше мнение о нем.

Лейтенант сосредоточенно насупил брови. И опять тревога, но на этот раз более глубокая, какая-то тяжелая, усталая, появилась у него в глазах.

— Солдат как солдат, — неопределенно, немного смутившись, ответил он. — Ничего яркого в нем найти не могу. В целом же он ленив, угрюм, молчалив. Какой-то замкнутый. А в тихом болоте, сами знаете, что водится, — досадливо молвил Губанов. — Словом, не активный штык во взводе. Из-за таких вот порядка в подразделении пока что не было и нет… Извините за откровенность.

— За откровенность не извиняются, — парировал Алешин. — Но что вам мешает навести порядок во взводе?

— Если честно, то прав не хватает, — рубанул напрямик Губанов. — Судите сами. Я даже на гауптвахту никого не могу посадить! Справедливо ли?

— Вот оно что! — грустно усмехнулся Алешин. — Гауптвахты вам, оказывается, не хватает. Да, батенька, с вами действительно не соскучишься!

— Как это не соскучишься? — не понял лейтенант. — Кто сказал?

— «Как», «кто»! Так в народе говорят! А скажите мне: многих ли вы за все время командования взводом чем-нибудь поощрили? Это ведь, согласитесь, тоже входит в ваши права.

Лейтенант сосредоточенно думал, вспоминал:

— Кое-кого поощрил. Сержанта Китаева, например. Ефрейтора Полякова…

Замявшись, Губанов умолк.

— То-то и оно, — резюмировал Алешин. — А с сержантами вы часто советуетесь?

— Бывает, — тихо ответил Губанов и сразу осекся.

Командир батареи задумчиво смотрел на лейтенанта. И было в этом взгляде многое. И печаль. И какая-то жалость. Но больше всего было в нем обиды за тех людей, с которыми он, старший лейтенант, служил уже давно, бывал с ними и на учениях, и на привале, видел и не однажды отмечал их за инициативу, смелость, настойчивость. А вот он, лейтенант, прослужив бок о бок с теми же людьми почти что год, так и не смог еще разглядеть в них достойных качеств характера, не сумел найти с подчиненными общего языка, простого человеческого контакта. Обидно!

Алешину очень хотелось высказать все это молодому офицеру, но сдержал себя вовремя. Сейчас не место. Да и понимал, что в оплошности лейтенанта есть и его, командирская вина. Определенно есть!

Ведь как получилось? Он, Алешин, долго считал Губанова молодым, но ищущим свое место в жизни офицером. Был уверен: со временем лейтенант найдет себя. А тот, видя к себе снисходительное отношение командира, месяц за месяцем топтался на одном месте, а то и вообще недорабатывал. И только недавно, когда Бронин, новый командир дивизиона, твердо напомнил всем о долге, личной ответственности каждого на своем конкретном месте, стал задумываться. И в итоге начал по-новому смотреть на подчиненных. Значит, в ошибках Губанова виноват прежде всего он, командир батареи. Поняв это, Алешин повернул тему беседы, повел речь о другом.

— Понимаешь ли, Игорь Олегович, когда я начинал свою службу, а было это пять лет назад, тоже, не стану лукавить, чувствовал себя не очень-то твердо. Но спасибо комбату. Он как-то посоветовал мне: «Ты, говорит, командовать-то командуй, но и у людей учись. Без этого настоящим офицером не станешь!» Я внял его совету, так и делаю. И откровенно скажу: вот уже два года сам командую батареей, но добрых советов своих подчиненных не чураюсь, учитываю их. А разве у вас во взводе сержанты не имеют добротного опыта? Имеют, да немалый! Они же каждого человека, как говорится, до косточек знают. Ведь это настоящий клад, а не просто помощники…

— Я пытался с ними искать контакт, Алексей Дмитриевич, — признался Губанов. — Искал, но не нашел. Не получилось. Теперь, правда, с Китаевым взаимопонимание вроде бы налаживается. Но вот Иванушкин и Лименюк для меня загадка — они какие-то нелюдимые.

— Еще бы, — горько улыбнулся Алешин. — За последние два месяца вы им столько взысканий объявили, сколько у них и за полтора года не было.

— Но ведь надо же наводить во взводе порядок! — горячо, даже резко возразил Губанов.

Алешин пристально посмотрел лейтенанту в глаза. Он, конечно, знал, что ответить подчиненному. Знал и то, как понятнее, доходчивей изложить свою мысль. В этом отношении опыта у него хватало. Но голос молодого офицера прозвучал раздраженно, с обидой, а это озадачило и насторожило комбата.

— А что, если попробовать решить задачу с другого конца? — неожиданно спросил он.

Лейтенант не сразу понял, о чем речь, куда клонит комбат.

— Как это?

— А вот так, — добродушно улыбнулся Алешин и пояснил: — Надо бы не плохих солдат без конца наказывать, а хороших поощрять. Впрочем, слова «плохие» и «хорошие» солдаты — неточные слова. Есть просто солдаты. Советские солдаты. Советские люди. Наши, Игорь, с тобой ровесники. Личности! И у каждого солдата, убежден, хорошего в душе гораздо больше, чем чего-то плохого. Вот и надо опираться на хорошие, лучшие черты характера человека. Надо поднимать авторитет передовых воинов. Надо ставить их в пример другим. И в итоге добиваться того, чтобы за ними пошел, потянулся весь взвод. Как считаешь, Игорь Олегович?

Губанов в ответ улыбнулся:

— Все правильно. Нет у меня возражений.

— Ну вот и хорошо, — заключил разговор Алешин. — Вы собирались идти в столовую? Нам, значит, по пути. А по дороге я расскажу вам кое-что о подвиге капитана Кузнецова…

И после этого разговора на плацу Алешин не упускал случая, чтобы вновь и вновь побеседовать с лейтенантом, особенно о его взаимоотношениях с людьми. Губанов вроде бы стал внимательнее к подчиненным. Но настоящего, душевного контакта с ними у него, увы, еще не получалось. Солдаты, как и раньше, вели себя по отношению к нему замкнуто, отчужденно. Они по-прежнему старались обращаться к нему как можно реже. Стоило, скажем, после занятий прозвучать команде «Разойдись!», и Губанов оставался один. Даже смеялись солдаты каким-то своим шуткам в стороне от него.

Один, словно перст, с горечью думал о Губанове Алешин. Долго ли он так протянет? Когда же он созреет как командир?

Лейтенант сам пришел к командиру батареи. Но теперь это уже не был тот слепо верящий в свою «правоту» человек, с которым Алешин разговаривал тогда, на плацу. С застенчивой улыбкой и как-то очень просто, без позы и всякой нарочитости он сказал:

— Тяжело на душе, Алексей Дмитриевич. Вот вы мне говорили тогда… Все помню — слово в слово… Пытаюсь что-то делать, пробую, но не получается… — Он застенчиво улыбнулся: — Неудачник, видно, я. Никаких, знаете ли, сдвигов не вижу…

— Э, нет, батенька, свет Игорь Олегович, — весело возразил Алешин, которого искренне тронула, обрадовала застенчивая улыбка Губанова, — не соглашусь с вами. Что вы? Сдвиги есть и притом огромные! Раз пришли ко мне с разговором, значит, поверьте мне, стоите на правильном пути. И это — самое главное.

Лейтенант благодарно посмотрел на командира:

— А что же все-таки делать?

— Прежде искать! Искать подход к каждому человеку. Искать, как говорится, ключик к сердцу солдата. Вот, скажем, Китиков. Вы разобрались с ним?

— Пробую. Но он, мне думается, как бы это сказать… Неисправим, что ли.

— Неисправимых — нет!

— Теоретически — да, а практически… — лейтенант безнадежно развел руками.

— И практически нет! — рубанул ладонью по столу Алешин. — Признать человека неисправимым — значит, унизить его. Вы читали, надеюсь, «Педагогическую поэму» Макаренко? Вчерашние беспризорные, малолетние преступники через полгода, год становились нормальными людьми. Не просто нормальными — прекрасными. А почему? Потому что Антон Семенович верил в их исправимость. Верил в силу добра над злом. Верил в возможности коллектива. Как же мы имеем право не верить в становление солдата? Если не одолеем этот червь сомнения, то надо снять с себя офицерские погоны и честно признаться: не способен, дескать. Но кто сказал, что вы, Игорь Олегович, неспособный воспитатель? Кто? Нет таких! Вы сами вышли на верный фарватер. Вот и держитесь его! — Алешин успокоился, встал из-за стола, подошел вплотную к Губанову, положил ему руку на плечо. — Я верю в вас, Игорь, всем сердцем верю! А что касается Китикова… — В глазах комбата вспыхнули задорные искорки. — Давайте вместе воспитывать Китикова. Согласны?

— Согласен, — просиял Губанов.

Верный принципу больше доверять делам, а не словам, Алешин уже на следующий день нашел возможность повстречаться с Китиковым. Тот сидел в пустой казарме на краю кровати. Был он белоголов, небольшого росточка. Заметив комбата, нехотя встал, медленно опустил руки по швам. Взгляд угрюмый, исподлобья: наказывайте, мол, мне все равно.

Но комбат не стал торопить события:

— Что же это вы, Китиков, бывалый солдат, а на кровати сидите?

— Виноват…

— Какая уж тут вина? Мелочь. Прошу вас: зайдите ко мне. Но прежде, конечно, приведите все в порядок.

— Есть! — четко ответил солдат.

И в потеплевших глазах его Алешин увидел недоуменный вопрос.

Нет, Алешин, естественно, не ожидал от одной-двух встреч и бесед с Китиковым быстрого и ощутимого результата. И все-таки первый разговор с ним оставил у офицера горький осадок в душе. Солдат все больше отмалчивался, а если и отвечал, то скупо, односложно. Например, на вопрос командира, почему у него, специалиста второго класса, служба сейчас идет через пень-колоду, Китиков уронил лишь фразу: «Стараюсь — не получается».

«Стараешься? — размышлял Алешин, меряя шагами узкую и длинную комнату штабной канцелярии. — Ничуть ты, парень, не стараешься! Потому-то и не получается, все идет кувырком. А ведь еще совсем недавно таким исправным, исполнительным, инициативным был солдатом. Хорошим был солдатом — любо-дорого смотреть. Что же это тебя так перевернуло? Что мешает?»

Ходил, ходил, потом, что-то решив про себя, крикнул в полуоткрытую дверь дневальному:

— Полякова — ко мне!

Пришел ефрейтор Поляков. Старший лейтенант спросил его сразу, без предисловия:

— Скажите, комсгрупорг, что у рядового Китикова сейчас лежит на сердце?

— Камень, — ответил Поляков, не задумываясь. — И притом тяжелый.

— Ишь ты, — удивился Алешин. — А откуда же он, камень этот тяжелый, взялся-то?

Комсгрупорг объяснил:

— С женой у Китикова, товарищ старший лейтенант, какие-то нелады. Он ее, понимаете ли, любит, очень любит, а она его письмами перестала баловать. Вот он и задумался, загрустил, стал переживать. Мало ли что там может быть… А тут наш лейтенант ему наряд вне очереди объявил. Потом сразу два…

— Та-ак…

То, что Китиков женат, Алешин знал. Знал лишь факт — и только. А здесь надо знать все. Вопрос-то непростой — деликатный. Однако, как к нему подступиться?

Вторая беседа с солдатом тоже не дала больших результатов. И третья… Но что-то все-таки стало проясняться. Как-то старший лейтенант показал Китикову фотографию любимой девушки.

— Собираюсь вот жениться. Хватит бобылем ходить. Вам, как человеку женатому, хочу по секрету портрет невесты показать. Вот…

Алешин показал фотокарточку Ольги и продолжил свою мысль:

— Женатые, как я слышал, невольно становятся тонкими психологами. Посмотрят в лица жениха и невесты и могут точно предсказать: будут те счастливы или нет? Вот и у меня к вам этот вопрос.

Китиков внутренне напрягся. Осторожно взял снимок. Внимательно вгляделся в него.

— Да, — вздохнул он, — красивая у вас невеста.

И опять вздохнул — тяжело и горько.

Алешин засмеялся:

— Моя невеста хорошая, а вы вздыхаете?

Китиков помрачнел:

— Я не поэтому… Просто я… — он не находил нужных слов, маялся. — Вы, конечно, с нею будете счастливы… Но вот я… Одним словом, товарищ старший лейтенант, — выпалил он вдруг, — нет на свете любви. Не было и нет! Выдумали ее…

— Как это — нет? — возразил Алешин. — Почему это выдумали? Нет, дорогой мой товарищ, с вами трудно согласиться. Лично я убежден, что настоящая любовь есть. Как же без нее?

— Значит, вы — особый человек, если верите…

Сказав так, Китиков снова вздохнул. Алешин не стал больше дискутировать, не стал продолжать разговор. Только заметил:

— Давайте, Павел, как-нибудь еще раз вернемся к нашему спору. Согласны?

— Согласен, — не очень-то уверенно ответил солдат, но в глазах его засветилось затаенное изумление — никогда прежде не называл командир батареи своего подчиненного по имени.

После того разговора Алешин уже точно знал, какой камень на душе солдата. Он вызвал Губанова, все объяснил ему и в заключение сказал:

— Так что, Игорь Олегович, и вы и я плохо знаем еще своих подчиненных. Не так ли? Вот и поручаю вам как можно оперативнее и побольше узнать о личных делах Китикова. Это нужно, сами понимаете, не для праздного любопытства, а во имя солдата, ради него самого, для молодой семьи.

Вскоре кое-что прояснилось.

Около двух лет назад, сразу после окончания ГПТУ, Китиков был направлен на кондитерский комбинат слесарем-наладчиком. Там и повстречал он Лену, которая с первого взгляда лишила его душевного покоя. По характеру Китиков рос угрюмым, нелюдимым. Оно и понятно. Воспитывался без отца. Да и мать не очень-то следила за ним. Так что ласки он почти и не видел. А тут такое светлое чувство вдруг проснулось в нем. Огромное, волнующее, настоящее. И что важно — не одностороннее, не безответное. Словом, пришла любовь. Поженились они. Только пожить им вместе довелось совсем мало — призвали Павла в армию.

Говорят, что разлука и закаляет, и проверяет чувства. Верно говорят. Все это Павел испытал на себе. Полгода приходили от Лены письма. Были они ласковые и нежные. И легко, радостно было на сердце молодого солдата. Но потом вдруг письма перестали приходить. Месяц их нет, второй, третий… В чем дело? Узнал через друзей, что жена жива, работает. Что же приключилось с ней? Почему не пишет?

— Почему она не пишет? — спросил Алешин у Губанова. Но взводный лишь развел руками:

— Ничего не понимаю, Алексей Дмитриевич. Что будем делать?

— Прежде всего закажите телефонный разговор с кондитерским комбинатом. Кого спросить? Лену, конечно. Если не ответит — любого.

К телефону подошла какая-то Екатерина Васильевна — бригадир. Алешин обрушил на нее град вопросов:

— У вас работает Елена Китикова? Что с ней? Нет, не родственник… У нее, как вы знаете, муж — солдат. Да, он служит у нас. Нормально-нормально… Только вот жена ему перестала письма писать. Что случилось с ней? Другого, может, себе нашла? Нет, я не вторгаюсь в чужую семью. Наоборот. Хочу им помочь. Да, я командир рядового Павла Китикова. Конечно, прошу быть со мной вполне откровенной…

— Не беспокойтесь, товарищ командир, — неслось из далекого города. — Наша Леночка девушка скромная. Да, да, и очень порядочная. Только вот часто болеет, бедняжка… Что? Не слышу! Что вы сказали?

— Поговорите с ней, пожалуйста, Екатерина Васильевна, — кричал в трубку Алешин. — Правильно, как мать с дочкой. Спасибо вам. Я еще позвоню…

Через день снова был разговор с незнакомой, но, по всему видать, очень душевной Екатериной Васильевной. Но, к сожалению, ничего определенного так и не удалось узнать.

— Молчит почему-то наша Лена, — сказала бригадир. — Замкнулась в себе и молчит. Не обидел ли ее ваш солдат, товарищ командир?

— Мой солдат сам ходит мрачнее тучи, — ответил Алешин.

Так ничего и не выяснив, Алешин и Губанов пошли к командиру дивизиона — посоветоваться.

Узнав, в чем дело, майор Бронин пригласил в кабинет замполита капитана Чугуева. Начали думать сообща.

Лейтенант Губанов, чувствуя себя виновником всей этой истории, попытался все спустить на тормозах:

— А не слишком ли мы далеко заходим, желая помочь солдату?

Бронин посмотрел на него строго и удивленно:

— Мне странно слышать этот вопрос, лейтенант. В помощи солдату нельзя зайти, как вы выразились, «слишком далеко». А вот в нанесении ему душевной травмы зайти далеко очень даже просто. Не так ли?

— Так, — смутился Губанов. — Я просто думал…

— Думать надо было раньше, — отрезал майор. — И не просто. И не вообще. Не абстрактно. А вполне конкретно. О каждом своем подчиненном. И это не просьба — первейший ваш долг!

В натянутой тишине Бронин прошелся по кабинету. И опять обратился к Губанову, но говорил не только ему — всем:

— Когда мы наконец усвоим азы нового мышления? Секунды, километры, тонны — все это день вчерашний. За разговорами и делами о нормативах, цифрах и показателях мы едва не упустили самое главное — человека. Воина! Солдата! Именно он, его душа — вот самый центр, вокруг которого должно вертеться все остальное. А вы… У меня такая идея, — уже спокойно сказал Бронин. — Вы, Губанов, сейчас же напишите Лене теплое письмо. Объясните, как переживает Китиков. И попросите ее написать нам, в чем дело?

Воскресенье выдалось солнечное, теплое. Позавтракав, Оля сходила в аптекарский киоск, что был на станции, принесла маме лекарство, которое ей выписал врач, заварила плоды шиповника. Накормив и напоив больную, попросила:

— Можно мне, мамочка, на водопад сходить, искупаться хочется!

— Иди, дочка, иди, — устало ответила Зинаида Павловна. — Сейчас Нюра с Васей придут. Не беспокойся.

Выходя из калитки, Оля встретилась с мамиными гостями — тетей Нюрой и дядей Васей.

— Ты куда, Оля, погодь. — Тетя Нюра загородила ей дорогу, забросала вопросами: — Как там мама? Есть ли температура? Что надо принести?

— Ей лучше. Температуры нет, но сердце ноет. А приносить ничего не надо. Спасибо! Заходите, пожалуйста. Она вас ждет.

— Да ты погодь, говорю, — снова остановила ее тетя Нюра. — Сегодня твой придет. Алешин. Он еще с вечера рубашку стирал. А сегодня ни свет ни заря гладил. Бронину звонил, просил, чтобы тот захватил его на станцию. У командира сегодня жена с сыном приезжают.

Оля почувствовала, как учащенно забилось сердце и на щеках заалел румянец.

— Да не волнуйся ты, — тетя Нюра похлопала своей шершавой ладонью девушку по щеке. — Любит он тебя. Любит.

Чтобы скрыть радостное чувство, Оля быстро побежала в сторону водопада.

— Вот егоза, дай бог ей счастья! — Василий Иванович одернул китель и, взяв жену под руку, повел в дом Романовых.

Оля пришла в себя лишь у водопада. Присев на большой гладкий камень, она пригоршней зачерпнула из бурлящего потока воды и плеснула ее в свое разгоряченное от бега и волнения лицо. Ключевая вода и обожгла, и приятно охладила. Ойкнув от удовольствия, девушка еще несколько раз обрызгала лицо, потом долго держала руки под холодной струей. «Авиценна учил: если хочешь быстро сбросить усталость, успокоиться, приободриться от житейских невзгод, подставь ладони под струи холодной воды», — вдруг вспомнила она слова Алексея и почувствовала, что, действительно, к ней возвращается душевное равновесие.

Вот уже два года, как она оставила Ленинградский торговый институт и живет здесь, возле мамы, которая все еще не может оправиться от обширного инфаркта. Полгода она была прикована к постели, и Оля постоянно находилась рядом. Что только она ни передумала в те долгие и томительные ночи. Вспомнилось, как в один из вечеров ушел из дому отец. Молча собрал в чемодан свой слесарный инструмент, сверху положил книгу Ильфа и Петрова, сказал: «Бывайте…» — и исчез за дверью. Мама простояла всю ночь у окна. Лишь когда закукарекали петухи и заалела узкая полоска на небе, она тихо промолвила: «Судьба…»

На другой день Оля узнала, что отец много лет любил другую женщину. Тайком встречался с нею. А когда дочь окончила десятилетку, он открыто сказал об этом маме. Она не стала его удерживать, хотя и крепко любила.

Сколько Оля помнит, мама всегда решала все быстро и бесповоротно. Но потом очень переживала случившееся, казнила себя за чрезмерную гордость. Порой она просыпалась среди ночи, подходила к окну и долго стояла, всматривалась в ночь. «Мамочка, поплачь, легче будет», — подходила к ней Оля, ласкала ее, целовала лицо…

Но однажды мама все же заплакала. Это случилось, когда Оля приехала на лето после окончания первого курса института и поведала ей о том, что собирается выходить замуж за однокурсника Колю Ершакова. «Ты знаешь, мамочка, какой он умный и ласковый, заботливый и красивый. Он сделал мне предложение…» — обняв маму за шею, нашептывала она и вдруг увидела на ее щеках слезы.

Оля растерялась, побежала за водой. «А в любви он тебе признался?» — отпив из стакана глоток, спросила мама и долго, внимательно разглядывала дочь, ее глаза, брови, губы, щеки.

Больше о замужестве Оля и не заикалась маме. Но в отношениях между ними словно холодок пробежал. Мама замкнулась в себе, стала рано уходить на работу и поздно возвращаться домой. «Она избегает продолжения того разговора», — поняла Оля и сама больше не напоминала о нем, хотя в сердце девушки все настойчивее стучался вопрос: как же поступить? Вначале она хотела настоять на своем, убедить маму, что Коля самый, самый… и уехать к нему, в Ленинград. Потом ей стало жаль маму. Как же она останется одна? Без дочки. Без ее ласки и заботы. И она решила: никуда не поедет. Если Коля любит, то поймет и сам приедет.

Ершаков не приехал. А когда 29 августа, накануне нового учебного года они встретились, Коля холодно поздоровался и отошел от нее…

Тот первый день их встречи проходил для Оли как в тумане. Она все видела, все слушала, улыбалась, согласно кивала головой, но ничего не соображала. Ей не верилось, что Коля может вот так холодно и равнодушно пройти мимо нее, будто ее и нет, будто и не было бессонных ночей, горячих поцелуев, не было ничего, будто они чужие люди. Потом настала ночь. Долгая, темная, одинокая. Оля, сославшись на усталость, рано легла в постель, но так и не уснула до утра. Она впервые столкнулась с неверностью любимого человека.

Оля всегда осуждала черствость, равнодушие, зазнайство, предательство. Людей, наделенных этими качествами, она старалась избегать. И вот теперь таким оказался ее Ершаков. «Умный, ласковый и заботливый».

Что же произошло? Может, он не может простить ей то, что не приехала к нему, как обещала? Но ведь она и телеграмму дала, и четыре письма написала, в которых все объяснила. Он должен был ее понять. Должен! А вот, значит, не понял. Или не захотел понять…

За всю ту долгую ночь Оля так ни разу и не заплакала, хотя горечь подступала к горлу не один раз. Когда становилось совсем плохо, и слезы вот-вот вырвутся помимо ее воли, она начинала думать о маме, о том, как тяжело ей одной там, на станции…

Утром она встала раньше всех. Умылась, оделась, долго рассматривала себя в зеркало. Первой пришла на лекцию. Увидели Олю подруги, подивились ее внешнему облику. Слишком строгой и суровой стала обычно веселая и беззаботная студентка. А вечером Оля получила телеграмму. Дядя Вася со всей своей солдатской прямотой сообщал: «Немедленно приезжай, у мамы инфаркт». И она бросила все: институт, друзей, Колю.

Прошло два года. Забыла ли она Ершакова? Нет, не забыла. Нередко Оля думала о нем, иногда он снился ей ночами. И по утрам, когда она доставала фотоснимок Николая, сердце ее ныло сильно и тревожно стучало, а память как наяву воскрешала его улыбку, речь, живые и умные глаза. Да, Ершаков и теперь в ее сердце занимал очень много места. Он продолжал жить в ее сознании.

А Алешин? Ей казалось, что она готовится перешагнуть в иной мир. Разрушить невидимый барьер времени, оставить за этим барьером все то, что связывало ее с Николаем.

«Глупо, — успокаивала она себя. — Прежнего не вернешь, это урок на всю оставшуюся жизнь». И тут же возникало сомнение: «А что если и у Алексея чувства ненастоящие? Ведь ни разу толком даже и не поговорили друг с другом. Все на полусерьезе. Будто боимся признаться друг другу. А может, и впрямь боимся? Разве я убеждена, что Алешин испытывает ко мне серьезное влечение? Разве исключено, что он здесь, на этой отдаленной точке, в этой суровой и нелегкой военной жизни, просто ищет утешения, женской ласки. В этом ничего противоестественного нет. И стоит ли себя обманывать?»

А если с его стороны это серьезно? Если это настоящая любовь? Ведь и она к Алексею неравнодушна. Но ведь он не все знает о том, что у нее был Ершаков. И родители его, конечно же, ни о чем не знают. И неизвестно еще, как все это воспримет мама. Ох и трудно же будет ей, когда узнает, что кроме нее есть Алексей».

Подумав так, Оля вдруг с отчетливой яркостью поняла, что Алешин уже вытеснил из ее сердца Ершакова, что она решилась и теперь вот будет с нетерпением и душевным трепетом ждать этого большого, сильного и дорогого ей человека…

К вокзалу уазик подкатил всего за несколько минут до прибытия поезда. Алешин резво выскочил из машины, помог Бронину завернуть в целлофан васильки, которые они собрали в поле, по дороге на станцию.

— Быстрее, поезд показался, — Бронин прижал к груди цветы, поспешил на перрон.

Алешин показал водителю, как ему лучше подъехать к выходу из вокзала, тоже пошел к поезду.

Нужный вагон оказался в центре состава, и Бронин сразу увидел в окне жену и сына. Они уже заметили его, махали руками, широко улыбались и что-то говорили. Что, не было слышно. Да это и не имело для Бронина никакого значения. Главное, что они, его самые дорогие люди, здесь. Крепко прижимая к кителю цветы, Бронин смотрел на них и также широко улыбался.

— Я — сейчас, помогу им, — метнулся Алешин через распахнутую дверь в вагон.

— Стой! Я сам, — остановил его Бронин.

В это время в узком коридоре вагона показался сияющий Лешка и с криком «Папочка!» бросился к Бронину на шею. Алешин обошел обоих, поздоровался с Верой Ивановной, скромно стоявшей рядом и терпеливо ожидавшей, когда нацелуются отец и сын, взялся за чемоданы.

Уже ушел поезд, уже все бронинские вещи были загружены Алешиным в уазик, а Виктор Павлович продолжал стоять на перроне и попеременно прижимать к себе то сына, то жену. Чтобы не мешать их семейному счастью, Алексей вернулся к машине, предупредил водителя, чтобы его не ждали, и быстро пошел по уже знакомому ему маршруту к площади Героев, рядом с которой был дом Романовых.

На стук в дверь неожиданно ответил густой мужской бас: «Да, да, входите!» Рука Алешина, тянувшаяся к ручке двери, повисла в воздухе. «Интересно, кто же может быть у Оли», — подумал он, чувствуя, как сильно и часто забилось сердце. «Ну кто там, заходите!» — послышалось вновь, и дверь распахнулась.

Алешин сразу узнал старшину соседней батареи прапорщика Нестеренко. Мгновение с удивлением смотрел на него, потом поздоровался:

— Здравствуйте, Василий Иванович!

— Здравствуйте, Алексей божий человек! Что же вы стоите? Заходите.

Все еще недоуменно косясь на дядю Васю, Алешин прошел в дом, тщательно начал вытирать в сенях о половик ноги.

— Так и до дыр тереть можно. Смелее! — легонько подтолкнул его Нестеренко.

Пригнув голову, чтобы не удариться о косяк, Алешин вошел в большую, светлую и чистую комнату, посреди которой стоял стол с красивым тульским самоваром. За столом чинно восседала тетя Нюра. Ее длинные седые волосы, обычно собранные на макушке в тугой пучок, были разбросаны по плечам. Она пила чай. Щеки ее раскраснелись, в глазах застряла смешинка. И вся она выглядела молодо, крепко. Алешин даже растерялся — он привык видеть тетю Нюру вечно озабоченной, вечно занятой, вечно сварливой.

— Здравствуйте, — поздоровался он с ней. — Я, собственно, к Оле.

— Здравствуй, соколик, — ответила тетя Нюра и уставилась на него долгим, лукавым взглядом.

— Проходи, сынок, присаживайся, — тихий и слабый голос заставил Алешина быстро обернуться: из боковой комнаты показалась Зинаида Павловна. Бледная, с осунувшимся лицом, она медленной шаркающей походкой прошла к столу, тяжело уселась на стул. Темно-зеленая кофта еще больше подчеркивала ее болезненный вид. — А Оленьки нет. Она погулять пошла. Но скоро, верно, придет. Хотите чайку?

— Спасибо, — Алексей неуклюже потоптался, оглядел стену, куда можно было бы повесить фуражку и, чувствуя на себе взгляд присутствующих, густо покраснел.

Выручил Нестеренко. Он взял из рук Алешина фуражку, поднес к столу ажурный стул и, указывая на него офицеру, сказал:

— Садитесь рядом. Здесь пока чаю не отведаете, не выпустят.

Зинаида Павловна налила ему из самовара большую кружку кипятку, взяла чайник с заваркой, спросила:

— Вы крепкий пьете?

— Да, покрепче, пожалуйста.

— А варенье какое предпочитаете? Здесь вот — черная смородина. Здесь — клубничное. А может, с сахаром? — Зинаида Павловна взяла розетку, вопросительно посмотрела на Алексея.

— Спасибо. Я несладкий пью.

— А жаль, — вмешался в разговор Нестеренко. — Чай без варенья, что пиво без тарани. Подсыпь-ка мне, Павловна, клубничного.

Алешин отпил глоток чая и с удовольствием причмокнул: Зинаида Павловна клала в заварку мяту, липовый цвет и еще какие-то травы, что придавало напитку удивительно приятный аромат.

— Вы откуда родом, Алеша? — поинтересовалась тетя Нюра.

— Из Томска. Сибиряк, — ответил Алешин. Взгляд его зацепился на большом портрете Оли, что висел на стене между окнами. На нем она была сфотографирована в простеньком белом платье, с букетом алых гвоздик, которые ярко выделялись на цветном снимке. Оля смотрела с портрета большими и чистыми глазами. На ее губах застыла чуть заметная улыбка. Девушка будто удивлялась, почему это ее фотографируют?

Проследив за взглядом офицера, Зинаида Павловна пояснила:

— Это Василий Иванович заснял, когда Оленька на выпускной вечер собиралась. Она, как и обещала мне, десятилетку с похвальной грамотой окончила. А у вас, Алексей, родители в Томске живут?

— Да. Отец более тридцати лет токарем работает. Мама — воспитатель в детском садике. Есть еще младшая сестренка. Она с ними живет, в техникуме учится. А я вот выбрал иную профессию — Родину защищать.

Алешин помолчал минуту, сделал два глотка и, не отрывая взгляда от чашки, вновь заговорил:

— С Олей знаком давно. Но вот разглядел ее… — он вновь отхлебнул из кружки чаю, — узнал характер, ближе пригляделся, что ли, месяца полтора назад. Помните, вы нас тогда к памятнику павшим послали?..

Зинаида Павловна молча кивнула.

— Вот с тех пор мы и встречаемся. А сегодня, Зинаида Павловна, я приехал не только к ней, но и к вам. — Алексей поставил на стол чашку и, глядя на портрет девушки, продолжил: — Мне нравится Оля. Я… люблю ее. Сделал ей предложение. Но она не ответила, потому что любит вас, не хочет с вами расставаться. Вы — мама. Самый родной, самый святой для нее человек. Вот я и прошу у вас ее руки.

В комнате стало тихо и напряженно. Тетя Нюра осторожно опустила блюдце с чаем на стол и мечтательно уставилась на Алексея. Василий Иванович, кашлянув в кулак, начал рассматривать свои большие, крепкие пальцы рук, в кожу которых намертво въелись ружейная смазка и пороховая копоть. Еще больше побледнела Зинаида Павловна. Не успев наполнить розетку дяди Васи вареньем, она так и застыла — в одной руке чайная ложка, в другой — розетка.

В этот момент дверь широко распахнулась, молодо и задорно прозвучало:

— А вот и я!

Влетев в комнату, Оля увидела Алешина и остановилась. Немую сцену она восприняла по-своему, решив, что Алексей только пришел и еще не нашел общей темы разговора.

— Мамочка, это Алексей, — начала она представлять Алешина и вдруг умолкла: в глазах мамы она увидела слезы…

Прошла неделя, вторая, третья после того, как Алешин послал письмо жене Китикова. Ответа все не было.

— Может, в отпуск его отправить? — предложил Губанов. — Пусть съездит к жене, выяснит отношения. Но разрешат ли? Дурная слава — не дым. Долго следом тянется. Давайте все же обратимся к майору Бронину.

— Будь что будет. Схожу, объясню, — подхватил эту мысль Алешин.

Майор Бронин разрешил, и Китиков поехал выяснять отношения.

Пыль еще не осела за колесами машины, которая увезла солдата на вокзал, а Алешин уже звонил на кондитерский комбинат, где работала Лена.

— Там к вам рядовой Китиков едет. Жену проведать. Так что отпустите ее на пару дней.

— Ладно, отпустим. Неужели вы о каждом своем солдате так печетесь? А может, он родственник вам?

— Да, как сказать. Наверное, это так. Все мы в армии — родственники.

Сказал, а после шел и все думал. Действительно, если разобраться, каждый доверенный офицеру юноша — все равно что брат. Иное дело — в суете служебной мы порой забываем об этом, а забывать не надо!

Вернулся Китиков из отпуска весь просветлевший, радостный. Все у него в руках горело. За месяц — две благодарности от лейтенанта Губанова получил. Алешин тоже облегченно вздохнул. Ну вот, ожил человек. На очередной тренировке все цели обнаружил на предельной дальности. Майор Бронин ему тоже благодарность объявил. Вроде все наладилось. Но через пару недель солдат захандрил. Вызвал его Губанов, вспылил:

— Вы ж помирились.

— Так точно.

— В чем же дело?

— Опять не пишет…

— Ничего, Паша, не горюй. Может, приболела немножко. Разрешаю сходить на пару часов на переговорный пункт.

Павел Китиков вернулся хмурый:

— В больнице она была. Сегодня вечером на юг в санаторий едет. Завтра утром будет проезжать мимо нашей станции. Может, разрешите, товарищ лейтенант, еще раз повидаться с ней. Хоть на вокзале. Вагон я знаю — четвертый…

— Подумаем… — Губанов метнулся к Алешину.

Тот, выслушав все, позвонил Бронину.

Командир дивизиона отозвался сразу, но когда узнал о предложении Алешина отпустить еще раз солдата к жене, пробурчал:

— Стоп! Стоп! Не спешите… Нам эту волынку кончать надо. Не могут сами наладить — попробуем помочь. Вот что, Алексей Дмитриевич, задание лично вам подъехать к поезду, не прозевать, перехватить, привезти ко мне.

…И вот в кабинете майора Бронина сидит молодая женщина. Красивая. Только глаза грустные.

Смотрит на нее офицер, смотрит и пытается разгадать, что же за глазами этими кроется?

— Ну, скажи-ка, Лена, зачем ты мужа мучаешь?

Все ждали, что она выкручиваться будет, а Лена в слезы:

— Я болею все время… Ну и не хотела Павлу руки связывать. Он хороший. Семьей еще обзаведется. Права Мария Матвеевна, мама Павла: не пара я ему. Через полгода мне еще одна операция предстоит… Даже если все благополучно пройдет — детей у нас не будет. А какая семья без детей…

— Это вам тоже Мария Матвеевна говорит? — попросил уточнить Бронин.

— Да, — сквозь слезы ответила Лена. — Врачи многозначительно молчат. Но я-то знаю…

— Ничего вы не знаете, — Бронин осторожно тронул широкой ладонью пушистые Ленины волосы. — Чудачка ты. Он же любит. И наплевать ему на все ваши болезни.

Обернувшись к Алешину, Бронин поручил ему:

— Позвони Елизавете Павловне, попроси ее задержаться в поликлинике. Мы с Леной зайдем через часок.

Увидев настороженный взгляд женщины, Бронин пояснил:

— Елизавета Павловна кандидат медицинских наук, жена нашего командира. Она более десяти лет работала гинекологом в одной из центральных московских больниц.

Потом приказал посыльному:

— Вызвать рядового Китикова.

И когда тот пришел и остановился в растерянности на пороге, офицеры вышли из кабинета, тихонько прикрыли за собой дверь.

…На следующий день Лена уезжала. Румянец выступал на ее щеках. На пухлых губах застыла улыбка. Алешин и Губанов вместе с Китиковым провожали ее.

Когда последний вагон пассажирского поезда скрылся в лесном массиве, Китиков посмотрел на офицеров, стоящих чуть поодаль, и взволнованно сказал:

— Спасибо. Я этого никогда не забуду.

МОЛНИЯ НАД ПОЛИГОНОМ

Прошел месяц. Дивизион Бронина на учении прикрывал второй эшелон наступающих. Обстановка складывалась так, что ему неоднократно приходилось прямо на марше отражать нападение воздушного «противника». С временных огневых позиций ракетчики-зенитчики видели, как двумя стальными реками шли вперед танки. Где-то вдали полыхали зарницы, слышались громовые раскаты: там шли в атаку мотострелковые части. Танкисты должны были развить успех первого эшелона. И от них, ракетчиков ПВО, во многом зависело его организованное вступление в бой.

— Смотри, Тимонин, не оплошай, — наставлял сержант Китаев оператора. — Негоже перед товарищами по оружию в грязь лицом ляпнуться.

— Комар не пролетит! — в голосе Тимонина слышались уверенность и спокойствие.

Четыре раза «противник» пытался нанести удар с воздуха по наступающим и четыре раза дивизион срывал его намерения. На разборе учения майор Бронин видел карту налета авиации «синих» и с удовлетворением отметил, что его подчиненные действовали уверенно.

— Дивизион ПВО, прикрывавший второй эшелон мотострелковой дивизии, задачу выполнил на… — генерал, руководитель учения, нашел взглядом командира зенитного ракетного дивизиона, одобрительно кивнул ему и закончил фразу громче обычного: — четыре с плюсом.

После разбора командир дивизиона майор Бронин объявил личному составу дивизиона благодарность.

Люди восприняли это поощрение по-разному. Одни с радостью, другие сдерживали свои эмоции: ведь без недостатков не обошлось. Особенно на первом этапе учений, когда совершался ночной марш. Среди этих «сдерживающих эмоции» был и старший лейтенант Алешин. После партийного собрания, на котором коммунисты его справедливо раскритиковали, он стал более взыскательно оценивать действия подчиненных, сам проявлял завидное усердие в службе.

Бронин видел это, но с выводами не спешил. После одной из тренировок он спросил у начальника штаба дивизиона капитана Колтевского:

— Как вы расцениваете рвение Алешина?

— Пока никак. Если у него открылось второе дыхание — хорошо. Но, возможно, это рвение временное, рассчитанное на показуху?

Виктор Павлович промолчал. Надеялся на лучшее и инициативу комбата поощрял. С интересом он слушал старшего лейтенанта и после только что прошедших учений. А закончил Алешин свой доклад неожиданно:

— Поддержите новую методику тренировок операторов? Дело стоящее…

— Оставьте тетрадку. Я познакомлюсь с вашими заметками вечером.

Бронин со своим заместителем по политической части после ужина углубились в чтение плана-проспекта. Новое оказалось в том, что каждое практическое занятие или тренаж в батарее делились на две части. Первая — индивидуальная работа операторов, вторая — в составе всего расчета. Майор сразу понял, что эта методика позволит повышать выучку не только отстающих операторов, но и хорошо успевающих солдат и сержантов.

— Попробуем, — решил Бронин.

Попробовали. Новая методика уплотняла учебное время, повышала качество тренировок. Вскоре на заседании методического совета командир дивизиона вышел с предложением усовершенствовать эту методику и внедрить во всех подразделениях.

Через несколько дней в кабинет Бронина влетел капитан Колтевский. Потрясая над головой записной книжкой, он выпалил:

— Не может такого быть!

— Успокойтесь, Николай Миронович! В чем дело?

— Вот посмотрите данные по батарее Алешина.

Бронин взял блокнот, глянул в цифры. Если им верить, в первой батарее на 25 процентов перекрыли один из трудоемких боевых нормативов.

— Разберемся!

Виктор Павлович поспешил в подразделение. Лично проверил действия ракетчиков. Все подтвердилось. Начал выяснять, за счет чего сэкономлено время? Оказалось, рационализаторы батареи внедрили приспособление, облегчающее труд номеров стартовых расчетов.

— Кто же такой мастеровой? Ведь с помощью этой штуковины крышку контейнера расчет закрывает вдвое быстрее. Не так ли?

— Так точно. Это дело рук рядовых Тимонина и Гонтаря. А теперь посмотрите вот сюда. Видите фару?

— Вижу. А что она дает?

— Вот и я думал, для чего она нужна? Китаев доказал. Ночью она позволяет быстро ориентироваться, экономить время.

— Молодцы! А что еще?

— Есть и еще задумки. — Алешин пригласил Бронина подойти ближе к установке, начал объяснять предложение рядового Полякова.

Командир дивизиона внимательно послушал, еще раз посмотрел нехитрые солдатские приспособления. Поняв, что они сулят значительные преимущества при подготовке ракетчиков, сказал:

— В точку бьете. Дерзайте дальше!

И крепко пожал руку вдруг засмущавшемуся старшему лейтенанту.

— Радуете меня, Алексей Дмитриевич. Спасибо.

— Это вам спасибо, товарищ майор, — взволнованно произнес Алешин.

В штабе дивизиона Бронин еще раз посмотрел пометки в своей рабочей тетради, которые делал, слушал пояснения командира батареи. Да, продумал, постарался Алексей Дмитриевич. Бронин зашел к своему заместителю капитану Чугуеву.

— Как смотришь, если мы проведем в дивизионе слет рационализаторов и изобретателей? — спросил он политработника. — Настало время систематизировать все новое, передовое, что создано в батареях.

— Ну, слет — громко сказано, — улыбнулся Чугуев. — Совещание. Я — за, Виктор Павлович.

Сообща они наметили инициативную группу, которой поручили внедрять все созданное войсковыми умельцами в практику…

Быстро летело время, неумолимо приближая ракетчиков-зенитчиков к их главному испытанию — боевым пускам на полигоне. Вся жизнь в дивизионе шла планово, в четком учебно-боевом ритме. С утра до позднего вечера старший лейтенант Алешин был на позициях. Сам следил за экраном радиолокатора, управлял действиями подчиненных, задавал новую программу имитаторам. А потом допоздна в канцелярии батареи изучал итоги тренировок. Сегодняшние успехи его подчиненных были, конечно, лучше прошлогодних. Но хуже, чем в других батареях. Это огорчало, но не отчаивало. Алешин твердо верил, что догонит и перегонит соперников по социалистическому соревнованию.

Полностью отдавшись боевой учебе, Алексей Дмитриевич ни разу за последний месяц не встретился с Олей. А она присылала письма или записки два раза в неделю. В последней Алешин прочитал такие слова:

«Каждое воскресенье жду тебя в полдень на нашем месте. Прошло уже четыре таких воскресенья. Что случилось?»

Эту записку, переданную ему капитаном Чугуевым, Алексей Дмитриевич аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман, решив, что в это воскресенье он уж обязательно выберется из военного городка, встретится с Олей. И они подадут заявление в ЗАГС. О своем решении обзавестись семьей он письмом уже сообщил отцу и маме. Ответ пришел телеграммой. В ней было всего три слова: «Поздравляем. Когда свадьба?» А вот когда свадьба, об этом он и не думал. Скорее всего, после учений.

После учений… Проставляя в сводную ведомость итоги последней тренировки, Алексей вдруг подумал: а что, если его батарею не выведут на боевые пуски? Надо ведь кому-то оставаться в расположении дивизиона. Или еще хуже: на полигон допустят, а произвести пуск ракеты не доверят. От этой мысли у него неожиданно на лбу выступили мелкие бисеринки пота. Он отложил в сторону блокнот с записями, подошел к окну, широко распахнул его.

В канцелярию хлынул свежий и влажный осенний воздух. Запахло грибами. Алешин покосился на близлежащую березовую рощу, где, по словам начальника штаба дивизиона капитана Колтевского, грибов было видимо-невидимо. Глубоко вздохнул. Потом не спеша повернулся и вновь склонился над сводной ведомостью, продолжил проставлять напротив фамилий операторов цифровые показатели. По ним можно было судить о служебном росте каждого подчиненного. Старший лейтенант радовался, что люди за последний месяц интенсивной боевой учебы шагнули вперед, возмужали. Даже молодые операторы рядовые Тимонин, Гонтарь и Поваляев.

Тимонин… Полгода назад он старался казаться ниже, даже горбился нарочито. Хотел быть незаметным. Ни во что не вмешивался. Помнится, у него на глазах один солдат обидел другого. Так он отошел в сторону, отвернулся. Теперь стоит на правом фланге с высоко поднятой головой, строг и взыскателен к себе, комсомольский активист.

А каким был Гонтарь? Службу нес ни шатко ни валко. Предложили заметку в стенгазету написать — увильнул. Товарищ помощь попросил, он возмутился: «А мне кто помогал?» Сейчас Гонтарь работает по нормативам второго класса, помощник руководителя технического кружка.

К Поваляеву успех пришел легко. И в учебе, и в спорте. В личное время он всегда в кругу товарищей, главный заводила. Вместе с тем в его внешнем виде сквозило какое-то плохо скрываемое «возвышение» над другими. Высокомерный, говорили о нем. Но это было. Никто уже не говорит о его высокомерии. Товарищи знают, что это душевный, отзывчивый друг, всегда настроенный на шутку человек, готовый прийти другим на помощь. Ныне он спорторганизатор батареи, член комсомольского бюро дивизиона…

— Батарея, приготовиться к вечерней поверке! — услышал Алешин зычный голос сержанта Лименюка. А еще через минуту в канцелярию зашли лейтенант Губанов и сержант Китаев. В руках у замкомвзвода были какие-то листы бумаги.

— Посмотрите, товарищ старший лейтенант, — обратился Губанов к командиру батареи, — по-своему здесь есть крупица, заслуживающая внимания.

— Что это? — Алешин взял в руки один из листков.

— Социалистические обязательства сержанта Китаева. За все периоды его службы от солдата до сержанта, замкомвзвода. Предлагаю, как говорится, обнародовать их. Представляете, какой это вызовет эмоциональный подъем у личного состава?

Алексей Дмитриевич и сам уже догадался, какую золотую жилу откопал командир взвода. В его руках были социалистические обязательства увольняющегося в запас сержанта Китаева. Отличник боевой и политической подготовки, специалист первого класса, он хранил листки своих обязательств от первого до последнего дня службы. По ним видно, как рос человек. То, что подходило для рядового Китаева, не устраивало сержанта Китаева. Месяц за месяцем предъявлял он к себе все более высокие требования, все больший груз брал на свои плечи.

— Присаживайтесь, — Алешин указал на стулья.

Вместе они подсчитали, что за время службы Китаев овладел четырьмя смежными специальностями, помог повысить классность пятнадцати своим сослуживцам, подготовил ефрейтора Полякова себе на замену.

— Вывесите эти документы на всеобщее обозрение. Пусть личный состав познакомится с ними перед принятием обязательств на период учений, — сказал Губанову командир батареи. — Это будет здорово! Достижения Китаева будут примером для других.

Когда социалистические обязательства Китаева были вывешены, возле них собрался весь личный состав батареи. Многие всматривались в графы «Обязался», «Выполнил», сравнивали рост боевого мастерства замком-взвода с собственными показателями.

— Посмотрите, на каждый месяц Китаев намечал четкий рубеж, — рассуждал Поваляев. — И всегда выполнял обязательства. Вот это усердие!

— И воля, — добавил Лименюк. — Что каждому из нас мешает с таким упорством двигаться к мастерству?

Молчание. Оно красноречиво говорило о том, что до сознания людей дошла простая истина: только от них самих, от их усердия и упорства зависит стабильность восхождения к боевой зрелости.

Через день сержант Лименюк вывесил у входа в спальное помещение плакат: «Ракетчики! Встанем в ряды мастеров боевой квалификации!» Когда майор Бронин объявил личному составу батареи, что им оказано большое доверие: подразделение выезжает на полигон, солдаты и сержанты взяли как никогда очень высокие обязательства. Да иного старший лейтенант Алешин и не ожидал. Добрый пример сержанта Китаева не мог не сработать, не оказать воздействия на товарищей.

…На ракетный полигон дивизион Бронина прибыл утром, когда сентябрьское солнце еще не встало, но рассвет уже наступал, вытесняя отовсюду мрак. С каждым часом становилось все жарче. К девяти над грядами барханов закрутились песчаные загривки. Около десяти налетел обжигающий афганец. Неистовый ветер принес с собой тучи песка. Он был везде, этот песок, — на палатке, на столе, витал в воздухе, противно скрипел на зубах, попадал в глаза, отчего они краснели и все время слезились.

Прошел только день, еще не успели как следует устроиться в полевых условиях, а уже дивизиону была поставлена боевая задача. Выходя из кабинета командира полка, Бронин услышал слова представителя вышестоящего штаба, которые задели его самолюбие. Этот офицер, видимо, хорошо знал воздушную обстановку: «Да, приготовили мы Бронину сюрприз. Боюсь, не справится». Виктор Павлович невольно задержался, его даже подмывало вернуться и возразить, но вовремя удержался.

Потом был марш по безлюдной жухлой пустыне. Боевые машины ходко катили по глинистым такырам, своевременно достигали назначенных рубежей регулирования. Майор Бронин с удовлетворением отмечал, что все команды, которые он отдавал, выполнялись точно и в срок. Раньше на тренировках личный состав тоже действовал слаженно и быстро. Но теперь Виктор Павлович чувствовал в ритме боевой работы специалистов какую-то необычайную приподнятость и воодушевленность. Можно было только радоваться замечательному боевому порыву подчиненных.

На одном из привалов секретарь комсомольского бюро дивизионов прапорщик Мельников выпустил листовку-«молнию» об отличившихся на первом этапе учений. В ней рассказывалось о солдатах и сержантах расчета коммуниста сержанта Китаева, которые вдвое перекрыли боевой норматив по подготовке техники к выходу на стрельбы, отлично действовали на марше и при занятии боевых позиций. Кроме того, расчет оказал помощь отделению электропитания в развертывании бензоэлектрических агрегатов и прокладке силового кабеля. Листовка призывала ракетчиков брать пример с расчета коммуниста Китаева.

— Почему такая мятая? — спросил Бронин, беря листовку из рук Чугуева.

— Это хороший признак, — ответил капитан. — Листовку читали прямо на марше, передавая из машины в машину.

В назначенном районе дивизион приступил к развертыванию боевой техники и заряжанию установок ракетами. И вот уже Бронин доложил по радио, что подразделение взяло под прикрытие указанный объект…

Воздушная обстановка была сложная. Все подразделения готовились к трудному «бою». Но практически производить пуски ракет предстояло только двум батареям. И выбрать их предоставлялось право командиру дивизиона майору Бронину.

Командиры подразделений стояли перед ним и молча ждали. Кто же будет выполнять огневую задачу? Но не спешил назвать свой выбор Виктор Павлович. Он понимал, что каждый из офицеров готов выполнить любой его приказ. Каждый из них ждет, надеется, что командир выберет именно его. Но ведь стрелять будут две батареи. Кто-то может остаться в обиде.

— Разрешите мне, — нарушил молчание командир второй батареи капитан Кринов.

За прошедшие полгода эта батарея постоянно занимала первое место в дивизионе, и Бронин аттестовал Олега Андреевича на вышестоящую должность. Намного выросли в боевом мастерстве, возмужали как командиры и начальники расчетов этого подразделения.

«Да, вы имеете право», — размышлял Бронин. Он знал, что эта батарея отлично выполнит боевую задачу. Она успешно проводила пуски ракет и в более сложной обстановке. Это знали все, за исключением проверяющего. Значит, можно ее называть, и одна отличная оценка уже будет в активе. Но совесть Виктора Павловича протестовала против такого решения.

Всматриваясь в лица офицеров, он видел в каждом из них решимость и готовность к действию. Лишь старший лейтенант Алешин избегал смотреть в глаза командиру дивизиона. Брови его сошлись на переносице, а взгляд застыл на бронинских сапогах. «Ясно, — подумал Виктор Павлович, — Алешин твердо уверен, что ему-то стрелять не придется». Решение пришло сразу.

— Стреляют батареи капитана Пучинова и старшего лейтенанта Алешина! — сказал он.

Лишь на секунду Виктор Павлович увидел глаза старшего лейтенанта, и этого мгновения хватило, чтобы прочитать в них огромную гамму чувств, охвативших офицера: и радость, и гордость, и благодарность за доверие, и особую ответственность.

…Вот уже более часа на КП стояла напряженная тишина. Она установилась сразу, как только сюда зашел Начальник войск ПВО округа.

В рассеянном сумраке низкой, тесно заставленной шкафами с аппаратурой кабины командного пункта с каждой минутой росло напряжение. Все, что нужно было сделать, чтобы во всеоружии встретить воздушного «противника», сделано. Оставалось только ждать, когда прозвучит доклад о том, что цель обнаружена, чтобы эта ощутимо плотная, пронизанная томительным ожиданием тишина взорвалась напористой скороговоркой властных коротких команд.

Майор Бронин не любил эти молчаливые секунды, сливающиеся в одну неразличимо бесконечную паузу, что неизбежно образуется между докладом ракетчиков о готовности к пуску и тем мгновением, когда настороженно примолкнувшее небо полигона стремительно прошьют светлые, огненно опаленные стрелы.

Энергичная, деятельная натура Виктора Павловича не терпела такого состояния, когда нужно было просто сидеть и ждать, не имея возможности самому поторопить, ускорить события. Сейчас только воздушный «противник» определял сроки, в которые надлежало уложиться командиру дивизиона и его подчиненным, чтобы успешно выполнить поставленную перед ними трудную и ответственную задачу. И лишь привычка сдерживать себя, которая пришла к нему не сразу, а после многих лет службы, помогла сохранить хотя бы то внешнее спокойствие, которое необходимо, чтобы подчиненные ни на миг не могли усомниться в уверенности и выдержке своего командира.

— Есть цель! — установившуюся тишину нарушил голос командира первой батареи майора Пучинова.

Бронин бросил взгляд на секундомер, мысленно похвалил Пучинова. Итак, низколетящая радиоуправляемая скоростная цель обнаружена на предельной дальности. Виктор Павлович представил, как она, прижимаясь к земле, несется к охраняемому объекту. А что же Алешин? Почему он молчит?

Привычка сохранять самообладание даже тогда, когда, как говорится камни с неба сыплются, еще раз выручила майора Бронина. Послышался доклад командира батареи старшего лейтенанта Алешина:

— Цель не вижу!

Непроизвольно командир дивизиона бросил взгляд на экран индикатора, врезанный в панель управления. У верхнего правого края упругими толчками мерцала светлая точка — отметка от скоростной малоразмерной мишени, что на предельно малой высоте мчалась над спрессованной ветрами и солнцем полигонной землей. Мчалась именно в том секторе неба, куда нацелены пусковые установки батареи, которой командовал старший лейтенант Алешин. Эта точка отметки от цели все ближе придвигалась к рубежу, после которого подчиненные старшего лейтенанта Алешина просто будут не в состоянии эффективно поразить воздушного «противника». Но командир батареи голосом, в котором уже пробивается тревога, снова докладывает:

— Цель не вижу!

Что делать? Может, пока не поздно, дать команду на уничтожение мишени первой батарее? Майор Бронин с отчетливой ясностью понимал, что на принятие единственно верного решения ему отпущены буквально считанные секунды. Если сейчас поставить задачу другой батарее, то как поступить в том случае, когда воздушный «противник» повторит налет на этом же направлении.

Значит, оставить все, как есть? А вдруг у старшего лейтенанта Алешина не получится? Тогда время будет безвозвратно упущено и для другой батареи.

Что же предпринять?

Виктор Павлович почувствовал, как из-под тяжелого, плотно обхватившего голову шлемофона стекают на лоб горячие струйки пота. Он стиснул зубы так, что желваки буграми заходили под загорелой, обветренной кожей лица. За эти несколько коротких, стремительно убывающих секунд ему предстояло сделать выбор, от которого сейчас зависела оценка всему дивизиону. А в реальном бою от этого выбора решалась бы жизнь многих и многих людей.

Все присутствующие на КП смотрели на него. Он должен немедля принять решение. Всего две-три секунды осталось лететь безнаказанно радиоуправляемой мишени. Если отдать приказ на ее уничтожение, то Пучинов, безусловно, собьет ее первой ракетой. В этом Бронин не сомневался. Но тогда третья батарея получит двойку. А он уверен в старшем лейтенанте Алешине. Слишком много сил и времени отдал ему командир дивизиона.

Пучинов вновь повторил: «Есть цель!». Но молчит Алешин. Если в это мгновение не отдать приказ на уничтожение цели, то тогда уже весь дивизион получит неудовлетворительную оценку…

Зуммер переговорного устройства пищит так, будто паровозный гудок. Вот уже и начальник войск ПВО округа покосился на Бронина, как бы напоминая, дескать, сделать выбор.

Выбор. Командир, облеченный властью, всегда стоит перед необходимостью из множества вариантов предстоящих действий принять к исполнению всего лишь один. В любом вопросе нет перед ним готовых решений, которые оставалось бы только бездумно подписать. Жизнь, повседневная практика постоянно ставят командира в положение путника, размышляющего на развилке дорог: куда пойти? Где лежит наиболее верный путь к намеченной цели? Как избежать ошибки, виновником которой будет он — один человек, но ее суровые последствия ощутят десятки и сотни людей?

Нелегко сделать выбор, когда результат касается всего лишь собственной личности. Но насколько труднее сказать одно-единственное слово, когда оно решает судьбу усилий и стараний целого коллектива, товарищей по боевому строю. Судьбу большого и важного дела…

Светлая точка на экране локатора словно выросла, замерцала ярче и тревожнее. Майор Бронин неотрывно смотрел на нее, не произнося ни слова. Он ждал, когда старший лейтенант Алешин доложит о том, что видит эту неуловимую цель. Весь опыт, знания, боевое мастерство говорили Бронину, что ракетчики батареи обязательно обнаружат воздушного «противника». Видимо, рельеф местности на этом направлении пока позволяет цели оставаться незамеченной, но неизбежно наступит момент, когда мишень лишится спасительного прикрытия и попадет в цепкие лучи локатора. А там уж подчиненные старшего лейтенанта Алешина не подведут — выучка у них крепкая.

— Цель не вижу! — звенящим эхом отдался в кабине доклад командира батареи.

Майор Бронин слышал, как нетерпеливо поднялся со своего места проверяющий и вышел из кабины. Снаружи донесся его возбужденный голос:

— Все ясно, стрельба завалена!

На мгновение Виктор Павлович почувствовал, как у него летучим знобящим холодком обдало сердце. Неужели он ошибся в своем выборе? Он до боли сжал в руке пластмассовый переключатель связи, но уже в следующую секунду победным, ликующим громом упало в горячую, напружинившуюся тишину:

— Цель вижу!

Отдав команду на уничтожение радиоуправляемой мишени, Бронин устало откинулся на спинку кресла. Только теперь он понял, как трудно дались ему это напряжение, эта выдержка, эта вера в подчиненного…

А ракета, обдав окрестности могучим ревом, плавно скользнула в густеющую синь вечернего неба. Вот уже она скрылась из виду, только белым зыбким дымком обозначился ее путь. След инверсии стал тонким, как нитка, и там, вдали, внезапно оборвался. Звуковая волна от взрыва докатилась до земли. Горячие обломки радиоуправляемой мишени, оставляя за собой хвост дыма, разлетелись во все стороны. Они словно подводили итог работы ракетчиков, их вдохновения и мужества.

Первый, кто подошел к Бронину, был старший лейтенант Алешин.

— Спасибо за доверие, — смущаясь, сказал он.

От неожиданности Виктор Павлович даже растерялся. Потом, повинуясь искреннему порыву, может быть, впервые вот так, не по-уставному, ласково произнес:

— Молодец, Алеша! Я всегда верил в тебя. Спасибо, что не подвел.

И крепко обнял офицера.

…По ровному, хорошо укатанному такыру машина шла плавно, без резких толчков, не отвлекая Виктора Павловича от воспоминаний о только что закончившихся стрельбах. Да, что ни говори, а пришлось поволноваться изрядно. Лишь в самый последний момент, когда исход пуска висел буквально на волоске, подчиненные Алешина обнаружили воздушного «противника». Как и предполагал майор Бронин, полет радиоуправляемой мишени был рассчитан таким образом, чтобы дать возможность цели использовать лощину, укрывающую мишень от обнаружения. Вот, значит, о каком сюрпризе говорил представитель вышестоящего штаба там, на КП. Всего на секунду-две расстался «противник» с укрытием, но и этого было достаточно ракетчикам батареи, чтобы нанести по нему точный удар.

Виктор Павлович ничего не сказал Алешину о тех переживаниях, которые испытал во время ожидания доклада от него.

В палаточный городок, где разместился личный состав дивизиона, майор Бронин приехал из штаба части вечером. Незаметно от всех прошел к себе. Но не успел раздеться, как раздался телефонный звонок.

— Слушаю, — бросил в трубку, размышляя над тем, кто бы это мог узнать, что командир на месте.

— Докладывает капитан Колтевский, — узнал он голос начальника штаба. — Люди и техника прибыли на место. Все в порядке.

— Добро! Отдыхайте.

— Спасибо. Но звоню я сейчас как секретарь партбюро. Через час у нас заседание. Приглашаем, Виктор Павлович, и вас.

— А какая повестка?

— Рассматриваем один вопрос: прием кандидатом в члены партии лейтенанта Губанова.

— Зачем же такая спешка? И почему сразу после пусков? Пусть люди отдохнут, они заслужили это. А то, что получается — раз хорошо стрелял Губанов, значит, достоин быть коммунистом? А если бы он не выполнил задачу?

— Заседание бюро с этой повесткой дня намечалось неделю назад. Тогда никто из нас не знал, когда будут пуски и кто будет стрелять. Мы проводим бюро по плану.

— А кто рекомендовал лейтенанта Губанова?

— Комсомольская организация, старший лейтенант Алешин и я.

— Вы?

— Да, я. В последнее время Губанов здорово изменился. Рад за него.

— Хорошо. Буду.

После заседания бюро коммунисты не спешили расходиться по своим палаткам. Теплая южная ночь усеяла черное небо крупными звездами. Дневная жара спала. С моря потянул свежий ветер.

Как только у штабной палатки майор Бронин присел на скамейку и закурил, рядом расселись капитаны Чугуев, Колтевский, старший лейтенант Алешин, лейтенант Губанов и прапорщик Мельников.

— А что, товарищ майор, может, попросим командующего, чтобы разрешил увезти с собой остатки радиоуправляемой мишени? — продолжая начатый на бюро разговор, спросил капитан Колтевский.

— Мысль дельная. Попытаемся, — согласился Виктор Павлович.

Минуту посидели молча, вдыхая горьковатый запах ветра.

— Эврика! — неожиданно выпалил капитан Чугуев. Он хлопнул себя ладонью по колену, быстро достал из нагрудного кармана блокнот. Широко и загадочно улыбнувшись присутствующим, продолжил: — Есть предложение, товарищи. Давайте отобьем домой телеграммы: дескать, встречайте с победой или что-то в этом роде.

— Нескромно хвалиться, — возразил командир дивизиона. — Но мысль здесь есть. Давайте подумаем. Пусть наши жены не волнуются.

— И невесты, — непроизвольно вырвалось у старшего лейтенанта Алешина.

— Правильно, и невесты! — поддержал майор Бронин. — И вдруг спросил командира батареи. — Слушайте, Алексей Дмитриевич, а ведь самое время свадьбу играть?!

— И я думаю, Виктор Павлович. Пора. Разрешите по этому поводу рапорт написать. Сколько суток на медовые дни отпустите?

— Да уж не обидим, — Бронин посмотрел на Колтевского. — Сколько в таких случаях полагается?

— До десяти суток, — ответил начальник штаба.

— Значит, решено. А свадьбу у нас сделаем, в офицерском кафе.

— Согласен. И заранее приглашаю всех присутствующих, — Алешин обвел сияющим взглядом товарищей.

У каждого из них он увидел на лице открытую, добродушную улыбку. А Чугуев даже подмигнул: мол, не робей. Алексею Дмитриевичу стало тепло и радостно на душе. Вокруг были его друзья, самые дорогие для него люди. И сам он был частицей этой дружной боевой семьи.

ВСТРЕТИМСЯ НА ГИНДУКУШЕ

Огромный оранжевый диск солнца скатывался к вершинам барханов. Дневная жара уже спадала, но температура еще держалась на тридцатиградусной отметке. Пустыня дышала зноем. В воздухе висела раскаленная пыль — давал о себе знать афганец, вихрем промчавшийся вчера в полдень. Глаза людей покраснели, на зубах скрежетал песок. Капоты машин покрылись грязной коричневой пленкой.

Извиваясь стальной змеей между барханами, колонна машин шла в Афганистан. Из Ашхабада вышли вечером — на этом настоял полковник Дынин.

— Время торопит? — спросил у него еще за несколько дней до марша заместитель командира автороты по политчасти лейтенант Игорь Чернущенко.

— Всему свой срок, — неопределенно ответил полковник. — Я слышал вашу беседу с солдатами. Правильно сказали, что очень важен наш груз для строителей Афганистана. Но дело не только в сроках.

— В чем же еще?

— Объясню. Но сначала давайте повторно посмотрим список военных водителей.

— Надо ли? — нахмурился лейтенант. — Я их поименно знаю, товарищ полковник.

— А я, к сожалению, еще далеко не всех, — Дынин положил руку на плечо лейтенанта. — Но ничего, Игорь, в пути познакомимся ближе.

— Идете с нами, Михаил Львович? — обрадовался Чернущенко.

— Иду. А сейчас — к делу. Где список? Не забыли его?

— Не забыл, — огорчился недоверчивым вопросом лейтенант. Ему казалось, что год службы — это достаточное время, когда офицеру уже не надо напоминать о прописных истинах. — Вот он!

— Повторение — мать учения, — заметил полковник, изучая список. — Та-а-к-с… Все водители — классные специалисты. Хорошо. А вот все ли имеют «туркестанский» опыт за плечами? Увы, не все. Обратите внимание: большинство прибыли в наш округ только весной. Они успели пройти обкатку жарой в песках пустыни?

— Было такое.

— Сколько из них уже водили машины в Афганистан?

— Двое.

— Вы, конечно, организовывали их выступление перед товарищами?

Чернущенко, досадуя на себя, угрюмо промолчал.

— Я понимаю ваше молчание как знак согласия. Но сколько раз — понять не могу.

— Ни разу, — признался лейтенант, покраснев.

Он так искренне переживал свой промах, что полковник ограничился лишь несколькими словами:

— Когда спланируете их выступление, доложите. Проследите, чтобы в день выхода после обеда водители хорошо выспались. И сами об этом не забудьте. Ночью нам будет не до сна.

…В краю пустынь и гор темнеет быстро. Еще час назад казалось, что ночи вообще не будет. И вдруг — сумерки, тьма.

Колонна шла со светом, на «полных фарах», оставляя за собой миром дышащие кишлаки, спокойные всплески огней труженицы-электростанции… Даже не верилось, что там, за границей, идти придется при строгой светомаскировке. И встречать такие же вот кишлаки, но дышащие неизвестностью.

За ночь прошли больше, чем намечали. В пути настигло и утро. Оно не торопилось унести ночную прохладу. Но полковника Дынина это не радовало. Столько лет служит он в Туркестане, не хуже седых аксакалов знает приметы пустынь. От накалившихся за день барханов дохнуло горячим ветром…

— Увеличить дистанцию! — передал Дынин по радио. — Поднять стекла кабин.

Пыльная буря. Черная буря. Тот, кого не испытала она, не может сказать, что знает пустыню. Движется песок. Он и в глазах, и во рту. Нечем дышать. Трудно водителю, если буря ударила в лобовое стекло и пески плывут, летят под колеса машины, кажется, что мчишься вперед с дикой скоростью. Если бьет она в задний борт, то можешь подумать, что врубил по ошибке заднюю скорость и летишь в обратном направлении…

Дынин вел колонну осторожно, но напористо, предупреждая о каждом повороте, напоминая о скорости и заданной дистанции.

Трудно, ох, как трудно. Может быть, остановиться? Но будет еще хуже. Если буря надолго, то заметет машины, не пробьешься потом сквозь навалившийся песок и с помощью лопат.

Двигались словно на ощупь. Ориентир — алеющие впереди сигнальные огоньки идущего автомобиля. И еще — упорство и спокойствие водителя первой машины, уверенность в том, что она идет, как надо. Не останавливается, значит, так и должно быть. Входит в поворот? Входи и ты. Набирает скорость перед подъемом? Нажми на «железку». Тогда все будет, как любит говорить полковник Дынин, как надо.

Первому — труднее всего. Первому всегда трудно. Дынин закрыл глаза, и вдруг перед ним встал не песок озверевшей пустыни, а городок Демидов, вернее, то, что осталось от него. Одни черные стены от разбитых зданий.

…Был август сорок третьего. 114-я отдельная стрелковая бригада вела наступление на Демидов, что северо-западнее Смоленска. Прежде чем выбросить врага из города, батальону предстояло с боем взять высоту. Господствующую над местностью высоту, которую фашисты превратили в неприступный опорный пункт. Она опоясана траншеями, минными полями, ощетинившимися рядами колючей проволоки…

Батальон готовился к атаке. Готовился и комсорг батальона — он, Михаил Дынин.

Пошла полого над высотой сигнальная ракета. Вперед и только вперед! Но перекрестный огонь, плотный, как черная буря пустыни, прижал бойцов к земле. Убит комбат. Убит заменивший его ротный…

Солдату кажется, что в этой лавине огня каждая пуля — в него. Залег батальон. Кто-то должен подняться первым и поставить на ноги других. Всех.

Он встал, комсорг Михаил Дынин. Встал первым под огнем, рванулся вперед, чтобы вцепиться врагу в глотку. За комбата, за ротного и убитых товарищей, за сожженный Демидов и поруганную русскую землю.

— Комсомольцы, за мной!

Он знал, что его не услышат в этом огненном грохоте. Но увидят, и подымутся, и возьмут высоту — это он тоже знал, в это верил.

Вот и вражеские окопы. Но смолк автомат — кончились патроны. Смолк в ту минуту, когда фашистский верзила — вот уже видны его белые от страха глаза — вскинул свой «шмайсер» и прицелился в Михаила. Но вдруг фашист словно подкошенный ткнулся лицом вперед, распластав руки по брустверу окопа. Старший сержант Сапрыкин, обгоняя Дынина и перезаряжая на бегу карабин, крикнул:

— Не спеши, комсорг! Ты свое дело сделал!

И теперь уже сапрыкинское:

— Комсомольцы, вперед!

Потом началась рукопашная. Гнали фашиста с обратных скатов высоты.

Какой же он лихой и дружный, их батальон. С командиром отделения старшим сержантом Сапрыкиным они не раз еще будут стоять в боях плечом к плечу, ходить в атаки, выручая один другого. А тогда, на высоте с отметкой 238,7, Михаил даже не успел ему сказать спасибо: в рукопашной каждая секунда ценою в жизнь. Ты одолеешь врага или он тебя. Но если ты настоящий солдат, если ты люто ненавидишь врага, если рядом твои товарищи, в которых веришь, а они — в тебя, то тут уж дерешься без всяких «или». Только ты его!

С Сапрыкиным и на комсомольских собраниях сидели бок о бок. Сдружились.

Жаль, потом разошлись их боевые пути-дороги. Победный май сорок пятого Михаил Дынин встретил капитаном, помощником начальника политотдела бригады по комсомольской работе. В том же мае, а потом все новыми и новыми зимами-веснами посылал запросы Дынин во все концы страны: «Где ты, друг Сапрыкин? Отзовись, боевой комсорг!»

…Колонна упрямо продвигалась вперед. Где-то через два часа устали ветры. Постепенно улегся песок, будто так и лежал он недвижимо здесь всю свою сонную вечность.

— Стой! Глуши моторы! Осмотреть груз, машины, проверить масло…

Недолог привал.

— Устали солдаты, товарищ полковник, — подошел к Дынину лейтенант Чернущенко. — Может быть, собрать их в кружок, побеседовать? Расскажете что-нибудь из военной поры, вот было бы к месту.

Михаил Львович рассматривал карту.

— Беседу, говорите? К месту. Проведем. Вот здесь, — отметил он точку на карте. — Через сорок три километра. А пока советую собрать саксаул. Впереди участки зыбучих песков и в такие вот бури выползают они на дороги. Без настила там не обойтись. Через пятнадцать минут сигнал «По машинам».

Солнце уже словно прикипело к зениту и выплескивало на землю свои расплавленные лучи. До дверцы кабины не дотронуться. Да и стекла закрыты. Откроешь, и от встречного раскаленного ветра трескаются, кровоточат губы.

…Идут, идут машины. И кажется, все моторы ревут в унисон первому. Первому всегда трудно. Но знает полковник Дынин: молодые солдаты и офицеры, следующие за ним, прокладывают свой первопуток в военной биографии. Молодость — она гордая, она порой и не в меру горячая. Нет опыта? Он быстро придет, когда есть на кого ей держать равнение. А они, на кого можно равняться, есть.

Все ближе и ближе сорок третий километр. Последний поворот перед привалом. Здесь…

— Товарищи, — обратился Дынин к построившимся у первой машины водителям. — Вот что, пойдемте со мной. Здесь недалеко. Можно — без строя.

Они шли молча, утопая в песке. Без шуток, привычных шоферских подначек. Значит, крепко устали.

Остановились у неглубокой выемки, занесенной песком. Рядом — почерневший желоб. Полковник Дынин снял фуражку.

— Запомните это место, товарищи. Здесь в годы гражданской войны красные курсанты Ташкентской пулеметной школы держали смертный бой. Они были вашими ровесниками. В такую же жару и под этим же солнцем они более месяца преследовали уходящую за кордон крупную банду. Почти без воды. А впереди — лишь отравленные басмачами колодцы. Но нет, они не повернули назад. Здесь они и настигли бандитов. Тех оказалось много, больше, чем докладывала разведка, — у этого колодца басмачи соединились с подошедшим другим отрядом. Но курсанты вступили в бой. Ценой многих жизней одержали победу, выполнили приказ.

Солдаты обнажили головы, стали плечом к плечу вокруг колодца.

— Там, — полковник Дынин показал на юг, — в Республике Афганистан встретятся на нашем пути сожженные душманами кишлаки, порушенные и отравленные колодцы. Враги братского афганского народа, противясь революционным преобразованиям, могут и на нас обрушить огонь. Но будем помнить: нас ждут однополчане, наш груз нужен, крайне необходим строителям нового Афганистана. Во что бы то ни стало мы обязаны выполнить свой интернациональный долг. Так будем держать равнение на подвиг красных курсантов.

К машинам возвращались также молча, но строем, хотя никто и не подавал команды на построение. И сразу же, без перекура, заняли место в кабинах.

Взревели моторы. И километр за километром отходила, отступала назад пустыня.

А впереди был Гиндукуш. Полковник Дынин знал его хорошо, не раз вот так, в первой автомашине колонны, шел этим маршрутом — от выбеленных зноем долин к обледенелым перевалам. Ему можно было вылететь в Республику Афганистан рейсовым самолетом. Перевалы с высоты полета кажутся некрутыми, а ущелья и пропасти, что сейчас в метре от левого колеса, — безобидными морщинками-ниточками на лице спокойных гор. И снежный обвал в иллюминатор видится медленным-медленным, а камнепад на фоне серых скал и не увидишь. И в гуле самолетном не услышишь.

Здесь же, на трассе, этот бешено мчащийся наперерез колонне поток камней долго будет помниться и сниться. Горное эхо множит его грохот. И уже один этот грохот вдавливает тебя в сиденье… А мысль одна: пусть камнепад, но не каменный мешок…

Каменный мешок — уловка душманов. Завидев издалека колонну, они закладывают мины выше дороги, на горных кручах, нависших над ней, Одну взрывают впереди колонны, другую — позади. Одновременно. Тогда пути отрезаны. Тогда — держать бой.

Он мог бы вылететь самолетом, полковник Дынин. И встретить колонну в пункте назначения. Да так и положено ему: не только эта колонна на попечении полковника, десятки подразделений спецчастей, начальником политотдела которых он является. Сотни неотложных дел в одном, в другом гарнизоне… Но в который уже раз, инструктируя офицеров, возглавляющих очередную колонну с грузом для Афганистана, он принимает решение идти с ними. Почему? Можно так самому себе и другим объяснить: у него опыт. Опыт службы и жизни. Опыт преодоления этих дорог и опыт Великой Отечественной войны. И все-таки не только это. Еще в кармане кителя — письмо. И в нем такие слова:

«Тружусь, как надо. Тут такое дело, Миша: если однажды был комсоргом, то это — навсегда».

Письмо от Сапрыкина. Того самого старшего сержанта Сапрыкина, что спас ему жизнь в бою. Нашли-таки они недавно друг друга, комсорги огненных лет…

Жизнь разводила и сводила однополчан. В дальних гарнизонах, где-то на узловых станциях, в доме ли отдыха или приморском санатории вглядывались друг в друга, уже поседевшие.

— Комбат Николаев?

— Здравствуй, комсорг!

В Москве, уже потом, после Победы, когда Дынину вручали диплом и золотую медаль за успешное окончание Военно-политической академии, седовласый полковник, представитель Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота, сказал: «А ведь я вас знаю, вы — комсорг Миша».

Однажды он сам, подняв с пола выпавшую из альбома фотографию военных лет, долго всматривался в нее: «Неужто это я?» Время делает свое: серебрит виски, бороздит лицо морщинками. Но Дынина узнавали, как выразился начмед части по «кардиограмме дел». В каждое дело он вкладывал свое сердце.

Сердце… Раньше Дынин и не чувствовал его. Теперь вот оно нет-нет да и напомнит о себе. То ноющей болью, то резким и острым покалыванием в самые неподходящие моменты. Годы берут свое: как-никак скоро 60 стукнет. Осенью — на пенсию. Он давно бы ушел сам, да член военного совета не отпускает, говорит: «Вы у нас, как боевая реликвия, один ветеран-фронтовик на весь округ, пусть молодежь ваш опыт перенимает, учится всегда оставаться юным душой и сердцем». Душой — да, Дынин постоянно живет заботами и радостями молодого воинского поколения. А вот сердце…

Михаил Львович вспомнил, как сильно забилось оно, когда начальник штаба округа сказал ему на инструктаже: «В горах Гиндукуша вашу колонну встретит подвижная бронегруппа полковника Остапенко и будет сопровождать до Саланга». Чтобы убедиться, что это тот Остапенко, с которым его дважды уже сводила служба, Дынин переспросил: «Остапенко… Дмитрий Львович?» — «Он самый», — подтвердил генерал-лейтенант.

Дынин рад был встретиться со своим бывшим приятелем и вместе с тем ощущал беспокойство, даже какую-то тревогу. Виной тому было поведение Остапенко, его рационализм, расчетливое отношение к товарищам и к нему, Дынину, во время второй встречи, которая состоялась лет десять назад.

…Майор Дынин служил тогда в должности заместителя командира батальона по политической части. Дело было накануне отчетно-выборного партийного собрания. В полк прибыл инспектор политуправления округа подполковник Смирнов Аркадий Васильевич. Он решил побеседовать с Михаилом Львовичем. Но так как у замполита времени было в обрез, согласились вместе пройтись до стрельбища пешком, в пути и поговорить.

Шли, беседовали о разном, и тут послышался звук мотора — их догонял запыленный уазик. Дынин приложил руку к фуражке. Сидевший рядом с водителем подполковник слегка кивнул головой, и машина, не сбавив скорости, промчалась мимо, окутав обоих офицеров облаком рыжей пыли.

— Мог бы и подвезти до стрельбища, — вздохнул Михаил Львович. — Наш начальник штаба…

Несколько минут шагали молча.

— Субординация, — заговорил Дынин. — Без нее, понятно, не служба, а артельщина. Только вот начштаба наш, подполковник Остапенко, понимает ее по-своему. Любое отклонение от официальных отношений, даже во внеслужебное время, считает нарушением уставов, чуть ли не развалом дисциплины… Знаете, что он мне однажды посоветовал? — Дынин замедлил шаг. — Пора, говорит, вам, товарищ майор, вырастать из комсоргов… А может, действительно пора?

Дынин посмотрел вдаль, туда, где скрылась за поворотом машина.

— Понимаю, что этим хотел сказать мне Остапенко. Но нет, не принимаю. Масштабы моей работы другие? Обязанности возросли? Круг ответственности расширился? Все так. Но люди, они ведь — что ни человек, то целый мир.

Несколько минут шли молча.

— Вот любит повторять Остапенко: «Шутке — минутка, делу — час», — вновь заговорил Дынин. — Все правильно. Но есть у нас, например, прапорщик Трофим Гужвенко. Мастер своего дела, скажу я вам. Но очень раним, иной раз и шутку может в обиду принять. А вот сержанту Кумскому шутка сил добавляет. А сам он? На марше без таких, как Кумский, роте, кажется, и часу не обойтись… Объясни вот такое Остапенко. Нет, у него и шутка — по регламенту.

— Ладно, — сказал Смирнов, — дойдем до стрельбища и пешком.

— Да разве дело в этом? — вздохнул Михаил Львович. — Конечно, дойдем.

Смирнов не понял всей боли в его словах. Аркадий Васильевич сам недавно пришел в политуправление. Но имел замечательное свойство характера — тонко улавливать настроение человека, слышать струны его души. Перемена в настроении Дынина его удивила. Но он промолчал. Ждал, что собеседник сам объяснит.

…Подполковника Остапенко Дынин знал давно. Долгое время служили в одной части, дружили семьями. Но военная служба распорядилась так, что разошлись их пути.

И вот они встретились через семь лет. Увидев Остапенко на пороге штаба, Дынин подлетел к нему и обнял:

— Как я рад!

Остапенко был явно смущен, ведь рядом стояли его подчиненные:

— Здравствуй…те, товарищ Дынин, — поправляя галстук и скрывая этим жестом замешательство, поздоровался он. — Какой у вас ко мне вопрос?

Дынин растерялся. Подумал: время служебное, а он тут со своим личным… Извинился и тоже перешел на деловой тон, придумав какой-то «вопрос». Решил, что надо встретиться с Остапенко вечером.

— Приходи в гости. Вот уж поговорим.

— Ладно, — согласился Остапенко. Затем, полистав записную книжку с видом человека, решавшего сложнейшую задачу, добавил, что вечером, вообще-то, можно.

Жена Дынина испекла пирог. Ждали старого друга семьи.

Не доходя до калитки, Остапенко остановился. «Может, не уверен, правильно ли запомнил наш адрес?» — сказал Дынин жене и вышел навстречу. Однако Остапенко уже повернулся обратно и быстро удалялся…

На следующее утро он сам подошел к Дынину:

— Ты извини, вчера совсем закрутился. А тут вот еще что… Ну, понимаешь… Субординация. Правильно ли нас поймут в полку?

Год прошел. За это время Дынин имел возможность сравнить былого и нынешнего Остапенко: каким он был и каким стал. Безусловно, расширилась его военная эрудиция, раскрылись организаторские способности — на этот талант еще раньше указывал Дынин товарищу. Да, учеба в академии дала многое. Но неприятный осадок оставляло то, что подполковник стал иначе относиться к младшим по должности и званию. В любой обстановке, при каждом удобном случае он подчеркивал дистанцию, лежащую между ним и подчиненным. Порой казалось, что, раздавая взыскания направо и налево, он делает это не столь для укрепления дисциплины в части, а для собственного утверждения, для создания вокруг себя репутации волевого начальника штаба.

Не раз и не два вызывал Дынин Остапенко на откровенный разговор. В парткоме как-то сказали Дынину, не скрывая озабоченности поведением коммуниста Остапенко, стилем его работы в должности начальника штаба:

— Он — бывший наш однополчанин и соратник по комсомольской работе. Вы знаете его лучше. Побеседуйте с ним.

Дынин не скрыл тогда, что выполняет поручение парткома. Думалось, Остапенко обидится, скажет: «Зачем же так официально? От имени и по поручению… Сами найдем общий язык. Подскажи, в чем я неправ?»

Случилось обратное. Остапенко долго расспрашивал о мнении каждого члена парткома о нем, сомневался, что это было именно так. Потом как отрубил:

— Подумайте лучше о себе. О собственных обязанностях. О дальнейшем продвижении по службе. Пора вам, товарищ Дынин вырастать из комсорга.

Не зная всего этого, Смирнов свел инцидент к тому, что Остапенко не остановил машину. Не понял всей боли сказанного Дыниным: «А может, действительно пора вырастать из комсорга?.. Нет, не принимаю!»

Дынин думал о своем. Да, не мог он принять совета Остапенко. Ни тогда, ни сейчас. Начальник политического отдела, один из опытнейших политработников округа, не раз в трудных ситуациях проявивший себя как волевой, грамотный офицер, Михаил Львович душой и сердцем своим оставался комсоргом. Субботник? Ищите Дынина не в кабинете, а там, где звенят молодые солдатские голоса. Комсомольское собрание или диспут? Он среди молодежи. И в каждой офицерской семье он свой. Он — вожак по большому счету. Именно потому, что это большое складывается у него по крупицам из малого — из настроения офицера, только что прибывшего в часть из училища, прапорщика, переведенного к ним для дальнейшего прохождения службы. Он в курсе жилищных, семейных проблем офицерской молодежи, не по отзывам, а лично знает, каков микроклимат в том или ином коллективе.

Сколько их, коллективов, у Дынина? На политотдел спецчастей гарнизона замыкаются и военно-строительные отряды, и военно-ремонтные заводы, и склады, мастерские, десяток различных воинских учреждений. Весьма внушительно прозвучит цифра, за которой стоит количество партийных и комсомольских организаций, работающих здесь на правах первичных. И каждая из них решает свои задачи.

…Подполковник Смирнов и майор Дынин в тот жаркий и пыльный день уже подходили к стрельбищу. Вот и шлагбаум. Михаил Львович прибавил шагу, увидев, что навстречу спешит солдат с повязкой на рукаве.

— Чует сердце — опять был разнос, — проговорил Дынин. — Подполковник Остапенко, видимо, дал волю чувствам. Это у него почти система — рубить с плеча. Лейтенанту Демину за восемь месяцев службы объявил шесть взысканий, лейтенанту Тревину — пять. Наверное, и сейчас кое-кому досталось…

И точно. Лейтенант Демин, пунцовый, взвинченный, явно подражая кому-то, на чем свет стоит отчитывал сержанта Крапцова.

— Ну вот… — вздохнул Дынин.

— Товарищ майор, наводим порядок на вверенной территории, — доложил лейтенант. — Подполковник Остапенко объявил мне выговор.

Взыскание, как уточнил Демин, он получил за то, что задержался с выполнением некоторых работ. А задержался из-за срочности одного из полученных утром заданий.

— Жаль, что я не смогу вас дальше проводить, — сказал Смирнову Михаил Львович. — Сержант Крапцов покажет вам, где что находится.

Офицеры попрощались. Оглянувшись, Смирнов увидел, что Дынин шагает к стоящему в тени дерева уазику подполковника Остапенко.

Вскоре состоялось заседание парткома, на котором заслушивался отчет коммуниста Остапенко о выполнении требований Устава КПСС, о его работе с молодыми партийцами. Лаконично и четко Остапенко доложил о проблемах штаба, выдал каждому из подчиненных краткую, но вместе с тем законченную характеристику.

Поднялся секретарь парткома:

— Товарищ Остапенко, здесь вы главным образом говорили о недостатках молодых офицеров. Но ведь суть вашего отчета, как и сама суть дела, видится в другом — насколько конкретна и действенна ваша помощь молодым офицерам-коммунистам в их партийном и боевом становлении? Как вы лично их учите? Почему у того или иного товарища не все ладится в службе? Кому и в чем вы лично помогли? С кем и когда беседовали по душам?

Остапенко снова поднялся:

— У каждого молодого офицера в кармане диплом об окончании высшего военного училища. Я не требую от них знаний сверх училищной программы и приобретенного за год, за два года службы опыта. Почти у каждого партийный билет — я, как коммунист-руководитель, не требую ничего лишнего сверх Устава КПСС. Помощь им в становлении, обучение — это функции их непосредственных командиров и начальников. У меня, как у начальника штаба, свой и довольно-таки объемный круг обязанностей. За состояние дисциплины спрашивают в первую очередь с командира части и с меня. Ну а беседы по душам… — Остапенко нашел взглядом Дынина, — мне просто некогда с подчиненными чаи распивать.

Представитель политуправления округа Смирнов присутствовал на заседании парткома, и ему странно было слышать такое от офицера с большим служебным стажем, коммуниста. Аркадий Васильевич считал, что офицер-воспитатель — это единое и неразрывное, проходящее красной нитью через все его армейские и партийные обязанности, продиктованное самой жизнью. А здесь, в отчете Остапенко, все распадалось, раздробилось: кто-то должен только воспитывать, кто-то учить, а кто-то отвечать…

Смирнов попросил слово и откровенно сказал Остапенко об ошибочности его суждений, занятой им позиции.

— Рационализм, Дмитрий Львович, притупляет чувство партийности, — говорил Смирнов. — А при этом непременно снижается спрос к себе, тускнеет ориентир самого верного отношения и к своему положению, и к молодому лейтенанту, и к старому другу…

Остапенко слушал всех вроде бы внимательно, а рука его чертила на бумаге какие-то замысловатые геометрические фигуры. В конце заседания в ответ на критику он попытался отмести замечания товарищей. В главных суждениях продолжал упорно стоять на своем. Затем, словно делая какую-то уступку, пообещал быть внимательнее к нуждам и запросам молодых офицеров…

После этого Остапенко вроде изменился. Стал заметно вежлив с сослуживцами, с некоторыми здоровался за руку, даже терпеливо выслушивал мнения младших по званию. Но видно было, что все это давалось ему с трудом.

Дынин чувствовал, что Дмитрий Львович вот-вот сорвется. И точно. Когда дежуривший по штабу старший лейтенант Шуменков не представился ему утром, Остапенко резко отчитал офицера и объявил ему выговор.

С этого дня и началось. Молодые офицеры старались обходить сурового начальника штаба стороной. Избегали попадаться ему на глаза и командиры рот, иначе подполковник Остапенко обязательно найдет повод придраться, а то еще начнет экзаменовать по той или иной статье воинского устава.

Как заместитель секретаря парткома полка, Дынин однажды попробовал заступиться за молодого коммуниста-офицера, которого Остапенко распекал при подчиненных. Начальник штаба вспылил: «Вы что же, товарищ майор, против уставной требовательности?»

Вскоре начались тактические учения. Полк отражал натиск превосходящих сил «противника», затем, перегруппировавшись, контратаковал. Контратака перерастала в наступление. В самый разгар боя командир полка решил ввести в действие второй эшелон — третий мотострелковый батальон. Майору Дынину, исполнявшему обязанности командира, начальник штаба подполковник Остапенко передал боевой приказ. Ознакомившись с ним, Михаил Львович понял, что расчет времени сделан неверно, без учета сложной и противоречивой тактической обстановки. Доложив об этом командиру, он начал выдвижение подразделений на указанный рубеж.

— Увеличьте скорость движения! — резким тоном приказал начальник штаба полка.

Выслав вперед два боевых разведывательных дозора, Дынин повел батальон во фланг выдвигающемуся резерву «противника». Анализ обстановки и рельефа местности подсказывал ему, что «неприятель» не даст возможности совершить скрытый маневр — зайти ему во фланг. Он наверняка выслал на промежуточный рубеж сильный заслон. Миновать боя с ним никак нельзя. А это, значит, дополнительная потеря времени.

— «Ястреб-1»! Я — «Ястреб»!, — вызвал Дынин по радио командира первого разведдозора. — Проверьте рощу в квадрате 76.

Одного взгляда на топокарту хватало, чтобы понять, насколько удобен для засады этот небольшой лесной массив. Если здесь заранее оборудовать огневые позиции, пристрелять танки и пушки, можно за считанные минуты уничтожить их батальон.

Не успел Дынин подумать об этом, как в наушниках танкошлема раздался доклад командира разведдозора лейтенанта Васильцева.

— «Ястреб»! Я — «Ястреб-1»! Обстрелян из квадрата 76 противотанковыми орудиями. Веду бой. Отхожу за насыпь дороги.

— Понял. Свяжите «противника» огнем. Каковы его силы?

— По интенсивности артиллерийского и пулеметного огня — не менее усиленного взвода.

Значит, засада, подумал Дынин. Если ввязаться в бой, придется потерять минут двадцать, а то и все полчаса. Задачка… А время поджимает… Надо обойти рощу слева.

— «Ястреб-2»! Я — «Ястреб»! — вновь вышел в эфир Дынин. — Слушай приказ. Обойти квадрат 76 с севера, связать огневым боем «противника», обеспечить мое беспрепятственное продвижение вперед! Как понял?

— Задачу понял: зайти в тыл «противника» и огнем с места прикрыть ваше выдвижение на указанный рубеж.

— Поняли правильно. Выполняйте!

Дынин все же сумел вывести батальон на указанный рубеж к указанному времени и атаковать во фланг главные силы резерва «противника».

На разборе учений командующий войсками округа «поднимал» командира полка, а затем подполковника Остапенко за допущенные просчеты в организации разведки и связи, за слабое управление подчиненными. «Штаб все время отставал в подготовке данных командиру для принятия решения, — говорил генерал-полковник. — Лишь инициативные, смелые и тактически грамотные действия командиров батальонного звена, в частности майора Дынина, позволили полку выполнить поставленную задачу».

Когда все офицеры разошлись, подполковник Остапенко долго еще сидел в зале, где проходил разбор. Дынин понимал, что ему сейчас нелегко. Несколько минут Михаил Львович стоял в дверях, намереваясь подойти к начальнику штаба, посидеть рядом. Но что-то удержало его от этого шага.

Вечером за ужином Дынин рассказал жене о том, что оставил Остапенко в таком подавленном состоянии одного. Увидев в глазах Клавдии Александровны укор, предложил:

— Может, сходить к нему и пригласить на чай? По себе знаю, как нелегко после критики. А каково ему с таким самолюбием?

— Как знаешь, Миша. Но я бы не оставила его одного в такую минуту. Ой, смотри!

Дынин подошел к окну, проследил за взглядом жены. Сквозь сумерки он увидел подполковника Остапенко. Он почти приблизился к их дому. В нерешительности остановился, закурил. Постоял и, швырнув в траву сигарету, пошел обратно.

…И вот теперь, через столько лет, ему вновь предстояла встреча с Остапенко. О нем Дынин никогда никого не расспрашивал. Слышал, что в одной из частей округа служит такой, начальником штаба… Но тот ли это Остапенко, не знал.

— Товарищ полковник, государственная граница, — вывел из задумчивости Дынина водитель, рыжий долговязый ефрейтор Иван Нефедов. Был он родом из Клайпеды, но ни слова по-литовски не знал — когда ему было всего три года, родители переехали на постоянное место жительства в Калининград. До службы в армии Иван Нефедов ходил в море на траулере, ловил атлантическую сельдь. Пустыню он не любил и нещадно страдал от жары. За пять часов марша он выпил две фляги воды, и тужурка его была мокрой от пота.

— Вижу, Нефедов. Остановитесь у ближнего шлагбаума! — приказал Дынин.

Пока командир роты со своим заместителем по политчасти оформляли необходимые в таких случаях документы, полковник Дынин вызвал к себе секретаря комсомольского бюро роты. Сержант Степан Шуйский подошел, представился. Михаил Львович спросил:

— А скажите-ка, комсомольский секретарь, кто у вас отличился на марше?

— Младший сержант Понков и ефрейтор Мазниченков, — ответил Шуйский. — Мы о них листовку-«молнию» выпустили.

— Это хорошо, что листовку. А что дальше намереваетесь делать?

— Через десять минут состоится митинг, на котором еще раз напомним комсомольцам об их интернациональном долге, о необходимости политической бдительности и боевой настороженности. Выступят лейтенант Чернущенко, я тоже. Своим опытом боевой работы в Афганистане поделится младший сержант Понков.

— Добро. Можно и мне пару слов сказать?

— Рады будем вас послушать, товарищ полковник.

…Через час колонна пересекла Государственную границу СССР. По обе стороны дороги простиралась такая же, как и в Туркмении, глинистая песчаная земля. И все же это была другая земля. Из-за каждого бархана, каждого валуна могла брызнуть огненная очередь. Ударить из засады, внезапно. Неприятное ощущение — когда в тебя целятся, а ты этого не знаешь. Ни уклониться, ни спрятаться. И не привыкнуть. Можно только преодолеть в себе предательский холодок страха. Собрать в кулак волю и делать свое дело так, будто и нет направленных в тебя, в твоих товарищей черных душманских стволов.

— Справа разрушенный колодец и развалины глиняного дувала. Проверил, засады нет, — доложил по радио командир дозорной машины сержант Шуйский.

— Понял. Будьте внимательны! — Дынин переключил рацию на «прием». Подумал: молодец комсорг!

Комсорг… Дынин опять вспомнил, с какой любовью и уважением в годы войны бойцы говорили: «Наш комсорг!» Сам он стал комсоргом еще в сороковом, до войны. Это было в Одессе. Кто из тамошних мальчишек не любил море? Из школы — к морю. И перед школой, пусть на десять минут — к морю. У него с другом Павликом был туда свой маршрут. Быстро они тогда взрослели, и привела их «своя тропинка» в Одесский институт инженеров морфлота. О другом институте и не думали, потому что нет лучшего, чем Одесский морской.

После лекций — конечно же к морю. Павлик ждал, Павлик торопил друга. Он мог часами стоять на берегу и вглядываться, вглядываться в безбрежные дали.

А Михаила, кроме моря, еще тянуло к людям, в суетливую, бурлящую студенческую среду.

— Пойдем уже, а, Павлик?

— Ты изменник, Миша, — сердился тот. — Ты зря поступил в наш институт. Ты не любишь море, сухопутный краб.

Вот это неправда. Нет, не остыла у Миши мечта о морских походах, и красивее моря, лучше мореходства ничего не может быть на свете. Но как объяснить товарищу, что гул моря и гул голосов горячо спорящих и поющих студенческие и матросские песни товарищей никак не мешают, а дополняют друг друга.

— Что бы ты предпочел, Павел, — спросил он, — выйти в море на большом корабле или на яхте, в одиночку?

— По мне лишь бы выйти! А ты что, испугался бы один на один с ним? — кивнув на далекий, сливающийся с водой горизонт, Павел пристально «гляделся в лицо друга.

— Нет, конечно. Но мне бы лучше на большой корабль с дружной, веселой командой.

— Ну, так садись на паровоз — вон ведь как там и людно, и шумно.

Нет, не поймет его Павел. Где бы найти такие слова, чтобы все объяснить?

А в студенческом коллективе ребята все чаще и чаще обращались к Михаилу. С просьбой рассудить их в споре, разъяснить что-то не понятое на лекции, поделиться впечатлением о новой книге, о фильме, высказать предположения о развитии каких-либо событий в мире.

И Миша Дынин находил слова, находил время, чтобы поговорить с товарищами. Доводы его были убедительными, аргументы бесспорными, советы добрыми и верными. Он много читал. Увлекся философией, историей. Понимал: чтобы быть правым в дискуссии, нужно много знать. И еще: чтобы быть верным в совете товарищу, нужно пропустить его тревоги, боль, сомнения через свою душу… Не от того ли вот эта строка, прошедшая через все его характеристики, аттестации, строка, суть которой излагается разными словами, а мысль одна: «Успехам товарищей радуется, как собственным, к их неудачам относится, как к своим».

Студентам пришелся по нраву простой и улыбчивый парень. Уже на первом курсе они избрали его своим комсомольским вожаком. И не ошиблись.

Есть люди, неистощимые на выдумки, на шутки. Михаил Дынин был неистощим на душевное тепло.

А потом грянула война.

На войне, скажете, другие ценности? Да, превыше всего здесь ценятся в людях мужество и отвага. Только первоосновой всему — чуткость к людям, верность войсковому товариществу. Отсюда и берут свои истоки подвиги во имя спасения жизни однополчан. Мужество и отвага — они ведь рождаются в солдатском сердце. В сердце, открытом людям. В сердце, которое полнится любовью к Отчизне, в котором клокочет ненависть к врагам. Разговаривали с бойцами в коротких промежутках между боями сначала агитатор, а потом комсорг Михаил Дынин. Наш комсорг Миша, — так товарищи называли Дынина. Любили его за отзывчивость, за доброту, за неунывающий характер. Ценили за смелость. За верность фронтовой дружбе, личную примерность во всем.

Было это в сентябре сорок третьего. И раз, и два батальон поднимался в атаку, но откатывался назад. Противник яростно огрызался, казалось, неистощим его огонь. Осколки снарядов и пули прижали бойцов к земле, многие уже не вставали, так и остались навечно на поле боя. Не могли поднять головы живые… Но видел комбат: одна фигурка короткими бросками, по-пластунски — все ближе и ближе к самой первой среди залегших солдатской цепи. Это комсорг Дынин. Последний бросок. Есть! Он там, среди первых. И комбат дал сигнальную ракету.

Дынин не оглядывался. Он знал, что за ним, за теми, кто встал рядом с ним, поднялись рота, вторая, весь батальон.

Отбито у врага наше село. Еще одно, но под фашистским игом стонали другие села, города, звали солдат вперед, ждали освобождения. Там дышала земля от погребенных фашистами заживо, там слышался в огне плач ребенка, качались тела партизан на виселицах.

Утром — снова в атаку. Устали солдаты. Как придать им сил?

— Товарищ комбат, — обратился Дынин к командиру. — Еще вчера привезли нам кинофильм, да так и не успели его показать. Разрешите сейчас?

— Устал наш батальон, Михаил. Пусть лучше люди выспятся перед наступлением.

— Кинофильм называется «Радуга». Я много слышал о нем.

Поначалу шумно было в просторном подвале, где поставили кинопередвижку. Солдаты усаживались прямо на полу, плечом к плечу, с явным намерением «малость кимарнуть». Но уже через несколько минут после начала фильма стих говор, гасли, обжигая пальцы, позабытые самокрутки. «Радуга» набатом стучала в солдатские сердца.

Ранним утром, за час до атаки, Дынина нашла группа солдат из первой роты.

— Товарищ комсорг, мы принесли заявления с просьбой принять нас в Ленинский комсомол.

Потом — из второй роты, третьей…

— Мы понимаем, сейчас мало времени, скоро пойдем вперед. Но если можно, то разберите наши заявления сразу после боя.

Солдаты понимали и то, что для многих из них не будет этого «после боя».

— Ежели что — считайте нас комсомольцами.

Атаку начали с первыми лучами солнца. Дынин был в первой роте. Рядом с теми молодыми солдатами, кто час назад принес ему заявления с просьбой о приеме в комсомол…

После окончания военно-политической академии Дынину предложили остаться в адъюнктуре.

— У вас, товарищ Дынин, богатый фронтовой опыт, добротная теоретическая подготовка, — говорили ему в академии. — Вы нужны здесь. Адъюнктура, преподавательская работа…

Отказался. Его тянуло в войска. Хотел испытать свои силы и способности в роли организатора и руководителя партийно-политической работы в части. Как золотому медалисту, Дынину предоставили право выбора военного округа.

— Я уже выбрал. Прошу направить меня для дальнейшего прохождения службы в Туркестанский военный округ…

Спецчасти гарнизона, как известно, — это десятки воинских коллективов с различной спецификой и своими задачами. Полковник Дынин до тонкостей знает задачи каждого подразделения. Но важным считает не это. Главное — познать сильные и слабые черты в характере людей, в первую очередь командиров и политработников. С тем, чтобы сильные черты развивать, от слабых помочь избавиться. Ему важен не столько сегодняшний день, сегодняшние «показатели» становления личности того или иного офицера, прапорщика, солдата, сколько сама динамика этого становления. Точнее сказать — то же самое «сегодня», но в сопоставлении с «вчера». Только так можно увидеть день завтрашний, спрогнозировать его, наметить верные рубежи и достичь их. Так считает он. Этому учит других.

Вот житейский пример. Кому-то он может показаться мелким, будничным. Пусть так. Но он весьма показателен. Из таких вот «мелочей» и складывается стиль работы полковника Дынина, его методика воспитания.

В спортивном городке командир взвода из вчерашних выпускников училища проводил занятия по физической подготовке. Впрочем, он закончил занятия, а проходящий мимо полковник Дынин услышал лишь конец разбора:

— Итак, товарищи, отличную оценку заслужил сегодня рядовой Ланской. Хуже всех дела на перекладине у рядового Гладуна.

Дынин подошел, поздоровался с солдатами и спросил:

— Что у вас сейчас по плану, товарищ лейтенант?

— Перерыв, а через десять минут — строевая подготовка.

— Вот и передохнем вместе. Присаживайтесь, товарищи.

Солдаты сомкнулись кружком.

— Из каких мест приехали и когда? — спросил Дынин. — Вот вы, товарищ Ланской.

— Москвич. Полтора года служу.

— А вы, рядовой Гладун?

— Два месяца. Из Подолии я.

— Покажите-ка ладони.

Гладун нехотя разжал пальцы. Ладони были в свежих мозолях, видимо, крепко саднящих.

— Так у нас на хуторе и не было той перекладины. Спасибо сержанту, по вечерам мне помогает, как подтянуться.

— Ну а вы, рядовой Ланской? Не может быть, чтобы без спортивного разряда к нам пришли.

— Так точно! Третий разряд по гимнастике, — лихо ответил тот.

— А сейчас, спустя полтора года службы, какой? К первому подошли?

— Никак нет, — опустил голову солдат. — Все тот же третий.

— Ну что же. Командир выставил вам оценки по заслугам. На сегодняшний день. А вот завтра, через недельку, верю, у рядового Гладуна тоже будет пятерка. Ведь вы ему поможете, рядовой Ланской? Трудно будет, конечно, самому штурмовать второй разряд и товарищу помогать, но…

— Конечно, помогу! — выпалил Ланской.

Потом они отошли с лейтенантом в сторону.

— Товарищ полковник, я все понял, — поднял глаза лейтенант. — Как же так я? — спросил по-мальчишески растерянно. И уже твердо добавил: — Ваш разбор — для меня хороший урок.

Вот и весь пример. Пятиминутный, как говорится, ведь большего он и не занял, тот разговор. Но из подобных и складываются недели и месяцы, годы и десятилетия службы офицера-политработника Дынина Михаила Львовича. Службы, которой он отдает всего себя — опыт, знания, душу.

Уроки Дынина… Иному молодому офицеру хватает одного предметного урока, одного дельного совета, замечания. Другому…

Вот капитан Виктор Панин, топограф. Офицер он трудолюбивый, хорошо знает свою специальность. И подчиненные у него, как говорится, — дай бог каждому. А Михаил Львович и его не обошел.

Панин поначалу не понимал, почему это начальник политотдела, и раз, и два заглядывая в подразделение, вызывает его на откровенную беседу. Даже воспринял это как знак особого расположения к нему.

— Что вам кажется главным на пути к успеху? — спросил как-то Дынин.

— Командирская требовательность, — не задумываясь, ответил Панин.

— В общем-то верно, — согласился Дынин. — Но ответ будем считать неполным. Думаю, вам ясно, что требовательность к подчиненным должна быть подкреплена командирской заботой о них.

Да, Панин слыл офицером требовательным. К себе в первую очередь. И к подчиненным. Но была в этой требовательности вот такая «щербатинка». Мог Панин совсем молодому специалисту, еще теряющемуся в выполнении простого задания, сказать: «Или работать, или уходить из топографов: третьего не дано!» Мог посетовать на то, что, мол, подсунули ему одних «неумех».

Как-то возвращались из подразделения вместе.

— Хочу вам рассказать об одном случае со мной, Виктор Петрович, — начал разговор Дынин. — Геройский случай, — усмехнулся он. — Нет, вправду геройский, так и командир полка Иноземцев тогда сказал. В общем, было это, хорошо помню, в октябре сорок четвертого, у населенного пункта Гребенишки, в Белоруссии. Один из командиров рот повел своих людей в обход этих Гребенишек, занятых врагом, чтобы ударить во фланг. Повел, значит, и заблудился в ночи. Мы ждем от него сигнальную ракету, ведь, думаем, вышли ребята на рубеж атаки, скоро и сама атака, а ракеты нет. Геройский комсорг Дынин, это, значит, я и есть, — дуй в ту сторону. Отыскал я роту, сориентировал командира и — «ура-ура» — почти что вовремя. Вот так.

Дынин помолчал. Словно бы нехотя продолжил:

— Рассвело, и я увидел того командира роты. Он и взводным-то был без году неделя. Но других командиров выбило в прошлых боях — принял он роту. Мальчишка. Опустил голову. Готов сам под трибунал… Как же я благодарен командиру полка подполковнику Иноземцеву! За то, что меня не наградил и других не наказал. Просто толково разобрался в этом случае. Вызвал начальника штаба и приказал провести обязательные дополнительные занятия по ночному ориентированию. Понимаете, Виктор Петрович, была у того мальчишки-ротного карта местности. А на ней — так и видятся тебе чистые светлые домики и тех Гребенишек, и других сел да хуторов. На карте — вот они, населенные пункты, а на местности — одни пожарища да черные печные трубы в ночи.

Видел я потом того лейтенанта уже капитаном. На этот раз он нас крепко выручил со своим батальоном в одном ночном бою. Девчонка нареченная, если он, конечно, дожил до Победы, ладошечкой по его груди проведет — заблудится среди орденов и медалей.

Снова помолчал. Продолжил с улыбкой, с той самой улыбкой, о которой офицеры говорили, что она хочешь не хочешь, а заставит тебя позабыть о своих жалобах на какие-то временные служебные неурядицы.

— Хорошие у нас, Виктор Петрович, люди! Очень даже замечательные. Знания имеют твердые, желание служить огромное. Опыта, правда, у некоторых из них маловато. И у ваших молодых офицеров. Но разве в этом только их вина? С вас за это тоже надобно спросить, Виктор Петрович.

— Это точно, — согласился Панин.

— Что точно? Чтобы с вас спросить?

— Само собой. Но я о том, что хорошие люди в подразделении.

Человеческий фактор… За этими двумя словами слышится Дынину закаленное в огнях войны определение: «Это главный фактор нашей победы».

…Связисты — прежний лидер социалистического соревнования — сдали свои позиции. Последняя проверка выявила ряд пробелов в их знаниях и навыках.

— Ума не приложу, отчего вдруг такой сбой? — сокрушался заместитель командира подразделения по политической части.

Но вдруг ли этот сбой? Побывал полковник Дынин на занятиях в этом воинском коллективе, близко познакомился с его жизнью, даже с тем, как молодые офицеры проводят свой досуг, посмотрел их читательские формуляры в библиотеке, поприсутствовал на партийном, затем на комсомольском собрании. Беседовал с солдатами, сержантами.

Разбор с политработником, коммунистами, командирами, комсомольскими активистами начал, казалось бы, издалека:

— Кто делает погоду в боевой учебе? На чьи рубежи держит равнение молодежь? Лидерами, пусть даже не формальными, здесь ведущие специалисты. Так. Посмотрим на их список. По стажу службы — старше других солдат. По мастерству, хоть, к сожалению, и не намного, но выше других. Они же, как видим, командиры отделений, экипажей. Они же, в большинстве своем, — сержанты. Так недолго и успокоиться, ведь не каждый сам себе прикажет: «Иди дальше, добивайся большего». Но есть у нас комсомольская организация, которая может и обязана призвать: «Иди дальше, добивайся большего». Теперь посмотрим список комсомольских активистов. Как-то так получилось, что и срок службы у них поменьше, и опытом они послабее. И комсомольского задора, боевитости у них явно недостает. А теперь поговорим о нас. О роли парторганизации в руководстве комсомолом. И о каждом коммунисте — в отдельности…

Как хотелось бы сейчас сказать: «И дела в подразделении поправились». Так оно и есть, но поправлялись они не одним днем и даже не одним полугодием. Легко сдать позиции, вернуть же их стоит большого труда, а в боевой обстановке и большой крови.

Но вот он, очень важный показатель того, что дела пошли на лад, залог того, что связисты вернут право называться лидерами социалистического соревнования: через год комсомольская организация этого подразделения была признана лучшей среди спецчастей гарнизона.

Требовательность Дынина… Впрочем, его требовательность — это тоже школа.

— На нашего начпо ничем не угодишь, — бросил в сердцах как-то после совещания один из политработников, человек умелый, знающий и любящий свое дело. Разговор шел в курилке. Чувствовалось, у человека накипело на душе. Он раскрывал свою душу, явно не заботясь о том, что о нем подумают рядом стоящие. Подойди сейчас Дынин, не стал бы он подыскивать выражения более мягкие.

— Полковник видит в каждом из нас «недорабатывающих», «недопонимающих», «недовкладывающих». Есть у нас такие? Есть. Вот с ними пусть и работает. Пусть с них и потребует… Какой же я осел! Сижу, сияю. Жду: вот-вот поднимет и похвалит. Ведь какое дело сдвинули! Коллектив сплотили — не такое еще сдвинем с нашими-то людьми! А он? Поднял. Да еще как поднял! К мелочам прицепился… Нет, ему ничем не угодишь. Может, по личному делу взъелся? Ума не приложу, за что.

— Вот это вы зря, — повернулся к нему один из офицеров. — Насчет личностного. Вы у нас всего год и много хорошего сделали за это время. Всем видно, а Дынину — в первую очередь. Очень тепло отзывается о вас. Не угодили ему, говорите? А полковник Дынин терпеть не может угодников. Был здесь такой, помните товарищи? — обратился он уже ко всем. — Был, да, как пишется в заявлениях о разводе, не сошлись мы с ним характерами. Ну а у Дынина, я ведь тоже не сразу понял, свой стиль. Чистит тебя наждачной бумагой — поскрипывай телом, успевай поворачиваться. Но — гордись. До блеска тебя доводит. Потом в твое подразделение и приведет «недовкладывающего»: учись на хорошем опыте, скажет. Зажжется коллега, начнет «довкладывать» в дело душу, а у Дынина наготове уже наждачная бумага, и пошла здесь тоже доводка до нужных кондиций. Он не заставляет «вкладывать». Он учит, агитирует за полную самоотдачу делу.

— А ведь было и у меня такое, — перебил слушавший, и в его голосе уже ни следа не осталось от прежней горечи. — Было, привел он в нашу ленинскую комнату трех молодых замполитов рот…

В одном и том же военном городке о Михаиле Львовиче могут сказать так: «Открытой души человек», «Скуп на слова, строгий», «Сама доброта и отзывчивость», «Крут полковник». И все это так, все верно. Говоря словами характеристик, он требовательный и заботливый. Требовательность — предельная. Ну а забота, она постоянная, четко адресованная, если можно так сказать, и потому проявляется по-разному. Одному нужна поддержка, другому — конкретная помощь в делах ли, в быту. Третьего — успокоился товарищ — не мешает и разбудить, «подстегнуть»…

— Уж лучше бы он взыскание на меня наложил, — вздыхал такой третий, выходя из кабинета полковника Дынина. Нет, не кабинетный работник Дынин. Сам находит людей. Но коль уж вызывает к себе — хорошенько подумай, как и чем поправить положение в коллективе.

Он знает людей, умеет их видеть в завтрашнем дне. Поначалу это кажется даже странным: отзываясь о человеке, он часто оперирует глаголами будущего времени «сумеет», «справится», «думаю, сможет подтянуться». Каждому офицеру-политработнику в аттестациях он дает краткую, но точную и объективную характеристику.

В людях ценит открытость. Искренне считает, что из человека по натуре замкнутого, педантично-спокойного, невозмутимо уравновешенного может получиться, предположим, хороший разведчик, но не политработник. Не любит Михаил Львович красивости слов в речах, гладкости фраз. Однажды выговаривал одному замполиту:

— Замкнут, говорите, сослуживец? Не идет на контакт? А вы постучитесь в его душу. Сердцем своим стучитесь.

Отзываясь об одном политработнике, он дал ему самую полную характеристику всего двумя словами: «Гладкий товарищ». Это надо понимать, что политработник сглаживал углы. Не устранял сучки-задоринки, а вот именно сглаживал. Сглаживал недостатки сослуживцев, неполадки в дисциплине. Это у него вошло в привычку.

Предстояли учения. С марш-бросками, стремительными атаками и бессонными ночами. С захватом горного перевала. А послушаешь того политработника — он даже эту горную местность старался сгладить и морозную ночь своим «тепленьким» инструктажем согреть.

— Правда, что в соседней части люди на том перевале попали под снежную лавину и есть жертвы? — спросил его молодой солдат.

— Не знаю. Вряд ли. У нас ведь техника безопасности при восхождении соблюдается со всей строгостью.

Знал он о случившемся снежном обвале. И что погиб один человек, тоже знал. Вот и сказать бы, почему погиб, поговорить о технике безопасности — как бы было к месту! Дело в том, что буквально на днях в тех же горах, где предстояло учение, один взвод грубо нарушил технику безопасности, не соблюдал дисциплину марша. Трасса была разведана и указана на картах. Отставший взвод решил спрямить путь в горах и пошел на внешне ровный и безобидный снежный карниз… Спасли всех, кроме одного.

С офицерами части уже было разобрано это чрезвычайное происшествие. Выяснятся все обстоятельства, и случившееся доведут до сведения каждого солдата, готовящегося к учениям. Это будет через два часа, в клубе части. Ну а сейчас?

— Почему не ответили на вопрос? — спросил Дынин у замполита.

— Подумалось, что не стоит сбивать им боевой настрой перед выходом.

А тем временем в коридоре:

— Не в курсе замполит, а может, и скрывает, — говорил тот вихрастый солдат, что задал вопрос. — А я знаю. Слышал от того, кто видел. Была лавина, вроде бы восемь человек погибло…

У подобной «гладкости», как ни странно, очень много острых углов, царапающих, а то и коверкающих людские отношения, порой весь микроклимат в коллективе.

Одно происшествие в «благополучном» подразделении, второе… Полковник Дынин — там. Скрупулезно разбирается в обстановке, сложившейся в подразделении.

— Кто бы мог подумать, что рядовой Карпушкин допустит такое! — сетовал замполит роты. И этим, как потом с горечью скажет на совещании политработников полковник Дынин, он сам себе подписал приговор.

— «Кто бы мог подумать?» Это звучит самым тяжким признанием политработника в собственной некомпетентности и слабой профессиональной подготовке. Кто, как не замполит, обязан думать, видеть в человеке все, видеть завтрашний день коллектива?

Особенно нетерпим полковник Дынин к тем, кто ради чести мундира старается «не выносить сор из избы», кто делает вид, что в его коллективе, на возглавляемом им участке работы все благополучно. Вместо длинного слова «очковтирательство» полковник Дынин по-фронтовому прямолинейно употребляет слово «обман». Он не устанет повторять, что замазывание недостатков, сокрытие истинного положения дел, приукрашивание фактического положения в подразделении есть обман, коль речь идет о поддержании постоянной боеготовности, ежечасной и сиюминутной.

— Вы правы, товарищ полковник, — взял слово один из замполитов. — На все сто процентов правы. Но вместе с тем представишь старшему начальнику объективную информацию — потом упреков не оберешься.

По залу прошел шумок. Севший на место замполит принял это за одобрение своей позиции. В перерыве сослуживцы ему сказали:

— Вы недавно у нас, в спецчастях. Здесь такое не проходит. Для нашего начпо главное — объективность.

И теми же словами Дынина:

— Поживете — увидите.

«Быть или не быть?» — этот гамлетовский вопрос, над решением которого бьется веки вечные все человечество — в глобальных ли проблемах или в плане личного бытия — для взвешивания ответов у полковника Дынина собственные, выверенные партийной совестью, точные весы. Вопросы? Они могут быть самые разные, житейские и крупномасштабные — как-никак, а объем возложенной на начальника политотдела ответственности велик. Вопросы сегодняшнего дня и на перспективу, технического плана и морального… Ну хотя бы вот такой, простой — быть или не быть капитану Н. майором? На столе у полковника Дынина лежит представление на выдвижение этого офицера на вышестоящую должность. Вопрос назван простым для Михаила Львовича потому, что он с этим офицером, как говорится, пуд соли съел, познал его в деле, на учениях, в повседневном быту, на коммуникабельность в коллективе… Человек имеет глубокие знания, волевой, опыта не занимать. В общем, как говорят кадровики, перспективный офицер. Недостатки? Они Михаилу Львовичу тоже известны. Порой нескромен, излишне самоуверен. Любой свой труд «подрумянит». Коллектив справился с задачей — выпятит себя. Иной раз, нет, не в крупном, а так, по мелочам, выдаст желаемое за действительность… Но у кого из нас нет недостатков? Так быть майором ему или не быть?

Неправильно было бы сказать, что решение подобных вопросов для полковника Дынина является чем-то мучительно сложным, что он испытывает чувство раздвоенности. Нет, у Дынина — опыт. У него — не стоит бояться этого слова — чутье на людей, выработанное глубоким проникновением в самое нутро человека. Но в поиске верного решения Дынин видит перед собой не просто ту или иную личность с количеством звезд на погонах, а весь воинский коллектив, который доверят этому офицеру. Видит, что привнесет офицер в боеготовность подразделения, в боеспособность каждого солдата и сержанта.

Помнится, как однажды ответил полковник Дынин сослуживцу, старшему офицеру — тому потребовалась характеристика для перевода на более высокую должность в вышестоящий штаб:

— Москва нужна вам, я это понимаю. Но подумаем, нужны ли вы Москве?

Вот и сейчас представление на выдвижение капитана Н. откладывается в сторону. В блокноте Михаил Львович сделал пометку: «Еще раз побеседовать с Н.».

Телефонный звонок. Докладывал майор Кочунов, заместитель командира по политической части одного из подразделений. Оно только что вернулось с полигона, где принимало участие в тактико-специальном учении:

— Товарищ полковник, учебно-боевые задачи выполнены успешно. Настроение у людей нормальное.

Голос у Кочунова, как всегда, ровный, но в нем так и слышалась радость.

— Что значит «успешно», «нормально»? — сердито бросил в трубку Дынин. — Оценка, надеюсь, «пять»? Настроение у людей, чувствую это по вам, отличное?

— Так точно! — ответил тот, уже не скрывая радости. Поддавшись собственному отличному настроению, добавил смеясь: — Спасибо, товарищ полковник, за пусть и не очень существенную, но все-таки поправку в этот мой телефонный доклад.

— Вот так и докладывайте в следующий раз, — смеялся Михаил Львович. — А то: «успешно», «нормально»… Кстати, вы уже знаете, на что нацеливаем ваше подразделение ровно через неделю? Завтра в 16.30 я буду у вас.

Положив трубку, Михаил Львович продолжал улыбаться. «Вот этот не подрумянит ни оценок, ни своих способностей. Умеет любую задачу сделать родненькой, по его же словам, для каждого».

Последний телефонный звонок в этот уже поздний вечер. Клавдия Александровна, жена, спрашивает, ждать ли ей сегодня его к ужину? Правомерный вопрос: на часах 23.30.

Уже отойдя от штаба, Михаил Львович огляделся. Так и есть, снова в ночи светится то самое штабное окно: в одном из кабинетов, уже который раз, засиживается молодой офицер. Дынин шагнул к штабу: надо спросить, почему тот не идет домой? Неурядицы? Быть может, нужен житейский совет лейтенанту?

Школа Дынина. Многие из бывших его воспитанников (так его подчиненные партийные и комсомольские активисты называют сами себя) уже ходят в начальниках политорганов. Переписываются с ним, спрашивают совета. Вот одно из таких писем.

«Если возникает какая-то сложность, конфликтная ситуация, Михаил Львович, я всегда думаю: «А как полковник Дынин поступил бы на моем месте?» Вот так и сейчас, за тысячи километров я нахожу в Вас опору».

Дынину вспомнилась одна из встреч с молодыми солдатами-связистами, только что прибывшими в подразделение. Те спросили, что им делать, как действовать по сигналу «Сбор». Закономерный вопрос. Ведь до этого юношам лишь в кино приходилось слышать этот резкий, как выстрел, сигнал.

— Ну что же, — начал Михаил Львович. — Приведу вам в пример совершенно недавнее. Это было два дня назад. Команда «Сбор» застала сержанта Сергея Кислухина в расположении роты. Схватив чемодан, Кислухин бросился на радиостанцию.

— А зачем чемодан, товарищ полковник? — спросил кто-то из слушавших.

— О чемодане я вам расскажу потом. А сначала — об экипаже этой радиостанции. Скажу коротко: экипаж вышел в отличные. И в этом большая заслуга сержанта Кислухина. Он не раз в соревнованиях на лучшего специалиста отстаивал честь вашей роты. Его за неунывающий характер, трудолюбие, прямоту и честность, за то, что всегда готов помочь товарищам, сослуживцы два года подряд избирали комсгрупоргом.

Так вот, кинулся Кислухин к радиостанции. Привычно уселся за пульт. Настроил передатчик. Наметанным глазом проверил готовность остальных членов экипажа к боевому дежурству.

Вскоре начали поступать сигналы. С каждой минутой напряжение в работе возрастало. «Противник» применил прицельные помехи. Но недаром экипаж отличный, недаром сержант Кислухин назван снайпером эфира. Связь оставалась гибкой и надежной. По команде Кислухина переходили на запасную частоту, на резервную, с одного режима работы на другой.

Сутки не выходили радиотелеграфисты из аппаратной. Сутки руководил работой своих подчиненных комсомолец сержант Кислухин. Иногда он заменял членов экипажа, давал возможность каждому хоть десять-двадцать минут передохнуть, брал их обязанности на себя, так как овладел всеми смежными специальностями. Сам же отдыха не требовал.

Командир, комсорг, специалист первого класса, он не только умело руководил слаженной работой экипажа, не просто призывал воинов-комсомольцев в сложной обстановке действовать по-фронтовому, а увлекал товарищей личным примером.

Все учебно-боевые задачи, поставленные в ходе учения, экипаж выполнил с оценкой «отлично». Вот, пожалуй, если коротко, и все для первого раза. Да, я обещал вам объяснить, что это был за чемодан у сержанта Кислухина. Дело в том, что у Сергея закончился срок службы в армии. Еще утром он получил в штабе все необходимые для следования домой документы, после обеда попрощался с товарищами и совсем уже собрался на вокзал. Вот тут-то и прозвучал сигнал «Сбор». Как говорится, уже не для сержанта запаса Кислухина. Ведь комсомольская честь, войсковое товарищество в запас не уходят. Не мог комсгрупорг Кислухин оставить в такой момент сослуживцев, знал что его опыт, знания и навыки пригодятся сослуживцам.

— Ну а сейчас, — полковник Дынин обратился к одному из присутствовавших на беседе младших командиров, — найдите и передайте мое приглашение сержанту запаса комсомольцу Кислухину прийти на несколько минут к нам сюда, в ленинскую комнату.

Когда Сергей вошел, все молодые солдаты без команды встали. Как ученики при входе учителя в класс. Да так оно и есть. Они, молодые солдаты, будут учиться владеть оружием и вверенной им боевой техникой так, как специалист первого класса Кислухин, ценить солдатскую дружбу и понимать ее так, как комсгрупорг Кислухин.

Поднялся с места и шагнул с доброй улыбкой навстречу комсоргу восьмидесятых комсорг огненных сороковых лет Дынин.

…Далеко на севере остался военный городок, политотдел, уютные казармы. По дорогам Афганистана колонна машин упрямо держала курс на юг. Горы — все выше и выше. Даже не верилось, что там, на перевалах, холод. Что скатам автомашин понадобятся цепи.

Светящиеся стрелки циферблата указывали на то, что пора колонне прижаться к обочине на большой привал. «А какой сегодня день?» — подумал Дынин. Суббота… И вспомнились первые рейсы в эту страну.

В этой стране выходной день — пятница. Хотя выходным в общепринятом смысле его не назовешь — бедный да нищий, а они здесь на каждом шагу, не будет сидеть, сложа руки… Но повелось исстари считать пятницу выходным днем.

Теперь во многих домах афганских крестьян на календарях как праздник помечен еще один день — суббота.

Это было в апреле, в канун дня рождения В. И. Ленина. Воины подразделения, входящего в состав ограниченного контингента советских войск в Афганистане, готовились к коммунистическому субботнику. Комсомольские активисты вместе со старшими товарищами-коммунистами создали штаб субботника, определили круг задач на день, расставили силы. Главное внимание, конечно, технике. Трудными дорогами она прибыла сюда, через обледенелую крутость гор и раскаленное марево песков. Еще намечали навести образцовый порядок в своем палаточном городке, в полевой столовой и на солдатской кухне. Каждое отделение получило свой участок работы, надо сказать, довольно-таки объемный. Кое-кто из младших командиров задумался: «Выполним ли?»

Но комсомольские активисты решили, что намеченное можно выполнить и сокращенным составом. Если работать по принципу «товарищ за товарища». А высвободившихся комсомольцев хорошо бы направить на помощь афганским дехканам соседнего кишлака.

Предложение комсомольцев было обсуждено на командирском совещании, с коммунистами батальона. Связались с губернатором провинции. Тот оценил по достоинству желание советских воинов прийти на помощь крестьянам, довел их решение до сведения старейшины кишлака.

Ранним субботним утром группа советских воинов вышла на крестьянские поля. Уже через десять минут зеленые их кители виднелись тут и там, вперемешку с разношерстной одеждой дехкан. Знакомились ближе в процессе работ. Вместе относили большие камни к дорогам и тропам, углубляли арыки, очищали ирригационные сооружения. Ну а лучшие водители подразделения получили особое задание.

Дело в том, что при разговоре командира подразделения с губернатором провинции присутствовал подполковник Амирмамад, офицер управления цорандоя — так названа в Афганистане милиция. Он-то и подошел к уже знакомому ему по прежним встречам в этом кишлаке полковнику Дынину. Смущаясь и от этого еще больше путаясь в общем-то известных ему русских словах, сказал:

— Понимаю, это не хорошо, но хочу тоже попросить помощи. Вернее, прошу посмотреть нашу машину и дать совет, можно ли ее починить и как? Был бой с душманами. Они машину обстреляли и она свалилась в арык. Мне кажется, что ее ремонт — дело безнадежное, но… — Амирмамад развел руками, — очень нам надо для борьбы с бандитами, чтобы она была на ходу.

Выделили троих — лучших водителей. Они, как говорится, были уже опробованы в подобных делах. В январскую стужу на горном перевале после длительного марша «поставили на ноги» две неисправные машины.

Афганские товарищи, подведя наших солдат к своей машине, не скрывали своего смущения. А чего здесь смущаться? Такую машину — в музей бы Афганской революции как свидетельницу народного подвига. На ветровом стекле следы от путь, кузов изрешечен осколками гранат…

Но в музей — это потом, а сейчас машина еще должна послужить делу защиты революции.

Михаил Львович знает авторемонтное дело. Опытным взглядом определил: работы здесь на неделю. И получится ли?

Вечером он заехал снова во дворик местного цорандоя.

— Как дела, товарищи? Нужна ли помощь?

— Нет, нам хорошо помогают афганские ребята. С полуслова нас понимают, что к чему.

— Что-то получится?

— Так точно, товарищ полковник. Вот только разрешите нам остаться на ночь здесь.

К утру они поставили машину в строй. И не только отремонтировали, но и заменили смазку, тормозную жидкость, выполнили все регулировки, прошприцевали, заменили прокладки головки блока цилиндров, отладили коробку передач.

— Как успели все это сделать за день? — искренне удивился полковник Дынин.

Он не сказал: «И за ночь». Ночь для солдата — это ведь зачастую тот же рабочий день.

Ночь… Сколько километров за рулем автомашин пройдено воинами под звездным небом Афганистана, сколько за их плечами бессонных и зорких караулов, стремительных маршей в горах, чтобы помочь попавшим в бандитские засады афганским воинам…

— Как успели? — переспросил, вытирая уставшие и сбитые в кровь руки ветошью, старший группы. — Так ведь день необычный, товарищ полковник. Суббота. Наш коммунистический субботник. Вот и они, — солдат кивнул на стоящих рядом с веселыми и довольными лицами афганских товарищей, — вот и они это русское слово выучили, поняли его большое значение.

— Ленин! Субботник! — поднял руку один из афганских парней и широко улыбнулся.

Михаил Львович Дынин очень гордился, что видел первый день, день рождения в Афганистане «красной субботы».

Дружба воинов двух братских народов. Ее прочность не раз выверена в совместных боевых походах, в схватках с душманами, засылаемыми из-за неспокойной границы для того, чтобы жечь, убивать, чтобы во что бы то ни стало помешать афганскому народу строить новую, справедливую, светлую жизнь.

Немало примеров отваги и героизма сослуживцев мог бы привести полковник Дынин, на многих солдат, сержантов, офицеров он там же, в Афганистане, как говорится, по горячим следам оформлял представления к государственным наградам. Но сегодня ему вспоминается почему-то вот такой обыденный житейский случай.

Впрочем, обыденным его не назовешь, несмотря на всю прозаичность. Какая уж здесь героика — подразделение готовилось к помывке в бане. Но тут надо объяснить, что там по горным дорогам, грохочущим от камнепадов и бьющих из засад пулеметных очередей, не солдат идет в баню, а баня едет к нему, в палаточный городок. Специальный дегазационно-душевой автомобиль.

Так вот — о том случае. Рота афганских военнослужащих возвращалась из рейда по горным районам, где злодействовали душманские банды. Душманы там жгли созданные школы, убивали учителей. И детей — тоже, из-за одного их желания учиться грамоте. Устала афганская рота в том трудном походе. Уселись в кружок, улеглись на песке. Лишь дозорные из охранения зорко всматриваются вдаль.

Но как только рядом на такой же привал остановилось подразделение советских воинов, усталости ни у кого как не бывало.

Знакомство друг с другом, с боевой техникой… Надо сказать, что с нашей боевой техникой афганские бойцы знакомы, научились ею владеть. Но такую вот автомашину, подкатившую вместе с советскими воинами и опустившую длинный рукав, словно хобот, в горную речку, они видели впервые.

Их командир Абдул Азиз, подойдя, спросил у нашего санинструктора, хлопотавшего у машины:

— Это что?

— ДДА. Дегазационно-душевой автомобиль, — ответил тот. — В поле используется для помывки личного состава.

Абдул Азиз понимал по-русски, но сейчас попросил еще раз объяснить.

— Ну, в общем, это баня, — сказал санинструктор. — Вы лучше сами посмотрите, что там внутри и что вот в той палатке. Думаю, поймете.

По ходу осмотра санинструктор давал пояснения:

— В комплект ДДА помимо двух специальных автомобилей входят банные палатки с душевыми установками на двенадцать мест. Вот здесь вода фильтруется, становится чистой. Здесь она греется до нужной температуры. И подается вот сюда…

Тем временем экипаж, обслуживающий дегазационно-душевой автомобиль, доложил о готовности к работе.

— Первый взвод, приступить к помывке! — раздалась команда.

— А мне можно попробовать? — спросил у командира Абдул Азиз.

— Пожалуйста!

Ему тут же вручили мыло, солдатское полотенце, смену белья.

Он вышел через полчаса сияющий, довольный. Поднял большой палец:

— Баня!

Все рассмеялись. И тут же послышалось:

— Очередь второго взвода…

Но взвод не торопился, хотя трудно передать, какое это великое наслаждение — после перехода горными тропами человеку уставшему, пропыленному встать под ласкающий, снимающий эту пыль и усталость горячий душ.

Второй взвод не торопился. Его командир подошел к замполиту батальона:

— Товарищ капитан, если можно, мы уступаем свою очередь…

Тот обратился к комбату.

— Дело, — сказал коротко комбат и направился к афганским воинам.

Те не заставили себя ждать. Заулыбались, благодарно приняли кусочки мыла, полотенца, тут же выделенную им смену белья. Гуськом направились в палатку.

— Поддать парку! — скомандовал комбат.

— Есть поддать русского парку! — откликнулись члены экипажа ДДА.

Из палатки слышался веселый гомон и смех.

Веселый смех — он ведь на всех языках веселый смех.

…Колонна упрямо продвигалась на юг. Крутые подъемы, казалось, вздыбились перед лобовым стеклом. Справа — нависшая скала, слева, у самого колеса, — пропасть.

Горы. Взметнувшуюся под самое солнце снежную вершину Михаил Львович уважительно величал по-своему: «Ее величество Спокойствие». Никому об этом не говорил, стеснялся собственной «лирики». Но сколько раз бывало: разгорячит его спор, взбудоражит до пределов служба — взглянет на горы и чувствует, как вновь в него вливается спокойствие. Любит он их величественную и суровую красоту. «Так и всю службу пройдете в этих нелегких краях?» — спрашивали порой друзья. «Так ведь я, как Прометей, прикован к горам, — отвечал. И уже серьезно добавлял: — Люблю горы».

Не оттого ли — это уже по отзывам однополчан — спокоен полковник Дынин в любой, даже сверхкритической ситуации?..

Через иллюминатор вертолета полковник Смирнов тоже видел горы. Только сверху. Их вершины, покрытые мохнатыми белоснежными шапками, медленно и величаво проплывали внизу, совсем рядом с винтокрылой машиной. Порой Аркадию Васильевичу казалось, что это вовсе и не снежные вершины гор, а застывшие кучевые облака. Вот сейчас в их толстом слое появится окно и внизу откроются зеленые поля с сеткой арыков. За свою более чем тридцатилетнюю службу в Краснознаменном Туркестанском военном округе полковник Смирнов налетал на вертолетах не одну тысячу километров, видел сверху и цветущие оазисы, и бескрайние хлопковые поля, и безлюдные зыбкие пески, и развалины древних городов и крепостей.

Теперь вот он летел в небе Афганистана и видел внизу горы. Они очаровывали своей красотой и неповторимостью. Те скаты хребта, что освещались солнцем, слепили глаза, манили белокипенным сиянием вечных снегов и яркими отблесками от утесов, отполированных ветрами и дождями. Теневая сторона гор выглядела мрачно, угрюмо и таинственно.

Смирнов хорошо знал, что в горах Афганистана пока трудно и неспокойно. Эхо выстрелов днями и ночами разносится по ущельям и каньонам, дробится в скалах. Это банды душманов спускаются черными тенями с гор и, недобитые, исчезают в них, чтобы снова, собравшись с силами, жалить побольнее. Горят кишлаки. Взлетают взорванные мосты. Пятнами черной оспы покрываются полотна дорог от сработавших мин иностранного производства. Чернеют на крутых обочинах остовы сожженных автомашин. И кажется, что стонут сами горы.

Не первый раз Аркадий Васильевич приезжает в командировку в Афганистан. Ему, старшему инспектору организационно-партийного отдела политуправления округа, доводилось бывать на собраниях и первичных парторганизаций и партийного актива в частях и соединениях, встречаться с представителями партийных и государственных органов Республики Афганистан, принимать участие в различных политических, культурных, спортивных мероприятиях, проводимых совместно с афганским военным командованием.

Гарнизон, в который он сейчас летел, был знаком Аркадию Васильевичу. Полгода назад Смирнов работал здесь, обобщал опыт партийно-политической работы. Что ему тогда особенно понравилось в этой части? Вся атмосфера жизни воинов говорила о том, что люди здесь высокого полета. Каждый хочет быть личностью, нужным коллективу. Быть заметным и полезным. Этому способствовало всеобщее уважение к достоинству каждого, которое утвердилось в части. И примером для всех служили глубоко партийные взаимоотношения между старшими и младшими, прежде всего между командиром — полковником Никитиным и его заместителями. Обладая большой властью, Никитин чуток к людям, прислушивается к их словам. У него напрочь отсутствуют привычки или поступки, унижающие достоинство младших по званию. Мужественный, благородный, кристально чистый облик коммуниста Никитина вызывает у подчиненных желание всего себя без остатка отдавать делу, которому служишь. Этим объяснялись и успехи личного состава в учебе, службе и боевой деятельности. Коллектив по всем показателям боевой службы и учебы занимал первое место среди родственных частей.

И вдруг в политуправление округа пришло тревожное письмо. Секретарь парткома майор Измальцев информировал, что между новым командиром полковником Остапенко и его заместителями складывается ненормальная обстановка, которая начинает отрицательно сказываться на жизни и боевой учебе воинского коллектива.

— Вот что, Аркадий Васильевич, вы обобщали там передовой опыт, вам и разбираться с жалобой, — сказал Смирнову начальник организационно-партийного отдела политуправления округа полковник Казаков. — Оформляйте командировку.

— Это, Михаил Михайлович, не жалоба, а партийная информация, — уточнил Смирнов. — А если секретарь парткома забил тревогу, значит, дело не простое. С вашего разрешения, вылечу завтра.

— Вот и хорошо. Заодно посмотрите, как они готовятся к отчетно-выборному партийному собранию…

Уже в самолете Смирнов еще раз перечитал письмо майора Измальцева, подчеркнул те места, где излагаются факты. Сам тон письма — спокойный, рассудительный, деловой — понравился Аркадию Васильевичу. Но вывод… Вывод ему не совсем был понятен. Секретарь парткома писал:

«…Остапенко не проявляет к подчиненным такта, уважения, не хочет считаться с многообразными оттенками душевного состояния людей, не осознает воспитательных, нравственных последствий своих административных мер, каждого своего поступка. Все это разлагающе действует на коллектив».

Прикрыв глаза, Смирнов попытался представить внешность Остапенко. Высокий, худой, седые волосы, аккуратно стриженные под бобрик. Глаза красивые, темно-карие… И странная привычка смотреть не на собеседника, а чуть выше, поверх его головы. Сначала Аркадий Васильевич думал, что это у Дмитрия Львовича особая форма раскосости глаз. Но, понаблюдав за ним, понял, что таким образом он смотрит только на подчиненных. На старших по званию и служебному положению Остапенко глядит прямо, не мигая…

Смирнов уже несколько раз встречался с Дмитрием Львовичем. И каждая из этих встреч оставляла в душе Аркадия Васильевича чувство неудовлетворенности. Особенно неприятна была последняя. Она произошла год назад после ужина в кафе гарнизонного Дома офицеров. К Смирнову подошла миловидная чернявая женщина, извинилась, представилась женой полковника Остапенко, попросила выслушать ее. Времени у Аркадия Васильевича не было ни минуты, ему предстояла еще поездка на полигон, где одна из танковых рот выполняла огневое упражнение штатным снарядом. Он обещал секретарю парторганизации подразделения, что обязательно приедет и посмотрит, как коммунисты роты не на словах, а на деле показывают личный пример. Но увидев, как дрогнули губы женщины и глаза стали набухать влагой, согласился ее выслушать.

Начальник Дома офицеров провел их в своей кабинет, а сам вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Извините, как вас величать? — Смирнов сел напротив, стал рассматривать женщину.

Смуглая и черноокая, с пышными черными волосами, она казалась намного моложе своего возраста. Держалась робко и вот-вот готова была заплакать. Сжав пальцы рук в кулак, она прижала их к груди, не спеша заговорила:

— Галина Степановна меня зовут. Только боюсь я, если муж узнает об этой встрече, мне не поздоровится. Он такой, если что задумал — непременно сделает. Ничто его не остановит.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом доверчиво посмотрела в глаза Смирнову и, успокоившись, начала свой рассказ.

— С Димой мы расписались более двадцати лет назад. У нас растут близнецы — Дима и Леша. Им по четырнадцать. Без них — давно бы сбежала к родителям на Полтавщину. А муж не понимает их, называет лоботрясами, груб в обращении. Дети отвечают ему недоверием, холодностью. Когда он приходит со службы, в квартире устанавливается напряженное ожидание: что-то сейчас выкинет отец. А он, по настроению, или мне разнос устраивает, или детям. Мне — за то, что не так посмотрела, не так что-то сделала, детям — за тройку в дневнике, за неопрятный вид или еще за что-ни-либо. И так каждый день. Вы скажете, что моральный климат в семье — это наше личное дело. Согласна. Но ведь что он сейчас задумал? Объявил сыновьям, что хватит им баклуши бить, пора к делу привыкать, ума-разума набираться. Решил их отправить в суворовское училище. Там его приятель служит, полковник. Они уже обо всем договорились. Ни у меня, ни у детей он совета не спрашивал. Это его не интересует. Он всегда все решает сам. Но теперь мое терпение лопнуло. Вместе с детьми уеду и я. Об этом прямо сказала ему. Он рассмеялся мне в лицо, сказал: никуда ты не денешься. И тогда я решила твердо — уеду. Только вы его к партийной ответственности не привлекайте. Не виноват он. Это у него характер такой… Тяжелый. Он сам из-за своего характера страдает… Вот все, что я хотела вам сказать.

Смирнов слушал ее, не перебивая, и все время боялся, что Галина Степановна вот-вот расплачется. Но она сдержалась, хотя ее тонкие пальцы, собранные в кулачки, побелели от нервного напряжения.

— Скажите, вы любите своего мужа?

— Мне жаль его. Хотя иногда он по-прежнему нравится мне. Да и дети тянутся к нему. Но, не встретив взаимности, с обидой отходят, занимаются сами собой. Они уже большие и по-своему одаренные. Дима — природу любит, гербарий собирает. Он — мягкий, улыбчивый. Леша — тот больше спортом занимается. Он сильный. Тридцать раз на перекладине подтянуться может. Но весь в батю — грубый, надменный. Им обоим отцовской ласки не хватает. Вот они и растут сами по себе. Такими разными, такими не похожими…

— Что же вы хотите от меня, Галина Степановна? — спросил Смирнов.

— Сама не знаю. Говорят, списки кандидатов в суворовское училище утверждают в политуправлении. Вот у меня и мелькнула мысль… А может, вы поговорите с мужем. Нельзя мне без детей. Не будет у нас семьи. А Дмитрий Львович без нас надломится. Жаль только, что он не понимает этого…

— Хорошо. Подумаю, чем вам помочь, — пообещал Смирнов.

Через два часа Аркадий Васильевич встретился с Остапенко на танковой директрисе. Стрельба шла хорошо, по графику. Дмитрий Львович был доволен и организацией занятия, и результатами огня танкистов. Он стоял на вышке и удовлетворенно потирал руки. Увидев представителя политуправления округа, он спустился по лестнице вниз, показал Смирнову сводную оценочную ведомость, не без гордости сказал:

— Рота вытянет ночную стрельбу на отлично. И днем мы вели огонь лучше, чем мотострелки. Вот вам логическое подтверждение того, что наш полк имеет прочную и стабильную огневую выучку. Мы на голову выше мотострелков. Лучше их не только стреляем, но и водим боевые машины. Согласны?

— Допустим, — ответил Смирнов.

— Значит, согласны. Так почему же первенство в соревновании отдали мотострелкам? Где же истина? — не скрывая досады, говорил Остапенко.

— Истина в том, что боевой потенциал полка складывается не только из воинского мастерства личного состава и готовности техники, но и из морально-политической закалки воинов, организованности и дисциплины в части. А здесь вы явно уступаете соседям. Сами отмечали на партийном собрании, что в ротах появились симптомы неорганизованности, начала страдать исполнительность, есть случаи нарушения воинской дисциплины. Говорили об этом?

— Так это для порядка, — отмахнулся Остапенко.

— Поэтому-то вы и не назвали в своем выступлении ни одной фамилии?

— Ну… Вы меня на слове ловите.

— Слово всегда делом должно подкрепляться. А у вас одно с другим расходится.

— Это как вас понимать?

— В прямом смысле. Вы обещали секретарю парткома, что будете отпускать офицеров на занятия в вечернем университете марксизма-ленинизма? Обещали. А что на деле? Пустили учебу подчиненных на самотек. Ни контроля за успеваемостью, ни помощи. Более того, ставите их в наряд или посылаете в командировки именно в те дни, когда они должны быть в Доме офицеров. Как прикажете вас понимать?

— Случайность.

— Если бы так… А вот секретарь парткома утверждает, что вы не понимаете значения идейно-политической учебы молодых офицеров и прапорщиков, считаете, что на занятиях в университете они «бьют баклуши», увиливают от службы.

— Я так не считаю, — перебил Остапенко.

— Но ведь говорили. И не раз. На служебном совещании, при составлении графика нарядов на месяц, во время развода караулов.

— Может, под горячую руку и сказал, — Остапенко смущенно потер подбородок. — Я разберусь во всем этом.

Смирнов видел, как трудно Остапенко признать свою вину. Щадя его самолюбие, Аркадий Васильевич не стал продолжать разговор на эту тему. Но как перевести беседу на его сыновей? Ведь обещал Галине Степановне, что не скажет Остапенко о своей встрече с нею…

Время шло, оба молчали, думая каждый о своем. Не найдя более гибкого решения этого щекотливого вопроса, Смирнов напрямую спросил у Остапенко:

— Как, Дмитрий Львович, семья, здоровье жены, сыновей?

— Спасибо. Все хорошо. С моими короедами не соскучишься. Совсем от рук отбились. Я — по полигонам. Мать — больно уж сердобольная. Хочу вот их в суворовское училище определить. Возможность такая есть…

Остапенко неожиданно замолчал, опять потер подбородок широкой ладонью. Потом быстро и убежденно заговорил:

— Представляете, неожиданно встретил сильное противодействие со стороны жены. Такая тихая, кроткая и вдруг как пантера: «Не пущу и все!» Свою жену не узнаю. Но ничего, рога обломаем!

— А может, она и права? — перебил его Смирнов.

Остапенко, видимо, не ожидал такого поворота в разговоре, поэтому удивленно переспросил:

— В чем, в чем права?

— Видите, Дмитрий Львович, мы с женой всегда сообща решаем семейные проблемы. И если кто-то из нас против — откладываем разговор, а со временем необходимость в нем сама по себе отпадает.

— У меня в семье другие порядки… И я твердо убежден, что командовать должен один. Иначе, что это за семья получится, если один — одно, другой — другое, — Остапенко развел руками.

— Не завидую я вашей супруге, Дмитрий Львович. Впервые с подобным домостроем встречаюсь. Если откровенно, не нравятся мне и ваши рассуждения об устройстве сыновей в суворовское училище. И знаете, почему?

— Скажите, буду знать, — Остапенко, хитро прищурившись, начал рассматривать орденские планки на тужурке Смирнова.

— Насколько мне известно, в суворовские училища принимаются юноши из многодетных семей или из семей, потерявших кормильца. К вам это явно не подходит. Значит, дело не в материальной стороне.

— Безусловно, — согласился Остапенко.

— Тогда выходит, что вы сознательно перепоручаете воспитывать своих сыновей другим людям.

— Почему перепоручаю? — возмутился Дмитрий Львович.

— Это я у вас должен спросить, почему?

Остапенко вновь принялся тереть свой подбородок.

— Если вы так думаете, значит, и другие могут подумать так же, — раздумчиво проговорил он.

— Разумеется. Жена ваша предвидела это. Вот и выходит, что не грех и к мнению жены прислушиваться.

Ничего не ответил Остапенко. Он задумчиво тер свой подбородок и молчал. Смирнов чувствовал, что мысль его собеседника работала сейчас с большим напряжением. Скорее всего, он анализировал все плюсы и минусы создавшейся ситуации. Но Аркадий Васильевич уже твердо знал — Дмитрий Львович не будет больше поднимать вопрос об учебе сыновей в суворовском училище.

…Вертолет дрогнул всем корпусом, резко пошел на снижение. Смирнов вопросительно посмотрел на капитана с голубыми петлицами, что сидел напротив.

— Прилетели, товарищ полковник, — ответил он и начал укладывать газеты и журналы в дипломат.

Как только распахнулась дверь винтокрылой машины, Смирнов увидел на летном поле подполковника Семенова, заместителя командира полка по политчасти, и майора Измальцева. Обоих политработников Аркадий Васильевич знал хорошо. Игорь Павлович Семенов — коренной туркестанец. Высокий, светловолосый, улыбчивый. Открытое лицо и коротко стриженные льняные волосы придавали ему веселый, задорный вид, говорили об энергичном, непоседливом характере. Олег Валентинович Измальцев служит под туркестанским солнцем всего три года. Он прибыл сюда по замене из Группы советских войск в Германии. В противоположность Семенову, он — низенький, смуглый. Полевая форма была ему великовата, делала неуклюжим. Секретарь парткома и в самом деле не любил быстрых и резких движений. Но за что бы он ни брался, делал все основательно, на совесть. В полку говорили: кто попал на зуб Измальцеву, тот так просто не выкрутится. Но Смирнов слышал о нем и другую характеристику: чуткий и верный товарищ, уважаемый в полку человек.

— Как долетели, Аркадий Васильевич? — Широко улыбаясь, Семенов протянул инспектору руку. — Мы уж беспокоиться начали.

Майор Измальцев четко отдал честь, коротко поздоровался:

— Здравия желаю!

— Признаться, огорчили вы меня своим письмом, — сказал Смирнов, здороваясь с секретарем парткома за руку. — В лучшем полку и вдруг…

— Олег Валентинович немного поспешил, я тоже огорчился когда узнал, что он написал письмо, — заговорил Семенов.

— А что же делать? Молчать? Нет, — твердо вставил Измальцев. — Вот и сегодняшний пример тому доказательство.

— Что-нибудь произошло серьезное? — насторожился Смирнов.

— Нет-нет, ничего не произошло, — успокоил Семенов.

— А я говорю, произошло, — нахмурился Измальцев.

— Давайте посидим вот здесь, в беседке, успокоимся и — все по порядку. — Аркадий Васильевич первый направился не к машине, ожидавшей их, а к трем пирамидальным тополям, под которыми стояла скамейка.

— Так какое событие вас сегодня взволновало? — спрятавшись в тень деревьев, спросил Смирнов у Измальцева.

— Буду краток. Во время постановки боевой задачи полковник Остапенко несколько раз грубо одернул своего заместителя подполковника Демидова, докладывавшего о готовности бронегруппы к маршу. Тот терпел-терпел, потом возмутился: «Товарищ полковник, пожалуйста, без оскорблений». Остапенко покраснел, повернулся ко мне и при всех коммунистах тоном приказа отрубил: «Разобрать Демидова на парткоме!» Я промолчал. А когда остались вдвоем, напомнил ему о недавнем разговоре, тогда нас было трое: он, я и вы, Игорь Павлович. Мы ему растолковали, мол, нельзя ставить задачи парторганизации в приказах по полку, подсказывали, убеждали, что командир должен быть примером такта, выдержанности, опираться в своей деятельности на парторганизацию. Казалось бы, все должно стать на места. Ан — нет. Остапенко никаких выводов из того разговора не сделал. Глядя на него, и командир третьего батальона начал покрикивать на секретаря партбюро. Когда мы собирались вызвать на партком этого комбата, Остапенко воспротивился, дескать, тому надо батальонные тактические учения готовить, а не говорильней заниматься. Я добился своего. И тогда он мне знаете что сказал? Говорит, вы, товарищ майор, покушаетесь на мой авторитет. Каково, а?

— И на этом разговор с Остапенко закончился? — переспросил Смирнов.

— Нет, конечно же. Я настаивал на том, чтобы он извинился перед подполковником Демидовым.

— Ну и что?

— Сначала он ни в какую. Потом подошел подполковник Семенов, и мы вдвоем стали ему растолковывать, что к чему, убеждать, требовать, наконец.

— И каков итог?

— Мне думается, он слушал нас, а думал о другом, — нахмурился Измальцев.

— Нет же, нет, — перебил его Семенов. — Это у Остапенко привычка такая: смотреть не на собеседника, а чуть выше него. Наши советы, думается, дошли до него. Хоть и под нажимом, но он согласился извиниться перед Демидовым. Сразу после обеда будет построение личного состава подвижного бронеотряда. Проведем короткий митинг, потом оставим на пару минут офицерский состав. Остапенко извинится за допущенную бестактность, и бронеотряд выйдет в рейд.

— Если бы все было так легко, — покачал головой Измальцев.

— А может, вы все усложняете? Признаться, и выводы вашего письма мне не нравятся, — откровенно сказал Смирнов. — Очень уж они категоричны.

— Во-во, я ему об этом говорил, — вступил в разговор Семенов. — Считаю, что письмо написано преждевременно. Да, полковник Остапенко не похож на нашего прежнего командира. Полковник Никитин прошел большую жизненную школу, глубоко знал свое дело, уважительно относился и к старшим, и к младшим по званию, У Остапенко иной стиль работы. Он — суховат, грубоват, своеволен. Поэтому в сравнении с прежним командиром несколько проигрывает. Но ведь дело свое он знает! Есть у него и прочные положительные черты характера: глубина знаний, высоко развито чувство личной ответственности за порученный участок работы, настойчивость в достижении поставленной цели…

— Все это теория, — вставил Измальцев. — Теорию Дмитрий Львович знает. А вот на практике предпочитает следовать другим путем.

— Вы не согласны с тем, что трудится Остапенко много и немало полезного сделал для полка? — спросил Семенов.

— Этого я не отрицаю. Он действительно работает упорно, а настойчивость, с которой он добивается намеченной цели, заслуживает уважения. Но все ли избранные им средства приближают решение задачи — вот в чем вопрос… Скажите, товарищ полковник, — Измальцев обратился неожиданно к Смирнову, — как бы вы себя чувствовали, если бы вам постоянно делали внушение при подчиненных, распекали, не очень выбирая слова, во всеуслышание советовали чаще шевелить мозгами? Видимо, вас захлестнуло бы чувство унижения и внутреннего протеста. Не так ли?

Измальцев внимательно посмотрел на Смирнова, ожидая реакции на сказанное им. Аркадий Васильевич промолчал.

— Так вот, грубость, бестактность, пренебрежительное отношение к человеку глубоко ранит его, унижает достоинство. Разве будет у офицера после окрика или разноса высокий душевный настрой на дела? Разумеется, нет. Отсюда страдает и моральный климат в коллективе, и боеготовность подразделения в целом.

— Все это правильно. А что вы сами сделали, чтобы утвердить в коллективе доверительную, товарищескую обстановку, благоприятную нравственную атмосферу? — теперь уже Смирнов пристально посмотрел на Измальцева.

— Выходит, не все мы сделали для этого, — потупился он.

— Вернее, не так мы делали, не теми формами и методами, — поправил Семенов. — Чувствовал я, что слишком оберегаем мы с Измальцевым авторитет командира. Все стараемся говорить с Остапенко тет-а-тет. А нужно было укреплять единоначалие на партийной основе, ставить вопросы о зрелости и воспитанности коммуниста-руководителя на парткоме.

— Теперь мы это сделаем обязательно, — подхватил Измальцев.

— Только осторожно, тонко, не перегните. Остапенко самолюбив. Его убедить надо. Вы читали статью полковника Дынина «Зрелость руководителя», опубликованную в нашей окружной газете? — Смирнов раскрыл свой дипломат, достал свежий номер «Фрунзевца», вручил его Измальцеву. — Прочтите внимательно. И подойдите творчески. Много есть ценных мыслей, настоящего передового опыта.

— Михаил Львович сорок лет на партийной работе. А мой стаж — всего четыре года, — хмуро проговорил Измальцев. — А за свежую газету — спасибо. К нам почта лишь на второй день приходит.

— Олег Валентинович, может, хватит соловья баснями кормить, — Семенов давно поглядывал на часы. — Обед уже заканчивается. Да и на митинг надо успеть, людей на боевую операцию проводить.

…Обед занял двадцать минут. Когда офицеры стали подниматься из-за стола, в столовую зашел майор с медицинскими эмблемами на погонах. Он направился к подполковнику Семенову, вполголоса начал ему быстро о чем-то говорить. Игорь Павлович насторожился. Смирнову показалось, что он побледнел.

— Где теперь Демидов? — замполит посмотрел на часы.

— В госпитале. Уже минут пятнадцать.

— Хорошо. Информируйте меня через каждый час, — Семенов отпустил офицера, повернулся к Смирнову и Измальцеву, — у Демидова давление подскочило к 200. Извините меня, я должен вас оставить.

— Это на нервной почве, — высказал предположение Измальцев, — Демидов очень впечатлительный офицер.

— Какое обычное давление у подполковника Демидова? — спросил Смирнов майора-медика.

— Чуть повышенное — 150. Я могу быть свободен?

— Да, пожалуйста.

Уже на улице Смирнов вдруг понял, почему так забеспокоился Семенов: подполковник Демидов должен был идти старшим подвижной бронегруппы. Теперь его нужно заменить другим офицером. И не просто заменить, а поставить ему боевую задачу. На это уйдет не менее часа. Значит, колонна опоздает с выходом и по горным дорогам не сможет наверстать потерянные тридцать минут.

— Интересно, какое решение примет Остапенко? — неожиданно проговорил Измальцев, видимо, его беспокоили те же мысли, что и Смирнова.

— Сейчас узнаем. А скажите, Олег Валентинович, вы считаете, что у Демидова поднялось давление из-за конфликта с Остапенко?

— Вполне возможно.

— Ну и ну, — покачал головой Аркадий Васильевич.

Несколько минут они шли молча. Высокий и худой Смирнов делал неторопливые длинные шаги. А низкий и полноватый секретарь парткома будто догонял его. У здания штаба полка Измальцев забежал чуть вперед, остановился, спросил у Аркадия Васильевича:

— Членов парткома собрать?

— Да, вечером. До этого я должен побеседовать с Остапенко.

— Понял. У вас сейчас какой план? Может, до гостиницы провести? Отдохните час-другой после дороги…

— Я не устал. Да и времени у меня не много. Сегодня и завтра у вас… Послезавтра вы меня отвезете к авиаторам, посмотрим, как они к отчетно-выборному собранию готовятся. И вы приготовьте мне соответствующие документы. А сейчас вы… — Смирнов умолк на полуслове — к ним бежал посыльный.

— Товарищ полковник, вас просит прибыть на плац подполковник Семенов, — доложил он. — Очень срочно.

— Раз очень срочно — иду. А что у вас там случилось?

— Через пять минут бронегруппа уходит в рейд.

— А старший кто? — вырвалось у Измальцева.

— Командир полка сам идет, — посыльный отдал честь и побежал обратно.

Смирнов и Измальцев поспешили за ним. Со стороны плаца зазвучала музыка. Полковой оркестр играл «Прощание славянки».

— В создавшейся ситуации — это правильное решение, — рассуждал вслух секретарь парткома. — Вот тебе и Остапенко!

— Вы нашли выход. А каково мне? Пожалуй, выход один: идти вместе с бронегруппой. И с Остапенко наговорюсь, и в деле его посмотрю. — Смирнов зашагал быстрее.

Командир полка встретил инспектора политуправления округа сухо. Намерение Смирнова идти с бронегруппой он не отклонил, но и горячо не приветствовал. Указав на командно-штабную бронированную машину, Остапенко коротко сказал:

— Вперед! Все проблемы обсудим в пути.

После той встречи годичной давности полковник Остапенко почти не изменился. Лишь еще четче и глубже пролегли на лбу две поперечные складки. Они делали его лицо более волевым, собранным, решительным. Сильное, натренированное тело плотно облегала тщательно отутюженная полевая форма. Быстрые, властные движения и голос полковника невольно приковывали внимание подчиненных.

— По машинам! Заводи! — скомандовал он.

Аркадий Васильевич не стал больше ждать указаний, быстро забрался на броню, скользнул через люк внутрь бронетранспортера. За командирским столом он увидел капитана, который наносил на топокарту какие-то знаки и цифры, поздоровался с ним.

— Капитан Ивлев, начальник разведки полка, — представился тот.

— Какими сведениями располагает разведка? — спросил Смирнов, разглядывая карту.

— Авиационной разведкой обнаружено крупное бандформирование душманов. Идут вот сюда, — капитан указал на карте маршрут движения банды. — Завтра утром мы можем встретиться с ними здесь, у каньона «Глубокого».

— А точнее? — Остапенко появился в салоне машины бесшумно и одного взгляда на карту ему, видимо, хватило, чтобы сориентироваться в тактической обстановке, найти в ответе начальника разведки какие-то пробелы.

— Если точнее, то встреча может произойти на десятикилометровом участке: каньон «Глубокий» с юга и мост через горный ручей на севере. Здесь вдоль дороги есть подходы с гор, удобные места для засад и завалов. Не исключено, что душманы идут на перехват колонны полковника Дынина. А может, они ведут караван с оружием. Авиаразведка видела до двадцати верблюдов.

— Хорошо. Садитесь на место старшего, держите связь с разведдозором! А мы с Аркадием Васильевичем побеседуем. Часа полтора будет все спокойно, — Остапенко уселся на стуле напротив Смирнова, достал записную книжку, приготовился записывать.

— О цели моего приезда вам известно? — спросил Аркадий Васильевич.

— Да. В общих чертах. Меня Игорь Павлович информировал, — вздохнул Остапенко.

— Как вы считаете, правильно сделал секретарь парткома, написав письмо в политуправление?

Дмитрий Львович опять вздохнул. Отложив в сторону авторучку, стал тереть подбородок. Взгляд его замер на чистом листе блокнота. Минуту посопев, он в раздумье проговорил:

— Тяжело признавать свои ошибки. Вернее, не ошибки, а чрезмерную строгость. Но если человек простые истины не понимает? Ему четко скажешь, что и когда сделать, не проконтролируешь — не сделает. В лучшем случае, сделает не как положено, а тяп-ляп.

— Так ведь из ста человек всего один такой, — уточнил Смирнов. — А вы начинаете обобщать, высказывать недоверие всем ста. Выходит, что вы оскорбляете людей своим недоверием.

— Не отрицаю. Есть во мне такая черта характера. Порой сам чувствую, что надо промолчать, сдержаться, а я завожусь, под горячую руку обижаю человека. Поверьте, Аркадий Васильевич, душа болит: плохо все с Демидовым получилось. Я извиниться перед ним собирался…

Остапенко замолчал, взял авторучку, написал в блокноте «Демидов» и дважды подчеркнул фамилию своего заместителя.

— Мы с вами, Дмитрий Львович, знакомы много лет. — Смирнов, подражая Остапенко, вывел на чистом листке бумаги, лежащем на столе, фамилию «Дынин», подчеркнул ее. — Помните, много лет назад вас заслушивали на парткоме. Уже тогда вам сделали упрек за высокомерие, нетактичное поведение, грубость с младшими по званию. Было такое? Было! А как вы обошлись с Дыниным? Ведь я в тот давний вечер был у Дынина и через окно видел, как вы подошли к его домику, потоптались совсем рядом, покурили, но к другу семьи не зашли. Субординация помешала. Мне тогда подумалось: трудно у вас пойдет служба, слишком далеки вы будете от людей.

— Мне действительно тяжело было в тот вечер. Хотел с Михаилом Львовичем наедине побыть, своими горькими мыслями поделиться. Но чем ближе подходил к его дому, все больше меня сомнения одолевали. Думаю, чем он мне поможет? Ну, посочувствует, утешит. А может, и упрекнет. Он человек резкий в оценках. Всего этого я как раз и не хотел. Поэтому и отвернул от его дома.

— Вся беда, Дмитрий Львович, в том, что вашими мыслями и действиями руководит рационализм. Это, дескать, мне выгодно. Это для службы полезно. А этого ни мне и ни службе не нужно. Значит, это вредно. А ведь вокруг вас люди. Люди! И каждый из них — Человек. С чувством собственного достоинства. Одного нужно просто выслушать. Это тоже нелегко. Терпение, такт нужны. С другим — по душам побеседовать. Может быть, и не целенаправленно — просто о жизни, службе, любви. Он будет благодарен. Третьего интересным делом увлечь. С четвертым — чашку чая выпить… Казалось бы, что здесь рационального? А смысл весь в том, что вы людей познаете. И люди к вам лучше присмотрятся. Незримо рождается близость между начальником и подчиненным. И чем чаще вы будете с людьми, проще, отзывчивее, человечнее, если в любой ситуации будете уважать личное достоинство каждого, они сами потянутся к вам со своими мыслями, предложениями, задумками. И эта обратная связь намного укрепит ваш командирский авторитет. Вы согласны со мной?

Остапенко кивнул, продолжая делать в книжке какие-то записи.

— Особое беспокойство вызывает ваше отношение к партийной организации полка, стремление сделать из нее карающий меч, — Смирнов постучал ручкой по столу, обращая внимание собеседника на то, что собирался сказать. — Перед партией, Дмитрий Львович, мы все равны, все ходим в звании рядовых. У всех и каждого единые обязанности, четко изложенные в Уставе КПСС. Как коммунист-руководитель, вы должны быть образцом, примером в выполнении своего долга перед своей парторганизацией.

— Как командир-единоначальник, я должен управлять деятельностью партийной организации и в своих поступках не подотчетен ей, — хмуро проговорил Остапенко.

— Не управлять, а направлять. Руководить не значит командовать парторганизацией. Здесь вы глубоко ошибаетесь. И об ответственности руководителя вы судите неверно. Спрос с него больше, чем с кого бы то ни было.

— Товарищ полковник! — прервал их беседу капитан Ивлев. — На дороге завал из камней. В целях экономии времени лейтенант Пасякин предлагает свернуть с маршрута, взять чуть поближе к горам.

— На месте ему виднее. На то он и в разведдозоре. Пусть хорошо проверит местность. Душманы могли заминировать и завал, и обходы вокруг него.

Остапенко закрыл свой блокнот и, как бы извиняясь, сказал:

— Вот и кончилась наша мирная беседа, Аркадий Васильевич. Начались дела. Боевая работа. Здесь за малейшую ошибку кровью расплачиваются.

Смирнов уловил в его словах потаенный смысл, но промолчал, решил вернуться к прерванному разговору позднее.

— Всем закрыть люки! Усилить наблюдение! — отдал Остапенко распоряжение по радио. — Саперов с собаками вперед!

Через триплексы приборов наблюдения Аркадий Васильевич видел справа, метрах в десяти от дороги, отвесные скалы гор. Слева, почти рядом, начинался крутой спуск. Внизу, метрах в двухстах, бурлила на солнце горная река, ее плавный изгиб в каменных берегах, буйными ярко-зелеными красками отливала растительность вдоль берегов. Красота! И вокруг — ни души.

— Товарищ полковник! — это опять начальник разведки. — Собаки обнаружили две пластиковые мины. Пасякин их обезвредил.

— Увеличить дистанцию между машинами! — передал Остапенко приказ по радио. — Разведдозор — вперед по маршруту!

Колонна двинулась. У завала Смирнов выглянул из люка бронетранспортера. На дороге лежало до десяти каменных глыб. Вытащить такие на проезжую часть можно было только с помощью лошадей или верблюдов. Видно, завал сделан давненько — справа от него уже виднелась наезженная арбами колея. А как же мины? Ага, понял Аркадий Васильевич, мины, поставленные душманами, были противотанковыми.

— Слева внизу, вдоль горной реки идет небольшой караван, — доложил по радио Пасякин. — Все вооружены. Приветствуют оружием. Похоже, это Насыр-апа с сыновьями.

— Продолжайте движение! — отдал приказ Остапенко и, повернувшись к Смирнову, пояснил: — Насыр-апа активно поддерживает Апрельскую революцию. Он — старейший дехканин уезда, имеет девять сыновей и тридцать восемь внуков. А если еще посчитать родственников, то целая рота воинов. Душманы боятся его, обходят их кишлак стороной. Раз здесь Насыр-апа, значит, можно ехать смело. В семи, а то и десяти километрах врагов революции нет.

— Вы с ним лично знакомы? — спросил Смирнов.

— Да. Мы с подполковником Семеновым ездили к нему в кишлак. Замполит всю семью старика знает, дружит со старшим его сыном — Кузыбакаром. У него душманы одного из сыновей убили. Так Кузыбакар с семью родственниками более пяти суток шел по следу банды и расправился с палачами. Лишь один ушел, Али-бек.

Смирнов вновь выглянул из люка, посмотрел вниз, где в лучах заходящего солнца блестела лента горной реки. Сначала он увидел двух рослых мужчин с автоматами в руках. Они шли один за другим по берегу и время от времени поглядывали на колонну. Потом показалась вся вооруженная группа. Один, что шел впереди в белой чалме, махал советским воинам рукой.

— Это Кузыбакар, — узнал Остапенко в высоком мужчине сына Насыра-апы. — Интересно, куда это они ходили?

Через полчаса стало ясно, что Кузыбакар со своими родственниками чинили мост через реку. Об этом доложил лейтенант Пасякин, который три дня назад возил из карьера, что был внизу у реки, гальку.

— Аркадий Васильевич, — Остапенко уселся на броне рядом с инспектором, — скажите, вы пошли в рейд, чтобы проследить за мной в боевой обстановке?

Увидев, что Смирнов улыбнулся, командир полка поспешно добавил:

— Не проследить, конечно, а посмотреть, как я буду действовать?

— Конечно же нет. Я не хотел терять время. А здесь в ходе бесед мы сообща решим все проблемы. Не так ли? Кстати, где мы остановимся на ночь?

— Вот здесь, на перекрестке дорог, — Остапенко показал на карте точку, расположенную в пятнадцати километрах от их места нахождения. — Наверху, в горах, есть площадка, где постоянно находится опорный пункт одного из взводов нашего полка. Его задача — обеспечить безопасность движения колонн на этом участке. Местность вокруг, подходы к дороге с высоты просматриваются и простреливаются. Здесь мы заночуем, и с восходом солнца — в путь!

— Связь с колонной Дынина установлена?

— Еще нет. Мешает вот эта скалистая гряда, — Остапенко показал рукой на горы. — Но когда подойдем к развилке дорог, связь появится. Там мы и договоримся с Дыниным о месте встречи и ее времени.

Дорога поворачивала резко вправо, и Остапенко замолчал, наблюдал, как механики-водители уверенно и вместе с тем осторожно вели БМП. Под скалой, нависшей на изгибе дороги, машины замедляли движение, впритирку прижимались к почти отвесному основанию горы и медленно преодолевали поворот. Когда и командирская бронированная машина прошла опасный участок, внизу взору Смирнова открылась обширная цветущая долина, окруженная с трех сторон горами. По подошве этих гор все время под уклон петляла дорога. Она делала полукруг, и на ее противоположной стороне виднелись три идущие БМП разведывательного дозора. Напрямую до них было километра полтора, не больше. А если отмерять по горному серпантину — не менее пяти. Внизу, в долине, буйно росла зелень, виднелись лужайки огненно-красных маков. На фоне этой яркой жизни оазиса немым укором человеку стояло два черных полусгоревших здания, окруженных разрушенными дувалами.

— Следы разбоя хромого Али-бека, — пояснил капитан Ивлев. — После позорного разгрома его банды, было это более трех месяцев назад, о нем ни слуху, ни духу. Страшный, кровожадный душман… Никого не щадил. После себя оставлял только трупы и пепел. Народная власть приговорила его к смертной казни. Заочно, правда.

— Кузыбакар собирался идти в Пакистан, чтобы найти и расправиться там с Али-беком. Насилу отговорили, — покачал головой Остапенко. — Вся семья Насыра-апы считает его своим кровным врагом. И помяните мое слово, рано или поздно они встретят Али-бека.

Смирнов еще раз посмотрел на черные остовы строений и вдруг увидел, как от дувала отделилась и быстро шмыгнула за угол полуразвалившегося дома человеческая фигура.

— Смотрите, душман, — непроизвольно вскрикнул он. — Там, у развалин.

— Это не душман, — успокоил начальник разведки, опустив бинокль. — Во-первых, без оружия, во-вторых, в таджикской одежде, и в-третьих, это человек Насыра-апы. Один из его внуков. Я видел его в кишлаке.

— Выходит, что у Насыра-апы своя разведка и свои осведомители? — улыбнулся Остапенко.

— Точно так, товарищ полковник! — подтвердил Ивлев.

— Интересно… — командир полка неожиданно умолк, кивнул Ивлеву на радиста — тот начал принимать по коротковолновой радиостанции срочную телеграмму.

Через несколько минут начальник разведки расшифровал короткий столбик цифр, передал телеграмму командиру полка. Остапенко прочитал, задумчиво проговорил:

— Начинается… Ну что же, встретим!

Смирнов тоже прочитал бумагу, протянутую ему Остапенко. Ровным четким почерком Ивлева было написано:

«У моста в квадрате 1410 обнаружено крупное бандформирование».

…К дороге банда Али-бека подошла ровно в полдень. Большую часть пути от самой пакистанской границы душманы преодолели без происшествий, если не считать, что пришлось пристрелить Ибрагима — совсем еще мальчишку. Он сломал на переходе ногу и был обузой отряду. Нести его никто не хотел, а верблюды навьючены оружием.

Али-бек был горд доверием, которое ему оказал главарь контрреволюционной группировки. Шутка ли, сейчас в его банде было почти сто муджахеддинов. Все они хорошо вооружены, обучены. Теперь-то он наведет порядок в уезде, отомстит Насыру Кузыбакару и всей его семье, которая лишила его земель, богатства.

Провожая головорезов Али-бека в Афганистан, главарь напутствовал душманов: «В назидание вероотступникам проводите акции устрашения. Только таким способом мы приучим людей к покорности и заслужим милость аллаха!» Эти слова намертво засели в мозгу у Али-бека и его подручных.

Три месяца назад Али-бек уже приходил сюда из Пакистана с группой из двадцати человек. За трое суток сжег три кишлака. А сколько казнил людей — не считал. Надо было уйти в горы, затаиться, переждать. А он пошел к четвертому кишлаку. Там его уже ждал отряд дехкан и встретил огнем. Али-беку повезло. Пользуясь темнотой, он сумел уйти. Но от банды осталось всего восемь человек. И тех через пять дней настиг Кузыбакар. Одному Али-беку удалось уйти, вернуться в Пакистан. Там его наградили как национального героя. Такого поворота событий он не ждал, готовился к худшему — задание не выполнил, людей положил. Но зверства Али-бека и его банды широко осветила центральная кабульская пресса, и газеты были доставлены в Пешавар раньше, чем туда дошел он.

Али-бек стал намного хитрее. Он не будет действовать столь примитивно, как прежде. Пакистанские инструкторы научили его мудрой науке — тактике. И теперь душманы Али-бека, оставаясь незамеченными в скалах, ждали возвращения разведчиков.

Обе группы лазутчиков вернулись лишь к полуночи. Одни доложили: с севера без охраны идет большая автомобильная колонна. Донесение другой группы разведчиков насторожило Али-бека. С юга спешит подвижная бронегруппа. В дальнейшем она, скорее всего, будет сопровождать колонну до самого места назначения.

Задумался Али-бек. Велик был соблазн разграбить и уничтожить колонну. Но как сдержать сильную бронированную группу? Думал-думал, потом крикнул:

— Нурали, ко мне!

От общей группы муджахеддинов отделился худой, длинный душман с хилой острой бородой. Это был жестокий и кровожадный бандит. Его боялись все. Это он по команде Али-бека пристрелил мальчишку Ибрагима. И теперь, низко склонившись перед главарем банды, Нурали внимательно слушал его, заискивающе улыбался, угодливо кивал головой. Через час он с группой из пятнадцати человек ушел на юг. Еще через час вся банда повернула на север.

…Бронегруппа Остапенко остановилась на ночь в расположении опорного пункта взвода лейтенанта Петрова. Офицер предоставил командиру полка и представителю политуправления округа одно из маленьких помещений, вырубленных прямо в скале. Сдвинув к стене столы и скамейки, солдаты занесли в комнату две кровати, застелили их. Доложив Остапенко обстановку, Петров пожелал обоим полковникам спокойной ночи.

— Проверьте еще раз боевое охранение и секреты! — наказал ему на прощание командир полка. — Подъем в 4.30!

— Есть! — отдал честь лейтенант и исчез за дверью.

— Будем укладываться, Аркадий Васильевич, — предложил Дмитрий Львович. — Вы какую кровать выбираете?

— Любую. Вот эту, к примеру, — Смирнов указал на ту, возле которой стоял.

Офицеры быстро и молча разделись, юркнули под одеяла, минуту полежали, согреваясь своим дыханием. Первым заговорил Смирнов.

— Как думаете, Дмитрий Львович, нападут душманы на колонну? — спросил он, поворачиваясь к Остапенко.

— Если не знают о нашей бронегруппе — нападут.

— А если они обнаружили нас?

— Вряд ли.

— И все же?

— Тогда они на прямое столкновение не пойдут. Скорее всего, заминируют полотно дороги в двух-трех местах, обстреляют транспортные машины из засады.

— А что вы намереваетесь делать, чтобы предотвратить потери, упредить душманов в нанесении удара по колонне?

— По расчету времени мы можем встретиться с колонной Дынина в 11 часов. Наиболее опасный участок маршрута (длиной до десяти километров) начинается от каньона «Глубокий». Там есть весьма удобные места для завалов и засад. К каньону мы подойдем в 10.30. А в 10.45 над «Глубоким» появится звено вертолетов. Они будут вести разведку маршрута и в случае чего нанесут удар по банде. В довершение к этому я озадачил и свою разведку.

— Видел я, как вы ставили задачу капитану Ивлеву. Тот стоял по стойке «смирно», отвечал: «Есть!» и «Так точно!». Неужели, Дмитрий Львович, нельзя с людьми помягче, попроще. Ведь в бой пойдут.

— Потому и нельзя, что в бой идут, — отрывисто сказал Остапенко, и пружины кровати, на которой он лежал, сердито заскрипели.

— Это ваше убеждение?

— Знаете что, Аркадий Васильевич, давайте без тумана. Вы приехали по конкретному вопросу — давайте выкладывайте дальше претензии ко мне. Они у вас, вижу, есть. Я не бумажный, не расклеюсь, — в голосе Остапенко нарастало раздражение.

— Вот мы и вернулись к нашему незавершенному разговору. Я тогда о рационализме говорил. Так? Вот и теперь я снова подчеркиваю, что высокомерие и рационализм, а эти черты крепко укоренились в вашем характере, мешают вам сблизиться с людьми. Они, будто стена, отгораживают вас от подчиненных. Неужели вы не в силах разрушить, сломать эту стену?

— Громко сказано — стена, разрушить… Все вы здорово упрощаете! — Голос Остапенко зазвучал угрожающе спокойно. — Под моей ответственностью сотни людей. И в любую минуту они должны быть готовы вместе со своими обидами, симпатиями и антипатиями к тому единственному шагу, ради которого народ нас кормит и одевает. И ради этого я, командир-единоначальник, должен быть и строгим, и рациональным.

— А вы, Дмитрий Львович, можете приподняться над своими амбициями? Подумать, представить, сколько отцов и матерей вот прямо сейчас, в этот момент не спят и думают о своих детях. И сколько доверия вам дано, и сколько надежд на вас возлагают. В народе говорят: армия — школа воспитания. Воспитания! И если уж случается в бой идти, то идти надо с единомышленниками, с товарищами, у которых ясная цель, которые любят и верят командиру, ведущему их навстречу опасностям…

Смирнов неожиданно замолчал. Издалека послышалась бередящая душу песня о подмосковных вечерах. Пели солдаты. Тихо, но с душой. Этот родной мотив отрезвляюще подействовал на Аркадия Васильевича. И не только на него, но и на Остапенко. Повернувшись лицом к Смирнову, он тихо и примирительно сказал:

— Да, Аркадий Васильевич, признаюсь — характер у меня не мед. — И тут же встрепенулся: — Но от людей я не отгораживаюсь.

— Вот! Почаще повторяйте эту фразу. Хочу дать вам совет: в разговоре с человеком ставьте себя на его место. Постарайтесь разгадать, как он воспринимает ваши слова, что думает. И еще — глубже изучайте людей. Скажем, как вы ставили задачу капитану Ивлеву? Добрые полчаса разжевывали ему прописные истины. А ведь начальник разведки служит в Афганистане два года. Десятки колонн сопровождал. Награжден орденом Красной Звезды. Этот маршрут знает, как свои пять пальцев. А вы здесь — без году неделя. На что вы сосредоточивали его внимание? На дистанцию, глубину удаления, сигналы, порядок действий… Разве он все это не знает?

— Повторение — мать учения!

— Так-то оно так. Но поставьте себя на его место. Что подумал о вас Ивлев?

Остапенко опять шумно заворочался на кровати.

— А ведь и у Ивлева свой характер. Слушая вас, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, как бы говоря этим: я не новичок, все мне известно, все я понимаю.

— Ну, это мы завтра посмотрим, что он умеет.

— Хорошо, оставим Ивлева. Остался Измальцев.

— С секретарем парткома мы найдем общий язык. Здесь я кругом не прав, и постоянно думаю о том, как найти выход из создавшегося положения. Да и случай с Демидовым не прошел для меня бесследно.

— Значит, нужны были чрезвычайные обстоятельства, чтобы произвести переоценку таких ценностей, как долг, честь и человеческое достоинство, осознать и прочувствовать свои просчеты во взаимоотношениях с людьми?

— А почему бы и нет?! Представьте, что только теперь я понял одну немаловажную вещь. Оказывается, очень трудно признать свою горячность, промах, ошибку. Мне, по крайней мере. Могу смело пойти в бой, вступить с врагом в рукопашную схватку. А вот извиняться, отменять приказ… Выходит, что и здесь требуется не меньшее мужество… Дрожь берет, когда подумаю, а что потом скажут обо мне подчиненные?

— Скажут: а наш новый командир полка — человек справедливый, правильный. Поверьте моему опыту, признание своей ошибки не только не нанесет удар по вашему авторитету, а наоборот, укрепит его в глазах подчиненных.

— Аркадий Васильевич, а ведь нам отдохнуть надо, — перебил Остапенко Смирнова. — Нам до подъема два часа осталось. Все! Спим!

— Добро, спим, — согласился Смирнов.

Но сразу уснуть Аркадий Васильевич не смог. Да и Остапенко долго еще ворочался и вздыхал. Лишь когда небо начало светлеть, Смирнов провалился в липкую паутину сна.

Поднялись они от стука в дверь. Быстро оделись, вышли из своего каменного пристанища. В лицо ударили яркие лучи солнца. Их военный лагерь уже проснулся. Солдаты деловито сновали у боевых машин пехоты, готовили к бою оружие. Тихое и теплое утро обещало ясный, погожий день.

— Товарищ полковник, к нам гонец от Кузыбакара, — к Остапенко подошел Ивлев, указал на стройного юношу, что стоял у командно-штабной машины. Смирнов узнал в нем того парня, которого вчера мельком заметил возле развалившегося дувала. — Он передал от нашего друга весть: в уезде объявился хромой Али-бек с бандой в сто человек.

Остапенко подошел к юноше, пожал ему руку, сказал:

— Рахмат!

Юноша приложил ладонь к груди, поклонился и, ни слова не говоря, повернулся, быстро пошел по дороге вниз.

— Почему он без оружия? — удивленно спросил Остапенко начальника разведки.

— Это он к нам поднялся без оружия, — пояснил Ивлев. — А внизу, под скалой, находится большой вооруженный отряд цорандоя и дехкан. Будут охотиться за Али-беком. Попомните мое слово, на этот раз Кузыбакар не упустит его.

— Это их дело. А у нас своя задача. Разведдозор готов к маршу?

— Так точно, — доложил Ивлев и неожиданно попросил: — Разрешите мне его возглавить?

— Что, не доверяете лейтенанту Пасякину?

— Доверяю. Но у него нет боевого опыта. Слишком жаркий денек предстоит. А мне не привыкать — душманские повадки знаю.

— Хорошо. Выступайте через десять минут! Мы двинемся через двадцать.

…Колонна боевых машин пехоты растянулась на марше. Четко выдерживался расчет времени. Все шло по установленному Остапенко плану. До каньона «Глубокий» оставалось 7 километров — двенадцать минут хода.

— На обочине дороги из камней выложена раздваивающаяся стрела, — послышался очередной доклад Ивлева.

— Это что, условный знак? — переспросил Остапенко, потерев свой острый подбородок.

— Не похоже. Скорее всего, это Кузыбакар предупреждает нас. Наверное, о минах…

— Куда указывают стрелы?

— Главная идет прямо по дороге, от нее вправо отходит маленькая.

— Вот что… примите все меры безопасности! — распорядился Остапенко.

Щелкнув тангентой танкошлема, он поставил радиостанцию на прием, повернулся к Смирнову, в раздумье проговорил:

— Видимо, это действительно Кузыбакар. Но о чем он нас предупреждает? Не похоже, чтобы о минах. Здесь есть какая-то простая отгадка. Какая?

Дмитрий Львович помолчал, пододвинул к себе топокарту, стал ее разглядывать. В этот миг со стороны боевого разведдозора донесся сильный грохот. И сразу же по радио последовал доклад Ивлева:

— Направленным взрывом на дороге сделан завал из горных пород. Справа на высоте «Пологая» замечено движение вооруженных людей. Огонь не открывают. Не исключено, что ждут, когда выйдем из БМП и начнем растаскивать камни.

— Может, это люди Кузыбакара?

— Не похоже. Разрешите расчистить завал?

— Действуйте! Мы подойдем через пять минут.

Остапенко посмотрел на часы. Стрелки показывали двадцать минут одиннадцатого. До каньона «Глубокий» разведдозору оставалось три километра. Главным силам бронегруппы — шесть.

— Значит, Кузыбакар знал об этой группе душманов. Маленькая стрела указывала на высоту «Пологая», — вслух рассуждал Дмитрий Львович. — Но о чем тогда говорит основная стрела? И куда делся отряд цорандоя?

Стрельба со стороны разведдозора прервала его размышления. Дважды гулко ухнули пушки.

— Веду бой. Пасякин с отделением под огнем с высоты «Пологая» расчищает завал. Ранен рядовой Ильин, — доложил Ивлев.

— Каковы силы нападающих?

— До взвода, не больше…

— Людей спе́шили?

— Так точно!

Остапенко обхватил рукой свой подбородок, задумался, глядя на карту. Время бежало с катастрофической быстротой, поджимало его с решением. Смирнов видел, как быстро скользил по карте карандаш в руке Дмитрия Львовича. Глядя на острие грифеля, которое очертило высоту «Пологая» справа, Аркадий Васильевич понял, что командир полка вот сейчас отдаст команду, и вся бронегруппа резко повернет по ручью, зайдет душманам во фланг и нанесет сильный удар. Но карандаш неожиданно оторвался от бумаги и в нерешительности завис над нею.

— Командир, время! — напомнил Смирнов.

Остапенко оторвал ладонь левой руки от подбородка, быстро метнул взгляд на инспектора, сказал:

— Спасибо Дынину! — и улыбнулся.

Аркадия Васильевича эта улыбка даже покоробила: там люди ведут бой, помощи ждут, а он?..

— Ивлев, как проход? — спросил Остапенко.

— Пасякин расчистил завал, обстреливает душманов из БМП, укрыв ее за валунами. По нему ведет огонь гранатомет.

— Гранатомет уничтожить сосредоточенным огнем!

— Есть! Разрешите атаковать!

— Нет! Не разрешаю!

Смирнов вопросительно посмотрел на Остапенко. Брови того нахмурились, две продольные складки на лбу сошлись в одну, голос охрип, звучал будто из старого репродуктора:

— Слушай боевой приказ! Сковать противника огнем с места, обеспечить безопасное прохождение основных сил бронегруппы. После чего боевой разведдозор выполняет роль арьергарда. Как понял?

— Все понял! — быстро последовал ответ.

Остапенко, ни к кому не обращаясь, произнес вслух:

— Еще раз спасибо, Михаил Львович, за науку! — Уловив взгляд Смирнова, пояснил: — Задача группе какая? Встретить и провести до пункта назначения колонну полковника Дынина. Так? Так. А цель душманов? Разгромить и захватить эту же автоколонну. Значит, главные силы банды там, впереди, куда и показывала основная стрелка по дороге. А здесь засада.

Остапенко вновь щелкнул тангентой радиопереговорного устройства, отдал приказ:

— «Бронебои»! Я — «Лидер»! Увеличить скорость движения. Пушки развернуть вправо, в готовности открыть огонь по высоте «Пологая»! — Несколько секунд помедлив, он продолжал: — Внимание, делай, как я!

Отключив радиопередатчик, Остапенко коротко сказал механику-водителю по внутреннему переговорному устройству:

— Вперед! Простреливаемый участок пройти на максимальной скорости!

Командно-штабная машина резко дернулась и, набирая скорость, помчалась по каменистой дороге. За ней так же ходко пошли все боевые машины пехоты бронегруппы.

…Новое утро застало автоколонну полковника Дынина в пути. Щурясь от яркого южного солнца, Михаил Львович пристально всматривался в полотно дороги. Начинался очередной подъем. Двигатели «ЗИЛов» гудели натуженно, хрипло. Они все выше и выше взбирались на очередной перевал.

Чем выше в горы поднималась колонна, тем холоднее становился воздух. На перевале температура перевалила за минус двадцать. Ветер, несшийся по ущелью, будто вырвался из аэродинамической трубы, сбивал с ног, искалывал лицо мириадами невесть откуда взявшихся острых снежинок. Здесь, над облаками, остро ощущалась кислородная недостаточность…

Но солдаты мужественно пробивались сквозь снежные заносы. У некоторых в крови были ладони, иссечены лица, но во взгляде каждого твердость, уверенность в себе, в командире, в товарище.

Закрадывалось ли хоть на минуту в душу Дынина сомнение в том, что пробьются и хватит ли собственных сил? Да, силы солдатские, как и сухие пайки, выданные на марш, были на исходе. Три часа задержки, три часа трудной работы на холоде, где негде ни обогреться, ни укрыться от ветра, и не после прогулки — после забравшего чуть ли не все силы марша…

Потом начался быстрый спуск. И вновь Дынин вглядывался в ползущее навстречу полотно дороги. Он не раз уже водил машины этим путем, знал здесь каждый поворот, мостик. Опыт подсказывал ему, где именно может быть устроена засада. Вот там, за крутым поворотом, дорога пойдет под уклон.

«Внимание!» — сам себе приказал он.

Вот бронетранспортер с дозором пошел на поворот, а следом — вторая, третья машины…

Слева расступились горы, выйдя к дороге ущельем. Дынин оглянулся. Шестая, седьмая, восьмая машины показались из-за скалы. И тут по ним ударили автоматы, гранатомет. Бронетранспортер дрогнул всем корпусом, съехал в кювет. Из верхнего люка кубарем скатился сержант Шуйский, мгновенно припал к земле, дал из автомата длинную очередь по большому двугорбому камню, откуда раздавались выстрелы гранатомета.

За бандой — внезапность удара. За Дыниным — спокойствие и опыт.

— К бою! — скомандовал он по радио и выпрыгнул вслед за водителем из кабины. По привычке сделал бросок за придорожный камень. Снял курок предохранителя.

Оглядевшись, Дынин увидел, как одна из бандитских групп поднялась и перебежками стала отходить влево, будто бы намереваясь ударить во фланг. Но там — ущелье. Хитрят. Вызывают огонь на себя, явно желая отвлечь внимание от основной группы, пытающейся пробиться к камням.

Рядом с Дыниным плюхнулся на землю лейтенант Чернущенко. Переведя дыхание, он сообщил:

— Привел группу водителей — 10 человек. Приказывайте!

— Молодец, Игорь! — Дынин указал ему рукой на противоположную сторону дороги. — Видишь, от кювета канава идет? Возьми трех солдат и жми по ней до того валуна! Перекроешь путь отхода душманам. Сообразил?

— Понял! Я пошел. Панков, Китов, Рудин, за мной!

С южной стороны дороги показались боевые машины пехоты. Выскочив из-за поворота, они быстро развернулись в боевую линию и замерли на месте. Пушки медленно вращались из стороны в сторону, но огня не вели. На поле боя все затихло. Оставшиеся в живых душманы стояли на коленях и шептали молитвы.

На передней боевой машине открылся командирский люк, из него показался офицер. Он огляделся вокруг, взял автомат, спрыгнул на землю. И сразу же распахнулись задние дверцы БМП, на поле высыпали автоматчики, быстро выстроились в цепь и пошли вперед, обтекая слева и справа сдающихся душманов.

Дынин узнал в офицере полковника Остапенко. И несказанно обрадовался, что видит его здесь, на поле боя. Далеко на задний план отодвинулись неприятные воспоминания. Михаил Львович поспешил навстречу товарищу. Дмитрий Львович тоже узнал его, улыбнулся широко и приветливо, как когда-то мог улыбаться — в лейтенантские годы, пошел к политработнику напрямую, через кустики саксаула.

Они встретились у подбитого бронетранспортера, крепко обнялись. Потом с минуту рассматривали один другого, приговаривая: «Надо же, в центре Афганистана!» — «Сколько лет…» — «Располнел, Михаил, раздался!» — «А ты все такой же стройный, энергичный!»

— Посторонитесь, Дмитрий Львович, дайте и мне со старым приятелем поздороваться, — Смирнов поймал руку Михаила Львовича, потянул его к себе, обнял, с чувством произнес:

— Ну и здоров ты, Дынин!

И тотчас раздалась автоматная очередь. Над головами офицеров засвистели пули. Ефрейтор Нефедов, сбивший с ног Дынина, охнул, упал на спину Остапенко.

В ответ сразу прозвучало несколько очередей. Рядом с Дыниным бил автомат сержанта Шуйского.

Остапенко поспешил к Дынину и Смирнову, перевязывавших Нефедова. У солдата две пули прошили правое плечо. Лицо его осунулось, по бледному лбу разметались огненно-рыжие волосы. Они казались кровавыми ранами, и Смирнов несколько раз заправлял волосы водителя под панаму, приговаривая:

— Потерпите, Ваня. Сейчас вертолет сядет, отвезет в госпиталь. Еще будете капитаном дальнего плавания. И мы к вам в гости приедем. Покатаете нас на своем корабле по заливу Куршскому?

— Конечно, — слабо улыбнулся солдат.

Послышался гул вертолетов. Остапенко приказал освободить поляну, послал туда сигнальщика с флажками. Вскоре винтокрылая машина совершила посадку. Вместе с четырьмя ранеными солдатами улетал и полковник Смирнов. На прощанье с чувством гордости сказал Остапенко и Дынину:

— Замечательные у нас люди. С такими можно горы сдвинуть, реки вспять повернуть.

Смирнов замолчал — пилот вертолета показывал на часы: время, мол. Кивнув ему, Аркадий Васильевич протянул Остапенко руку и, глядя в глаза проговорил:

— Запомним эту нашу встречу на Гиндукуше, которая сделала нас чище, проще, человечнее. Не так ли? И давайте условимся: кто старое помянет, тому глаз вон…

— А кто забудет, тому два, — вырвалось у Дмитрия Львовича.

— Будем смотреть вперед, — заключил разговор Дынин. — И ждать новой встречи.

Прижавшись плечом друг к другу, Дынин и Остапенко следили за улетающим вертолетом. Небо было чистое и ярко-голубое.

Content

О тревогах не предупреждают

КРУТЫЕ ВИРАЖИ

ВЕТЕР В ЛИЦО

О ТРЕВОГАХ НЕ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ

НОЧНОЙ ЗВОНОК

РАЗДУМЬЯ

ВСТРЕЧИ

РЕШЕНИЯ

МОЛНИЯ НАД ПОЛИГОНОМ

ВСТРЕТИМСЯ НА ГИНДУКУШЕ