Мэри Элиз Саротт

Коллапс

Случайное падение Берлинской стены

Перевод: Максим Леонович

Фотография на обложке:

© Raymond Depardon/Magnum Photos, East News

© Mary Elise Sarotte, 2014

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

* * *

Посвящается Дайэнн и Элу,

Стиву и Марку

К революциям не всегда приводит только ухудшение условий жизни народа. Часто случается и такое, что народ, долгое время без жалоб переносивший самые тягостные законы, как бы не замечая их, мгновенно сбрасывает их бремя, как только тяжесть его несколько уменьшается…

Зло, которое долго терпели как неизбежное, становится непереносимым от одной только мысли, что его можно избежать.

Алексис де Токвиль[1]

Сокращения в подписях под иллюстрациями, картах и тексте

ABC – американская телевизионная сеть

ADN – восточногерманская служба новостей

ARD – западногерманская вещательная сеть

CBS – американская телерадиосеть

ХДС – Христианско-демократический союз (политическая партия в ФРГ; отдельная от нее политическая партия в ГДР; объединились вместе с Германией в 1990 году)

ЦРУ – Центральное разведывательное управление США

СБСЕ – Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе

ЧССР – Чехословацкая Социалистическая Республика

DPA – западногерманское информационное агентство

EС – Европейский союз

СвДП – Свободная демократическая партия Германии (западногерманская, позже германская; также известна как Либеральная)

ФРГ – Федеративная Республика Германии (также Западная Германия)

ГДР – Германская Демократическая Республика (также Восточная Германия)

МГБ – Министерство государственной безопасности ГДР (также известное как Штази)

НАТО – Организация Североатлантического договора

NBC – американская телевизионная сеть

NSC – Совет национальной безопасности США

RHG – Общество Роберта Хавеманна

SBM – Фонд «Берлинская стена»

СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии (руководящая партия ГДР)

ZDF – западногерманская телекомпания

Предисловие

Установление причин коллапса

Причины в истории, как в любой другой области, нельзя постулировать. Их надо искать.

Марк Блок[2]

Девятого ноября 1989 года в 18:30 по североамериканскому восточному времени телезрители канала NBC готовились увидеть нечто поразительное. Ведущий канала Том Брокау как раз начинал прямую трансляцию Nightly News[3] из Западного Берлина. Двумя днями ранее Брокау вместе с продюсерами решил, что сотрудники передачи должны отправиться в разделенный город в самом центре Европы, охваченной холодной войной. Они соорудили высокую платформу непосредственно перед тем местом, где Берлинская стена отрезала от Запада легендарные Бранденбургские ворота. Команда под руководством Брокау взяла напрокат автокран с люлькой, чтобы поднять телеоператоров NBC с их оборудованием – в том числе огромные прожектора: съемочная группа хотела быть уверена, что им хватит света даже ночью. NBC была единственной вещательной компанией со столь серьезным оснащением в этом месте – у самой узнаваемой достопримечательности города. Решение поехать в Западный Берлин и застолбить это место впоследствии сполна окупится, превзойдя самые смелые ожидания руководства телесети.

Когда Nightly News начались[4], зрители увидели Брокау на высокой платформе. Его темно-синее шерстяное пальто резко выделялось на фоне светлой Стены за ним. Оператор взял такой угол, что в кадр попали и Бранденбургские ворота, частично освещенные огнями Западного Берлина, а отчасти скрытые в тени восточной половины города за Стеной. С западной стороны Стены, ниже платформы ведущего, все пространство заполнила взволнованная толпа. Некоторые даже воспользовались нетипичной формой Стены (этот сегмент был ниже и толще прочих – якобы для того, чтобы не дать вражеским танкам прорваться к воротам), чтобы забраться на нее и смотреть стоя[5]. Те, кому это удалось, с трудом удерживали равновесие под напором водометов, направленных на них с восточной стороны.

Выглядело все это впечатляюще. Брызги от устремленных вверх потоков воды с востока отражали свет, падавший с запада. Казалось, будто кто-то перенес фонтан с подсветкой из Лас-Вегаса в центр разделенного Берлина. Пораженные зрители слушали, как Брокау описывает происходящее: «За моей спиной – праздник». Ликование, как он объяснял, было вызвано неожиданным решением. Как «объявило сегодня правительство ГДР… впервые с момента возведения Стены в 1961 году люди смогут свободно переходить на другую сторону!»

Берлинская стена перед Бранденбургскими воротами, ноябрь 1984 года. Знак сообщает: «Внимание, вы покидаете Западный Берлин». Форма стены в этом месте (ниже и толще, чем везде) якобы должна была не позволить танкам атаковать эту особенно символичную достопримечательность (SBM, Bild Nr. 0034–09104; фотография Маргарет Ниссен).

Однако Брокау и его съемочная группа не могли спокойно наслаждаться эксклюзивной трансляцией от Бранденбургских ворот. Напротив, его команде следовало оставаться начеку, поскольку становилось ясно, что тут все не так однозначно. Если восточногерманский режим объявил, что люди могут свободно перемещаться через Стену, то почему он применял водометы, не давая им этого сделать? Разница во времени между Берлином и Нью-Йорком составляла шесть часов – там, откуда Брокау вел репортаж, было уже поздно, темно и холодно. Промочить людей до нитки в ноябрьскую ночь, а то и вовсе сбить их брандспойтом с почти трехметровой стены выглядело не очень гостеприимным жестом. Телекамеры NBC также записали, как на восточной стороне нескольких человек оттаскивали силой.

Почему сотрудники органов безопасности ГДР использовали водометы и разгоняли мирно празднующих людей? Почему NBC была единственной телесетью в мире, установившей в ту ночь репортажную платформу перед Бранденбургскими воротами? Самое главное – почему граница открывалась посреди ночи и так гротескно? Подходило ли вообще слово «открытие» к тем событиям? Вплоть до того вечера никто не ожидал, что Стена падет. Даже в 1989 году попытки бегства из Восточной Германии оставались смертельно опасными. Последний раз здесь застрелили человека в феврале; последний раз стреляли средь бела дня в апреле (обошлось без жертв), а последняя смерть при попытке побега на другом участке протяженной восточногерманской границы случилась всего за три недели до той трансляции NBC. Граница между двумя Германиями была, разумеется, лишь частью длинной разделительной линии между двумя военными блоками в Европе, грозившими друг другу термоядерным оружием. До той самой ночи 9 ноября 1989 года руководство Восточной Германии строго контролировало перемещение жителей страны.

В действительности режим и не собирался ослаблять контроль вечером девятого числа. Открытие границы не было следствием решения политических лидеров в Восточном Берлине (хотя некоторые из них впоследствии будут утверждать обратное) или соглашения с правительством ФРГ в Бонне. Оно не стало итогом некоего плана четырех держав, все еще наделенных высшей властью в разделенном Берлине: США, Великобритании и Франции на Западе и СССР на Востоке. Не было оно и результатом особого соглашения между бывшим президентом США Рональдом Рейганом и лидером Советского Союза Михаилом Горбачевым. Той ночью открытие границы вообще не входило ни в чьи планы.

Так почему же это происходило? Огромные толпы людей стекались как к восточной, так и к западной сторонам Стены. Восточногерманский режим с трудом поддерживал порядок не только у Бранденбургских ворот, но и у контрольно-пропускных пунктов (у самих ворот границу пересечь было невозможно) при помощи вооруженных солдат, заграждений и прочих средств. В некоторых местах силам безопасности удалось восстановить контроль над толпой, но люди продолжали прибывать. Раз за разом жители ГДР прямо говорили пограничникам: «Вы должны нас пропустить». И раз за разом эти же пограничники (которые всего пару недель назад наставили бы на них автоматы) давали им пройти. Почему?

Чтобы ответить на вопрос «Почему?», необходимо сперва ответить на вопрос «Как?». А чтобы понять, как пала Берлинская стена, нужно, в свою очередь, обратиться к первоначальным свидетельствам, так как за прошедшие годы появилось множество утверждений, которые иначе как ложными не назовешь[6]. Это неудивительно, ведь у всякой победы тысяча отцов. Но когда мы пересматриваем непосредственные причины крушения Стены, исходя из свидетельств очевидцев, в глаза бросается решающее значение случая и непредвиденных обстоятельств, а не планов политиков. Это поразительный пример внезапного события, момента, когда вопреки всем ожиданиям рухнули как буквальные стены, так и символические. Ряд происшествий, подчас столь мелких, что в иных условиях их сочли бы ерундой, высекли искры во взрывоопасной атмосфере осени 1989 года и спровоцировали драматичную череду событий, кульминацией которых стало незапланированное падение Берлинской стены. Эта книга изучает не только упомянутые искры, но и породивший их конфликт между двумя параллельными и обгоняющими друг друга процессами в Восточной Германии: всплеском революционного, но ненасильственного гражданского сопротивления и коллапсом правящего режима. Проще говоря, падение Стены стало тем моментом, когда оппозиция превзошла режим[7]. Она воспользовалась ошибками властей и вырвала из их рук контроль над границей. Он оказался ключом к власти – режим рухнул вслед за Стеной.

То, что упомянутая выше череда событий совпала с двухсотлетней годовщиной Великой французской революции, является не более чем поразительным совпадением. Однако это совпадение подсказывает, что нам стоит воспользоваться знаменитым исследованием Алексиса де Токвиля обстоятельств произошедшего в 1789-м, чтобы понять, что же случилось два века спустя. Токвиль пришел к выводу, что смягчение деспотии старых элит во Франции XVIII века не только не удовлетворило людей, но воодушевило массы идти на насилие, требуя перемен. Как только забрезжила возможность изменить ситуацию, приемлемые прежде условия мгновенно стали невыносимыми. Наблюдения Токвиля поразительно подходят и к 1989 году, ведь той осенью наступил схожий период ослабления гаек. Горбачев, к тому моменту находившийся у власти около четырех лет, провел ряд реформ и значительно облегчил бремя угнетения, которое несли жители как самого СССР, так и всего социалистического лагеря. Без этого Стена бы не пала. Впрочем, для открытия границы не хватило бы одних только реформ Горбачева, ведь они не предполагали лишить коммунистическую партию власти над СССР или Восточной Европой. Скорее они стали своего рода признанием неудач Советского Союза – как в обеспечении потребностей собственных граждан, так и в соревновании с США на мировой арене. Чтобы исправить положение, Горбачев изменил многое в управлении партией и государством, но делал он это в надежде спасти, а не ликвидировать их. Иначе говоря, он не собирался предавать идеалы социализма; напротив, он хотел защитить их и потому пошел на неизбежную, как ему казалось, перестройку.

Он ожидал, что его союзники – лидеры стран соцлагеря – последуют его примеру, и не собирался поддерживать никакие альтернативные движения вроде польской «Солидарности» или националистических групп внутри СССР. Реформы Горбачева не имели целью распустить советский военный союз – Организацию Варшавского договора – или прекратить оккупацию разделенной Германии. За нее пришлось заплатить слишком высокую цену, и ни один лидер в Москве не отказался бы от нее просто так. Миллионы солдат и гражданских погибли в неописуемо жестокой схватке после решения Адольфа Гитлера вторгнуться на территорию СССР 22 июня 1941 года. Москва считала оккупацию поверженной Германии совершенно легитимной, учитывая то, сколько крови пришлось пролить, чтобы отразить атаки нацистов. Даже после того, как 7 октября 1949 года советская оккупационная зона была формально объявлена независимым государством под названием Германская Демократическая Республика (ГДР), новая страна де-факто оставалась под контролем Москвы, а советские войска не были из нее выведены. Особенно явно это показало себя в 1953 году, когда после смерти Иосифа Сталина во многих частях ГДР вспыхнули волнения. Именно советские танки в итоге подавили бунт и восстановили порядок.

Строительство Стены в 1961 году закрепило раздел Берлина и, больше того, Германии. Даже десятилетия спустя самый знаменитый призыв к прекращению этого раскола – озвученный Рейганом 12 июня 1987 года – не привел к открытию границы. Рейган произнес его в том же самом месте перед Берлинской стеной, откуда Брокау вел репортаж о настоящем, хаотичном открытии границы через два с половиной года. В своем выступлении Рейган обратился лично к лидеру СССР: «Генеральный секретарь Горбачев, если вы ищете мира… приезжайте сюда! Господин Горбачев, откройте эти ворота! Господин Горбачев, разрушьте эту стену!» Эти громкие слова (советники Рейгана пытались вырезать из его речи некоторые реплики, посчитав их слишком вызывающими) не привели ни к открытию прохода через Стену, ни даже к предварительному соглашению об этом. Горбачев и Рейган встречались на нескольких саммитах, договаривались о мерах по контролю над вооружениями, понемногу снижали враждебность между Советами и США, но так и не составили плана о прекращении раздела Германии – ни до, ни после того, как Рейган покинул Овальный кабинет в январе 1989 года, когда его место занял бывший вице-президент Джордж Буш-старший. В результате, хотя поведение Москвы и Вашингтона обеспечило условия, в которых могла открыться граница, нам не понять непосредственных причин падения Берлинской стены, рассматривая только действия сверхдержав. Нам следует смотреть шире, и как раз в этом заключается цель книги: исследовать ключевые причины, которые в короткое время привели к тому, что падение Стены стало реальностью.

Очень поучительна в этом отношении мудрость еще одного французского мыслителя – Марка Блока. Блок претерпел много горя от рук нацистов после того, как немцы летом 1940 года за считанные недели захватили Францию. Блок – ветеран Первой мировой и отец шестерых детей – стал активным членом французского Сопротивления. Последние работы Блока напечатаны посмертно, так как его схватили гестаповцы, подвергли пыткам и расстреляли 16 июня 1944 года, всего через несколько дней после того, как союзники высадились на берегу Нормандии и начали спасать Европу от зверств нацистов.

Интересующие нас строки Блок написал уже после капитуляции Франции. Блок предупреждал о причинно-следственной связи в истории – опираясь не только на научные знания, но и на трагедию, которую переживала его страна. Причины, предостерегал он, нельзя постулировать – ни в истории, ни в политике, ни в любой другой области. Вместо этого их нужно искать и устанавливать. И во время этих поисков мы не должны допускать ошибку и судить задним числом, считая, будто случившееся было неизбежно. Такие события, как Французская революция 1789 года или быстрая капитуляция Франции в 1940 году, сегодня представляются нам неизбежными, хотя изначально и не были таковыми. Признавая неизбежность событий, мы забываем о действиях людей, которым пришлось принимать судьбоносные решения под тяжелейшим давлением.

Следуя за предложением Блока, эта книга выйдет за рамки догадок и будет искать причины падения Берлинской стены в свидетельствах той поры. На основе источников из нескольких стран она выдвинет предположения о том, как, а затем – почему открылась Стена. К счастью, источников сегодня предостаточно. К множеству ценных архивных материалов сегодня есть доступ, и, что особенно важно, эту информацию можно дополнить интервью с очевидцами событий. Интервью должны отвечать высоким стандартам: их достоверность должна соответствовать не только требованиям интервьюера, но и письменным историческим документам.

Существующие документы содержат чрезвычайно подробные сведения, во многом благодаря многолетней работе тайной полиции Восточной Германии, которая официально называлась Министерством государственной безопасности ГДР, а неформально – Штази. После объединения Германии в 1990 году законодатели новой страны решили не засекречивать досье Штази, а открыть их для бывших объектов слежки и ученых. Благодаря принятым законам мы можем увидеть повседневную бумажную волокиту диктатуры почти без каких-либо ограничений. Поскольку архивы политических руководителей Штази – Социалистической единой партии Германии, более известной по ее немецкой аббревиатуре SED, – тоже практически полностью открыты, появилась возможность заполнить лакуны информации в архивах Штази за счет партийных документов. Многие архивы правящих партий бывших стран-союзниц ГДР по Варшавскому договору также открыты, равно как и государственные источники разных стран соцлагеря[8]. Материалы с Запада теперь тоже доступны в большом количестве. Наконец, поскольку описываемые события произошли сравнительно недавно, дополнительную информацию можно почерпнуть из аудио– и видеозаписей тех лет. Короче говоря, сведений по теме предостаточно – порой кажется, что их даже слишком много.

Эти свидетельства не только явно указывают на случайный и непредвиденный характер открытия границы, но и дают понять, что люди, поспособствовавшие падению Стены 9 ноября, в большинстве не являлись политиками с мировыми именами. Наоборот, они были рядовыми фигурами, заместителями, а не начальниками, а то и вовсе никому не известными людьми. Двенадцать таких человек появятся на страницах моей книги: Катрин Хаттенхауэр, подросток-активистка, посаженная в камеру-одиночку за свои политические взгляды; Уве Швабе, бывший военнослужащий, ставший врагом государства номер один; Кристоф Воннебергер и Ганс-Юрген Зиверс, двое пасторов из протестантских церквей в саксонской части ГДР, которые были убеждены в неизбежности перемен и в своей способности ускорить их; Роланд Ян, сотрудник западноберлинской телестанции с очень большими связями; Арам Радомски, бродяга из Восточной Германии, которого насильно разлучили с его девушкой, из-за чего он жаждал мести; его друг Зигги Шефке, мечтавший о запретном путешествии на Запад; Марианна Биртлер, консультант по работе с молодежью в Восточном Берлине; чиновники среднего звена, например Гельмут Хаккенберг, один из многочисленных вторых секретарей партии, Герхард Лаутер, молодой и амбициозный начальник отдела в Министерстве внутренних дел ФРГ, Игорь Максимычев, заместитель посла в посольстве СССР в Восточном Берлине, и, наконец, Харальд Егер, второразрядный офицер паспортного контроля, дежуривший в ночную смену у пропускного пункта в Восточном Берлине. Большинство этих людей были мало известны за пределами своих небольших сообществ, но все они – иногда ненамеренно – внесут большой вклад в падение Берлинской стены. Они станут катализаторами этого коллапса. Сердце моей книги – история этих людей и их проблем на фоне масштабных исторических перемен.

Хотя условия, сложившиеся в 1989 году в разделенной Германии, уникальны, значение этих людей и их опыта не ограничивается только временем и местом. Несмотря на то, что моя книга сфокусирована на специфической истории, случившейся с отдельно взятой диктатурой, в ней можно прочесть и вдохновляющий рассказ о крайне редком и радостном событии: о том, как граждане мирным путем победили построенный на насилии режим. Особенно поразительно то, что этот мирный процесс достиг своей кульминации в Берлине – городе, пропитанном милитаризмом, от которого мир претерпел столько страданий.

Двенадцать человек, представленных на страницах книги, по-разному пережили 1989 год, но все они представляют собой репрезентативные примеры диссидентов, чиновников и хроникеров в период успешной революции. Их истории показывают, что легко пройти через такой бурный период, как тот, что они пережили вместе, невозможно. Оппозиционное движение в ГДР, в частности, было небольшим, раздробленным и склонным к междоусобицам. Человеческие слабости проявлялись в нем слишком часто. Тем не менее члены этого движения в итоге смогли не ударить в грязь лицом. Они воодушевлялись польской «Солидарностью», Горбачевым, ошибками собственных руководителей и друг другом и в 1989 году сумели сделать то, что им так долго не удавалось: побудить широкую общественность Восточной Германии присоединиться к ним. Как только они это сделали, произошла революция – люди без всякого кровопролития прорвали охраняемую границу, – которая как ни одно другое событие символизирует конец холодной войны. Пускай падение Стены – лишь один эпизод в этой долгой истории, но именно он навсегда отрезал путь назад.

Таким образом, изучение истории подъема мирной революции, краха восточногерманского режима и падения Берлинской стены означает изучение чего-то большего, чем отдельно взятая страна или событие. Оно включает понимание масштабных задач, которые неотъемлемо связаны со свержением диктаторов ненасильственным путем. Эта книга показывает, как много обстоятельств должно совпасть – а их очень много, – чтобы был достигнут успех. Изучая, как разворачивались события в Восточной Германии в 1989 году, мы можем понять, как и почему подчиненные диктаторов вопреки имеющимся инструкциям решают нарушить приказы и не прибегают к насилию против мирных демонстрантов или как и почему угнетаемые в момент кризиса решают довериться незнакомцам, тем самым формируя крупные и устойчивые протестные сообщества. Последний пункт особенно важен и удивителен. Как мы убедимся, представители верхушки диктатуры, работавшие вместе десятилетиями, совершенно не доверяли друг другу, тогда как лидеры диссидентов в группах, напичканных шпионами тайной полиции, проявляли поразительную открытость и доверие к чужакам, готовым помочь.

В этой истории мы также сможем узнать цену тех триумфалистских заявлений о событиях в разделенном Берлине 1989 года, которые делались людьми со стороны. В США падение Стены дало импульс неудачному слогану «От Берлина до Багдада». Иначе говоря, коллапс способствовал тому ошибочному мнению, что Вашингтон единолично стоит за крахом восточногерманской диктатуры и что США способны повторить этот успех небольшой ценой в других точках земного шара. Конечно, западные страны и их свободы сыграли важную роль в мотивации участников событий 1989 года, но история, которая рассказывается здесь, демонстрирует необходимость более детального понимания роли случая, непредвиденных обстоятельств и, самое важное, позиции действующих лиц внутри страны.

Суммируя вышесказанное: нам стоит внимательно рассмотреть подробности того, как открылась граница 9 ноября 1989 года, поскольку эти детали дополняют более общие и важные исторические уроки. Та ночь олицетворила момент победы мирного движения гражданского сопротивления над диктаторским режимом. Подобные мирные успехи достигаются крайне редко; еще реже от них остается столько замечательных свидетельств и очевидцев. Вглядываясь в документы, слушая свидетелей и изучая историю (то, как она в действительности происходила, а не наши предположения), мы проникаемся уважением и пониманием к людям, которые пытаются содействовать мирным переменам, невзирая на репрессии диктатуры и слабые шансы на успех, а также к тому, как люди извне могут действительно поспособствовать распространению их достижений, а не просто считать, что они и так уже всем помогли. Можно выразиться и менее деликатно: не было никакой предопределенности в том, что Брокау стал рассказывать хорошие новости со своего насеста перед охраняемой границей в ночь на 10 ноября. История Берлина XX века знала предостаточно кровопролитий. События конца 1980-х и правда внушили берлинцам, жившим за Стеной, вдохновение, необходимое, чтобы бросить вызов репрессивной системе, – об этом же говорят и выводы Токвиля. Но труды Токвиля также предполагают, что, восстав, жители Восточной Германии должны были отвергнуть законы и границы режима, прибегнув при этом к насилию. Как и почему этого насилия не случилось – вот что делает историю открытия Берлинской стены одновременно и уникальной, и повсеместно значимой[9].

Часть I

Борьба внутри восточного блока и Саксонии

Глава 1

Жестокий статус-кво

Звуки выстрелов разлетались далеко. Особенно ночью, когда все затихало, особенно зимой, когда деревья стояли без листьев и не могли их приглушить. В такие моменты жители разделенного Берлина могли слышать их за милю или даже дальше от того места у Стены, где стреляли. Выстрелы случались не каждую неделю и даже не каждый месяц, но к 1989 году они успели стать регулярным и узнаваемым явлением. Все понимали, что означает этот шум. На Западе он вызывал беспокойство и отвращение. На Востоке он вызывал страх.

Карин Геффрой – разведенная мать двоих сыновей – жила в Йоханнистале, районе Восточного Берлина, через Стену от западноберлинского района Нойкёльн. Всякий раз, проснувшись из-за выстрелов, она думала об одном и том же. Кто-то, обычно молодой мужчина, попытался бежать из ГДР через Стену, и кто-то, обычно его родители, вскоре узнает ужасные новости. Может быть, их сын попадет в тюрьму за попытку побега, может быть, его изобьют, а может – и того хуже. Обычно, услышав шум, Геффрой не могла снова уснуть. Она включала радио и слушала станции Западного Берлина, так как они всегда пытались рассказать о случившейся стрельбе как можно больше. Иногда остаток ночи она воображала, каково это было бы – узнать подобные новости об одном из ее сыновей.

Опыт Геффрой раскрывает истину о государстве, в котором она жила, – истину, которая не изменилась в 1989 году, несмотря на все реформы Горбачева: авторитет властей Восточной Германии все еще опирался на их способность контролировать передвижение своих граждан. Контроль, в свою очередь, держался на применении силы. Конечно, он часто принимал и более сложные или скрытые формы, приводя к приспособленчеству, пособничеству и соучастию жителей Восточной Германии. Населению ГДР приходилось адаптироваться к диктатуре и, несмотря на это, пытаться сделать свою жизнь как можно более комфортной. Когда Крис – младший сын Карин – потребовал от матери, чтобы они попытались перебраться на Запад, та ответила, что ей слишком страшно начинать все сначала на новом месте и что она привыкла к тому, что у нее есть. У нее были квартира и работа, а на остальное можно было закрыть глаза. Крис пришел в ярость: «Этого мало для настоящей жизни. Всегда можно начать сначала!» Он отметил, не в первый и не в последний раз, как сильно ему хотелось бы увидеть остальной мир, особенно США.

Ответ его матери можно понять, ведь те политические силы, что разделили Германию, в конечном счете были неподконтрольны жителям ГДР – и даже руководству страны. Раздел был следствием того, как закончилась Вторая мировая война, и сложившегося после нее противостояния между военным союзом во главе с США (Организацией Североатлантического договора – НАТО) и советским альянсом – Организацией Варшавского договора. Концептуально раздел Германии выражал давнее историческое соперничество между коммунистическим и демократическим взглядом на организацию современных обществ. Весь XX век испещрен следами конфронтации между этими двумя идеологиями. Противостояние приводило как западных, так и коммунистических лидеров по всему миру к империалистическим повадкам – несмотря на то что они их осуждали. Находясь, в сущности, в прифронтовом государстве обширной Советской империи, жители Восточной Германии, такие как Геффрой, остро ощущали на себе последствия конфликта. Правящий режим их страны верил, что ему необходимо не только защищаться от врагов соцлагеря, но и удерживать своих граждан внутри границ. Отсюда колючая проволока и звуки стрельбы по ночам.

Разделение побежденной Германии после Второй мировой войны, как и дробление Берлина, изначально не должны были длиться десятилетиями. Напротив, это были экстренные меры в ответ на хаос, воцарившийся в послевоенной Германии. Здания лежали в руинах, свирепствовал голод. Разделение было нужно для временного распределения задач, связанных с оккупацией разрушенной страны и столицы, между четырьмя главными странами-победителями – Великобританией, Францией, Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом – до мирной конференции, которая позже могла бы ввести постоянные правила. Однако трения между сверхдержавами сделали проведение конференции невозможным. Шли бесконечные споры о самых разных аспектах оккупации. Упомянем один пример: советские оккупационные войска массово насиловали женщин, и западные союзники едва ли могли остановить их, не применяя силы[10].

В итоге западные союзники, сотрудничавшие с местными политиками, решили превратить их оккупационные зоны в новое государство – Федеративную Республику Германии (ФРГ), или Западную Германию, в мае 1949 года. Новоявленные западные немцы сделали ряд шагов, чтобы показать, что объединение Германии остается желаемой целью, а ФРГ – лишь временная мера. Столицей они выбрали не крупный город, как Франкфурт, а совсем небольшой Бонн. Они заявили, что немцы – в широком смысле – имеют право на гражданство в новом государстве. С практической точки зрения это означало, что любой немец, достигший территории ФРГ, имел право получить паспорт и социальное обслуживание практически сразу же, минуя бесконечные ходатайства и миграционные процедуры. Наконец, эксперты по праву составили так называемый Основной закон, который стал служить фундаментом нового государства вместо Конституции. Статья 146 Основного закона гласила, что Конституция вступит в силу в неопределенный момент в будущем, когда «немецкий народ» определится с ней в результате референдума. До тех пор Основной закон должен был служить правовой основой ФРГ.

Есть какая-то ирония в том, что ФРГ в рамках Основного закона сформировала самые устойчивые политические институты в истории Германии. На протяжении конца XIX и первой половины XX века Германия будто бы несла бремя проклятья – ее институты не могли гарантировать стабильность и обезопасить от диктатуры. Теперь же предположительно временные структуры ФРГ прекрасно с этим справлялись, во всяком случае в западной части разделенной страны. Стабильность, обеспеченная Основным законом, привела, помимо прочего, к уверенному восстановлению экономики Западной Германии. ФРГ успешно сделала ставку на «социально-рыночный» подход и преодолела материальные разрушения и хаос, оставленный двумя мировыми войнами, быстрее, чем кто-либо мог ожидать. К тому же Западная Германия и другие западноевропейские страны воспользовались масштабной помощью, предоставленной им Соединенными Штатами Америки в рамках плана Маршалла.

Ну а на востоке, в том же 1949 году, Советский Союз руководил процессом превращения своей зоны влияния в другое новое государство – ГДР. Имея на бумаге демократическую структуру и даже многопартийную систему, Восточная Германия стала субъектом, которым де-факто управляло Политбюро Социалистической единой партии Германии (чаще всего известной по ее немецкой аббревиатуре – SED)[11]. Чтобы контролировать государственные институты ГДР, партийные лидеры Восточной Германии заявили свои права на практически все значимые государственные посты, одновременно сохраняя за собой и партийные должности. Когда требовалось принять государственное или партийное решение любой значимости, Политбюро совещалось с Москвой. Эти инструкции часто передавались в Восточный Берлин через советского посла, который таким образом превратился в столичного серого кардинала.

Два новых германских государства вскоре вошли в западный и восточный военные союзы. В 1955 году, активно консультируясь с западными союзниками, демократически избранное правительство Западной Германии сделало ФРГ частью НАТО. ГДР стала частью Организации Варшавского договора, хотя руководство страны (в отличие от ФРГ) не имело мандата избирателей для такого решения. Выборы в Восточной Германии проходили регулярно, но их результаты очевидно подтасовывались – СЕПГ регулярно получала около 99 % голосов. Да это и не имело значения, поскольку ГДР не смогла бы избавиться от советских войск, даже если бы этого захотели власти.

Количество иностранных солдат и ядерного оружия на территории разделенной Германии было огромным. В 1989 году канцлер ФРГ Гельмут Коль обратил внимание приехавшего с визитом президента США Джорджа Буша на то, что, хотя в некоторых местах ширина Западной Германии была не длиннее нью-йоркского Лонг-Айленда, в ней расквартированы 900 000 солдат. С другой стороны границы на них смотрели примерно 380 000 советских военнослужащих.

Таким образом, орудия и фортификационные сооружения вдоль границы между двумя Германиями были материальными воплощениями раскола, возникшего неожиданно и по множеству причин. Эти сооружения затрудняли пересечение границы между двумя Германиями, но до 1961 года перемещение между всеми четырьмя секторами все же оставалось возможным. Однако 13 августа того года СЕПГ под руководством Вальтера Ульбрихта приостановила эту возможность, начав строительство Стены и отгородив западные секторы города от Восточного Берлина и остальной части ГДР. Восточная Германия попросту теряла слишком много людей, трудоспособного возраста в особенности, – они переезжали на Запад. Впрочем, не это стало публичным оправданием возведения Стены. Не только Ульбрихт, но и его преемник Эрих Хонеккер, да и все прочие влиятельные члены СЕПГ заявляли, что Стена служит антифашистским барьером, необходимость в котором возникла из-за действий западных союзников. Известно пророчество Хонеккера, который в январе 1989 года заявил, что Стена «простоит еще пятьдесят и даже сто лет».

Хонеккер родился в 1912 году, вступил в Коммунистическую партию Германии в 1929-м и десять лет отсидел в тюрьме за сопротивление нацистам. После его освобождения и окончания Второй мировой он стал ведущей фигурой в Восточном Берлине и руководил молодежной организацией партии. Сместив своего начальника Ульбрихта (по сути, это был дворцовый переворот), он стал генеральным секретарем Политбюро в 1971 году. К моменту высказывания о «сотне лет» в 1989 году он уже восемнадцать лет в диктаторской манере руководил не только страной, но и СЕПГ, членом которой являлся примерно каждый пятый взрослый житель ГДР.

Хонеккер не пытался загнать как можно больше восточных немцев в ряды партии, потому что у СЕПГ было предостаточно других рычагов для расширения зоны своего контроля и его осуществления. Она руководила не только всеми государственными учреждениями, но и так называемыми массовыми организациями, например молодежными и профсоюзными, а также всеми университетами страны. Помимо прочего, такой контроль означал, что политически подозрительным школьникам или детям неблагонадежных родителей отказывали в доступе к высшему образованию.

Избежать контроля со стороны СЕПГ – и то до определенной степени – могли лишь католические и (гораздо более многочисленные) протестантские церкви. Режим не одобрял религиозную деятельность, но церкви в ГДР тем не менее сохранялись. Они даже пользовались некоторой автономией, хотя и под бдительным присмотром партии и Штази; отчасти благодаря собственным усилиям по сохранению этой свободы, отчасти из-за того, что церкви стали прибежищами для диссидентов. Партийные лидеры понимали, насколько удобнее контролировать оппозиционеров, когда они собираются в хорошо известных и прослушиваемых местах, таких как церкви, и поэтому терпели их, пока диссидентская деятельность не становилась в них чересчур активной. В результате одни диссиденты ценили церкви за то, что те могли дать им укрытие, а другие избегали из-за высокого риска слежки. Одна из причин, по которой восточногерманские активисты Бербель Боляй, Йенс Райх и их коллеги основали правозащитную организацию «Новый форум» в 1989 году, – то есть новый форум, независимый от церковных оппозиционных движений, – была в том, что они хотели свести к минимуму контакты со служителями церквей, связанных со Штази; хотя, конечно, ни они сами, ни их организация не могли полностью избежать слежки.

Если церкви или другие институты слишком сильно отклонялись от ожиданий партии, то СЕПГ могла задействовать свой главный инструмент запугивания – печально известное министерство государственной безопасности (Штази). В процентах от численности населения страны Штази являлось крупнейшей организацией слежки за всю мировую историю. В 1989 году в ней работали свыше 90 000 постоянных сотрудников и по меньшей мере 100 000 «внештатников» – тайных агентов и информаторов, почти поголовно мужчин. За время существования Восточной Германии – страны с населением всего семнадцать миллионов человек – в качестве постоянных сотрудников Штази успели потрудиться примерно четверть миллиона ее граждан. Возможно, что еще примерно 600 000 в тот или иной момент работали осведомителями. По некоторым оценкам, на каждых 180 граждан приходилось по одному штатному офицеру тайной полиции. Для сравнения, в СССР этот показатель равнялся примерно 1 на 600, в Чехословакии – 1 на 900, а в Польше – 1 на 1500.

Конечно, восточногерманскому режиму приходилось платить за всех этих сотрудников и организованную ими слежку. На министерство государственной безопасности тратилось столько средств, что режим начал полагаться на него как на всеобъемлющий институт по вопросам любой важности. Временами Штази одновременно выполняло роль министерств обороны, внутренних дел и иностранных дел. Некоторые его ответвления разом функционировали как иностранные разведывательные службы и органы внутренней разведки, тогда как другие занимались чем-то вроде охраны правопорядка. Существовали также специальные «филиалы» в почтовых отделениях для местной цензуры и на пограничных переходных пунктах, где Штази следило за осуществлением паспортного контроля и трафиком. Единственным политическим институтом, который Штази не контролировало, была сама СЕПГ. В остальном же тайная полиция могла дотянуться практически до любых областей восточногерманской политики, общества и жизни.

Одной из важнейших задач министерства был надзор за передвижением жителей Восточной Германии. Для обеспечения этого надзора Штази работало вместе с народной полицией (под руководством министерства внутренних дел) и пограничниками, в основном подчинявшимися министерству обороны. В этой структуре был задействован еще один важный элемент. Восточногерманский штаб пограничных войск находился в районе Карлсхорст на окраине Восточного Берлина; там же, совсем не случайно, располагался крупнейший зарубежный отдел советской тайной полиции – КГБ. В огромном комплексе КГБ в Карлсхорсте работало больше тысячи сотрудников. Агенты КГБ находились и в других точках по всей ГДР, сотрудничая с местной тайной полицией. В архивах Штази хранится, например, переписка молодого Владимира Путина, работавшего в штаб-квартире КГБ в Дрездене в конце 1980-х годов.

Самым главным физическим препятствием для жителей Восточной Германии была Берлинская стена. К 1989 году она уже не являлась отдельным сооружением, а представляла собой заградительную систему, полосу смертельных препятствий, которая в некоторых местах состояла из стен, траншей, проходов для собак, заборов, прожекторов, противотанковых ежей и других барьеров против техники. Эта полоса смерти растянулась на девяносто семь миль. Прожекторы, установленные вдоль стены, делали Западный Берлин единственным городом Земли, граница которого была полностью различима из космоса. Бо́льшая часть комплекса (примерно 70 миль) была оснащена забором с сигнализацией, а охраняли Стену почти двести сторожевых вышек и пятьсот собак.

Полоса смерти между Восточным и Западным Берлином, фотография без даты. Самая западная часть Стены в этом месте (слева на дальнем плане) была выше и тоньше, чем участок Стены перед Бранденбургскими воротами, а также имела скругленный верх, из-за которого перелезть через ограждение было сложнее. Восточные немцы продолжали гибнуть, пытаясь перебраться через Стену, даже в марте 1989 года (SBM, Bild Nr. 0015–12614; фотография Ханса-Йоахима Гримма).

Схожие фортификационные сооружения находились на границе Западной и Восточной Германии. К примеру, в 1972 году Хонеккер приказал установить автоматические устройства под названием SM-70, которые в случае активации детонировали, выстреливая больше сотни поражающих стальных осколков. Эти осколки разрывали плоть не только беглецов, но и диких животных, оставляя жуткие кровавые сцены. Последствия их применения оказались столь ужасными, что СЕПГ не стала устанавливать их на территории Берлина, где жители западной части легко смогли бы стать свидетелями бойни.

Вдобавок к автоматическим устройствам граница между ФРГ и ГДР патрулировалась сторожевыми собаками. Как рассказывает бывший кинолог Дитмар Шультке, восточногерманские пограничники соревновались, кто круче, издеваясь над служебными животными. У многих собак были отрублены хвосты, отморожены уши, а их немытые вонючие шкуры кишели паразитами. Позже Шультке также признался, что если из-за снегопада было трудно добраться до собак, дежуривших на цепи на границе, то их, воющих, оставляли умирать от голода.

Если беглецов не останавливали стены, SM-70 или собаки, то пограничники могли открыть по ним огонь. За без малого три десятилетия существования Берлинской стены было как минимум 1700 случаев стрельбы по пытавшимся бежать. Однако несмотря на эти инциденты (не говоря о том, что их слышали люди, жившие рядом со Стеной, например Геффрой), руководство СЕПГ неуклонно отрицало наличие приказа стрелять.

Строго говоря, на бумаге «приказа» действительно не существовало, поскольку подобные документы специально составлялись двусмысленно, чтобы лидеры Восточной Германии в случае необходимости могли правдоподобно отвечать критике иностранных правозащитников. Согласно письменным инструкциям, пограничники могли действовать на свое усмотрение в случае, если они заметили попытку побега. В реальности, однако, все обстояло иначе. Что бы ни было написано в документах, от пограничников раз за разом требовали во что бы то ни стало останавливать перебежчиков. Беглых восточных немцев следовало задерживать или «ликвидировать» – других вариантов не предлагалось. Неприятные подробности при необходимости всегда можно было исказить в отчетах. Так как стрельба в целях самообороны считалась допустимой, солдаты могли оправдать любой инцидент тем, что им показалось, будто их жизни угрожает опасность. Пограничники даже получали премии – денежные вознаграждения, отпуска и повышения – за стрельбу по человеку, пытавшемуся сбежать, а особенно меткие из них получали право украсить свою форму «аксельбантом снайпера». Западные правозащитники пытались бороться с этой практикой, обращаясь к пограничникам напрямую плакатами с надписью «Целься мимо, не становись убийцей».

Режиму, однако, приходилось расплачиваться за этот зазор между неоднозначностью письменных приказов и звериной жестокостью их исполнения. Зазор существовал для того, чтобы лидеры режима могли сохранить лицо, однако он же создавал ситуацию неопределенности для пограничных служащих и способствовал тому, чтобы они принимали самостоятельные решения – как в ту ночь, когда граница была открыта. Впрочем, правящий режим сознательно поддерживал эту неоднозначность, так как элита СЕПГ сильно переживала о том, что про них и ГДР думают лидеры иностранных государств и главы международных институций. Во время переговоров с ними партии была нужна возможность отрицать наличие приказа открывать огонь – например, когда ГДР добивалась членства в международных организациях или финансовой поддержки от Бонна. Хонеккер, похоже, особенно сильно беспокоился о репутации ГДР за рубежом. Он стремился к иностранному признанию самыми разными способами, от международных конференций до спортивных мероприятий типа Олимпийских игр, всегда надеясь представить свою страну как равную странам Запада, а себя – равным их лидерам.

Эта чувствительность к зарубежному мнению ставила Политбюро в щекотливое положение. По мере того, как экономика ГДР сокращалась и все больше зависела от всевозможных форм помощи от Западной Германии, восточным немцам приходилось уделять больше внимания тому, с каким отвращением Бонн воспринимает убийства на границе. Иногда это могло привести к серьезным изменениям. В середине 1980 годов Хонеккер приказал убрать изуверские аппараты SM-70 с границы между двумя частями Германии, в основном из-за осуждения международного сообщества. А после публикации в январе 1989 года отчета Amnesty International, в котором писалось о вопиющем нарушении прав человека в ГДР, СЕПГ привлекла к себе еще больше нежелательного внимания. Однако в остальное время Хонеккер и его товарищи просто избегали прямых ответов на вопросы о насилии на границе, не желая подвергать опасности эту неотъемлемую часть их власти и контроля. Например, министр обороны ГДР Хайнц Кесслер в 1988 году дал большое интервью крупной западногерманской газете Die Zeit, заверив ее журналиста, что «никогда, никогда не было приказа стрелять!».

Поскольку телевидение и радио Западного Берлина и ФРГ вещало и на ГДР, то комментарии вроде того, что сделал Кесслер, не могли оставаться незамеченными в Восточной Германии. Они приумножали слухи о том, что по факту стрельба прекратилась. Один из таких слухов в начале 1989 года услышал Крис – младший сын Карин Геффрой. Двадцатилетний парень больше не мог терпеть притеснение в ГДР. Он был молод, амбициозен и атлетичен; ребенком он демонстрировал необыкновенные успехи в спорте и был отправлен учиться в специальную спортивную школу, где стал талантливым гимнастом. Он хотел поступить в университет и сделать карьеру пилота, но из-за сомнительных взглядов Криса на политику государство закрыло ему доступ к высшему образованию. Вместо этого он устроился официантом в ресторан, где часто обслуживал посетителей с Запада. Его друг Дирк Ригель, тоже официант, позже вспоминал, что общение с иностранными гостями, особенно американцами, постоянно напоминало им о том, в какой ловушке пребывали они сами.

Когда до Криса дошел ложный слух о том, что стрельба на границе прекратилась, он решил попытаться бежать на Запад вместе с другом. Крис был уверен, что его сила и гимнастические навыки помогут перебраться через Стену. Даже в случае неудачи, рассуждал он, его просто арестуют, он проведет некоторое время в тюрьме и вскоре выйдет на свободу.

Поздно ночью 5 февраля 1989 года, не сообщив ничего матери, Крис Геффрой и его друг перелезли через внешний барьер Стены примерно в миле от дома матери Криса и оказались внутри пограничного комплекса. Затем они преодолели сигнальное заграждение, разомкнув колючую проволоку. Они не подозревали, что из-за этого сработала сигнализация. Двое юношей направлялись к очередному барьеру, когда по ним неожиданно открыли огонь двое охранников, а затем еще двое. Один из пограничников, с аксельбантом, подтверждавшим его снайперское мастерство, положил винтовку на электрощит, чтобы получше прицелиться. С расстояния примерно в 30 метров он попал Крису точно в сердце. Геффрой умер в течение нескольких минут. Его друга ранили, но он выжил и был арестован. Когда труп и раненого увезли, охранники отметили удачную «охоту» со своим командиром. Через несколько дней они получили специальные награды, дополнительный отпуск и ужин в свою честь. А меткого стрелка повысили в звании.

Звуки выстрелов, как всегда, разбудили Карин Геффрой. Она привычно разволновалась, думая о том, как неизвестные ей родители узнают страшные новости, которые им вскоре сообщат. На следующий день, когда Крис, несмотря на обещание, не заглянул к ней позавтракать, это показалось ей странным, но она прогнала тревожные мысли. Ее беспокойство усилилось, когда к ней зашел сосед и признался, что Крис предлагал ему стать соучастником побега, но он из страха отказался. Уже в панике Карин отправилась в квартиру Криса, где обнаружила его документы и деньги в аккуратной стопке на письменном столе. В этот момент она уже понимала, что произошло нечто чрезвычайно серьезное. Она инстинктивно открыла верхний ящик стола и сгребла в него стопку денег и документов, чтобы комната выглядела менее странно, если в следующий раз она будет осматривать ее не одна.

Она опоздала. Квартира Криса и сама Карин уже находились под наблюдением Штази; худшее было впереди. Седьмого февраля за Карин пришли. Офицер Штази отвез ее в здание, где, как она предполагала, Криса удерживают после попытки побега. Сначала Карин, несмотря на офицерский эскорт, испытала чувство облегчения. Она считала, что, как бы с ней ни обошлась тайная полиция, она по крайней мере сможет увидеться с сыном или хотя бы узнать, где он находится. После этого состоялся странный двухчасовой разговор с офицерами Штази за кофе. Карин была поражена тем, как много всего им уже известно о ней и о Крисе.

Внезапно появился офицер в форме и сухо проговорил два предложения: «Госпожа Геффрой, я должен сообщить вам здесь и сейчас, что ваш сын напал на военный отряд и погиб. Вам нужен врач?» В ответ она начала кричать: «Вы убили его! Вы убили его!» Мужчины выпроводили ее из здания.

Абсурд, пережитый Карен 7 февраля, был лишь началом мучений, причиненных ей Штази. Агенты тайной полиции были убеждены, что она знала о планах сына, и всячески старались выжать из нее побольше информации. Ее бывший муж, отец Криса, бросивший семью, ни разу не связывался с ней после смерти сына; она решила, что он боялся оказаться причастным к произошедшему. Несмотря на возражения Карин, тело сына было кремировано, а ей выставили счет за процедуру. Она получила разрешение на церемонию прощания, но Штази настояло на том, чтобы все организовать, вплоть до выбора цветов, – а затем отправило ей очередной счет.

Министерство допрашивало ее пять-шесть часов в день, по три-четыре раза в неделю – и так на протяжении нескольких месяцев. Геффрой разрешалось возвращаться домой на ночь, но она знала, что находится на коротком поводке. Министерство реквизировало квартиру ее соседей, чтобы вести наблюдение за ней, а иногда просто отправляло машину с агентами, которая дежурила напротив ее дома. Она боролась как могла. Режим ГДР разрешал пожилым людям выезжать на Запад в надежде, что они не вернутся назад и станут бременем для западного здравоохранения, а не восточного. Зная об этом, Карин попросила бабушку своей подруги о помощи. Во время поездки в Западный Берлин та провезла через границу спрятанную в спичечном коробке фотографию из паспорта Криса. Ее родственник отнес фото на западную телестанцию, которая сделала репортаж, установив, что Крис стал жертвой февральской стрельбы. Для Карин это обернулось еще большей яростью Штази.

После долгого дня допросов Карин часто спрашивала себя: неужели это действительно возможно в 1989 году? Пытаясь ответить на этот вопрос, Карин, исходя из своих невольных, но многочисленных контактов с силами безопасности, в итоге пришла к выводу, что примерно у трех четвертей членов режима и его спецслужб есть некие границы, но оставшуюся четверть составляют ни в чем не сдерживающие себя отморозки, являющиеся достойными наследниками нацистов. Она понимала, что в ту ночь у Стены ее сын стал жертвой именно этой группы.

Крис Геффрой стал последним перебежчиком, которого застрелили при попытке перелезть через Стену. Однако он не был последним, кто погиб при попытке побега. В марте 1989 года еще один житель ГДР, Винфрид Фройденберг, разбился насмерть, пытаясь перелететь Стену на воздушном шаре. По перебежчикам продолжали стрелять и после происшествия с Крисом и его другом. В апреле 1989-го пограничник при свете дня выстрелил в двух неудавшихся беглецов. Один из них позже сказал, что чудом остался жив, поскольку пуля просвистела над головой; он предположил, что она должна была попасть ему промеж глаз. Двое мужчин сразу же прервали попытку побега и в результате выжили. После этого у Берлинской стены уже не стреляли, но продолжили в других точках границы. Уже 22 августа 1989 года венгерский пограничник смертельно ранил жителя ГДР Вернера Шульца, пытавшегося бежать из Венгрии вместе с женой и ребенком. Последний фатальный эпизод при попытке побега случился в ночь с 18 на 19 октября, когда еще один восточный немец, Дитмар Поммер, утонул, переплывая реку Одер в Польшу, в то время частично находившуюся под контролем «Солидарности». Словом, всего за три недели до открытия Стены восточные немцы все еще готовы были идти на смертельный риск, чтобы сбежать.

Негодование международного сообщества из-за смерти Криса Геффроя в феврале 1989 года (в изрядной мере созданное усилиями его матери, добившейся публикации за рубежом) и апрельской стрельбы, случившихся через четыре года после прихода к власти в Москве Горбачева, было столь серьезным, что даже Хонеккер понимал, как непросто ему будет ответить на вопросы об убийствах на границе. Западные немцы успели сделать фотографии апрельского инцидента, запечатлев стреляющего в беглецов пограничника с сигаретой в зубах. Внутренний отчет Штази заключает, что «враг» (по-видимому, западные политики) мог использовать эту неудачную фотографию для «дискредитации политики партии».

В апреле 1989 года Хонеккер передал Эгону Кренцу – своему соратнику по Политбюро и вероятному преемнику, – чтобы тот выдал инструкции о том, что «стрелять не следует». Вместо этого пограничникам теперь следует более эффективно предотвращать побеги за счет «новых и более глубоких траншей [и] новых и более совершенных препятствий… незаметных для противника» на Западе. Практическим следствием слов Хонеккера (то есть, какие конкретно инструкции получили пограничники, имевшие доступ к огнестрельному оружию) стало то, что пограничники теперь могли стрелять лишь в том случае, если «их собственная жизнь находится под угрозой». Впрочем, принимая во внимание методы прежних десятилетий, обеспечение этого условия не составило бы труда. А глава Штази, восьмидесятилетний Эрих Мильке, подтвердил лицемерность этих инструкций – через две недели после их распространения он выразительно сказал своим подчиненным, что применение огнестрельного оружия пограничниками «совершенно оправданно». Для убедительности он добавил: «Если собираетесь стрелять, то уж делайте это так, чтобы цель от вас не ускользнула».

На другой стороне охраняемой границы Бонн делал все возможное, чтобы помочь восточным немцам покинуть свою страну без риска быть застреленными. Западная Германия располагала соответствующими возможностями благодаря тому, что ГДР зависела от ее экономической помощи. Эта помощь чаще всего прикрывалась какой-нибудь приемлемой для Восточной Германии формулировкой (например, «транзитная сумма» – крупная сумма денег, по официальной версии предназначавшаяся для покрытия расходов лиц, пересекающих территорию ГДР), но тем не менее создавала зависимость. Бонн пользовался этим, чтобы выкручивать руки членам Политбюро, когда речь доходила до соблюдения прав человека и других проблем. Например, Бонн добился от ГДР разрешения объединяться на Западе членам семьи, часть которой осталась на Востоке вследствие разделения Германии, или вывозить политзаключенных из восточных тюрем. С 1963 по 1989 год Бонн фактически купил свободу для примерно 33 000 таких людей. В одном внутреннем документе канцелярии ФРГ, датированном февралем 1989 года, подведены итоги этой многолетней практики и указаны типичные суммы «платежей»; при этом выплаты обычно производились не наличными. Тем не менее «цены» были более-менее фиксированными: примерно 4500 западногерманских марок за человека при воссоединении семьи и 96 000 за освобождение политического заключенного. Лица, которым удалось получить убежище в западном посольстве, приносили режиму ГДР лишь 10 000 марок, что создавало для Восточной Германии дополнительный стимул не допускать людей до посольств и сажать их в тюрьму, чтобы они приносили режиму максимальную финансовую пользу. Вдобавок к этой практике в 1970 году между двумя Германиями был заключен ряд соглашений, которые, помимо прочего, позволили создать для жителей ФРГ предсказуемые способы пересечения границы между двумя Германиями. После вступления в силу этих соглашений количество сотрудников Штази удвоилось: появилось много западных гостей, за которыми требовалось наблюдать.

Этот статус-кво в разделенной Германии мог бы продолжаться гораздо дольше, если бы не последствия Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ) и начало эры Горбачева в Советском Союзе. До этих событий восточные немцы, за исключением престарелых, разлученных с семьей или политзаключенных, почти не надеялись покинуть ГДР. Разрешались некоторые командировки или поездки по случаю дня рождения или похорон, но лишь при определенных условиях. Так, в одной неожиданно прямой служебной записке Кренц предложил Хонеккеру, чтобы «в поездки не допускались несовершеннолетние дети», а Хонеккер написал на ней «согласен». Иначе говоря, поездка могла состояться, только если супруг или несовершеннолетние дети оставались на родине – в сущности, в качестве заложников. За исключением этих ограниченных вариантов, у большинства жителей ГДР не было возможности путешествовать или эмигрировать. Некоторые от безысходности подавали прошения на выезд из ГДР, несмотря на то что четкой процедуры обработки таких прошений не существовало.

СБСЕ помогло добиться перемен. Участники первой сессии СБСЕ прибыли с обеих сторон железного занавеса, в том числе из США и Советского Союза. Они подписали в Хельсинки в 1975 году так называемый Заключительный акт, обеспечивавший гарантии некоторых первостепенных прав человека. СССР и его союзники подписали этот акт потому, что он содержал то, чего страстно желала Москва: формулировку о незыблемости границ, установившихся после Второй мировой войны в Европе. Ранее Советский Союз надеялся получить такие гарантии на мирной конференции, ознаменовавшей конец Второй мировой войны, но поскольку этого не случилось, к 1975 году Москва была готова пойти на вариант с СБСЕ. Согласие с какой-то несущественной (с точки зрения Советов) риторикой о правах человека казалось небольшой ценой за обретение долгожданных гарантий.

Советский Союз, однако, серьезно недооценил силу этой риторики. На протяжении 1970-х и 1980-х годов активисты с Востока и Запада требовали от стран-участниц Варшавского договора соблюдения Хельсинкских соглашений о правах человека. Более того, процесс СБСЕ не закончился в Хельсинки, даже несмотря на тот факт, что именно там был подписан Заключительный акт. Напротив, началась продолжительная серия встреч СБСЕ (среди которых особенно выделяется расширенное заседание, проводившееся в Вене с 1986 по 1989 год), которая привела к расширению первоначальных условий Заключительного акта. Одним из главных действующих лиц на конференции в Вене был госсекретарь США Джордж Шульц, упорно добивавшийся положительного итога к концу второго президентского срока Рейгана (и своих полномочий в кабинете) 20 января 1989 года. В то время как исходные документы СБСЕ акцентировали внимание на воссоединении семей и потому были мало полезны тем жителям ГДР, которые не имели родственников на Западе, достигнутые в Вене соглашения кардинально изменили ситуацию. Они однозначно давали право уехать из страны не только для воссоединения с семьей. Шульц добился своей цели: члены СБСЕ поставили подписи на Итоговом документе венской встречи 15 января – всего лишь за пять дней до окончания срока полномочий Шульца.

В дополнение к давлению со стороны СБСЕ, сторонникам жесткой линии в Восточном Берлине добавил головной боли приход к власти Горбачева. Горбачев считал, что СССР нуждается в реструктуризации и реформах, чтобы лучше конкурировать с Соединенными Штатами. Он не только решил сократить военные расходы, но и, используя ставшее расхожим словосочетание «новое мышление», приступил к либерализации отношений Москвы с ее союзниками. Поскольку Советский Союз постепенно расширял свободы речи и собраний, росли и ожидания восточных немцев (вспомним о закономерности, описанной Токвилем), которые надеялись обрести такие же свободы на своей родине.

В 1988 году режим Восточного Берлина отреагировал на ветер из Москвы и Вены и ввел если не право покинуть ГДР, то хотя бы право подать заявление на выезд – прежде такого не было. Конечно, государство все равно имело возможность решать, одобрить ли заявление. Этого шага было недостаточно; СЕПГ, оказавшись под угрозой международной изоляции и критики со стороны Советского Союза, была вынуждена подписать ненавистный ей Итоговый документ венской встречи в январе 1989 года. После этого Мильке дал понять своим подчиненным в Штази, что они должны препятствовать соблюдению документа в ГДР всеми возможными способами. А внутренний анализ, проведенный по заказу восточногерманского Политбюро, заключал, что «каждая страна могла сама решать», в какой мере она будет внедрять Венское соглашение; в Восточной Германии это едва ли планировалось. СЕПГ также решила игнорировать призывы к «легализации политической оппозиции». Надежды реформаторов внутри самой партии тоже не оправдались; региональные лидеры партии и Штази в феврале 1989 года получили предупреждение о том, что «те, кто считает, что мы должны изменить нашу политику, больше не принадлежат к нашей партии». Восточный Берлин также беспокоился, что Бонн использует Венское соглашение, чтобы подпортить репутацию ГДР на международной арене. Или, хуже того, Бонн мог привязать свою финансовую помощь к условиям соглашения. Во внутренних западногерманских меморандумах действительно есть намеки на то, что Бонн рассматривал итоговый документ Венской встречи как средство оказания давления на Восточную Германию.

Среди тех, кому удалось воспользоваться новым правом и подать заявление, была Карин Геффрой. Хотя эмиграция для нее означала необходимость оставить в ГДР второго, уже выросшего сына, она не сомневалась, что ей лучше сбежать подальше от Штази, которое, как она боялась, могло признать ее психически больной и запереть на всю оставшуюся жизнь[12]. Она подала заявление на эмиграцию в ФРГ. Несмотря на всевозможные препоны и хитрости (соответствующий отдел сначала не хотел принимать ее заявление), она стояла на своем. Не исключено, что именно из-за постоянных опасений насчет репутации ГДР за рубежом и того урона, который ей наносит дело Геффрой, – хотя, возможно, Штази решило, что долгие месяцы допросов не дают никакой новой информации, – министерство государственной безопасности все-таки сдалось и одобрило ее заявление на эмиграцию. Она могла взять с собой два чемодана, но ей запретили перевозить останки Криса. Пересекая границу с Западом, ту цель, которой не суждено было достичь ее сыну, она про себя разговаривала с Крисом в знак молчаливого протеста. Карин просила у него прощения за то, что проигнорировала его настойчивые просьбы об эмиграции на Запад: «Крис, я была не права, а ты оказался прав – начать снова действительно можно. Просто не нужно слишком сильно бояться и слишком сильно расслабляться». В итоге Карин нашла работу в западноберлинской телекомпании и посвятила жизнь непростой задаче восстановления справедливости после смерти сына.

Ее шансы на успех были невелики, пока у власти оставался режим ГДР. Летом 1989 года, однако, шансы резко выросли, когда на венгерской границе соцлагеря неожиданно образовалась брешь. Это событие стало первым серьезным ударом по способности СЕПГ контролировать передвижение жителей страны, хотя поначалу партия отказывалась это признавать. Несмотря на то что эта брешь возникла на отдаленном участке австро-венгерской границы, бурные последствия этого события вскоре пронеслись по всему социалистическому лагерю, достигнув Саксонии в ГДР, Восточного Берлина и, наконец, самой Берлинской стены.

Глава 2

От маргинального к массовому

Руководство в Восточном Берлине поначалу не осознавало, что события на границе между Австрией и Венгрией весной и летом 1989 года станут для него огромным испытанием. Венгрия тоже входила в Организацию Варшавского договора, СЕПГ достаточно доверяла ей, и восточные немцы могли путешествовать туда без излишней бюрократии. Многие жители ГДР пользовались этой возможностью, особенно в праздники и периоды отпусков. Конечно, Политбюро в Восточном Берлине всегда понимало потенциальный риск: поскольку Венгрия имела общую границу с Австрией, жители ГДР во время отпуска могли попытаться бежать через нее. Чтобы предотвратить это, восточногерманский режим в 1969 году заключил с Будапештом соглашение, которое обязывало Венгрию не давать гражданам ГДР выезжать в Австрию без разрешения, если они попытаются это сделать. Восточный Берлин успокаивал себя тем, что Будапешт на протяжении двадцати лет исправно выполнял условия соглашения. Венгерские власти не только предотвращали подобные выезды, но и во многих случаях устанавливали личности потенциальных беглецов и передавали их в руки Штази – в нарушение международных норм обращения с беженцами.

Однако сотрудничество с участниками соцлагеря тоже начало давать сбои после того, как к власти пришел Михаил Горбачев, поскольку лидеры разных стран не могли договориться о том, как им реагировать на реформы в Москве. В Восточном Берлине Эрих Хонеккер лично несколько раз продемонстрировал неодобрение происходящего в СССР. По его приказу почтовая служба ГДР в ноябре 1988 года начала запрещать распространение советского журнала Sputnik на немецком языке. Руководителю СЕПГ не нравился тон печатавшихся в нем статей. Также Хонеккер открыто заявил на пленарном заседании партии в декабре 1988 года, что в Восточной Германии не будет никакой гласности или перестройки в советском ключе. Недовольство не ограничивалось публичными жестами. Когда высокопоставленный офицер КГБ Леонид Шебаршин посетил Восточный Берлин в апреле 1989 года, ему пришлось целый час выслушивать тираду Эриха Мильке, который жаловался на недостаточную решительность в ответах на «вражеские атаки», под которыми он, очевидно, имел в виду партийных лидеров в Венгрии и Польше, сочувствовавших Горбачеву. Мильке также выразил свое изумление критикой Иосифа Сталина на основании недавно опубликованных архивных документов. Глава Штази требовал объяснений, почему подобные документы – вместе со знавшими о них людьми – не были «ликвидированы». Когда Шебаршину наконец удалось ответить, он заметил, что Мильке разговаривал с ним «как с обвиняемым». Мильке это не смягчило, и его агрессивная, в духе холодной войны, позиция оставалась совершенно неизменной на протяжении 1989 года. Это мировоззрение проявилось, в частности, 5 мая 1989 года, когда его министерство все еще работало над планом, согласно которому отряды восточногерманской народной армии при поддержке Штази должны были войти в Западный Берлин и оккупировать его.

Стратегия Мильке – придерживаться жесткой линии, тем самым выполняя инструкции своего начальника Хонеккера, – была рискованной в переменчивом климате конца 1980-х. Одним из тех, кто хорошо понимал эти риски, был Гельмут Коль, который и рассказал о них Горбачеву на встрече в Бонне в июне 1989 года. Во время беседы с глазу на глаз канцлер ФРГ посетовал на то, что, хотя Хонеккер может некоторое время подавлять требования перемен, в итоге его бескомпромиссный подход только усугубит положение. Как написано в русском пересказе беседы, Коль сказал Горбачеву, что «Хонеккер не предпринимает никаких реформ и из-за этого дестабилизирует ситуацию».

Если в Восточном Берлине действия Горбачева восприняли прохладно, то в Варшаве и Будапеште они вызвали реальные перемены. В Польше независимый профсоюз «Солидарность» уцепился за новую эпоху открытости, чтобы убедить правящую партию Польши в необходимости круглого стола для обсуждения постепенной демократизации. Эти переговоры начались 6 февраля 1989 года – в то самое утро, когда восточногерманские пограничники уносили труп Криса Геффроя из разделительной зоны. Политические методы правящего режима в Польше разительно отличались от жестокости СЕПГ: в июне 1989 года лидеры польской партии согласились провести частично свободные выборы из двух туров.

Решительная победа «Солидарности» практически для всех стала сюрпризом: поляки отдали «Солидарности» все, кроме одного, места в нижней палате парламента, за которые ей позволили бороться, и 92 из 100 мест в верхней палате. К концу второго тура «Солидарность» получила все, за исключением одного, места в верхней палате. Эта победа была столь выдающейся, что наблюдатели в Польше и за рубежом, особенно в Вашингтоне, беспокоились о том, как бы такое унизительное поражение не вынудило польских или советских партийных лидеров аннулировать результаты выборов, но этого не произошло. Несмотря на то что глава Польской объединенной рабочей партии Войцех Ярузельский мог оставаться президентом после выборов, его премьером стал лидер «Солидарности» Тадеуш Мазовецкий.

Вслед за Польшей в июне 1989 года начали проводить круглые столы и в Венгрии – между правящей партией и членами оппозиции. Будапешт и Москва тоже приступили к разработке плана вывода советских оккупационных войск из Венгрии. Кроме того, 16 июня состоялось торжественное перезахоронение Имре Надя – лидера венгерского восстания 1956 года, которое, как и восточногерманский мятеж 1953 года, было подавлено советскими войсками. Это впечатляющее событие организовала группа активистов под названием Комитет исторической справедливости; венгерские лидеры не стали ему мешать, а некоторые даже присоединились. Церемония собрала примерно двести тысяч человек и стала вызывающим жестом в адрес Советского Союза.

Премьер-министр Венгрии и лидер правящей партии Миклош Немет сказал Горбачеву, что он надеется на разработку настоящей многопартийной системы. Немет также объяснил Горбачеву, что он с коллегами решил «полностью упразднить средства электронной и технической защиты западной и южной границ Венгрии». Навязанное Венгрии ограничение на пересечение границы давно было неразумным (во всяком случае, с точки зрения самих венгров), и теперь Немет давал понять Горбачеву, что, по его с коллегами мнению, страна «более не нуждается» в таких пограничных укреплениях. Охраняемая с оружием граница, как он выразился, «сегодня служит лишь для того, чтобы ловить граждан Румынии и ГДР, пытающихся нелегально сбежать на запад через Венгрию», – иначе говоря, граждан тех стран, где эмиграция ограничивается наиболее жестко. Немет пообещал Горбачеву, что он, конечно, «обсудит с товарищами из ГДР» этот шаг и что официальные лица из Министерства внутренних дел Венгрии дадут сотрудникам Штази свои рекомендации насчет происходящего. Эти официальные лица заверили тайную полицию в Восточном Берлине, что, несмотря на грядущие перемены, венгерские силы безопасности все равно не будут выпускать восточных немцев. Они усилят контроль, чтобы компенсировать демонтаж заграждений на границе. Штази, видимо, приняло эти обещания за чистую монету, ослабило бдительность и не предпринимало никаких решительных мер к тому, чтобы вмешаться или предотвратить возникновение бреши в границе советского блока.

Ликвидация венгерских фортификационных сооружений на границе с Австрией началась весной без особой шумихи, но получила более широкое внимание общественности после символического события 27 июня, на котором министры Венгрии и Австрии – Дьюла Хорн и Алоиз Мок – взяли в руки ножницы для резки проволоки, позируя перед камерами репортеров. Как и было обещано, Будапешт продолжал удерживать восточных немцев от выезда. Восточный Берлин, однако, беспокоило то, что у Венгрии возник интерес к соблюдению условий Конвенции ООН о беженцах. В случае полного ее выполнения это означало бы, что Венгрия не станет отправлять людей, классифицированных как беженцы, обратно в страну, гражданами которой они являются. Открытым оставался вопрос о том, начнет ли Будапешт классифицировать жителей ГДР как беженцев, чтобы перестать их возвращать.

Надеясь, что венгерские пограничники отныне не станут их останавливать, восточные немцы массово воспользовались возможностью поехать в Венгрию летом 1989 года – и направились к австро-венгерской границе. Штази подготовило на удивление честное внутреннее резюме причин, из-за которых начался массовый исход в Венгрию. Министерство госбезопасности ГДР пришло к выводу, что основными мотивами были нехватка потребительских товаров и услуг в ГДР, низкое качество медицинского обслуживания, ограничения в путешествиях, удручающие условия труда, бюрократия и отсутствие свободных СМИ.

Сотрудники Штази требовали срочных разъяснений от своих партнеров в Венгрии: что означает для граждан ГДР интерес Будапешта к обязательствам ООН? Вскоре они получили ответ. К июлю Будапешт начал все дальше и дальше отклоняться от давно принятой практики. Венгерские пограничники все еще препятствовали пересечению границы восточными немцами (в том числе и применяя огнестрельное оружие, как в августе 1989 года), но, как отмечали в Штази, количество таких людей, возвращенных силам безопасности ГДР или хотя бы идентифицированных для Восточного Берлина как потенциальных перебежчиков, сокращалось. Ослабление сотрудничества между Штази и венгерскими службами безопасности шло параллельно со спадом кооперации Штази и их польских коллег.

Потенциальные перебежчики на Запад все чаще оказывались в неопределенном положении. Они не могли попасть в Австрию, но и не выдавались принудительно спецслужбам ГДР, как это бывало в предыдущие годы. Поскольку на родину возвращаться они не желали, то застревали в Венгрии. В итоге многие просили политического убежища на территории посольства ФРГ в Будапеште. Некоторые беженцы и вовсе не пытались пересечь границу и отправлялись сразу к посольству, а также (что тоже происходило все чаще) к посольствам в Праге и Варшаве.

Западногерманское министерство иностранных дел в Бонне с трудом справлялось с таким наплывом людей. Как правило, вопросы взаимоотношений между двумя Германиями решало ведомство федерального канцлера Гельмута Коля. Однако поскольку потенциальные беглецы находились не просто в третьей стране, но еще и на территориях посольств, был вынужден вмешаться МИД. Возглавлял министерство иностранных дел Ганс-Дитрих Геншер из Либеральной партии (СвДП). Лишь благодаря коалиции с этой партией Коль (лидер Христианско-демократического союза) смог занять пост канцлера, поэтому Колю ничего не оставалось, кроме как терпеть определенную степень независимости Геншера. В отличие от Коля, который родился в 1930 году в западном Людвигсхафене в католической семье, Геншер родился в 1927 году в городе, ставшем частью Восточной Германии, и поэтому вопросы, связанные с ГДР, волновали его сильнее, чем это предполагалось его официальными обязанностями.

Коль и Геншер двояко отреагировали на кризис беженцев лета и осени 1989 года. Ведомство канцлера занималось Восточным Берлином, Коль написал Хонеккеру, чтобы заручиться его поддержкой. Министерство иностранных дел взаимодействовало с Будапештом, а Геншер обратился к министру иностранных дел Венгрии Хорну. Тем временем псевдопосольство Бонна в Восточном Берлине, «постоянное представительство», закрылось: отчасти потому, что в нем стало слишком тесно из-за желающих эмигрировать, отчасти чтобы обезопасить их, пока лидеры ФРГ пытались найти решение проблемы вместе с Хонеккером.

Но возможности Хонеккера реагировать на эти события летом 1989 года стали сильно ограничены, потому что он серьезно заболел. Узнав о его пошатнувшемся здоровье, Горбачев и его первый помощник по международным делам Анатолий Черняев выразили надежду на то, что семидесятисемилетний Хонеккер (которого Горбачев в частной беседе однажды назвал «мудаком») воспользуется болезнью как поводом уйти в отставку. Хонеккер ни о чем подобном не помышлял. Наоборот, он прошел ускоренную серию анализов, процедур и операций, чтобы возвратиться к работе как можно скорее. Желание Хонеккера вернуть себе бразды правления было столь велико, что врачи, обнаружившие у него рак, предпочли не сообщать об истинной причине боли, опасаясь его гнева[13].

Итак, Хонеккер выбыл из строя летом 1989 года. Поскольку в конечном счете все важные вопросы согласовывались с ним, Политбюро застыло в бездействии, не зная, как быть с нарастающим кризисом беженцев в Венгрии. Хонеккер тоже проявил неуверенность и фактически оставил на три месяца своего неожиданного отсутствия Политбюро хромым, поскольку назначил своим временным заместителем апатичного шестидесятидвухлетнего Гюнтера Миттага. Обычно в отсутствие Хонеккера его замещал «наследный принц» – амбициозный пятидесятидвухлетний Эгон Кренц, но Хонеккер не хотел, чтобы Кренц воспользовался его больничным и отправил его в принудительный «отпуск». Взбешенный Кренц, пока Политбюро не могло принять никаких решительных мер в отношении развивающегося кризиса, задумал сместить Хонеккера.

Четырнадцатого августа министр иностранных дел Венгрии сообщил, что в Венгрии, по его оценке, находится свыше двухсот тысяч восточных немцев. Несмотря на устрашающее число, Венгрия все еще сомневалась, стоит ли ей полностью отказываться от своих договорных обязательств перед ГДР. Министр иностранных дел Хорн продолжал сопротивляться нажиму ФРГ, требовавшей признать восточных немцев беженцами и предоставить возможность заниматься ими либо Верховному комиссару ООН по делам беженцев, либо Международному Красному Кресту. Предвидя бесконечные списки соответствующих запросов от подчиненных Геншера, Хорн развел руками: «Венгрия оказалась в опасной ситуации, – признал он, – а отношения с ГДР испорчены». Но передать дело в руки Красного Креста или ООН было в тот момент слишком большим шагом для Хорна.

Требовалось личное вмешательство Коля, чтобы убедить премьер-министра Венгрии Миклоша Немета порвать с правящим режимом ГДР. Объединив усилия, Коль и Геншер пригласили Немета и Хорна посетить ФРГ. Западные немцы организовали тайную встречу в прелестном дворце Гимних – отреставрированном замке неподалеку от Бонна, который использовался в качестве дома для гостей правительства ФРГ. Двадцать пятого августа в ходе продлившейся два с половиной часа встречи за официальным завтраком Коль и Геншер убедили венгерских гостей, что наиболее разумный путь вперед – это сотрудничество с Западом по вопросу о беженцах из ГДР. Немет больше всего беспокоился о том, как не поставить под удар «успех политики Горбачева». Но Венгрии грозил суровый экономический кризис, и Немет согласился, что не справится с ним без помощи Запада. Немет надеялся, что, поступив с восточными немцами так, как настаивали власти ФРГ, он воодушевит и Бонн, и Вашингтон предложить Венгрии финансовую помощь и развить торговые связи с ней. Коль, в свою очередь, пообещал поговорить с западногерманскими банкирами, которые могли бы оказать содействие Будапешту. К концу своего визита Немет принял решение: Венгрия полностью откроет для жителей ГДР свои западные границы.

Будапешт проинформировал Москву о своем решении. Тридцать первого августа Хорн также уведомил Оскара Фишера – министра иностранных дел ГДР, – что Будапешт решил полностью открыть границы 11 сентября. Выбор этой конкретной даты должен был, с одной стороны, дать Восточному Берлину время подготовиться, а с другой – обеспечить эффектное совпадение открытия границ со съездом западногерманского ХДС, партии Коля. Коль, вероятно, хотел использовать сенсацию, чтобы предотвратить нападки на себя, которые могли случиться во время съезда. Ставка Коля действительно сработала; в это время члены Политбюро ГДР, все еще, по сути, лишенные лидера, были ошеломлены и не знали, как им реагировать. СЕПГ в панике начала просить Москву надавить на Будапешт, но безуспешно. Время утекало, и партийным лидерам в ГДР оставалось лишь выражать возмущение.

Сразу после полуночи 11 сентября венгерские границы, как и было обещано, открылись для восточных немцев. Телеэкраны по всему миру показывали, как огромные толпы людей переходят в Австрию. На следующий день Коль отправил Немету телеграмму, поблагодарив его «за это щедрое проявление человечности». По оценкам Венгрии, за осень после 11 сентября всего около 600 000 восточных немцев пересекли венгерские границы, чтобы отправиться на Запад. В самой ГДР каждый, казалось, знал кого-нибудь, кто двинулся на Запад из Венгрии. Посол Венгрии в ФРГ Иштван Хорват на условиях анонимности сообщил канцелярии в Бонне о том, что он шокирован тем, в каких несметных количествах восточные немцы пересекают границы его страны. Венгерские лидеры были изумлены тем, с каким вниманием международные СМИ следят за этими событиями.

Миграционный кризис, однако, на этом не закончился. Восемнадцатого сентября, через неделю после открытия венгерской границы, западные журналисты сообщили о том, что силы безопасности ГДР начали физически препятствовать восточным немцам переходить на территорию Венгрии. Режим СЕПГ вскоре вообще закрыл возможность путешествовать в Венгрию. Но поскольку оставалась возможность выехать из ГДР в Чехословакию (местные политические элиты тоже не слишком благоволили Горбачеву, и Восточный Берлин полагал, что может доверять своим чешским товарищам), потенциальные беженцы теперь направлялись к западногерманским посольствам в Праге и Варшаве, а не к австро-венгерской границе.

В конце сентября 1989 года уже тысячи беженцев из ГДР жили в стесненных условиях (в частности, на территории посольства ФРГ в Праге) – и их количество продолжало расти. Геншер, улетевший в Нью-Йорк на Генеральную Ассамблею ООН, воспользовался присутствием на ней других министров иностранных дел, чтобы пообщаться не только со своим коллегой из ГДР – Фишером, но и с Эдуардом Шеварднадзе из СССР. По-видимому, рассказ Геншера о восточнонемецких детях, оказавшихся под открытым небом, не оставил Шеварднадзе равнодушным. В результате просьб Геншера советский министр иностранных дел призвал Восточный Берлин «сделать что-нибудь».

К этому моменту Хонеккер уже достаточно поправился для того, чтобы прервать свой затянувшийся больничный. Вернувшись к работе в конце сентября, он предложил Бонну разовую сделку, возможно, под давлением СССР: «изгнать из ГДР» всех, кто разместился на территории посольств. Иначе говоря, в этом случае именно Хонеккер считался бы тем, кто принял решение о необходимости их отъезда из ГДР. Сквоттеры в посольствах и так уже, разумеется, уехали, но не на условиях Хонеккера. Хонеккер был настолько одержим стремлением все контролировать, что предлагал использовать опечатанные вагоны – сыгравшие трагическую историческую роль в годы Второй мировой, когда нацисты перевозили в них людей для интернирования и уничтожения, – чтобы провезти беженцев через ГДР. После установления их личностей, что давало ГДР право конфисковать их собственность, их «изгоняли» прямиком в ФРГ, причем на тех же самых поездах. Хонеккер добился, чтобы Политбюро утвердило соответствующую резолюцию 29 сентября, и Бонн на это согласился.

Геншер вылетел из Нью-Йорка, чтобы проследить за реализацией плана, но сперва отправил Шеварднадзе благодарственную записку. После остановки в Бонне Геншер вместе с Рудольфом Зайтерсом из ведомства канцлера и несколькими помощниками направились в Прагу. Другие дипломаты поехали с аналогичной миссией в посольство ФРГ в Варшаве. Все они заранее получили разрешение Восточного Берлина сесть в опечатанные вагоны вместе с беженцами, но Хонеккер сомневался в том, насколько это умно – разрешить высокопоставленным лицам ФРГ вызволить восточных немцев из их отчаянного положения. К тому времени, как Геншер и Зайтерс приземлились в Праге, условия сделки изменились. В поезда разрешалось сесть менее именитым помощникам, но не двум видным политикам.

Впрочем, это не помешало осуществиться задуманному плану. Вечером 30 сентября Геншер, рядом с которым на балконе пражского посольства стоял Зайтерс, эффектно объявил о достигнутом соглашении более чем четырем тысячам находившихся там восточных немцев. После напряженных проволочек западногерманские чиновники невысоких рангов вместе со сквоттерами выехали на шести поездах из Праги в ночь с 30 сентября на 1 октября. Аналогичные приготовления происходили и в Варшаве, где примерно 800 человек нашли прибежище в посольстве ФРГ. Западные немцы в этих поездах старались предотвратить какие-либо инциденты во время тревожной поездки обратно через ГДР. Особенно пугающими были моменты, когда поезда остановились в Восточной Германии и сотрудники спецслужб вошли в вагоны, чтобы записать данные всех уезжающих; но все прошло без конфликтов, и поезда продолжили свой путь. Зайтерс позже подсчитал, что примерно пять с половиной тысяч восточных немцев уехали в ФРГ таким способом.

Но на этом кризис не закончился. Напротив, ситуация стала только хуже, когда 3 октября Хонеккер принял еще одно судьбоносное решение. В этот день он полностью закрыл Восточную Германию; еще до публичного заявления об этом представители спецслужб ГДР на границе с Чехией развернули 1400 человек, собиравшихся ее пересечь. Беспрецедентный поступок Хонеккера имел далеко идущие последствия. Впервые пересечение любой границы требовало не только паспорта, который был у меньшинства жителей ГДР, но и специального разрешения на каждую поездку – даже в другую страну Варшавского договора. В напряженные октябрьские дни 1989 года получить такое разрешение казалось крайне маловероятным.

Дело осложнялось тем, что начинались осенние праздники и тысячи людей уже забронировали туры в Чехословакию или через нее. Рассерженные восточные немцы, многие из которых застряли на границе между ГДР и Чехословакией в юго-восточном регионе разделенной Германии, исторически известном как Саксония, открыто выражали недовольство по поводу отмены поездок. В результате закрытия границ количество демонстраций в Саксонии стало рекордным для ГДР. Нарастающий саксонский кризис был признаком опасной тенденции: закрыв все выходные пути, Хонеккер увеличил давление внутри ГДР до опасных величин. Как говорится в одном анализе диктатур, люди, живущие под властью диктаторов, имеют, в сущности, три варианта: остаться лояльными, найти некий выход или озвучить свое недовольство. Оставшись без возможности уехать из ГДР, граждане Восточной Германии столкнулись с тем, что их выбор ограничился выражением лояльности или высказыванием недовольства, причем в октябре 1989 года все больше людей склонялись именно к последнему варианту.

Перед Хонеккером стояла еще одна проблема. За непродолжительный период между отправкой первых поездов со сквоттерами 1 октября и закрытием границы 3 октября немало восточных немцев успели добраться до посольства в Праге. В результате было подготовлено еще несколько рейсов опечатанных поездов из Чехословакии через ГДР. Однако в этот раз пражские поезда должны были проезжать через закрытую ГДР. В результате не только те, кто застрял в Саксонии, но и тысячи других восточных немцев устремились к железнодорожным путям и станциям, узнав о приближении «последних поездов на свободу».

Хаотичные и жестокие события начали происходить в разных местах Саксонии, особенно в Дрездене, где поезда должны были проезжать на запад. По оценкам тайной полиции Восточной Германии, к вечеру 4 октября, когда второй блок из восьми поездов выехал из Праги, свыше 2500 человек заблокировали центральный вокзал Дрездена, а еще 20 000 заполонили прилегающие к вокзалу улицы. Сотрудники КГБ в Дрездене, вероятно, тоже внимательно наблюдали за этими событиями, а поскольку Владимир Путин в тот момент был в дрезденском штате, то он мог собственными глазами видеть этот хаос. Люди перекрыли пути, и поездам из Праги пришлось несколько часов простоять южнее Дрездена. Запаниковав, руководство ГДР связалось со своими чешскими товарищами, чтобы узнать, не примут ли они поезда обратно, но чехи отказались, поэтому восточногерманские службы безопасности силой очистили дрезденский вокзал. Лишь к раннему утру 5 октября смогли проехать три поезда. Остальные были перенаправлены через другие города.

Согласно внутреннему отчету, 45 полицейских получили травмы тем вечером (про ранения протестующих ничего не сообщалось) и как минимум один полицейский автомобиль был перевернут и подожжен. Здание центрального железнодорожного вокзала сильно пострадало внутри и снаружи. Западным журналистам удалось сообщить о беспорядках; советник Горбачева Черняев сделал в своем дневнике запись об «ужасных сценах», которые транслировались по всем каналам.

Беспорядки в Саксонии продолжались даже после того, как ушли последние «поезда на свободу». Пятого октября свыше четырехсот солдат народной армии, вооруженных пулеметами, были отправлены в Дрезден, чтобы стоять в резерве в подчинении народной полиции. Протестующие позже рассказывали о многочисленных случаях жестокого обращения полицейских с демонстрантами и задержанными в первую неделю октября, как на улицах, так и в спешно организованных центрах содержания под стражей. Те, кого Карин Геффрой ранее назвала «жестокой четвертью», здесь, в Саксонии, явно давали волю своим самым низменным инстинктам. Восточная Германия – государство на передовой холодной войны, разрезавшей Европу надвое, – кажется, была готова броситься в пучину насилия.

Насилие в Саксонии и предшествовавшая ему грандиозная хаотичная волна эмиграции из Восточной Германии глубоко травмировали жителей ГДР, оставшихся на родине. Целые гектары брошенных автомобилей, ранее принадлежавших эмигрантам, были эвакуированы на склады. Начались распродажи мебели из покинутых квартир. Транслировавшиеся западными телекомпаниями трогательные сюжеты о тысячах и тысячах восточных немцев, бросивших все, чтобы перебраться на Запад, побудили других граждан ГДР переосмыслить ценность жизни в своей стране. Почти каждый знал коллегу, соседа или даже ребенка, который уехал или пытался бежать. Этот исход невозможно было игнорировать, и он требовал реакции миллионов оставшихся в стране людей.

Самым очевидным вариантом реакции было публичное выражение недовольства властями ГДР. Вопрос заключался в том, будет ли оно и дальше принимать столь жесткую форму, как в Дрездене. Чтобы предотвратить столкновения, группа из двадцати протестующих убедила партийные и государственные органы Дрездена вступить с ними диалог 8 октября, после нескольких дней уличных беспорядков; но угроза массового насилия сохранялась.

Особенно опасной была ситуация в соседнем саксонском городе Лейпциге. Здесь, бросив вызов властям, на риск пошло маргинальное сообщество – коллектив закаленных в боях диссидентов, часто выступающих в центре города у церкви Святого Николая. Пик их активности приходился на время молитвы Николаю о мире, начинавшейся каждый понедельник в пять часов вечера.

Сделанная Штази фотография автомобилей, брошенных их владельцами в Чехословакии, октябрь 1989 года. Восточногерманские беженцы оставляли свои машины (возможности купить которые многие из них ждали годами) в огромных количествах во время массового исхода на Запад осенью 1989-го. Штази собирало их на таких площадках, а затем переправляло назад в ГДР.

Активисты использовали молебен как возможность собираться в главной церкви города, однако церковные старейшины реагировали на них по-разному. Одни поддерживали использование ими церковной службы для своих целей, другие были настроены враждебно. Кроме того, активистам приходилось сталкиваться с давлением со стороны Штази, которое шпионило за ними и внедряло тайных агентов. В какой-то момент Штази собиралось выгнать членов группы из церкви Святого Николая, тем самым лишив диссидентов единственного надежного места сбора (не считая их собственных квартир). Однако тайная полиция не стала этого делать, якобы по совету Маттиаса Бергера – протестантского священника в Лейпциге, совмещавшего сан с работой на Штази под прикрытием. Бергер убедил Штази, что следить за активистами будет проще, если их большинство продолжит собираться в одном месте. Штази продолжало терпеть диссидентскую деятельность в церкви Святого Николая.

До осени 1989 года иностранные наблюдатели не считали, что подобные группы активистов представляют реальную угрозу режиму. Франц Бертеле, несший миссию западногерманского посла в ГДР (однако назывался он «постоянным представителем», чтобы подчеркнуть принципиальную позицию Бонна о том, что ГДР не является иностранным государством и потому не нуждается в после), открыто ставил на Штази. В отчете руководству в сентябре 1989 года Бертеле заявлял, что «госбезопасность будет и впредь следить за тем, чтобы революционные настроения не переросли в революцию как таковую». Он считал, что «режиму не угрожает ни критика церкви, ни критика оппозиционных групп», поскольку церковь «не осознает свою роль как в первую очередь политическую». Церковь, по его мнению, видела свою задачу как «пасторскую, то есть заключающуюся в том, чтобы помогать людям, которые не могут смириться с происходящим в государстве и в обществе». Время от времени казалось, что Бертеле прав. Активисты, связанные с церковью Святого Николая, едва выживали.

Несмотря на то что обстоятельства явно складывались не в их пользу, в конце 1980-х церковные активисты превратились из маргинального движения в массовое. Чтобы разобраться, за счет чего они преуспели, важно понять специфику их окружения, а именно – реалии саксонского города Лейпциг. Саксония в истории религии известна как место рождения Мартина Лютера и передовая протестантской Реформации. Лейпциг же долгое время был важным центром образования Саксонии. К 1989 году богословский факультет Лейпцигского университета существовал уже шесть веков. Впрочем, некогда прекрасные здания Лейпцига сильно пострадали за растерзанный войнами XX век. Расположенные поблизости химические заводы и промышленные предприятия отравляли токсичными отходами воздух и воду региона. Сажа покрывала не только дома, но и кожу с легкими местных жителей. Деревня Мёльбис на южной окраине Лейпцига, по некоторым данным, являлась самым загрязненным населенным пунктом Европы. Видимость здесь была столь низкой, что жители Мёльбиса порой не могли разглядеть собственных вытянутых рук. Жители Лейпцига жаловались, что партийные лидеры в Восточном Берлине постоянно игнорируют их проблемы.

Тем не менее Лейпциг находил способы преодолеть невзгоды. Когда власти подпортили архитектурный облик этого и без того израненного города, снеся в 1968 году историческую университетскую церковь, молчаливое согласие сменилось протестами. Лейпцигцы также гордились своим впечатляющим музыкальным наследием. Некогда в их городе жил Иоганн Себастьян Бах, а сейчас – всемирно известный дирижер Курт Мазур, с 1970 года руководивший прославленным Лейпцигским оркестром Гевандхауза. Вдохновившись этим, активисты из церкви Святого Николая летом 1989-го организовали не согласованный с властями фестиваль уличной музыки. Службы безопасности его разогнали, но несостоявшийся фестиваль поспособствовал тому, что многие горожане прониклись симпатией к активистам.

Весенние и осенние ярмарки, издавна проводившиеся в Лейпциге, способствовали его славе среди иностранцев – поэтому для провинциального города, у него был не совсем обычный статус. Ярмарки продолжались и в 1980-е – а привлекаемое ими внимание СМИ сыграет значительную роль в мирной революции 1989 года. Кроме того, приезжие бизнесмены, журналисты и политики регулярно посещали не только сам город, но и дома лейпцигцев, поскольку последним разрешалось сдавать им комнаты. Краткие визиты иностранцев позволяли установить прямую связь между жителями ФРГ и окружающим миром. Словом, соединяющий провинциальность и космополитизм Лейпциг был нетипичным городом для Германии – а также достаточно удаленным от центральной власти в Берлине, чтобы его жители могли решиться на риск.

Небольшая группа убежденных активистов рисковала уже несколько лет, встречаясь во время молебнов за мир во всем мире. В том, что они использовали церковь для своих нужд, не было ничего необычного; в мае 1989 года Штази составило обзор оппозиционной деятельности в стране, придя к выводу, что оппозиционеры «почти всегда ведут свою деятельность в протестантских церквях ГДР». Но молебны за мир во всем мире в церкви Святого Николая были особенными из-за их длительной истории – они проводились каждую неделю с 1982 года, а нерегулярно еще раньше. Одной из предпосылок для этой традиции стало так называемое «Двойное решение НАТО» 1979 года, главным результатом которого являлась модернизация ядерных ракет НАТО на Западе в начале 1980-х. Поскольку режим ГДР одобрял критику НАТО, то вначале он отнесся к этим молебнам снисходительно, о чем в итоге пожалел – когда участники начали выступать против размещения и советских ракет. Допускалась критика только западного милитаризма.

И все же невозможно было скрыть тот простой факт, что люди по обе стороны железного занавеса беспокоились, как бы две сверхдержавы не начали воевать в Европе, а не за Европу, – потому что именно европейцы первыми пострадали бы от последствий конфликта между США и СССР. Только за один день в октябре 1983 года демонстрации за разоружение в нескольких городах ФРГ собрали миллион участников. Эта повестка помогла партии зеленых впервые получить места в парламенте в Бонне в том же году. Жители же ГДР, где не было свободных выборов, обсуждали эту тему под сводами храмов, и церковь Святого Николая стала для движения за мир ключевым местом в Восточной Германии. Очень скоро ее начали посещать, озвучивая свои взгляды на разнообразные проблемы, не только критики НАТО. Политика постепенно вытесняла молитвы, что приводило к конфликту между клириками, беспокоившимися о сохранении политической автономии своей церкви (каковой она пользовалась, несмотря на давление со стороны государства), и теми, кто хотел всеми средствами поспособствовать протестам.

Одним из религиозных лидеров, спокойно относившихся к политизации молебнов, был преподобный Кристоф Воннебергер, переехавший в Лейпциг в 1985 году. Он проповедовал в ветхой церкви на восточной окраине города. Воннебергер родился в Саксонии в 1944 году и во время возведения Стены находился на Западе, но предпочел вернуться в Восточную Германию и даже недолго работал на Штази в конце 1960-х. Вскоре, однако, он превратился в одного из главных врагов Штази. В семидесятые годы Воннебергер стал ярым критиком не только правительства ГДР, но и режимов других стран Варшавского договора, участвовал в протестах в Праге; контактировал он и с польским оппозиционным движением. В родной ГДР он призывал к созданию альтернативы обязательной воинской службе для восточных германцев, желавших стать отказниками по политическим или религиозно-этическим мотивам. К 1989 году Штази считало Воннебергера одним из опаснейших диссидентов страны.

Несмотря на то что Воннебергер служил в другой церкви, суперинтендант и старший распорядитель Фридрих Магириус, ответственный за церковь Святого Николая, пригласил его отправлять молебны за мир во всем мире. Воннебергер имел соответствующий опыт, поэтому Магириус счел, что его помощь будет весьма кстати. Как только этот человек извне начал проводить молебны, активисты церкви Николая, в том числе Катрин Хаттенхауэр и Уве Швабе, поняли, что у них появился новый союзник в борьбе с государством.

Хаттенхауэр, которой в 1989-м было девятнадцать лет, привлекла к себе внимание Штази в столь юном возрасте за свою привычку «задавать провокационные вопросы». Поскольку в учебе в университете ей было отказано, она поступила в лейпцигскую духовную семинарию – один из немногих вариантов образования, доступных тем, кто оказался в опале. Штази стало еще больше преследовать Хаттенхауэр, когда она втянулась в протестное движение. Под давлением тайной полиции ей пришлось в 1989 году бросить семинарию, и она окунулась в оппозиционную деятельность с головой.

Она работала вместе со Швабе – двадцатисемилетним бывшим солдатом, ставшим диссидентом после того, как власти отказали ему в службе в торговом флоте. Профильное ведомство сообщило Швабе, что он считается политически неблагонадежным и поэтому «не подходит для пересечения границы». Вместо этого ему предложили другие вакансии, например санитара в доме инвалидов. Благодаря сослуживцу с близкими взглядами он постепенно примкнул к сообществу вокруг церкви Святого Николая. Он не был религиозен, но для Швабе было важно найти в ГДР такое место, где люди, казалось, могли говорить то, что думают на самом деле. Он стал самоотверженным лидером оппозиционного движения и в основном занимался вопросами гражданских прав и защиты окружающей среды. Когда в 1989-м Штази составило список самых опасных диссидентов Лейпцига (для запланированной волны арестов), имя Швабе находилось на самом верху – он был врагом государства № 1.

К счастью для Швабе, к нему пришло признание (правда, уже другого свойства) и за пределами ГДР. Когда диссидента задержали в январе 1989 года, его друзья и сторонники из движения «Солидарность» сообщили об этом госсекретарю США Джорджу Шульцу – тот как раз участвовал в финальном раунде переговоров СБСЕ в Вене. После десяти дней за решеткой Швабе внезапно выпустили на свободу. Позже он узнал, что во время переговоров в Вене Шульц уговорил вечно озабоченных своим статусом лидеров ГДР освободить Швабе.

Хотя за рубежом у Хаттенхауэр и Швабе имелись почитатели и влиятельные друзья, на родине их движение было крошечным. По оценкам Штази, к осени 1989 года на весь Лейпциг насчитывалось не больше нескольких сотен оппозиционных активистов. Воннебергер вместе со знакомым священником Михаэлем Туреком решил всеми средствами помочь маленькому кружку активистов: они могли планировать протесты во время молебнов в церкви Святого Николая или же пользоваться ее помещениями и техническим оснащением для печати самиздата. Хаттенхауэр, Швабе и их друзья начали организовывать мероприятия вроде того несогласованного уличного музыкального фестиваля – несмотря на то что агенты Штази неотрывно следили за ними, регулярно задерживали их и допрашивали. Воннебергер бесстрашно участвовал в таких мероприятиях, порой как единственный священник. В результате своего сотрудничества с Хаттенхауэр, Швабе и другими он стал для Штази даже более важной целью. Высокопоставленный офицер Штази из Отдела XX (по борьбе с терроризмом) лаконично охарактеризовал задачу нейтрализовать Воннебергера в марте 1989 года: «Воннебергер: дискредитировать, сломить, проинструктировать церковь наказать его. Цель: выдворить из Лейпцига».

Одним из «преступлений» Воннебергера Штази считало демонстрацию сочувствия к желавшим переехать на Запад восточным немцам – острый вопрос для 1989 года. Даже среди диссидентов и сочувствующих им тема эмиграции вызывала смешанные чувства. Некоторые понимали это желание, но иные осуждали стремившихся эмигрировать, утверждая, что нужно оставаться и работать над улучшением ГДР. Пастор церкви Святого Николая, временами оппонировавший Воннебергеру, – Кристиан Фюрер – говорил, что мысль об эмигрантах отзывается болью в его сердце, но зато он восхищается теми, кто решил: «Мы не оставим родину в беде».

Отношение Фюрера к тем, кто был (по его мнению) недостаточно предан своей стране, отражает масштабный конфликт между церковными лидерами и активистами. Это напряжение запечатлели два популярных лозунга конца 1980-х. Позже, когда молебны за мир уже переросли в массовые демонстрации, самые популярные лозунги звучали так: «Мы – народ» и «Мы – один народ» (последний являлся призывом к скорейшему объединению Германии)[14]. Но был и другой лозунг, который не так хорошо помнят. Рядом с церковью Святого Николая стоял (и до сих пор стоит) знак с надписью «Открыты для всех». В начале 1989-го активисты жаловались на то, что есть и неписаная вторая часть, которая гласит «Но не всему». Иначе говоря, церковь была открыта таким людям, как Воннебергер, но не всему, чем он хотел заниматься (например, помощью эмигрирующим).

Со своей стороны, руководство церкви Святого Николая беспокоилось, что не сможет избежать сурового преследования, если Воннебергер позволит активистам зайти слишком далеко. Предусмотрительный Кристиан Фюрер хотел, чтобы молебны по понедельникам имели больше отношения к вере и меньше – к политике, отчасти из-за собственного религиозного рвения, а отчасти ради того, чтобы предотвратить нападки государства. Фюрер снисходительно утверждал, что если Штази выведет всех своих агентов (что маловероятно), которых оно успело внедрить в группы активистов, то в них почти никого не останется. Но общий подход Фюрера был амбивалентным, и он не предпринимал шагов к тому, чтобы прекратить эти собрания, хотя это не составило бы для него труда. Однажды прихожанка подошла во время молебна, на котором было всего шесть человек, к Фюреру и поинтересовалась, собирается ли он позволить этим молебнам исчезнуть. Фюрер, сначала не знавший, как ответить, сделал то, что любой священник обычно делает в такой ситуации: обратился за советом к Библии. Он ответил женщине, что Иисус там, где двое или трое собрались во имя его; а раз уж их вдвое больше, значит, определенно нужно продолжать.

Чтобы разобраться в трениях между активистами и руководством церкви, нужно вернуться на год раньше – в 1988 год, когда во время июньского молебна ситуация достигла критической точки. Непосредственная причина заключалась в том, что активисты захотели выразить поддержку молодому человеку, который сделал в Лейпциге граффити с цитатами Горбачева. Молодого человека наказали, и активисты устроили сбор пожертвований, чтобы оплатить выписанные ему штрафы. Это стало поворотным моментом для Фюрера, который посчитал такой сбор средств слишком прямым выпадом против государства. Он отправил Воннебергеру письмо, в котором предупреждал его, что в свете «многочисленных выражений недовольств, которые мы получили» (не упоминая о том, кто именно их высказывал) лидеры церкви хотели бы пересмотреть проведение молебнов, когда они возобновятся в конце августа после традиционного летнего перерыва. Однако 25 августа Фюрера неожиданно опередил суперинтендант Магириус, который уже успел пожалеть, что попросил Воннебергера заняться координацией молебнов о мире. Суперинтендант считал, что «церковь – не подпольная организация и даже не помощник подобным организациям», а значит, не должна потворствовать планам активистов. Магириус полагал, что положение церкви в ГДР слишком шаткое для рискованных авантюр Воннебергера, и поэтому отстранил последнего от молебнов с письменным уведомлением: «Вы освобождены от своих обязанностей».

Эта цепь событий вылилась в полное фиаско на первом осеннем молебне. Магириус необдуманно включил себя в число выступающих. Свое время у микрофона он потратил на то, чтобы раскритиковать будущих эмигрантов, считавших церковь единственным местом, куда они могли обратиться за поддержкой. Раз уж желающие эмигрировать «отстранились, внутренне или физически, от своей роли в нашей совместной жизни», они, по мнению Магириуса, не могли претендовать на какую-либо помощь церкви. Он заявил, что церковь не станет предпринимать специальных усилий, чтобы размещать их у себя. Хотя их не собирались выгонять из храма (запирать его также не планировали), церковь отныне соглашалась предоставлять им лишь самую минимальную помощь – будучи открытой не всему.

Речь Магириуса была воспринята весьма холодно. Более того, присутствовавшие там активисты думали, что Магириус обещал им обнародовать во время молебна некоторые документы, связанные с «увольнением» Воннебергера. Когда Магириус этого не сделал, один из диссидентов, обладатель очень громкого голоса Йохен Лессиг, схватил микрофон и начал зачитывать некоторые бумаги из тех, что, предположительно, передал ему Воннебергер. Магириус дал сигнал выключить микрофон, но Лессига было достаточно хорошо слышно и без усиления. Не желая сдаваться, Магириус приказал начать играть органисту. Органист послушался, но кто-то вдруг отключил мотор органа, заглушив инструмент и позволив Лессигу продолжить.

Фюрер больше не мог это терпеть. Формально он был старшим религиозным лицом в церкви Святого Николая, однако Магириус отстранил Воннебергера без его ведома; Фюрер услышал об этом уже как о свершившемся факте. Присутствовавший в тот день в церкви агент Штази отметил в своем отчете, что между Фюрером и Магириусом, очевидно, разворачивается некое подобие борьбы за власть. Фюрер залез на церковную скамью и произнес нечто среднее между просьбой и требованием: «Дорогие слушатели, если вы не уйдете, это будет означать, что молебен не сможет продолжаться… Если вы здесь останетесь, мы просто будем играть на руку государству… Если вы сейчас же не покинете церковь, то последствия неизбежны». Он жестом указал активистам на дверь.

Молебен, таким образом, внезапно закончился. Активисты вышли во двор перед церковью. Они выглядели одновременно взбешенными и напуганными. Их выдворили из их прибежища, и они не имели ни малейшего представления о том, что их ожидает снаружи. Сразу же после этого двести активистов подписали обращение с протестом. Многие все равно пришли на следующий молебен, но символически не открывали рты. Диссидентская организация в Восточном Берлине, периодически издававшая бюллетень, на который власти смотрели сквозь пальцы, напечатала статью под заголовком «Молебен за мир в Лейпциге задушен». Активисты жаловались на то, что руководство церкви Святого Николая, де-факто обладавшее определенным иммунитетом от преследования государства, должно с готовностью давать укрытие изгоям, а не прогонять их.

После этого печального события осенью 1988 года трудно было предположить, что у активистов церкви Святого Николая есть какое-либо будущее. Тем не менее со временем их изгнание подтвердило поговорку о том, что нет худа без добра. Как позже заметил Швабе: «Это лучшее, что могло с нами случиться. Сегодня я благодарен церкви за это». Поскольку Фюрер сказал активистам выплеснуть свой гнев за пределами церкви, они этим и занялись. Лишившись пространства, они решили продолжить собираться в том же месте, но снаружи, каждый вечер понедельника – несмотря на присутствие тайной полиции и нехватку крыши над головой. «Нас вынудили раскрыться», – вспоминал Швабе. В результате выхода на улицу, как осознал Швабе, возник новый «симбиоз между ключевыми людьми из церкви и ключевыми людьми вне церкви». В конце 1988 и в 1989 году «это превратилось в нечто замечательное: люди проявляли интерес!». Во многом, как он понял, это объяснялось примерами Горбачева и «Солидарности» за рубежом. Затем их ряды сильно расширились из-за эмиграционного кризиса 1989 года. Швабе пришел к выводу, что «самая главная причина», по которой он и его друзья получили мощную поддержку осенью 1989 года, заключалась в «массовой эмиграции и тех поездах из посольств, запрыгнуть в которые пытались тысячи людей», а также беспорядках в соседнем Дрездене. Эти события оказались настолько травматичны, что вынудили многих жителей ГДР проявить политическую активность, часто впервые. Активисты, осмелившиеся после изгнания выступать у церкви Святого Николая в конце 1988 и начале 1989 годов, не устрашившись преследований со стороны Штази и не сдавшись, начали подавать пример гражданского участия в тот самый момент, когда в обществе крайне не хватало таких возможностей[15].

Усеченные мирные молебны продолжались внутри церкви каждый понедельник, но главные события теперь происходили снаружи. Те представители общественности, которые не решались входить в церковь, поскольку религиозная деятельность в ГДР не поощрялась, могли спокойно находиться на улице и слушать все, что там происходило. Так, Хаттенхауэр и ее подруга Гезина Ольтманс стояли на куче стройматериалов у церкви Святого Николая и, как со сцены, обращались с нее к толпе с радикальными призывами к переменам. Со временем такие уличные мероприятия неизбежно стали мобильными и начали включать короткие марши протеста небольших групп по примыкающим к церкви улицам.

Посещаемость мероприятия росла с каждой неделей. Его предсказуемость в сочетании с новой, уличной площадкой означала, что заинтересованные люди могли оказаться в нужное время в нужном месте, но при этом делать вид, будто они обычные горожане, которые собираются пройтись по близлежащим магазинам в центре города. Вот как пастор Михаэль Турек объяснял это Майку Лири – американскому журналисту, находившемуся в тот момент в Лейпциге: «Регулярность этих служб и тот факт, что можно было прийти туда каждый понедельник в 5 часов вечера, найти единомышленников и подпитаться их энергией» помогли добиться резкого увеличения числа участников этого нового, уличного форума. Правящий режим тоже осознавал эти тенденции и давил на руководство церкви, требуя изменить время и место мероприятия, но безуспешно.

Исключение активистов из церкви имело еще один благоприятный аспект: оно сильно сблизило Фюрера с активистами. Он стремился к компромиссу, который позволил бы диссидентам при желании вернуться в церковь. Фюреру было не по себе от деятельности активистов в том числе потому, что они привлекали внимание СМИ, которое, как он всегда опасался, не сулило ничего хорошего. Он говорил: «Как долго Хонеккер будет слушать такие репортажи, прежде чем отправит танки, чтобы сровнять нашу церковь с землей?» Итак, Фюрер давно противился тому, чтобы западные журналисты, будь то немецкие или иностранные, рассказывали о том, что происходит внутри самой церкви Святого Николая. Но теперь, когда активисты собирались снаружи, он едва ли мог повлиять на освещение их действий. Фюрера также глубоко разочаровал продолжавшийся конфликт внутри церковной общины, которой он посвятил всю свою жизнь. Благодаря помощи католического священника, который взял на себя роль посредника, Фюрер договорился с лидерами диссидентов о том, чтобы активисты смогли снова принимать участие в мирных молебнах внутри церкви при условии соблюдения новых правил, требующих наличия определенной религиозной составляющей в их встречах.

Режим, конечно же, не игнорировал эти судьбоносные события внутри и снаружи церкви Святого Николая. Высокопоставленные чиновники города, которые были и старшими партийными функционерами, склоняли Йоханнеса Хемпеля – епископа Евангелическо-лютеранской земельной церкви Саксонии – обуздать активистов и не позволить им вновь возглавить молебны за мир. Хемпель испытывал противоречивые чувства, но сопротивлялся вмешательству. Открытое столкновение казалось все более вероятным, и поскольку партия и государство не могли прекратить протесты у церкви вербально, им пришлось искать для этого другой способ.

К концу весны 1989 года диссиденты церкви Святого Николая вновь организовывали мирные молебны в самой церкви, одновременно координируя мероприятия снаружи. В том году первое мая (День труда во многих странах мира и чрезвычайно важный праздник в коммунистических странах) выпало на понедельник. После мирного молебна примерно сто человек провели небольшой неофициальный первомайский марш. Западногерманскому телеканалу удалось заснять его и выдать в эфир.

Разъяренные тем, что диссиденты узурпировали столь значимый праздник, восточногерманские чиновники с новой силой стали давить на церковное руководство, чтобы это прекратить. Попытки мэра Лейпцига совсем остановить молебны не увенчались успехом, хотя одного изменения партийцы все-таки добились. Они утверждали, что формулировка «молебны о мире» оскорбительна. Поскольку ГДР позиционировалась как мирная часть Германии (в противовес прежнему нацизму и тогдашнему «фашизму» западных немцев), такое название было объявлено неприемлемым. Почему жители мирной страны должны молиться о мире? Церковь уступила в этом мелком вопросе и переименовала службы в «понедельничные молебны». Неожиданно собственное требование выдвинули и лидеры церкви. Епископ Хемпель 31 мая написал городским властям жалобу на постоянное и чрезмерное присутствие полиции вокруг церкви Святого Николая после того внезапного первомайского марша. Теперь активисты получали поддержку не только широкой общественности, но и духовенства.

К осени 1989 года понедельничные демонстрации в Лейпциге превратились в предмет серьезного беспокойства для Эриха Мильке – министра государственной безопасности ГДР. Он спрашивал своих подчиненных: «Не повторится ли 17 июня?» – имея в виду драматичные события 1953 года, когда советские танки подавили восстание. Подчиненные успокаивали его: «Мы работаем здесь для того, чтобы этого не допустить». Начальник Штази в Лейпциге Манфред Хуммич был, однако, настроен не столь оптимистично, как окружение Мильке в Берлине. В начале сентября Хуммич сказал своим людям на брифинге, что «положение осложнилось и не улучшится». Хуже того, «созрели все условия для дальнейших провокаций». В качестве вывода он добавил, что ситуации «нельзя позволить выйти из-под контроля».

Последствия для активистов вроде Хаттенхауэр были печальными. К вечернему молебну в понедельник 4 сентября 1989 года (это был понедельник осенней ярмарки, когда в город съезжались иностранные журналисты) Хаттенхауэр и ее подруга Ольтманс решили вывесить большую растяжку с надписью «За открытую страну со свободным народом!». Сотрудники госбезопасности моментально вырвали растяжку у них из рук, но не стали сразу же арестовывать ни Хаттенхауэр, ни Ольтманс из-за присутствия зарубежных корреспондентов. Однако после окончания ярмарки они пришли за Хаттенхауэр и многими другими активистами. При аресте ее со спины схватили за длинные волосы так сильно, что она потеряла сознание – а очнулась уже в Штази. Так начался месяц ее тюремного заключения, бо́льшую часть которого она провела в одиночной камере. Ее многократно допрашивали и угрожали, что застрелят. Ей даже пришлось пережить имитацию казни: девушка стояла лицом к стене с поднятыми руками в ожидании выстрелов, которые так и не прозвучали.

Несмотря на все это, протоколы допросов показывают, что Хаттенхауэр не удавалось запугать; она даже давала словесный отпор офицерам. Ее уверенность в себе объяснялась тем, что к осени 1989 года у нее был богатый опыт по части сопротивления полиции. Сохранившиеся записи Штази свидетельствуют о том, что попытки заставить ее предать друзей были безуспешными. «Кто еще участвовал?» – спрашивали ее об акции. «Пускай вам коллеги рассказывают», – отвечала Хаттенхауэр. Затем ее спросили, как она добралась до места проведения акции, на что активистка ответила: «Разве следить за мной не ваша работа?»

Хаттенхауэр и многие знакомые ей диссиденты были арестованы, но количество людей, посещавших как сами понедельничные молебны, так и уличные протесты, продолжало расти. К 18 сентября собирались уже тысячи. Жесткая реакция полиции вновь вынудила Фюрера пожаловаться городской администрации. На одном сентябрьском молебне даже прозвучали советы активистов о том, как вести себя в случае ареста. Протестующему, которого схватила полиция, следовало «громко выкрикнуть свое имя», чтобы очевидцы могли проинформировать его или ее близких, ведь об арестах не всегда сообщали. Если демонстранта запихивали в полицейский грузовик, нужно было «выкрикнуть количество людей внутри», чтобы прохожие могли знать, скольких протестующих увезли. В случае допроса активисты советовали сообщать только свое имя и адрес и ничего не подписывать. Эти рекомендации, по-видимому, были записаны присутствовавшим на молебне агентом Штази и отправлены лично Хонеккеру.

Тем не менее посещаемость понедельничных демонстраций росла. Фюрер начал связываться с другими церквями в Лейпциге, чтобы узнать, не станут ли они тоже проводить молебны по понедельникам, поскольку церковь Святого Николая уже не вмещала всех желающих. Некоторые его коллеги, например Ганс-Юрген Зиверс из Реформатской церкви, согласились проводить молебны одновременно с церковью Николая. Но Ганс-Вильгельм Эбелинг, священник церкви Святого Фомы, где много веков назад работал Бах, не хотел провоцировать власти и отказался. Члены общины церкви Святого Фомы позже с горечью вспоминали, что, когда осенью 1989 года людей избивали на улицах, двери их церкви оставались заперты, чтобы в ней не смогли укрыться демонстранты.

Пока ситуация в Лейпциге накалялась, государственные медиа ГДР оповещали всю страну о том, что член Политбюро Эгон Кренц проведет конец сентября и начало октября в Пекине. Китайский режим силами Народно-освободительной армии подавил демонстрацию безоружных студентов на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года. Это повергло в шок практически всех иностранных наблюдателей, но только не Политбюро ГДР. Восточный Берлин завоевал признательность Пекина за одобрение решительных действий китайских властей. Политбюро также поручило восточногерманскому парламенту (Фолькскаммер – Народная палата) выпустить резолюцию в поддержку действий Коммунистической партии Китая. Это резко контрастировало с реакцией восточных немцев: многие писали письма властям, в которых выражали свое отвращение из-за поддержки столь вопиющего насилия. Некоторые даже протестовали перед китайским посольством в Восточном Берлине. Штази сохраняло на всех них подробные досье. Хонеккер же в сентябре 1989 года невозмутимо отправил Кренца на празднование сороковой годовщины образования КНР и встречу с китайскими лидерами, ответственными за кровопролитие. Подробное освещение журналистами визита Кренца и продолжавшееся восхваление пекинского руководства прессой ГДР были явно рассчитаны на внутреннее потребление.

Опираясь на китайский пример, 22 сентября Хонеккер написал всем первым секретарям своей партии, лидерам местных партийных организаций по всей ГДР. Он проинформировал их о том, что настало время «задушить» в стране «враждебную деятельность». Его решительная позиция была впервые протестирована в Лейпциге в понедельник 25 сентября. В тот день демонстранты начали в первый раз маршировать по многополосной кольцевой дороге вокруг старого средневекового центра Лейпцига; загруженное кольцо было выбрано в качестве маршрута по умолчанию из-за того, что ранее полиция успешно блокировала улицы вокруг церкви Святого Николая.

Выбор кольцевой дороги в Лейпциге стал судьбоносным решением. Наметилось своего рода состязание: марширующие стремились пройти как можно дальше по кольцу, а силы безопасности пытались их остановить. Силами правительства в разворачивающемся сражении за кольцо командовал лоялист Хельмут Хаккенберг – шестидесятитрехлетний второй секретарь лейпцигской партийной организации. Известный сторонник жесткого курса, он участвовал во Второй мировой войне и отсидел в советском лагере для военнопленных. Хаккенберг прикрывал своего начальника – первого секретаря района, шестидесятипятилетнего Хорста Шумана. Шуман был нездоров, несколько раз брал длительный больничный отпуск и даже просил полностью освободить его от обязанностей, но семидесятисемилетний Хонеккер не желал ничего слышать. Думая о себе, Хонеккер не хотел создавать прецедент, когда партийный лидер был бы отправлен в отставку из-за возраста и по состоянию здоровья. В результате Шуман сохранил пост, но часто отсутствовал в самый неподходящий момент, что сказалось на способности местных партийных лидеров избавиться от демонстрантов из церкви Святого Николая.

Болезнь Шумана была не единственным препятствием, стоявшим перед Хаккенбергом и другими лейпцигскими лоялистами. На 7 октября власти запланировали празднования сороковой годовщины образования ГДР. Хонеккер всегда пользовался возможностью представить ГДР на мировой сцене и пригласил в Восточную Германию немало иностранных высокопоставленных лиц и журналистов, чтобы те посмотрели парады, посетили приемы и послушали речи. Приближающаяся годовщина ставила спецслужбы страны в щекотливое положение. С одной стороны, Восточный Берлин требовал от Хаккенберга закрутить гайки и сдержать протесты до 7 октября. С другой стороны, чрезмерная жесткость по отношению к оппозиционерам могла вынудить высокопоставленных лиц отменить поездку, а иностранных журналистов – рассказать вместо юбилея о репрессиях. Как позже объяснял один член Политбюро, «мы не хотели делать поспешных шагов, потому что нам не нужны были столкновения накануне сороковой годовщины – их не слишком благосклонно восприняли бы за рубежом».

В понедельник 2 октября примерно десять тысяч марширующих демонстрантов выдвинулись на кольцевую дорогу, и Хаккенбергу нужно было придумать, как разогнать их, не поставив при этом под угрозу празднования, до которых оставалось пять дней. Он выставил подконтрольных ему сотрудников сил безопасности с дубинками, собаками, в шлемах и со щитами, но не стал прибегать к более решительным мерам. Политбюро позже узнало, что это устрашение сработало; Хаккенберг остановил продвижение активистов по кольцевой дороге. Впрочем, усугубление конфликта имело свои последствия. Члены партийного военизированного отряда, призванные участвовать в операции 2 октября, отказались выйти на дежурство.

Чтобы мотивировать своих людей и устрашать демонстрантов в будущем, партия поручила местной газете Leipziger Volkszeitung[16] напечатать 6 октября «письмо в редакцию», якобы от командира одного из военизированных отрядов. В письме под заголовком «Хватит терпеть ненависть к государству» заявлялось, что силы безопасности готовы защищать социализм в ГДР «с оружием в руках». На праздничный день 7 октября Хонеккер приказал обеспечить «точное, организованное и скоординированное сотрудничество, а также надежное распространение информации между органами охраны правопорядка, силами безопасности и их партнерами». Эти инструкции привели к насилию в ряде городов не только Саксонии, но и других частей ГДР, в результате чего многие демонстранты получили серьезные ранения; один активист в Восточном Берлине едва не скончался.

Вечером 7 октября произошли ожесточенные столкновения между силами безопасности и демонстрантами не только в Восточном Берлине, но и во многих других городах страны. На фото – полицейские разгоняют протестующих в Карл-Маркс-Штадте. (BStU, MfS, Ast. Chemnitz, Abt. XX. Nr. 2734, Fo.3)

В самом Лейпциге меры безопасности были приняты задолго до празднований: диссидентов задерживали, а подозрительных нерезидентов не пускали в город. Окружающие районы получили инструкции не позволять местным нарушителям спокойствия выехать в Лейпциг. В Восточной Германии эти события не освещались СМИ ввиду отсутствия свободной прессы. Вместо этого газеты празднично отчитались о прошедшем по заранее утвержденному сценарию отмечании сорокалетия ГДР. Подконтрольные государству СМИ также в очередной раз похвалили решительные действия китайской армии на площади Тяньаньмэнь и отметили, что первый заместитель председателя госсовета КНР Яо Илинь почтил ГДР своим присутствием, прилетев на празднования 7 октября.

Ситуация достигнет кульминации в понедельник 9 октября. Вопреки ожиданиям Хонеккера, решение режима об эскалации насилия в сентябре и начале октября лишь усилило намерение жителей Лейпцига взять кольцо под свой контроль. Одна лейпцигская домохозяйка позже объясняла, почему она участвовала в марше 9 октября: «Каждый понедельник был хуже предыдущего. Государство позволяло себе все больше и больше насилия. Силы безопасности вели себя всё жестче. Было понятно, что переломный момент близок». Она чувствовала, что пришло время присоединиться и ей. Другая женщина приняла решение примкнуть к маршу 9 октября именно потому, что режим повел себя столь жестоко по отношению к оппозиции во время юбилея: «Я пришла в ужас, потому что и представить себе не могла, что “страна рабочих и крестьян” будет так избивать собственных рабочих, как она это делала 7 и 8 октября. Я была в ярости». Подъем народного гнева был очевиден даже сторонним наблюдателям. Дипломаты из США, сообщая в Вашингтон о событиях в ГДР не только из посольства в Восточном Берлине, но и из самого Лейпцига, заключили, что 9 октября соберется огромная толпа из-за применения силы двумя днями ранее.

Давнее недовольство жителей Лейпцига упадком своего города и плохой экологией наложилось на тот шок, которым для них обернулись кризис эмиграции и насилие на улицах городов Саксонии. Протестное движение в Лейпциге из маргинального переросло в массовое. Небольшая смелая группа активистов, которая невольно вынесла протест за пределы стен церкви Святого Николая, создала публичное пространство для выражения недовольства на открытом воздухе вечером каждого понедельника. А это, в свою очередь, дало начало масштабным маршам. Правящий режим, ответивший насилием и при всякой возможности без меры восхвалявший жесткое подавление волнений на площади Тяньаньмэнь в Китае, не только не смог остановить рост оппозиционного движения, но, напротив, подтолкнул к нему новых людей. Вопрос теперь состоял в том, что власть станет делать во время решающей битвы за кольцо 9 октября.

Глава 3

Битва за кольцо

Революции бывают жестоки не только к диктаторам, но и к документам. После краха восточногерманского режима люди бросились расследовать его преступления. Исследователи прочесывали архивы бывшей ГДР, но не находили в них отчетов, связанных с применением насилия. Особенно были заметны пробелы в архивах, содержавших подробности официальных планов действий вечером 9 октября в Лейпциге. Впрочем, осталось достаточно свидетельств, позволяющих хотя бы в общих чертах обрисовать то, как партия планировала остановить марш и удержать контроль над кольцевой дорогой.

К 9 октября еще три церкви в шаговой доступности от кольцевой дороги (церковь Святого Михаила, Реформатская церковь и церковь Святого Фомы) согласились проводить молебны в 17 часов – то есть тогда же, когда начинался первоначальный молебен в церкви Святого Николая. Расширение географии молебнов означало больше маршей. Соответственно, предполагалось, что демонстрации 9 октября достигнут невиданных масштабов, но никто не знал, насколько большими они будут. В понедельник 25 сентября в марше участвовали, предположительно, от шести до восьми тысяч человек. В понедельник 2 октября число участников уже приближалось к десяти тысячам.

Партия усилила подготовку в ответ. Перед празднованием сорокалетней годовщины образования ГДР 7 октября глава лейпцигского Штази Манфред Хуммич с досадой говорил своим подчиненным о том, как эта годовщина «мешает нам принимать решения. Мы не можем действовать так, как хотим. Нам нельзя использовать все доступные средства», чтобы остановить марширующих. Однако центр Восточного Берлина стал зоной боевых действий почти сразу же, как только закончились плановые мероприятия 7 октября. Органы госбезопасности применяли силу, чтобы разогнать несанкционированные демонстрации не только там, но и по всей Восточной Германии. Только за первые восемь дней октября было арестовано свыше трех тысяч человек. Теперь, накануне первого понедельника после годовщины, западногерманские телеканалы отмечали гораздо более грубый тон в общении Восточной Германии с иностранными журналистами. Цель, очевидно, заключалась в том, чтобы отвести все любопытные взгляды от ГДР и особенно Лейпцига, пока там не начался немецкий Тяньаньмэнь.

То, что режим партии СЕПГ имел возможность устроить нечто сопоставимое с событиями на площади Тяньаньмэнь, не вызывает сомнений. В подконтрольных партии вооруженных силах несли службу примерно 600 000 человек. Даже если бы некоторые из них ослушались приказа и отказались стрелять в демонстрантов, перспектива конфронтации с этой силой вселяла ужас. Если бы вечером 9 октября на улицы вышли 50 000 человек (максимальное число по оценке партии), режим все равно теоретически мог выставить нескольких вооруженных солдат против каждого участника протеста. Вопрос был не в том, способен ли режим СЕПГ сокрушить марш, а в том, станет ли он это делать.

В тот судьбоносный вечер режим расставил часть своих вооруженных сил в Лейпциге, приказав им силой не дать протестующим занять всю кольцевую дорогу. Цель состояла в том, чтобы подавить поднимающуюся революцию в обстановке максимальной секретности, что позволило бы смягчить ущерб для международной репутации ГДР. Сохранить молчание своих СМИ было нетрудно, ведь в начале октября они уверенно контролировались государством[17]. Если каким-то свидетельствам битвы за кольцо и суждено было добраться до внешнего мира (главное – до западных телеканалов), то ими оказались бы сделанные тайком и с огромным риском фотографии и видеозаписи, которые затем контрабандой вывезли бы из страны. Поэтому режим также задался целью не подпустить 9 октября к Лейпцигу лиц, имеющих видеокамеру или даже просто связи с западными медиа. В результате не только иногородние репортеры, но и иностранные журналисты, работавшие в ГДР, опасались приезжать в Лейпциг (а если все-таки решались, то выпроваживались из города полицейским эскортом).

Планы властей по прекращению протестов можно было разделить на четыре части. Во-первых, Национальная народная армия успела подготовиться к столкновениям в Лейпциге после того, как отслужила резервной силой в Дрездене. Точные подробности достоверно не известны, но в рамках подготовки солдаты, по-видимому, получили боевые патроны и противогазы. Начальник полиции Лейпцига Герхард Штрассенбург позже скажет, что не знал, как именно и почему была вовлечена армия, и что сам он не запрашивал ее присутствия; более того, его единственной целью той ночью было предотвращение насилия. Это заявление Штрассенбурга совпадает с утверждением другого второго секретаря партии в Лейпциге – Роланда Вётцеля, по словам которого, никто в округе не имел полномочий отдать приказ на выдвижение армейских частей. Их присутствие в Лейпциге наверняка было следствием распоряжения кого-то из Берлина, заключал он.

Вторая часть – Штази – тоже вела обширную подготовку как в своей штаб-квартире в Берлине, так и в лейпцигском управлении. Министр госбезопасности Эрих Мильке лично присутствовал на стратегическом совещании, которое проходило в Берлине в воскресенье 8 октября. После заседания он отправил ответственным подчиненным длинную телеграмму с инструкциями. Тем сотрудникам Штази, которые имели разрешение на ношение оружия, он поручил немедленно вооружиться и ждать дальнейших указаний. Он призвал разнообразные группы так называемых «неофициальных сотрудников» Штази или агентов дежурить в массовом порядке. Также он проинструктировал профильные организации обновить списки политически нежелательных лиц, то есть тех, за кем следовало наблюдать, при необходимости не давая им участвовать в марше. Лейпцигский список позволяет понять, кто есть кто в местном протестном движении. В нем много активистов церкви Святого Николая, включая Уве Швабе и Кристофа Воннебергера. Катрин Хаттенхауэр уже находилась в тюрьме, так что Штази не посчитало необходимым вносить ее в список. Но Мильке и этого показалось мало. Также его беспокоил риск того, что демонстранты могут получить доступ к оружию Штази, поэтому он распространил инструкции о необходимых мерах безопасности. Он также приказал своему министерству воспрепятствовать работе иностранных корреспондентов. Узнав об этом, западногерманский телеканал ARD сообщил, что город Лейпциг полностью закрыт для журналистов. Вдобавок к инструкциям Мильке была подготовлена живая трансляция с камер, установленных на лейпцигских крышах, – чтобы партийные боссы в Восточном Берлине могли в реальном времени наблюдать за тем, как развиваются события.

Третья и четвертая составляющие плана властей (полиция и военизированные отряды) тоже имели свои инструкции на 9 октября. Различие между полицией и военизированными отрядами было несущественным, поскольку партия в конечном счете контролировала и тех и других точно так же, как она контролировала армию и Штази. Однако во время выполнения операций эти организационные структуры были разделены; Народная полиция (давно существующая структура) отчитывалась министерству внутренних дел под руководством Фридриха Диккеля (который, естественно, тоже являлся членом партии). В отличие от полиции, военизированные отряды («боевые группы», как их еще именовали) приходилось созывать специально. Власти не были уверены в том, сколько их членов выйдет на дежурство и насколько хорошо они окажутся подготовлены.

Наконец, помимо этих четырех ветвей собственных сил безопасности, в ГДР имелось приблизительно 380 000 советских солдат, расквартированных по всей стране. К октябрю 1989 года Горбачев успел проявить себя как сторонник мирных реформ. Однако в СССР оставалось немало партийных и военных лидеров, несогласных с его подходом невмешательства к изменениям в Восточной Европе. Позже некоторые из них станут участниками заговора против него. Таким образом, было маловероятно (хотя и не исключено), что вопреки воле Горбачева 9 октября советские войска в Восточной Германии вмешаются в события. Советский посол и де-факто проконсул в Восточной Германии Вячеслав Кочемасов позже утверждал, что он был настолько обеспокоен в тот день, что позвонил командующему советскими войсками в ГДР Борису Снеткову. Посол якобы сказал Снеткову, чтобы в ту ночь он держал своих солдат в казармах. Кочемасов говорил, что Москва его поддержала, но лишь на следующий день. И даже хотя Горбачев не был настроен воинственно, он вряд ли бросил бы немецких союзников. Короче говоря, предполагалось, что Советы не станут лезть в лейпцигский конфликт, но гарантировать этого никто не мог.

Эрих Хонеккер, со своей стороны, дал силам безопасности четкие всесторонние инструкции. Он проинформировал первых секретарей партии, включая Гельмута Хаккенберга, как исполняющего обязанности первого секретаря в Лейпциге, что «следует ожидать новых беспорядков. Их нужно подавлять в зачатке». За день до марша, в воскресенье 8 октября, Хонеккер встретился с ключевыми лидерами партии, чтобы подытожить планы по достижению поставленной цели. На их собрании, по-видимому, присутствовали все лидеры СЕПГ из сферы государственной безопасности, включая все еще возмущенного Эгона Кренца. Если верить косвенным свидетельствам, Хонеккер попросил Кренца – начальника ЦК партии по вопросам безопасности – отправиться в Лейпциг. Похоже, что из-за этой просьбы Кренц запаниковал и позвонил Кочемасову, чтобы конфиденциально попросить совета. Кренц якобы сказал, что опасался, как бы его не сделали козлом отпущения. После немецкой Тяньаньмэнь Хонеккер мог бы избавиться от надоедливого кронпринца, обвинив во всем Кренца и лишив его власти, чтобы после кровопролития заслужить расположение общества. Кочемасов плохо помнил их разговор, но все-таки отмечал: «Я понимал, почему он [Кренц] позвонил мне… Он прекрасно знал, что основной удар был нацелен на него». Хонеккер не зря опасался Кренца. По всей видимости, на встрече 8 октября Кренц с глазу на глаз переговорил со всеми партийными лидерами о том, чтобы начать планировать заговор против Хонеккера.

Не решаясь начать переворот немедленно и, возможно, не видя способа отказать Хонеккеру, не попав при этом под подозрение, Кренц избежал поездки в Лейпциг, но решал разнообразные вопросы безопасности из своего кабинета в Восточном Берлине. Например, он получил список подготовительных работ от Хаккенберга, которому из-за болезни первого секретаря Лейпцига той ночью придется руководить операцией в качестве ответственного за «районное командование» развертыванием сил. Хаккенберг сказал Кренцу, что он решил прибегнуть к новой идее. Вдобавок ко всему прочему, утром 9 октября до пяти тысяч представителей «общественных сил», то есть членов партии и доверенных лиц, должны будут согласно полученным инструкциям заполнить церковь Святого Николая. Их целью было не дать активистам и их сторонникам участвовать в пятичасовом вечернем молебне.

Словом, 9 октября были задействованы армия, Штази, полиция, «боевые группы» и сами партийные лидеры. Под командованием партии собрались и ждали приказа многочисленные вооруженные силы. Точное число бойцов неизвестно, но, по всей видимости, одних только солдат там было около 1500.

Было вовлечено неизвестное количество агентов и сотрудников Штази. Более трех тысяч полицейских вышли на дежурство. Больше половины из них были не из Лейпцига и поэтому не мучились бы сомнениями в случае приказа атаковать демонстрантов. Это демонстрировало, что СЕПГ усвоила уроки Тяньаньмэня – там местные солдаты отказывались стрелять по толпе, в которой могли оказаться их друзья и близкие. Вместо них в Пекин привезли войска из других районов Китая, результатом чего стало кровопролитие. Наконец, примерно шестьсот членов партийных военизированных организаций дополнили пять тысяч членов партии и их сторонников, которым приказали набиться в церкви. Все эти силы имели в своем распоряжении широкий арсенал снаряжения и оружия: бронетехнику, собак, тяжелые пулеметы, боевые патроны, слезоточивый газ и водометы. Был припасен и несмываемый цветной спрей, чтобы обливать им из водомета демонстрантов для их последующей идентификации и ареста. По некоторым сообщениям, больницам рекомендовали подготовиться к последствиям подавления мятежа. Конюшни на большом участке земли в близлежащем Марклеберге, которые использовали как камеры для заключенных после годовщины 7 октября, вновь были подготовлены для содержания людей вместо лошадей. В ночь с 7 на 8 октября сотрудники сил безопасности запихивали по десять заключенных в узкие стойла и оставляли их там на ночь.

В общем и целом план выглядел так: как говорил Штрассенбург (глава полиции Лейпцига), его силы должны были разгонять любые скопления людей начиная с 10 утра. Если бы это не сработало, полиции следовало прервать любую демонстрацию, которая бы сформировалась в районе церкви Святого Николая сразу после окончания понедельничного молебна – примерно в 6 вечера. Если бы кто-то все равно смог объединиться и направиться к кольцевой дороге, то от сил безопасности требовалось «не допускать никакого движения в направлении к центральному вокзалу», а наоборот – «вынуждать людей идти назад».

Штрассенбург подтвердил 9 октября, что полиция получила разрешение «использовать любые меры», необходимые для выполнения этой задачи. Письменные инструкции, утвержденные министром внутренних дел Диккелем, повторяли, что «подрывные действия у церкви Святого Николая (как точки старта) должны пресекаться, равно как и другие провокации и нарушения», а полиция должна «бескомпромиссно с ними бороться». В инструкциях также шла речь о раздаче боевых патронов, обеспечении медицинской помощи и местах, куда должны были свозиться задержанные. Помимо этих письменных инструкций, отдельные полицейские слышали, как их начальство говорило, в сущности, следующее: «Сегодня решится, кто победит: они или мы».

Среди тех, кто это слышал, были и призывники – новобранцы могли нести срочную службу и в специальных отрядах для подавления беспорядков. Некоторые были настолько расстроены происходящим, что находили способ предупредить живших неподалеку родственников и друзей – или сбежав из казарм (несмотря на запрет их покидать), или передав сообщение. Призывник Сильвио Рёслер, например, позже описывал, как 9 октября он услышал на сборе в 11 утра, что этот день будет «сравним с событиями на Тяньаньмэнь в Китае». Для мотивации призывников на том сборе заставляли смотреть на фотографию сильно обгоревшего полицейского, якобы сделанную во время дрезденских беспорядков. «Девиз был “Они или мы”. Командиры пользовались устрашающей пропагандой, чтобы испугать нас», – вспоминал Рёслер. Он предупредил свою семью в Лейпциге, что «есть приказ стрелять» и что им лучше «не вылезать». Уве Хемниц – еще один призывник из Лейпцига – передал своему брату, что «все выглядит очень серьезно». А жителей Лейпцига Гизелу и Вольфганга Редера сын предупредил по телефону о том, что «артиллерия на подходе» и отдан «приказ стрелять». Также и Йенс Иллинг – призывник, помогавший распределять оружие и патроны, – сказал родителям, что «сегодня, 9 октября, случится худшее, оставайтесь дома». Его часть получила «приказ не допустить демонстрации, разогнать ее»; также им говорили, что «сегодня решится, они или мы». Выполняя приказы, Иллинг затем раздал офицерам 9-миллиметровые пистолеты Макарова с по меньшей мере двумя магазинами боевых патронов каждому. Ходили слухи, что эти офицеры будут целиться в головы тех призывников, которые вечером откажутся подчиняться. Также Иллингу приказали заполнить грузовики ящиками с автоматами Калашникова, что он и сделал.

Город охватил страх. Иоганнес Рихтер – служитель церкви, занимавший шестую строчку в составленном Штази списке самых неблагонадежных лиц Лейпцига, – написал в своем календаре на странице 9 октября: «Страх. Что случится? Китайское решение». Фюрер позже описал преобладавшую в тот день атмосферу как «похожую на гражданскую войну». Пытаясь предотвратить кровопролитие, Вальтер Фридрих – лейпцигский профессор, лично знакомый с Кренцем, – решил поехать в Восточный Берлин, чтобы попробовать убедить его принять меры. Профессор вез с собой двадцатистраничное письмо, адресованное Кренцу, в котором утверждал, что Хонеккеру пора уйти. Фридрих вручил это письмо Кренцу лично из-за срочности, а также потому, что если бы агенты Штази вскрыли его в почтовом отделении, то вряд ли с пониманием отнеслись бы к его содержанию. В письме Фридрих предсказывал, что, «если сегодня будут приняты ошибочные решения… они могут привести к быстрому падению социализма в ГДР». Кренц принял Фридриха утром 9 октября и дал понять, что некие «мы» действительно уже подумывают о «внесении изменений в руководство ГДР».

Фридрих был не единственным влиятельным жителем Лейпцига, который активно пытался остановить кровопролитие. В городе начали появляться самодельные растяжки, призывавшие к ненасилию; одну из них, желтого цвета, вывесили у церкви Святого Николая примерно в 15:30. Текст на растяжке призывал толпу сохранять спокойствие: «Люди, воздержитесь от бессмысленного насилия, держите себя в руках, оставьте камни лежать на земле». Курт Мазур – дирижер оркестра Гевандхауз – в том же духе обратился к лидерам партии. В тот судьбоносный понедельник музыкант организовал встречу с тремя секретарями партии (коллегами Хаккенберга, но в тот вечер – его подчиненными, ведь он был временно исполняющим обязанности руководителя), а также актером Берндом-Луцем Ланге и теологом Петером Циммерманом. По всей видимости, в тот момент Мазур еще не знал, что Циммерман являлся агентом Штази. Эти шестеро, включая Циммермана, согласились публично призвать стороны к диалогу. Своим призывом к ненасилию, который стал известен как «Обращение шестерых», они надеялись убедить жителей Лейпцига воздержаться от применения силы на улицах тем вечером.

Самый же удачный пример ненасильственного сопротивления, однако, на счету Воннебергера и сотрудничавших с ним активистов. Их ужасала перспектива кровопролития – и вдохновлял пример американского лидера борцов за гражданские права Мартина Лютера Кинга (особенно им восхищался Воннебергер), поэтому они пытались найти способ предотвратить насилие. Они решили напечатать десятки тысяч листовок на ручном мимеографе в приходе Воннебергера с призывом воздержаться от применения силы. Текст листовки выражал сожаление о том, что «в последние недели во многих городах ГДР демонстрации заканчивались насилием». Признавая свой страх, авторы листовки тем не менее призывали демонстрантов сохранять спокойствие. «Насилие всегда порождает насилие. Насилие не решает никаких проблем». Обещая считать «партию и государство ответственными» за их действия, составители листовки заключали: «Сегодня в наших силах остановить дальнейшую эскалацию насилия». Чтобы обойти церковные правила, запрещавшие использовать печатное оборудование для сторонних целей (а именно этим они и занимались), Воннебергер разместил внизу страницы смехотворную подпись: «Для внутреннего пользования церкви». Затем Воннебергер и диссиденты вручную печатали листовки сорок часов подряд – всего больше тридцати тысяч. Поскольку последняя демонстрация привлекла десять тысяч участников, казалось, что на этот раз тридцати тысяч листовок должно хватить. После этого активисты начали раздавать их на улицах, несмотря на всё прибывающие силы безопасности и риск ареста.

Едва ли не единственное, в чем можно было не сомневаться 9 октября, – это то, что вечером произойдет столкновение. Открытыми оставались вопросы о том, каковы будут его последствия и смогут ли те, кто живет за пределами города, увидеть фотографии или видеокадры событий. Покуда власть занималась своими приготовлениями, крошечная тайная группа контрабандистов занималась своими. Годами, сильно рискуя, они делали, а затем вывозили из ГДР аудио– и видеозаписи преступлений режима: как против окружающей среды, так и против собственных граждан. Они знали, что 9 октября станет для них крупнейшим вызовом.

Организатор этой группы «информационных контрабандистов» находился не в Лейпциге и вообще не в Восточной Германии, а в Западном Берлине. Его звали Роланд Ян. В сущности, Ян организовал подпольную журналистскую сеть, координируемую с Запада. Восточногерманский режим его не впускал, а главные его источники фотографий и видеозаписей из ГДР – жители Восточного Берлина Арам Радомски и Зигги Шефке – не могли выехать. Ян, прежде сам живший в ГДР, никогда не встречался с Радомски и Шефке лично, но их связывали общие знакомые, плюс ко всему они нашли надежных курьеров, которые могли перевозить материалы туда и обратно через железный занавес. Лучшими курьерами становились те, чей правовой статус позволял им пересекать границы, минуя досмотр; для некоторых такая привилегия была обусловлена дипломатической должностью, для других, например западных журналистов, работавших в странах Варшавского договора, это было следствием соблюдения положений о правах человека СБСЕ. Вдобавок к этой тайной курьерской службе у Яна были команды западных операторов, выполнявших задания в Восточном Берлине и «забывавших» привезти с собой назад свое оборудование. Радомски и Шефке чудесным образом оказывались именно в тех местах, где забывали дорогостоящее оборудование, и быстро уносили его с собой.

Затем они сами (или иногда с чьей-то помощью) снимали, записывали или еще каким-то образом собирали материалы по всей территории ГДР – особенно в Лейпциге. Крупнейшим своим достижением они обязаны Хонеккеру, пускай и против его воли. Однажды глава ГДР со свойственным ему высокомерием обсуждал возможность проведения в Лейпциге Олимпийских игр. Это заявление иначе как смехотворным не назовешь, однако Хонеккер говорил вполне серьезно. Ян, Радомски и Шефке решили, что недалекое предложение Хонеккера дает отличную возможность рассказать миру об экологических проблемах и урбанистическом упадке Лейпцига. Радомски и Шефке вооружились видеокамерами, которые им контрабандой доставил Ян, и направились в Лейпциг, чтобы подпольно снять документальную короткометражку. В их фильм попали не только ветхие здания, черные от загрязненного воздуха, но и смелые, скептически настроенные горожане, охотно рассказывающие на камеру, что проводить Олимпийские игры в Лейпциге немыслимо. Когда Ян заполучил видео, он договорился, чтобы его показали в телешоу Kontraste – к стыду олимпийского прожектера Хонеккера. Лейпциг, конечно, не стал принимать Олимпийские игры. В дополнение к этой мини-документалке Радомски и Шефке неоднократно снимали Лейпциг во время ярмарок. Они знали, что для Штази сложнее преследовать их (как и других диссидентов), пока иностранные репортеры в городе.

Благодаря многочисленным контактам и поездкам в Лейпциг Ян, Радомски и Шефке были уже хорошо знакомы с городом к 9 октября 1989 года. В частности, Ян потрудился, чтобы наладить контакты с лейпцигскими диссидентами. Он близко общался с с Гезиной Ольтманс, Уве Швабе и Йохеном Лессигом – тем самым мужчиной, чей голос заглушил орган во время переломного молебна в церкви Святого Николая в июне 1988 года. Ян даже устроил (как потом узнало Штази) встречу с лейпцигскими активистами в Чехословакии. Теперь он, Радомски и Шефке хотели во что бы то ни стало заснять события 9 октября, а затем вывезти пленку из страны. Они привезли в Лейпциг технику неделей раньше, 2 октября, но были так напуганы вооруженными силами, что вернулись в Восточный Берлин, так ни разу и не вынув камеру из наплечной сумки.

У двух восточных немцев и Яна была серьезная мотивация для совместной работы, хотя нельзя сказать, что они с рождения были врагами государства и планировали заговор с самого детства. Как позже объяснял Ян, сначала их жизнь была нормальной, «солнце светит даже при диктатуре». Однако, будучи молодыми людьми, они страдали от ощущения, что государство «загоняет их в угол», нередко силой. Этим режим «наживал себе врагов», – считал Ян.

Арама Радомски же начали загонять еще в детстве. Он родился в 1963 году и был сыном и внуком писателей. Книги его бабушки были востребованы режимом, отца – нет, поэтому Радомски с детства помнил, как следили за отцом. Когда он стал подростком, чиновники профильных учреждений отказали ему в обучении в вузах, поэтому он нашел другой способ оказаться в университете города Плауэн – в качестве кочегара. Там в начале 1980-х он встретил свою «принцессу» – студентку, приехавшую учиться по обмену из Монголии. Они полюбили друг друга; он предложил ей переехать к нему, она согласилась.

В январе 1983 года его начальник позвонил Радомски и сказал: «Ты расстанешься с этой женщиной». Пораженный, Радомски ответил: «Не думаю, что я это сделаю. И не думаю, что вы можете приказывать». Его босс был непреклонен: «Тем не менее, Арам, я советую тебе согласиться». Начальник закончил разговор фразой: «Даю тебе месяц. Попрощайтесь». После разговора Радомски не оставляла мысль о том, «в каких же условиях я живу, если начальство указывает мне, могу я быть вместе с женщиной или нет?». Он и его монгольская подружка пришли к выводу, что ее родители, имевшие политические связи, не одобрили Радомски и его семью, а потом задействовали свои контакты с режимом ГДР, чтобы разлучить их. Пара проигнорировала предупреждение.

Ровно четыре недели спустя, когда Радомски выпивал с друзьями в баре, на него напали неизвестные и сильно избили. Сразу после этого Радомски – со следом ботинка на лице – поместили под стражу. Суд признал его виновным, приговорив к штрафу и тюремному сроку. Он понял, что такими «гестаповскими методами» государство добилось своего: его разлучили с подругой. Арест сильно расстроил отца Арама, который винил себя в случившемся. Монгольская девушка не навещала Арама в тюрьме и не писала ему, вероятно потому, что ей не позволяло государство. Когда через полгода Радомски выпустили, она уже уехала. До него дошел слух, что ее вынудили завершить учебу и покинуть ГДР. Радомски не стал ее искать, но понял: он изменился. Его переполняло чувство гнева. Теперь у него была на уме не «принцесса» (ее он так больше никогда и не увидел), а возмездие.

Три снимка из длинной серии фотографий, сделанных Штази в рамках наблюдения за Зигбертом «Зигги» Шефке (высокий длинноволосый человек с бородой), 3 июня 1989 года. Штази шпионило за Шефке годами, пытаясь раскрыть всех членов диссидентского кружка, в котором он участвовал.

Следующие несколько лет Радомски скитался по стране. Жажда расплаты в итоге привела его в район Восточного Берлина Пренцлауэр-Берг – единственное место в ГДР, где он мог надеяться встретить единомышленников. Радомски действительно нашел их там. Главным для него окажется Зигберг Шефке, известный всем как Зигги. Они подружились и как-то раз даже отпраздновали вместе свои дни рождения. На вечеринку пришло больше двухсот гостей, не в последнюю очередь для того, чтобы послушать музыку их друзей (позже они образуют группу Rammstein). Радомски и Шефке понимали, что их объединяет желание отомстить государству. Когда Шефке спросил друга, хочет ли тот снимать и тайно вывозить из Восточной Германии пленки, Радомски сразу согласился, решив, что вот она – возможность поквитаться.

Что касается Шефке, то сперва он играл по правилам: отслужил в армии и учился на инженера-строителя в Котбусе. Однако это не помешало Штази заинтересоваться им после того, как тайная полиция пришла к выводу, что девушка, с которой он тогда встречался, планировала бежать из страны. Несмотря на то что под подозрением была она, а не он, Шефке запретили какие-либо поездки. За негодованием последовали сомнения в правильности государственного строя, которому он прежде служил. Эта дорога привела его к тому, что агенты Штази придумали ему прозвище Сатана. Сначала Шефке был «революционером по совместительству»: днем он занимался государственными строительными проектами, а вечерами придумывал, как противостоять властям. Штази поручило его начальнику загружать Шефке такой работой, чтобы ему было трудно заниматься своими ночными делами. В ответ на это Шефке уволился. Он жил в крайней бедности, перебиваясь экскурсиями для студентов в Восточном Берлине и вспомоществованиями от родителей. Шефке все сильнее втягивался в такие проекты, как восточноберлинская «Библиотека окружающей среды» – собрание запрещенной литературы, хранившейся в протестантской церкви. Благодаря библиотеке Шефке обзавелся связями с протестным движением и стал его активным участником.

Если Радомски заставили чувствовать себя загнанным в угол избиения и тюремный срок, а Шефке – запрет на выезд, то на Яна так подействовала смерть близкого человека. Его хороший друг, вполне здоровый молодой человек Маттиас Домашк, был увезен Штази на допрос в 1981 году, после чего при невыясненных обстоятельствах умер в тюрьме. После нескольких протестов, устроенных Яном, власти города Йены арестовали не только его, но и его сожительницу Петру Фалькенберг, с которой он воспитывал их четырехлетнюю дочь Лину. Власти убедили Фалькенберг с помощью угроз тюрьмой и долгой разлукой с ребенком, что она должна эмигрировать с Линой на Запад. Штази надеялось избавиться от них всех, рассчитывая, что Ян последует за Петрой и Линой. Но, в отличие от них, Ян отказался уезжать. Это была чудовищная жертва. Много лет спустя Лина будет винить его: «То, что ты не поехал с нами, на самом деле было в пику мне, не так ли?»

Затем партия применила к нему более суровые меры. По приказу самого Мильке Ян получил повестку явиться в городское жилуправление днем 7 июня 1983 года, якобы в ответ на просьбу Яна о переезде в новую квартиру после эмиграции Фалькенберг и их дочери на Запад. В жилуправлении его ждало Штази, которое уведомило Яна о лишении гражданства и депортации в Западную Германию в тот же день. Полицейский эскорт доставил его домой, где он должен был собрать личные вещи, но Ян смог укрыться в квартире друга. Силы безопасности все равно выследили его и два часа везли в наручниках к границе. В отчете Штази отмечено, что в ответ на заявления Яна – например: «Требую, чтобы мне дали позвонить министру внутренних дел ГДР» – сотрудники «не дали себя спровоцировать и вели себя с ним вежливо и уважительно». Ян вспоминал, что после этих высказываний агенты Штази дергали и крутили наручники так, что он испугался, что ему переломают запястья.

К границе его привезли в девять часов вечера, но до глубокой ночи держали взаперти – вероятно, чтобы обойтись без свидетелей. Когда Ян проснулся, его запихивали в узкий тамбур купейного вагона поезда, отправляющегося в 3:10 на Запад. Агенты запечатали двери тамбура, в котором не было ни окна, ни стоп-крана. Проводнику они сказали, что Ян душевнобольной и его нельзя выпускать ни при каких обстоятельствах. Ян барабанил в запертые двери – его услышали и смогли освободить только когда поезд пересек границу. Ян приехал в Западный Берлин, где смог наконец-то увидеться с дочерью, хотя они с Фалькенберг уже никогда не восстановят отношения – его решение остаться на Востоке положило им конец.

Как вынужденный изгнанник Ян стал хорошо известен на Западе, выступая на телевидении и давая интервью газетам и журналам. Он умело воспользовался славой, чтобы создать свою подпольную сеть. На протяжении восьмидесятых годов ему сопутствовал успех. Например, когда власти арестовали отважных восточногерманских активисток Бербель Боляй и Ульрике Поппе в конце 1983-го, команда Яна смогла сообщить об этом миру и вынудила режим освободить их. Боляй и Поппе вышли на свободу в январе 1984 года. Ян, однако, не мог почивать на лаврах. Поскольку он вечно терял своих «корреспондентов» из-за арестов, выдворений и предательств, ему все время требовались новые люди. В конце 1980-х годов он завербовал Радомски и Шефке, и вскоре они стали его главными источниками видеозаписей из Восточной Германии.

К июлю 1987-го Штази уже знало о связи Яна с Шефке, но решило повременить с заключением Шефке или Радомски под стражу. Офицер, который вел дело Шефке, счел важным провести «дополнительные следственные мероприятия в отношении связных» двух наших героев из Восточного Берлина. Тайная полиция полагала, что их цели пользуются обширной сетью пособников, и поэтому хотела отложить аресты и продолжить слежку, чтобы поймать всех. Тайные агенты Штази внедрились в компании приятелей Радомски и Шефке, двух из них тайная полиция допрашивала неоднократно. Не зная в тот момент, что Штази тянет время из-за поиска их несуществующей когорты помощников, Радомски и Шефке жили в страхе оказаться в тюрьме. Штази ошибочно полагало, что эти двое не смогут доставить слишком много неприятностей, и это позволило им остаться на свободе в критические месяцы 1989 года.

Ян, Радомски и Шефке догадывались, что демонстрация 9 октября превзойдет размахом и значением все, что были до нее. Они знали, что крайне велика вероятность повторения событий на Тяньаньмэнь в Германии, поэтому чувствовали необходимость снять все на камеру, невзирая на опасность. Как говорил Радомски, «если уж появятся кадры, то пусть они будут наши». Для начала Радомски и Шефке требовалось попасть из Восточного Берлина в Лейпциг, а сделать это 9 октября оказалось совсем не просто. Из-за годовщины создания ГДР министерство госбезопасности начиная с 3 октября круглосуточно наблюдало за Шефке. Десять агентов Штази, которым поручили следить за ним, даже не пытались скрывать свое присутствие. Они не отставали от него всякий раз, как он куда-нибудь выходил, и устраивали перекур во дворе его многоквартирного дома. «Они все время меня преследовали», – вспоминает он. Это было «крайне неприятно», потому что в результате Шефке не мог вынести доставленное Яном видеооборудование через парадную дверь; слишком велик был риск конфискации.

Они с Радомски придумали план, как ускользнуть от Штази 9 октября. Они купили несколько таймеров и приладили их к светильникам, радиоприемнику и телевизору в квартире Шефке: устройства должны были включиться через два часа после того, как Шефке проснется и оденется в полной темноте. Они надеялись, что Штази будет думать, что Шефке все еще спит, и не заметят, как он выскользнет через крышу. Поначалу план сработал. Шефке вылез на крышу, аккуратно придерживая видеоаппаратуру. Перебравшись с одной крыши на другую, а затем на третью, он спустился на улицу примерно в полукилометре от своей квартиры. Там в машине его ждал Радомски.

Их заметили и повесили за ними хвост. Им удалось оторваться от преследователей, но нужна была другая машина, чтобы выбраться из Берлина, иначе Штази бы снова их обнаружило. Они припарковали машину и поехали на трамвае к другу Шефке – протестантскому пастору Штефану Бикхардту. Шефке сказал Бикхардту, что им нужно воспользоваться его машиной, чтобы выбраться из города. Бикхардт согласился одолжить им ее, несмотря на то что на той неделе машина была ему нужна для собственной свадьбы.

По пути в Лейпциг Шефке и Радомски поняли, что даже если бы они не знали дорогу, то вряд ли заблудились бы – достаточно было следовать за конвоем военных машин и грузовиков с вооруженными солдатами. Радомски был уверен, что кто-нибудь из конвоя остановит их и арестует, но им повезло. «Никогда не понимал, как нам это удалось, но мы проскочили», – вспоминал он много лет спустя. Иногда они оказывались настолько близко к конвою, что могли разглядеть лица солдат, сидевших в грузовиках, но, по всей видимости, приказа останавливать и проверять попутных гражданских военным не давали.

Когда Радомски и Шефке добрались до города, их поразило количество людей: силы безопасности, зеваки – все столпились в центре. Они сразу начали искать укрытие, из которого могли бы незаметно вести съемку. Помня о том, что во время марша неделей ранее они не осмелились даже вынуть видеокамеру из сумки, они решили, что в этот раз не станут присоединяться к колонне. Вместо этого они решили найти высокое здание с видом на кольцевую дорогу. Идея заключалась в том, чтобы забраться на удобную точку наблюдения, укрыться и оттуда снимать.

Однако от первого высокого здания, которое выбрали Радомски и Шефке, их прогнал комендант. Попробовав еще несколько мест, они зашли в многоквартирный дом и наткнулись на дверь, заклеенную стикерами. Они знали, что официально стикеры не приветствовались, – значит, внутри жил кто-то из их единомышленников. Они постучали, и к их радости дверь открыл мужчина с длинными волосами (еще один признак неповиновения), который разрешил им снимать из окна квартиры. Радомски и Шефке уже думали, что все получилось, пока не увидели в одной из комнат спящего ребенка. Они не хотели привлекать внимание сил безопасности к невинному ребенку, тем более делать его мишенью. Даже если бы обошлось без стрельбы, следовало учитывать, что Штази нередко использовало в своих интересах высказывания детей, чтобы завести дело на их родителей. Невинная фраза о двух мужчинах с видеокамерой, произнесенная ребенком в школе, могла стать достаточной для того, чтобы осудить отца. Они предпочли уйти из той квартиры, хотя у них не было никаких гарантий, что найдется другая.

В итоге Радомски и Шефке оказались у Реформатской церкви с высокой башней, которая стояла прямо у северного изгиба кольцевой дороги. Служители Реформатской церкви, в отличие от церкви Святого Фомы, оставили парадную дверь, выходящую к кольцевой дороге, открытой, на тот случай, если участникам марша понадобится убежище. Двое восточных берлинцев вошли в церковь и постучали в одну из внутренних дверей, которая оказалась входом в квартиру Ханса-Юргена Зиверса (сорокашестилетнего пастора церкви) и его семьи. Берлинцам повезло. Другие служители Реформатской церкви проявляли такую же антипатию к активистам, как и некоторые лидеры церкви Святого Николая, но Зиверс – бывший механик, позже изучивший богословие, – симпатизировал диссидентам.

Зиверс вспоминал, что, когда он открыл дверь, на пороге стояли двое очень встревоженных молодых людей. Интуиция подсказала пастору не спрашивать имен – ни в тот момент, ни после. Кто они такие, он узнает только позже. Радомски и Шефке сообразили, что смысла пытаться завести светский разговор нет, и сразу же задали прямой вопрос: можно ли воспользоваться церковной башней, чтобы заснять начинающиеся события? Шокированный Зиверс на мгновение задумался. Он был испуган – эти двое могли оказаться тайными агентами Штази, – но его убеждения подсказывали, что если той ночью перед его церковью прольется кровь, то это не должно остаться без внимания. Напротив, это должны увидеть как можно больше людей, «даже в Америке, и Японии, и вообще повсюду, иначе здесь ничто никогда не изменится».

Зиверс сильно рисковал, доверившись двум незнакомцам и позволив им воспользоваться церковной башней. Подумав о возможных последствиях для семьи, он попросил их, чтобы в случае задержания они не признавались, что это он их впустил. Радомски и Шефке согласились, а затем спросили, можно ли на время спрятать оборудование в его комнате (одно это уже было достаточным основанием для ареста в тот день), пока они бы оценили ситуацию в городе и купили еды и других припасов. Зиверс согласился, но с условием, что они заберутся на башню прежде, чем храм откроется в пять часов для вечерней молитвы о мире, которая будет проходить в Реформатской наряду с церковью Святого Николая и некоторыми другими. Двое пообещали вернуться вовремя и ушли. Зиверс оцепенел, когда сразу же после этого домой неожиданно вернулся один из его сыновей, – он не без труда скрыл от мальчика оборудование для видеосъемки, потому что не хотел впутывать его.

Радомски и Шефке направились к церкви Святого Николая, надеясь разузнать полезную информацию о приближающемся столкновении. Хотя они полагали, что им и так уже достаточно повезло с Зиверсом, и не ждали, что удача вновь им улыбнется, в церкви они случайно встретили своего самого надежного курьера – Ульриха Шварца. Шварц был западным немцем и жил в Восточном Берлине как корреспондент журнала Spiegel. Впервые он приехал сюда в 1976 году, как только Заключительный акт СБСЕ позволил западным корреспондентам работать в ГДР, но его выдворили примерно через год за публикацию диссидентских материалов. Тем не менее с приходом эпохи Горбачева власти Восточного Берлина неохотно пустили его обратно, и вскоре Шварц вышел на контакт с Шефке. Шварц был особенно полезен, ведь благодаря соглашениям СБСЕ он мог проходить через контрольно-пропускные пункты без обыска. Но Штази с того момента не спускало с него глаз, легко уговорив полдюжины новых соседей Шварца шпионить за ним.

Шефке не говорил Шварцу, что они собираются в Лейпциг, но он тоже решил туда поехать, несмотря на введенный там запрет на журналистскую деятельность. Шварц совершил уловку, оставив свою машину на парковке аэропорта Берлин-Шёнефельд за пределами Восточного Берлина, но не полетел самолетом, а сел на поезд до Лейпцига. Прибыв в Лейпциг, он, как и Радомски с Шефке, решил направиться к церкви Святого Николая. Она, словно магнит, весь день притягивала к себе людей, в том числе и юную американку Белинду Купер. Наши герои знали Купер благодаря общим друзьям в Восточном Берлине, состоявшим в протестной группе, для которой Белинда выполняла курьерские поручения. Эти общие друзья попросили Купер поехать в Лейпциг и быть готовой впоследствии дать свидетельские показания о марше и кровопролитии, если бы оно случилось. Как гражданка США она полагала, что сможет вернуться на Запад и разнести вести о произошедшем. Но до приезда в Лейпциг она не подозревала, насколько в действительности опасна ее миссия.

После их случайной встречи в церкви Святого Николая все четверо пришли к выводу, что, судя по количеству стянутых в город силовиков, дела обстоят плохо и безопасность может обеспечить только большое количество демонстрантов. Они договорились встретиться поздним вечером в фойе лейпцигской гостиницы «Меркур» – убедиться, что со всеми все в порядке, а затем вместе вернуться в Берлин на машине, на которой приехали Радомски и Шефке. Отель обслуживал иностранцев, поэтому вероятность столкновений в нем была невысокой, а Купер и Шварц могли ждать там, не вызывая подозрений. Когда четверка разделилась, Радомски и Шефке направились обратно в Реформатскую церковь, чтобы подняться на башню до начала молебна.

Казалось, будто всем в тот день пришла в голову одна и та же мысль: прийти к церкви Святого Николая или позвонить в нее – поэтому людской поток буквально бурлил, что внутри, что снаружи ее. В городе, лишенном свободы собраний, прессы и слова, жители Лейпцига использовали телефонные линии церкви как своего рода новостное агентство. Фюрер и другие служители получали звонки со всего города, часто анонимные, предупреждавшие их о развитии событий. Стоило положить трубку, как телефон звонил снова. Фюрер уговорил жену отвечать на постоянно поступающие звонки. Они узнали, что людей с работы отпускают раньше с наставлением как можно скорее покинуть центр города, ехать домой и оставаться там. Школы тоже отменили занятия. Многие звонили в церковь с информацией об офицерах в форме, в том числе армейских, которых в городе становилось все больше. До Фюрера дошел слух, что членам партии поручили заполнить церковь, чтобы в нее не смогли попасть настоящие участники молебна.

Поэтому Фюрер и его коллеги не удивились, когда уже к половине второго у входа собралось больше тысячи партийцев. Позже Гельмут Хаккенберг признал, что этот шаг привел к обратному результату. Поскольку толпа лоялистов набилась в храм, большое количество людей осталось на улице, где их оказалось труднее сдерживать, чем если бы они находились внутри. В конце октября Хаккенберг признал: «Товарищи, мы пошли в церковь, и я должен сказать, что это было неправильно. Мы сидели внутри, а они стояли снаружи». Это решение аукнулось властям еще и тем, что сообразительный Фюрер смог воспользоваться им и перетянуть на свою сторону некоторых партийцев.

Фюрер наблюдал, как церковь заполняется толпой мрачных людей, читающих партийную газету Neues Deutschland. Здесь не было пяти тысяч лоялистов, как приказал Хаккенберг, но в церковь все равно набилось внушительное количество людей, причем уже к двум часам дня. Фюрер подумал: нельзя допустить, чтобы ситуация накалялась еще три часа, – это могло обернуться чем-то безобразным. Он решил избежать конфронтации. Дав понять «прихожанам», что он знает, кто они такие, он произнес: «Мы рады видеть вас здесь». Он сообщил им, что собирается закрыть часть помещений церкви, чтобы в ней наверняка осталось место для «рабочих и нескольких христиан», которые вернутся с работы, ведь «пролетарии не могут прийти раньше четырех часов». Один из присутствовавших рассказывал, что после этих слов напряжение спало и в течение примерно трех часов ожидания члены партии спокойно сидели и тихо разговаривали друг с другом. Фюрер позже вспоминал, что партийцы, казалось, были тронуты его словами и впечатлены опытом посещения церкви. Некоторые позже связались с ним и поблагодарили за умелое разрешение потенциально взрывоопасной ситуации. По словам Фюрера, это было «невероятное событие. Мы никогда не могли, ни письмами, ни как-либо иначе, дотянуться до столь многих товарищей» – а в этот вечер им удалось показать, что религиозные лидеры вовсе не «преступники», какими их выставляла партия.

К пяти часам вечера не только церковь Святого Николая, но и три других храма, согласившихся провести молебны за мир, были битком набиты и готовы начинать. По оценкам лейпцигской полиции, в церкви Святого Николая находилось две тысячи прихожан, в церкви Святого Фомы – полторы, а в церкви Святого Михаила и Реформатской церкви Зиверса – примерно по пятьсот (но служители Реформатской церкви считают, что посетителей было почти вдвое больше). Полиция не учла и двух других посетителей Реформатской церкви, которые прятались в башне, – там Радомски и Шефке пытались поудобнее устроиться на сыром полу, не слишком испачкавшись голубиным пометом.

Прямо под ними Зиверс готовился произнести речь для полутора тысяч человек (по его подсчетам), до отказа заполнивших пространство, рассчитанное на 450 прихожан. Он начал со знаменитой фразы из Послания к коринфянам: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал». Затем он сказал собравшимся простым, но убедительным языком, что пришло время оставить младенческое и повзрослеть. Зиверс знал, что двое мужчин в башне над его головой – он сам их впустил – сделают все возможное, чтобы мир увидел: жители Лейпцига больше не позволят диктаторскому режиму обращаться с ними как с детьми.

Затем восточногерманский пастор процитировал Мартина Лютера Кинга, ведь Зиверс, как и Воннебергер, искренне им восхищался. В 1964 году Зиверсу выпала честь петь в хоре во время службы, на которой присутствовал Кинг, посетивший тогда обе части разделенного Берлина. Это событие было одним из самых важных в жизни Зиверса – пастор вдохновлялся тем, как Кинг находил с помощью веры силы продолжать политическую борьбу. В память о нем Зиверс позже повесил в церкви плакат с изречениями Кинга. Теперь же, 9 октября, когда на Лейпциг опускались сумерки, а за окнами церкви вооруженные солдаты выстраивались на кольцевой дороге, Зиверс ощутил, что пришло его время возмужать, – и решил последовать словам Кинга.

В 1963 году Кинг, стоя на ступенях Мемориала Линкольна, сказал: «Мы должны всегда вести нашу борьбу с благородных позиций достоинства и дисциплины. Мы не должны позволить, чтобы наш созидательный протест выродился в физическое насилие». Зиверс призывал толпу последовать примеру Кинга. Он предупреждал: «Это будет долгий процесс, долгий путь… Но на этом пути нам не свернуть назад».

В другом районе города молебен в церкви Святого Николая прервался после того, как связные доставили призыв знаменитого дирижера Курта Мазура к ненасилию, который он составил в соавторстве с тремя секретарями партии и еще двумя людьми. Призыв был вслух зачитан в церкви. Позже его транслировали громкоговорители по всему городу. Тот факт, что часть лейпцигских секретарей партии подписала призыв Мазура, и то, что его беспрепятственно доставили в церковь Святого Николая, наводил на мысли об отсутствии единого мнения в районном руководстве партии о дальнейших действиях в тот вечер.

Молебны завершились во всех четырех церквях примерно в шесть часов вечера. Несмотря на большое количество полиции, участникам затем удалось дойти до площади Карла Маркса. Это место уже успело стать стихийной точкой начала маршей по кольцу, потому что представляло собой удобный плацдарм: большая открытая площадь совсем рядом с кольцевой дорогой на восточной окраине города и всего лишь в нескольких минутах пешком от церкви Святого Николая. Таким образом, место и время начала демонстрации не было ни для кого секретом, из-за чего силам безопасности было проще подготовиться.

Но вечером девятого числа, по воспоминаниям Швабе, дорога до площади заняла намного больше времени. Сила, с которой на них давила направлявшаяся туда толпа, не оставляла сомнений: этот марш превзойдет все, что он видел в своей жизни. Стекаясь на восток от нескольких церквей и с прилегающих к ним улиц старого центра, а затем срастаясь в единую массу на площади, марширующие впервые осознавали невероятный масштаб своей акции. В предыдущий понедельник их вышло несколько тысяч. Теперь же их было около сотни тысяч, если не больше.

Довольно скоро передний край колонны начал постепенно поворачивать по кольцевой дороге к северо-западу, в направлении главного вокзала, тогда как к арьергарду все еще примыкали новые участники. Хаттенхауэр, сидевшая в одиночной камере в подвале на Харкортштрассе, прямо у юго-восточной части кольцевой дороги, начала слышать шум: отдаленный рокот, звучавший как гром или гусеницы танков. Она задумалась, что это значит для нее. Главный следователь дал ей понять, что, как только снаружи тюрьмы начнется стрельба, она начнется и внутри тоже, и девушку снова поставят к стенке – на этот раз для настоящей казни.

Среди марширующих был и ее друг Уве Швабе, которому шум движения толпы казался «просто ошеломляющим». Он думал, что годами «мы пытались убедить людей взять судьбу в свои руки» и вдруг «наше желание исполнилось». Он испытал глубокое чувство «гордости за то, что мы не испугались государства и его системы безопасности».

Медленно продвигаясь к центральному вокзалу, гигантская людская масса приближалась к так называемому восточному узлу – части кольцевой дороги непосредственно перед вокзалом, где главная дорога резко поворачивала, изгибаясь вокруг небольшого пруда и самой станции. Хотя Швабе и другие марширующие этого не знали, «узел» был самой опасной точкой их маршрута. Силы безопасности стояли по всему городу, однако эта часть кольца перед вокзалом была определена как ключевая зона обороны; по словам дежурившего в ту ночь офицера полиции, спецслужбы считали, что лучше всего попытаться остановить марш именно там – где колонна сужалась и замедлялась перед поворотом. По их расчетам, шедшие впереди должны были достичь «восточного узла» и вокзала вскоре после 18:30.

Хаккенберг – местный партийный лидер, руководивший силовиками, попытался связаться с Восточным Берлином, пока марширующие двигались к «узлу». В принципе, звонить начальству ему было не обязательно. Как командующий операцией он получил четкие инструкции от руководителя страны – Хонеккера – остановить демонстрацию. Если все предыдущие меры не позволили прекратить марш (к тому моменту это стало уже очевидно), Хаккенберг имел все полномочия применить силу, чтобы не позволить демонстрантам достичь вокзала. Дополнительные консультации с Восточным Берлином не требовались, но Хаккенберг все равно решил позвонить – специально чтобы поговорить с Кренцем.

Почему Хаккенберг хотел поговорить с Кренцем в тот критически важный момент, до конца не ясно, но имеющиеся свидетельства намекают на определенные причины. Главный его мотив, похоже, был связан со слухом о скором перевороте. О том, что Кренц планировал сместить Хонеккера, Хаккенберг, скорее всего, узнал от друга Кренца – Вальтера Фридриха, который вернулся в Лейпциг, услышав о возможном путче от самого Кренца. В Лейпциге Фридрих поставил в известность Роланда Вётцеля – одного из секретарей партии, подписавшего призыв Мазура, после чего Вётцель провел большую часть вечера с Хаккенбергом, поэтому вполне вероятно, что Вётцель и сообщил ему сенсационные новости. Инструкции остановить демонстрацию всеми необходимыми средствами Хаккенберг получил от Хонеккера, но теперь, оказывается, забрезжила перспектива отставки Хонеккера, так что тем звонком лейпцигский командир, скорее всего, хотел подстраховаться на случай обрушения вертикали власти.

Пока толпа приближалась к «восточному узлу», Хаккенбергу удалось в присутствии Вётцеля дозвониться до Кренца. Позже в интервью Хаккенберг вспоминал, как он рассказывал Кренцу о марше и оценил количество протестующих «примерно в сто тысяч», – цифра шокировала Кренца. По-видимому, прямой эфир, который смотрели в Восточном Берлине, не передавал всего размаха протеста. Хаккенберг добавил, что он переговорил со Штрассенбургом – главой полиции Лейпцига и что они оба не сомневались, что любые действия сил безопасности «не обойдутся без кровопролития». Хаккенберг предложил пропустить демонстрантов. Кренца это настолько ошарашило, что он потерял дар речи, вспоминал Хаккенберг. Когда Кренц наконец пришел в себя, то сказал, что он «не может утвердить» идею Хаккенберга. Кренц добавил, что ему нужно с кем-нибудь проконсультироваться (с кем именно – не ясно) и что он скоро перезвонит. Хаккенберг, Вётцель и другие секретари партии, собравшиеся в кабинете в Лейпциге, предположили, что Кренц оперативно посоветуется с другими высшими чинами, например с Мильке, и перезвонит в течение нескольких минут, поскольку времени оставалось в обрез.

Позднее Кренц утверждал, что тут же перезвонил и приказал войскам в Лейпциге отступить. Однако никаких свидетельств такого приказа от Кренца или другого лидера СЕПГ в Восточном Берлине не существует. Сохранившиеся свидетельства и показания говорят совсем о другом: долгое время Кренц просто не звонил. Как вспоминал Вётцель, «прошло очень, очень много времени, и очень непростого времени», пока Кренц не перезвонил – как минимум полчаса спустя. По оценкам Хаккенберга, до звонка Кренца прошло около сорока пяти минут – целая вечность в такой кризисной ситуации. Пока ожидание тянулось, начальник полиции Штрассенбург, опасаясь масштаба демонстрации, вызвал в центр города резервные части, стоявшие до того момента на окраине. К тому моменту, когда демонстранты вплотную подошли к «восточному узлу», Кренц все еще не перезвонил.

Хаккенберг вместе с другими секретарями партии, находившимися с ним в кабинете, быстро оценил возможные варианты. Хотя сохранившихся свидетельств безнадежно мало, а сам Хаккенберг уже умер, кажется весьма вероятным, что в тот решающий момент он пытался разрешить сложившиеся противоречия. У него имелись инструкции остановить продвижение марша – от Хонеккера, которого вскоре, возможно, сместит Кренц. Но кроме этого Хаккенберг знал о централизованности режима Восточной Германии и что все важные решения должны принимать в Восточном Берлине, а не второй секретарь вроде него. Пусть даже он и исполнял обязанности первого секретаря и формально имел полномочия начать наступление, было бы не слишком умно так поступить, не справившись мнения лидеров партии, что он и пытался сделать – но безуспешно. Помимо сомнений в позиции Берлина, ему пришлось иметь дело еще и с расколом в собственных рядах в Лейпциге. Когда некоторые местные секретари подписали составленный Мазуром «призыв шестерых», не дожидаясь согласия товарищей, они тем самым продемонстировали общественности раскол в партийной верхушке города. Поэтому Хаккенберг знал, что не может рассчитывать на единогласную поддержку применения силы, и наверняка боялся стать козлом отпущения – в зависимости от того, кто возьмет верх в партийной борьбе не только в Берлине, но и в Лейпциге.

Наконец, он знал, что шансы той ночью были не в пользу СЕПГ. Под его руководством было около десяти тысяч человек. Распространенный для внутреннего пользования прогноз обещал, что максимальный размер демонстрации не превысит 50 000 человек, но уже сейчас он столкнулся с как минимум вдвое большим количеством. Конечно, марширующие были безоружны, и полноценное применение армии с парашютистами и танками сравняло бы шансы. Но для этого требовалось одобрение Восточного Берлина, которого он в тот момент еще не получил. Кроме того, у него не оставалось времени организовать подобную переброску сил до того, как марш достигнет вокзала (хотя потом Хонеккер даже предлагал удар с воздуха по маршу, запланированному на 16 октября). Таким образом, определяющее значение имело количество вышедших на улицу. Как выразился один партийный лидер, «никто из нас не был готов иметь дело с толпой» такого размера. И теперь, в то время как демонстранты окружали стратегическую позицию, он и другие лейпцигские секретари оказались, как позже вспоминал Вётцель, «полностью предоставлены самим себе».

В отсутствие звонка от Кренца и ввиду приближающейся толпы Хаккенберг вынужден был принять самостоятельное решение. Примерно в 18:30 он отдал приказ занять оборонительную позицию. Сохранился письменный вариант этого приказа; в нем написано, что «все развернутые силы» должны «перейти к самообороне». Атаковать им полагалось лишь в том случае, если они сами или какое-либо строение подвергнутся нападению. Если бы это случилось, они должны были «дать отпор всеми средствами», но пока и если толпа не начнет нападать, им надлежало оставаться на местах. Другими словами, вопреки ожиданиям и инструкциям Хонеккера, Хаккенберг приказал силам безопасности пропустить демонстрацию.

Некоторые представители сил безопасности не могли взять в голову, как же произошел столь внезапный поворот. Несомненно, что страх, пропаганда и угрозы насилия успешно заставляли полицейских делать свое дело. Через неделю после 9 октября документалисты из ГДР смогли снять интервью с полицейскими из Лейпцига, пока их воспоминания были еще свежими. Эти интервью показывают, что люди, которыми командовал Хаккенберг, были на взводе. Один командир полицейского подразделения, Вольфганг Шрёдер, сказал авторам фильма, что приказ держать оборонительную позицию «едва не опоздал». Распоряжение оставаться на местах поступило за считанные мгновения до того, как должен был прозвучать приказ атаковать. Минутой позже, заверил он документалистов, он скомандовал бы своим людям «остановить или разогнать демонстрацию» силой. Другой офицер вспоминал о том, как он услышал странную и неожиданную команду «освободить восточный узел, пропустить демонстрантов и отойти в сторону». С удивлением поняв, что кровопролития удастся избежать, он подумал, что ГДР недолго осталось существовать. Один из самых молодых полицейских – двадцатипятилетний Торальф Дёрре – в числе последних услышал об отступлении. «Мы уже получили приказ бежать в сторону демонстрантов и были метрах в тридцати от них», – вспоминал он позже. Его кровеносная система «не вместила бы больше адреналина»… А затем, ни с того ни с сего: «Рота, стоять! Кругом!» Некоторые полицейские были совершенно дезориентированы происходящим и все еще были готовы броситься в атаку. Один из них сетовал на то, что утром в тот же день их командиры «взвинтили нас, как никогда раньше, а теперь ничего не происходило». Это казалось ему непостижимым: «Я уже ничего не понимал».

Поскольку полиция отступила, поток марширующих устремился мимо вокзала, а Хаккенберг все еще ждал звонка от Кренца или другого высокопоставленного лидера из Восточного Берлина. Если верить Вётцелю, то Хаккенберг в итоге воскликнул: «Теперь они могут уже и не перезванивать!» Когда Кренц наконец позвонил, лейпцигские силы давно заняли оборонительные позиции. Кренц сказал, что одобрил действия Хаккенберга. К тому моменту ему ничего другого и не оставалось. В конце концов Хаккенберг принял решение отступить перед лицом стотысячной демонстрации и в отсутствие помощи из центра, и за такое решение, по мнению Вётцеля, «ему нужно отдать должное».

С площадки башни Реформатской церкви Радомски и Шефке всматривались в даль, пытаясь разглядеть демонстрацию. Наконец марш обогнул «восточный узел», прошел мимо вокзала, и они смогли его увидеть. «О черт, о черт, о черт», – вспоминал свои мысли Радомски. Позже он описывал, что атмосфера «накалялась». Парни в церковной башне смотрели сверху на «людскую реку». Вдруг они оба осознали невероятность происходящего и поразились мощи протеста. Они почувствовали необратимость разворачивающихся на их глазах событий и порадовались тому, что нашли способ их заснять. Радомски и Шефке считали, что если им удастся вывезти пленки «и если их завтра покажут по западному телевидению, то это изменит не только ГДР, не только всю Германию, но и весь мир». Они даже думали о том, помогут ли снятые ими кадры сокрушить Берлинскую стену.

Марш был столь многочисленным, что его участники шли мимо башни Реформатской церкви два часа. Внутри же самой толпы Швабе потрясло как «количество собравшихся», так и полное «отсутствие агрессии». Вскоре он покинул шествие, чтобы найти телефон и позвонить друзьям-диссидентам в Восточном Берлине, польским коллегам из «Солидарности» и множеству других знакомых. Ему не терпелось рассказать хорошие новости: многочисленные призывы к ненасилию – напечатанные на желтой ткани, распространенные Мазуром и его соавторами, раздаваемые Воннебергером и его коллегами, озвученные Зиверсом в Реформатской церкви, дошедшие из других источников – сработали. Даже представители власти вынуждены были признать, что многократные обращения видных жителей Лейпцига и представителей мирной революции с просьбой отказаться от насилия сыграли решающую роль. Из оперативных записей Штази, сделанных 9 октября в 19:00, следует, что именно «листовки… обеспечили мирное развитие» шествия в тот вечер. А через несколько лет в одном из интервью Хаккенберг похвалил тех, «кто участвовал в демонстрации и прилагал усилия, чтобы избежать столкновений, прилагал усилия, чтобы довести демонстрацию до конца».

Участники марша заполняют кольцевую дорогу вокруг центра Лейпцига вечером 9 октября. Арам Радомски сделал эту фотографию с башни Реформатской церкви, расположенной у северо-западного изгиба дороги. Видео демонстрации, снятое им и Зигбертом Шефке, было впоследствии переправлено через Берлинскую стену и передано телекомпании в Западном Берлине.

Если бы призывы к мирному протесту провалились и если бы демонстранты спровоцировали силы безопасности, то в Лейпциге не обошлось бы без насилия – Хаккенберг отдал приказ реагировать на любое нападение. Но самодисциплина собравшихся исключила такое развитие событий. Некоторые сотрудники сил безопасности тоже с облегчением вздохнули, когда миновала угроза кровопролития. Как выразился один из участников военизированного отряда, Тео Кюхирт, было почти невозможным поверить, что марш такого размера способен оставаться настолько мирным. Ранее, тем же вечером, Кюхирт, к своему ужасу, осознал, что ни у кого из высшего партийного руководства не хватило мужества выйти на улицу. Мало того, один «благоразумный офицер» посоветовал ему «исчезнуть как можно скорее». Как только силы безопасности перешли в оборонительный режим и демонстранты начали спокойно проходить, Кюхирт и его коллеги поняли, что они зря ожидали «бунтовщиков»; перед ними шагали «совершенно обычные люди… кричавшие “Мы – народ!”». Спонтанные и порой даже дружелюбные разговоры между сотрудниками сил безопасности и демонстрантами начинались то тут, то там на протяжении всей кольцевой дороги, что сильно способствовало разрядке атмосферы.

Один из демонстрантов, Райнер Тецнер, вспоминал, как они шли очень близко к строю сил безопасности. Он мог легко разглядеть их дубинки, шлемы, щиты, гранаты со слезоточивым газом, снаряжение для водометов, но ни его, ни других протестующих это не испугало, и они прокричали: «Нет повторению Китая!» Еще они прокричали сотрудникам сил безопасности и зевакам, которые еще не присоединились к маршу: «Вступайте в наши ряды!» Эти призывы подействовали. Люди, сидевшие в остановленных процессией трамваях, вышли и присоединились к колонне. Простых зевак становилось все меньше и меньше. Как вспоминает Тецнер, к тому времени, как демонстрация достигла северо-западного изгиба кольца, «все шли вместе с нами по тротуарам, по десяти рядам дороги, по трамвайным рельсам». Ему было видно «шеренгу до сотни человек, которые шли плечом к плечу, словно людской поток, которому нет конца, поток, который больше ничем не остановить».

Успех марша показал, что волна насилия в ГДР сошла на нет, что режим был вынужден перейти к обороне и мирная революция теперь идет полным ходом. Примерно к 20:30 первые шеренги марша вернулись к стартовой точке на площади Карла Маркса. Там шествие начало рассасываться так же мирно, как и сформировалось, хотя некоторые воодушевленные демонстранты вроде бы пошли на второй круг. Между тем вокзал Лейпцига оказался переполнен, поскольку тысячи участников марша из других городов отправлялись по домам. Все участники знали, что произошло нечто глубоко и принципиально важное. Вечером 9 октября активисты из церкви Святого Николая и участники еженедельных шествий выиграли битву за лейпцигскую кольцевую дорогу, не прибегнув к насилию.

Позже тем же вечером сотрудники западногерманской телепрограммы Tagesthemen смогли дозвониться до Воннебергера и выдать в эфир телефонное интервью с ним об исторических событиях в Лейпциге, несмотря на цензурирование телефонных разговоров в ГДР. В голосе Воннебергера явно слышались облегчение и радость. В итоге он даже не смог принять участие в марше, так как был занят, отвечая на звонки. В этом интервью Воннебергер похвалил тех секретарей партии, которые подписали призыв к ненасилию, и выразил надежду на то, что это, возможно, вдохновит «и высшее руководство страны подать правильный сигнал».

В составленном той же ночью отчете глава полиции Штрассенбург подвел итог тому, что произошло, – с его точки зрения. Несколько десятков тысяч людей собрались вместе и прошли маршем протеста через город, медленно, но как четко определимая группа. В 18:35 он узнал, что Хаккенберг решил «не предпринимать активных операций к этим людям при условии отсутствия враждебных действий с их стороны против государства или нападений на силы безопасности, строения и объекты». Неожиданно не встретив сопротивления, марш продолжился по кольцевой дороге и вскоре достиг необычного поворота под названием «Круглый угол». Этот угол представлял для Штрассенбурга особый интерес, ведь возвышавшиеся рядом с ним здания служили штаб-квартирой не только полиции Лейпцига, но и Штази. Как только протест достиг этой точки, Штрассенбург и Хуммич – местный начальник Штази – могли наблюдать за маршем собственными глазами. Позже Мильке даже позвонил Хуммичу, чтобы убедиться, не взяли ли демонстранты штурмом штаб Штази. Мильке спросил, «устояло ли здание», и добавил, что, по его мнению, вечером 9 октября в Лейпциге «произошла атака на рабочий класс».

В своем отчете для штаб-квартиры Штази Хуммич написал, что примерно с 18:35 до 20:30 происходила несанкционированная демонстрация из «50 000–60 000, повторяю, 50 000–60 000 человек, среди которых было много тех, кто приехал поездом или на автомобиле из других районов». Он добавил, что «тысячи зевак шли рядом и сопровождали» демонстрацию. Слоганы, которые они кричали, включали «Горби, Горби» как призыв о помощи к Горбачеву; «Мы – народ»; «Свободу заключенным»; и, что, пожалуй, звучало для режима особенно зловеще, «Мы остаемся здесь».

Хуммич поговорил с Хаккенбергом в 21:01, чтобы обсудить, среди прочего, под каким заголовком должна на следующий день выйти передовица главной лейпцигской газеты. В своих записях об этом разговоре Хуммич отметил, что статья должна похвалить силы безопасности, действия которых «отличались уравновешенностью». Неудивительно, что на следующий день газета вышла с заголовком «Отличились уравновешенностью».

Хонеккер пришел в бешенство из-за марша. Он хотел попробовать сокрушить демонстрантов через неделю, в понедельник 16 октября. Услышав, что секретари лейпцигского отделения партии подписали призыв Мазура к ненасилию, Хонеккер якобы бросил, что «в районном руководстве уже готовы капитулировать». Лидер партии призвал использовать «все меры» в следующий понедельник, включая высадку десанта и переброску в Лейпциг спецназа Штази, но его собственное положение к тому времени уже стало слишком шатким. По причинам не вполне ясным, но позволяющим предположить, что Хонеккер уже не совсем контролировал ситуацию, в его письменных приказах, распространявшихся 13 октября, содержатся противоречивые указания. В этих инструкциях говорится, что силы безопасности должны применять любые необходимые средства, чтобы остановить марш 16 октября, но не использовать оружие. Было похоже на то, что даже некоторые деятели партии в Восточном Берлине наконец заметили, как постоянная эскалация насилия обернулась против них. Ситуация усугубилась, когда Кренц приступил к смещению Хонеккера.

Министр внутренних дел Диккель позже сетовал на то, что заговор Кренца не оставил пространства для по-настоящему жестких действий в Лейпциге. В своем выступлении перед подчиненными 21 октября Диккель с досадой говорил о влиянии стотысячного марша на внутреннюю политику ГДР. Он сказал, что, будь его воля, он бы с радостью приехал в Лейпциг и лично избил демонстрантов до состояния такого бесформенного месива, что «на них бы никакой пиджак не налез», подчеркнув, что «в 1953 году именно я отдавал приказы здесь, в Берлине» во время подавления восстания. Но при Кренце, как уже догадался Диккель, о повторении 1953 года не могло быть и речи. Чтобы подавить инакомыслящих, партии теперь придется полагаться на тактику и интеллект.

Пока представители спецслужб Лейпцига писали официальные рапорты, Радомски и Шефке раздумывали о том, как им вынести свои нелегальные записи из башни Реформатской церкви. Им удалось остаться незамеченными на протяжении молебнов и шествия – в том числе потому, что башня располагалась с другой стороны кольцевой дороги от большого магазина и они могли наблюдать за (как они считали) агентами Штази, которые, ни от кого не прячась, снимали происходящее с его крыши. Радомски и Шефке знали, что находятся в пределах прямой видимости агентов, и не хотели привлекать их внимания. До, во время и после демонстрации они не высовывались и прикрывали красную лампочку камеры Panasonic. Когда демонстрация наконец прошла мимо, Радомски и Шефке не торопились спускаться с башни, несмотря на голубиный помет, сырость и темноту. Заполучив столь важные кадры, они не хотели в последний момент лишиться единственной видеокассеты. После окончания марша они «просидели там еще около часа» и, только убедившись, что они в безопасности, спустились.

Когда все стихло, они вернулись к Зиверсу. Так совпало, что через родственников жены на Западе Зиверс недавно купил видеомагнитофон – редкую вещь в ГДР. Зиверс с Радомски и Шефке решили посмотреть на нем кассету: увиденное впечатлило пастора. Но он понимал, что, как только запись покажут, будет нетрудно догадаться, откуда велась съемка. И действительно, после того, как ее показало западногерманское телевидение, прихожане начали спрашивать, не с башни ли их церкви были сняты эти кадры. Зиверс решил, что лучше притвориться, будто он не понимает, о чем речь. Он знал, что другой пастор церкви, Роланд Шайн, не одобрил бы его поведение. Шайн сильно переживал, что помощь демонстрантам обернется визитом вооруженных представителей спецслужб. Как не без доли сочувствия говорил Зиверс, Шайн «не одобрял ничего такого, из-за чего можно было поймать пулю».

Когда Зиверс, Радомски и Шефке смотрели пленку, вошел один из сыновей Зиверса. Вместо того чтобы прогнать его из комнаты (как он уже делал в тот день), Зиверс вдруг позволил ему остаться и присоединиться к ним. Сын был поражен тем, что видел на экране их телевизора только что закончившийся марш.

Он понял, что видео снято двумя незнакомцами. Когда оно закончилось, Радомски и Шефке, по-прежнему не называя никаких имен, упаковали оборудование и ушли. Они встретились с Купер и Шварцем в отеле «Меркур», как и планировали. Шварц вспоминал, что странным образом они чувствовали себя одновременно напряженными и расслабленными. Как он позже выразился, «в подобной ситуации ты не тратишь время на рефлексию».

Наспех перекусив, все четверо загрузились во взятый напрокат восточногерманский автомобиль, с которым скоро начались проблемы. Один из двух цилиндров двигателя не работал как следует. Они остановились у автомастерской, но, когда стало ясно, что быстро цилиндр не починить, они забеспокоились, что придется слишком долго ждать. Механик сказал им не разгоняться быстрее шестидесяти километров в час. Послушавшись его совета, они медленно направились к аэропорту Шёнефельд; всю дорогу машина страшно воняла.

Купер вспоминает, что испытала огромное облегчение, когда они притормозили на парковке аэропорта возле машины Шварца – добротно сделанной на Западе. Шварц, забрав кассету у Радомски и Шефке, уехал вместе с Купер и высадил ее у ближайшего КПП, чтобы в случае чего ее не смогли связать с доставкой видеозаписи. Он не спрашивал ее имени и не задавал вопросов о содержании кассеты. Он не хотел знать ни того ни другого, если его остановят. Тем временем Радомски и Шефке продолжили свой путь в центр Восточного Берлина. Вернув автомобиль хозяевам, Шефке залез в свою квартиру тем же путем, каким он ее покинул: через крышу.

Спрятав кассету в нижнем белье, Шварц рано утром 10 октября направился к контрольно-пропускному пункту. Благодаря решениям СБСЕ он обычно пользовался привилегией пересечения границы без личного досмотра, но в неспокойные октябрьские дни 1989-го он не был уверен, что пограничники будут соблюдать договоренности. К счастью, ему удалось пересечь границу без всяких проблем и доставить кассету Яну – так и не зная, что на ней записано. Ян отнес пленку в свой кабинет на западноберлинскую телевизионную станцию SFB.

Ян включил необработанную видеозапись бесконечного людского потока в Лейпциге и заплакал. Он вспомнил, как в начале восьмидесятых участвовал в демонстрациях в своем родном городе Йене, когда даже тридцать человек казались толпой. Остаток дня 10 октября он редактировал сюжет и удостоверился, что его будут показывать в эфире как можно чаще, ведь западноберлинские и западногерманские телеканалы можно было поймать на большей части территории ГДР. Иностранные телеканалы тоже взяли материал и распространили кадры демонстрации на весь мир. Ее увидели даже в Америке, как и надеялся Зиверс.

Это видео[18], наряду с другими записями, просочившимися позже из Лейпцига, стало сильнейшим источником мотивации для мирной революции по всей ГДР. Оно также помогло дискредитировать правящий режим. Да, насилие со стороны СЕПГ было обречено на провал, но процесс ускорился благодаря освещению событий западными вещательными компаниями, которые были многим обязаны контрабандистской сети Яна. Работе таких активистов, как Хаттенхауэр, Швабе, Воннебергер и их коллеги, помогли действия хроникеров и очевидцев, включая Купер, Яна, Радомски, Шефке и Шварца. Симбиоз между протестующими и их «пресс-атташе» оказался поистине опасным для диктатуры.

Что касается Радомски и Шефке, то триумф одновременно осчастливил и расстроил их. Они добились большого успеха и в каком-то смысле взяли реванш, но мир не знал, кому он обязан снятыми кадрами. Ян упорно держал имена Радомски и Шефке в секрете – несмотря на то что к 1989 году сделанную ими видеозапись западные телеканалы покупали так охотно, что двое жителей Восточного Берлина могли получить долю от прибыли. В результате, когда крупная западногерманская телесеть ARD выдала в эфир своего вечернего новостного шоу Tagesthemen их с трудом добытую запись, ведущий новостей ошибочно назвал ее авторами итальянскую съемочную группу. Шефке испытал разочарование, когда смотрел эту передачу у себя дома в Восточном Берлине. С одной стороны, он и так уже находился под пристальным наблюдением Штази и не желал усиливать его – и тем более быть арестованным. С другой стороны, ему хотелось признания. «Это точно не сделало нас знаменитыми», – подумал Шефке, когда их работу приписали итальянцам. Этот тридцатилетний мужчина не отказался бы от возможности похвастаться при случае, «покрасоваться перед женщинами», честно ответив на вопрос «Чем ты занимаешься?», а не мямлить что-то о безработице. «Женщину не зацепить признанием о том, что ты безработный. Мы выглядели неудачниками. А нам хотелось рассказывать девушкам, какие мы классные парни».

Ян переживал из-за того, что Радомски и Шефке изматывают напряженная работа, нескончаемые допросы, страх тюремного заключения и вдобавок отсутствие какого-либо признания. Все это их уже порядком достало. Они настолько беспокоились за свои жизни, что сняли короткие ролики друг про друга и отправили их Яну на случай, если они вдруг исчезнут. Ян переживал, что Радомски и Шефке могут попытаться нелегально покинуть ГДР, и поэтому сказал им не торопиться. После Лейпцига крупных перемен оставалось ждать недолго, утверждал Ян.

Для Воннебергера триумф тоже оказался с горчинкой. Много лет он упорно добивался перемен в родной стране. Он терпел не только слежку Штази, но и трения внутри церкви. Девятое октября ознаменовалось успехом, но бремя многолетней работы в оппозиции не могло не сказаться на Воннебергере. Через три недели с ним случился обширный инсульт, из-за которого он больше не мог говорить. К 1991 году его полностью освободили от обязанностей пастора ввиду нетрудоспособности. Когда его родина наконец-то обрела ту свободу, за которую он боролся, Воннебергер вынужден был заново учиться говорить.

Благодаря ему и участникам марша 9 октября перед режимом теперь стояли новые вызовы. Вместо приказов из центра в тот вечер была зияющая пустота – как позже заметил активист Тобиас Холлицер, «единственным решением из центра… было запоздалое благословение событий, порожденных мужеством и миролюбием» протестующих. СЕПГ следовало как-то оправиться от поражения в Лейпциге и снова встать у руля. Кренц решил, что нет способа лучше, чем осуществить задуманный заговор против Хонеккера. Следом он попытается раздавить набирающую силу мирную революцию, попутно отбив у народа желание путешествовать. Он надеялся добиться в этом большего успеха, чем Хонеккер. Все эти линии напряжения сойдутся в ноябре 1989 года и переместят борьбу за власть на улицы Восточного Берлина – вплоть к самой Стене.

Часть II

Борьба за власть в Восточном Берлине

Глава 4

Революция наступает, режим тянет время

Хотя лидеры партии смогли спрятаться от своих подчиненных вечером 9 октября, от неминуемых последствий им было деться некуда. Пассивность многочисленных сил безопасности в Лейпциге и видеосъемка их бездействия, показанная по телеканалам, доступным в ГДР, привели к тому, что потенциальные оппозиционеры по всей стране стали быстро избавляться от страха перед государством. В результате и количество, и размер прокатившихся следом демонстраций заметно выросли. Сотрудничество между вожаками оппозиции в разных частях ГДР тоже вышло на новый уровень. В прошлом между группами диссидентов в Восточном Берлине и других городах страны, таких как Дрезден и Лейпциг, часто возникали трения. Шли споры о том, до какой степени приемлемы помощь Запада и участие западных медиа. Молодая американская курьерша Белинда Купер вспоминала, что сотрудничавшие с ней восточногерманские оппозиционеры порой весьма язвительно общались с людьми из Западного Берлина, хотя те пытались их поддерживать. Уве Швабе добавлял, что восточные берлинцы временами обвиняли его и его лейпцигских коллег в «бессодержательной деятельности». В ответ диссиденты Лейпцига считали, что берлинцы – зазнавшиеся зануды. Но в целом события октября 1989 года поспособствовали взаимной симпатии, солидарности и доверию между инакомыслящими всей страны.

Гефсиманская церковь в Восточном Берлине стала ключевым местом акций солидарности с оппозиционными лидерами в Лейпциге. Марианна Биртлер, сотрудница церковного отдела по работе с молодежью, помогала их организовывать. Биртлер родилась в 1948 году и выросла в разделенном Берлине с матерью. Каждое воскресенье, в полдень, мама заставляла ее вместе с братьями и сестрами затихать и прислушиваться, когда по радио передавали звон «Колокола свободы», который Великобритания и США подарили для башни Шёнебергской ратуши в Западном Берлине. С раннего детства Биртлер знала о важности западных СМИ.

Как жители Лейпцига использовали церковь Святого Николая в качестве неофициального новостного агентства, так и Гефсиманская церковь к осени 1989 года превратилась в альтернативный информационный центр. Работая вместе с ведущими активистами из «Библиотеки окружающей среды», такими как Том Зелло, диссиденты из церкви пытались привлечь внимание общества к преступлениям режима. Цель, как ее сформулировал Зелло, состояла в том, чтобы «не ослаблять натиск», поддерживать давление, привлекать новых участников и покрыть власть позором. Как церковь, так и библиотека стали в итоге своего рода убежищами. Когда восточные немцы скандировали «Горби, Горби!» и другие несанкционированные лозунги во время визита советского генсека в день сорокалетней годовщины образования ГДР 7 октября (Михаил Горбачев тогда без особого желания приехал в Восточный Берлин), а полиция силой разгоняла толпу, жертвы насилия или его свидетели (например, когда полицейский грузовик переехал демонстранта) почувствовали необходимость дать показания. Некоторые сделали это в церкви, в кабинете Биртлер.

Она была потрясена количеством трагических историй, и, чтобы дать себе передышку, решила просить посетителей записать случившееся с ними, а не рассказывать. Приступив к письменным свидетельствам, Биртлер осознала, что она невольно открыла двери чему-то невероятно мощному: «Читая первые две или три записи, – вспоминала она позже, – я думала: “Боже мой! Им всем надо писать”». Биртлер обращалась с просьбой ко всем пришедшим к ней посетителям записывать свои истории, а затем составляла из них список актов насилия, – она поняла, что сможет таким образом оспорить недостоверные официальные заявления о том, будто бы такие вещи случались редко и не в массовом порядке. В общей сложности Биртлер и ее сотрудники собрали 160 детальных свидетельских показаний о жестокости полиции, чем привлекли к себе внимание Штази. Она раздала немало копий этого списка и даже организовала пресс-конференцию, на которой присутствовали иностранные журналисты.

Биртлер провела вечер 9 октября в Гефсиманской церкви. По мере продвижения лейпцигского марша ее церковь открыла двери для всех, кто желал помолиться об успехе демонстрантов и услышать неподцензурные новости благодаря телефонной связи церкви с первоисточниками. Одним из первых мест, куда позвонил Швабе, покинув колонну в Лейпциге, была Гефсиманская церковь. Биртлер тогда дежурила у церковного телефона и ждала звонка Швабе и его рассказа о страшном кровопролитии. Десятилетия спустя она все еще прекрасно помнила, какую радость испытала, услышав вместо этого слова «Кольцо свободно».

Биртлер и ее коллеги немедленно поделились чудесными новостями с собравшимися в Гефсиманской церкви, в ответ на что раздался «невероятный шквал аплодисментов». Сначала они немного попраздновали, а затем кто-то набрался храбрости приоткрыть парадные двери церкви, «чтобы посмотреть, что там происходит». Незадолго до этого там стояли баррикады и шеренги солдат в форме, но теперь их не было. Жители выходили из своих квартир и расставляли зажженные свечи на улицах, где еще недавно стояли полицейские. Море крошечных огоньков встретило Биртлер и других, когда они распахнули двери Гефсиманской церкви. Стоя на пороге и глядя на простирающийся вдаль мерцающий свет, она вдруг не выдержала и сказала: «Вот так ощущается свобода».

Лидеры партии, оценивая произошедшее и необходимые ответные меры, не испытывали подобного восторга. Методы, которые Эрих Хонеккер предлагал использовать в Лейпциге, были свойственны старому поколению коммунистов, переживших преследования нацистов, хотя вместе с этим они объяснялись его бескомпромиссно строгой приверженностью взятому политическому курсу. Девятого октября всем стало очевидно, что такой подход больше не работает. Даже Эрих Мильке – глава Штази – понял, что Хонеккеру пора на покой. Шестнадцатого октября Мильке лично предупредил Эгона Кренца, насколько опасной становится ситуация. Руководитель тайной полиции отправил рапорт, в котором указывалось, что жесткое обращение Хонеккера с диссидентами не только не подавило их движение, но, напротив, помогло ему завоевать сочувствие рабочих и даже членов партии – пугающее развитие событий для Штази. Часто подобные рапорты рассылались всем членам Политбюро, но этот документ Мильке отправил только Кренцу. В рапорте отмечалось, что «резкая критика режима усиливается и распространяется все шире» и что вину возлагают на «партийное руководство». В записке Мильке Кренцу подчеркивалось, что «серьезность положения становится… особенно очевидно», если принять во внимание тот факт, что «теперь этот вопрос затрагивает рабочих» и их отношение к власти, а не только кучку диссидентов.

В тексте Мильке между строк читалось указание на всегда присутствующую вероятность эскалации массовых акций в массовое же насилие. Хотя, по мнению режима, масштабные протесты в Лейпциге прошли мирно, все еще могло измениться. Кроме того, была и новая причина для беспокойства: с членами Штази связывались их коллеги из Москвы из-за разрозненных, но участившихся в октябре случаев конфронтации между гражданами ГДР и советскими войсками. Конкретные причины произошедшего трудно установить (в одном случае житель ГДР утверждал, что советские солдаты пытались присвоить себе его вещи), но лидерам СЕПГ такие инциденты казались еще одним тревожным предзнаменованием.

Кренц решил, что настало время переворота. На собрании Политбюро во вторник 17 октября он и его сообщник Мильке разместили «надежных коллег» рядом с залом совещаний – на тот случай, если Хонеккер прикажет своему личному охраннику арестовать заговорщиков. Когда собрание началось, Хонеккер был поражен предложением проголосовать о его отстранении, выдвинутым двумя ближайшими соратниками. Сначала он сделал вид, будто не услышал, и хотел было перейти к первому пункту в повестке, но собравшиеся криками заставили его замолчать. Хонеккеру пришлось выслушивать, как члены Политбюро один за другим высказывались за его отстранение. Мильке сказал, что «мы просто не можем начать стрельбу из танков». Он выразился просто: «Эрих, это конец». Политбюро единогласно приняло решение. На следующий день центральный комитет партии принял «отставку» Хонеккера, место которого занял Кренц.

Однако обнародование известий о перестановке в партии не возымело ожидаемого эффекта. Согласно отчету Штази, «выборы» Кренца вызвали «в первую очередь скептицизм, но во многих случаях и неприятие». Граждане ГДР «не доверяли Кренцу осуществление новой политики», которую они считали крайне важной. Сами члены партии были обеспокоены повсеместным народным осуждением участия Кренца в двух печально известных событиях: грубой фальсификации выборов, состоявшихся в ГДР 7 мая 1989 года, и неприкрытом одобрении кровопролития на площади Тяньаньмэнь в июне. Народ ГДР считал это «крайними проявлениями безнравственности, которые Эгон Кренц не сможет исправить». Один британский дипломат в Восточном Берлине описывал отношение народа к Кренцу как «сильную антипатию». Даже после того как Кренц вступил в должность, в партийных рядах царило чувство «неопределенности, обреченности и отсутствия цели». Несмотря на отставку Хонеккера, лидеры партии получили ворох отчетов о падении рейтинга власти.

Все это время лейпцигские активисты продолжали наращивать усилия. Хотя инсульт вскоре и выведет Воннебергера из рядов сопротивления, Фюрер и Зиверс, согласно сводке районного отдела партии, вели себя все более решительно. В понедельник 30 октября уже семь церквей в Лейпциге провели молебны, а на марш вышли свыше двухсот тысяч участников. По сообщениям, некоторые демонстранты несли флаги ФРГ. Участники марша даже демонстративно встали перед лейпцигским штабом Штази. Находившиеся внутри сотрудники гадали, собираются ли протестующие войти в здание. Позже они это действительно сделают, но до этого еще оставалось несколько месяцев. Внутри они обнаружат – помимо смеси пошлости с бюрократией – даже порнографию. На стенах и столах в кабинетах Штази были не только вполне ожидаемые в таком здании документы, но и многочисленные откровенные фотографии женщин. Встречались и жалкие потуги на юмор. Так, на одном из столов стояло пресс-папье с надписью «Каждый третий недовольный будет расстрелян. Сегодня здесь побывали уже двое!».

Похоже, что сообщения о протестующих, вставших перед штаб-квартирой Штази в Лейпциге, вынудили Мильке дать военным инструкцию приготовиться защищать не только лейпцигский штаб, но и другие подразделения тайной полиции в ГДР. Он приказал раздать «огнетушители, покрывала, ведра» и химические средства защиты, хотя что именно под этим имелось в виду, неясно. Кроме этого, Мильке распорядился переместить документы в безопасные места или, в некоторых случаях, уничтожить их. В начале ноября агентам Штази из так называемого Отдела М, отвечавшего за цензуру писем и посылок в почтовых отделениях, приказали расчистить свои рабочие места и вынести из почтовых отделений все, что могло свидетельствовать о деятельности отдела. Примерно тогда же Мильке, отличавшийся острым политическим чутьем, видимо, понял, что пора покинуть тонущий корабль. В начале ноября он разослал всем членам Штази странное письмо. Хотя в нем не говорилось прямо, что он уходит в отставку, можно было предположить, что он либо уже это сделал, либо собирается, – и это только усилило среди сотрудников чувство неопределенности и беспокойства о будущем.

В ответ на усиление давления новый лидер государства Кренц использовал примирительную риторику. Однако действия Политбюро под его руководством в конце октября и ноябре 1989 года покажут, что он страдал, в сущности, от той же бескомпромиссности, что и его предшественник. Вопреки всему, что они будут говорить позднее, нет никаких свидетельств, что Кренц и его сторонники, оказавшись у власти, вдруг решили открыть Берлинскую стену 9 ноября 1989 года. Напротив, на публике они заявляли о реформах, но за кулисами держались за рычаги власти так крепко, как только могли. Даже когда Кренц открыто обсуждал смягчение ограничений на зарубежные поездки, его министры безопасности и внутренних дел 30 октября советовали ему и Политбюро «не исключать возможность введения военного положения», если им нельзя бороться с «антисоциалистическими» организациями «при помощи политических средств».

В конце октября члены Политбюро решили найти способы слегка либерализировать пограничные правила в качестве уступки обществу – и спустить тем самым пар. Они собирались представить якобы новый закон, в котором в лучших традициях бюрократии мелким шрифтом все равно было бы написано, что партия посредством государственного аппарата имеет право контролировать зарубежные поездки граждан. Сохранялась бы необходимость паспортов и виз, которые выдавались только с разрешения соответствующих государственных органов. Зато в СМИ этот закон должен был освещаться как важный шаг государства. Кренц дал зеленый свет новому курсу в своем выступлении перед Народной палатой – подконтрольным партии законодательным органом ГДР. Он сказал парламентариям, что необходимо задуматься, «почему столько людей повернулись спиной» к ГДР.

Этими уступками Кренц надеялся не только остудить пыл оппозиции, но и получить с их помощью жизненно необходимую экономическую поддержку от Бонна. Уход Хонеккера развязал языки тем, кто знал о плачевном состоянии экономики Восточной Германии. К 1989 году ГДР задолжала Западу безнадежно много. После прихода к власти Кренца партийная верхушка получила оценку экономического положения страны: «Без улучшений». Восточная Германия стояла на грани неплатежеспособности и как никогда прежде зависела от западных кредитов.

Кренц еще до отстранения Хонеккера переписывался по этому поводу с Александром Шальк-Голодковским – одним из самых искушенных подчиненных Политбюро, своего рода теневым дельцом, занимавшимся подобными вопросами. Из своего Управления по координации торговли Шальк годами самыми разными методами согласовывал выделение Бонном субсидий ГДР. В его ведении также был огромный секретный резерв наличности (оценивающийся примерно в 100 миллионов немецких марок), который прежде был подконтролен лично Хонеккеру, а теперь перешел к Кренцу. В октябре 1989 года Шальк посоветовал Кренцу решить обе проблемы Политбюро (граница и госдолг) одним махом: ослабить ограничения на выезд в обмен на финансовое поощрение от Бонна. Правительство ФРГ всегда требовало большей свободы перемещения для восточных немцев, подчеркивал Шальк. Но куда могли поехать граждане ГДР, если у их государства не имелось твердой валюты, которой они могли бы расплачиваться за рубежом? Очевидно, что ФРГ должна была помочь восточным соседям ездить на Запад. Шальк напомнил Кренцу, что ГДР много лет получала помощь от Бонна в обмен на смягчение внутренней политики, а теперь есть возможность получить эту помощь в куда большем размере. Кроме того, Политбюро могло бы в очередной раз выступить с требованием к Западной Германии перестать выдавать паспорта восточным немцам, добравшимся до посольства ФРГ в третьей стране (такая практика сильно упрощала эмиграцию для тех, кому удалось бежать из ГДР).

Говоря прямо, партия собиралась торговать своим самым ценным активом – Берлинской стеной, хотя в то время никто еще не обсуждал эту идею таким образом. Для Бонна Шальк это пытался представить как общую либерализацию законов о передвижении граждан. Однако при этом подразумевалось, что стена уже стала предметом торга. Вопрос был лишь в том, захочет ли Запад платить и сколько именно. Кренц согласился с планом Шалька. 24 октября Шальк начал переговоры с Рудольфом Зайтерсом, возглавлявшим ведомство федерального канцлера, и Вольфгангом Шойбле – министром внутренних дел и советником канцлера, – с целью понять, что именно Бонн согласится дать СЕПГ в обмен на расширение политических свобод в ГДР и за «де-факто неограниченное перемещение между двумя немецкими государствами».

Кренц лично проконтролировал решение этого вопроса во время телефонного разговора с Гельмутом Колем два дня спустя. Восточногерманский лидер целенаправленно упомянул «предложения, сделанные моим эмиссаром». «ГДР очень заинтересована в ответе», – выжидающе добавил он. Но Коль не собирался начинать обсуждение деталей. Он указал на необходимость целого ряда других реформ, включая амнистию для политических заключенных. Кренц ответил, что Коль, очевидно, неверно истолковал их предложение: генеральный секретарь не собирался проводить реформы в ГДР, брать новый курс или осуществлять радикальные перемены. Никакого резкого разрыва с прошлым не планировалось, потому что «социалистическая ГДР отвечает интересам стабильности в Европе». Задачи Кренца носили локальный характер: временно ослабить ограничения на зарубежные поездки – перед Рождеством, в качестве подарка народу. Разговор лидеров двух Германий ни к чему не привел.

Несмотря на прохладный ответ Бонна, Кренц не унимался – в надежде на то, что его стратегия со временем сработает. По-видимому, ему не давали покоя еще свежие воспоминания об открытии венгерской границы и хаотичном бегстве десятков тысяч людей: он не хотел повторения тех событий. В конце октября рабочая группа начала обдумывать проект нового закона о перемещении граждан. Группа работала с учетом того, чтобы новое законодательство не привело к «депопуляции ГДР» и поэтому требовало от заявителей получать «паспорт и визу» – то есть спрашивать разрешения и получать одобрение, – а также позволяло брать с собой в поездку не более 15 дойчемарок. Во внутренней записке членам Политбюро от 26 октября 1989-го предлагалось, что если эта идея все-таки будет реализована, то необходимо будет принять меры «к организации пропускной системы через границу, особенно с Западным Берлином». В то же время Кренц и другие члены Политбюро начали намекать приезжим политикам на возможное ослабление упомянутых ограничений к Рождеству.

Одним из таких политиков был мэр Западного Берлина, социал-демократ Вальтер Момпер, который 29 октября впервые официально встречался в Восточном Берлине с лидерами оппозиции ГДР. Организация под названием «Новый форум» возникла как важнейшая и охватывающая всю страну активистская группа; признавая ее растущую популярность, Момпер посетил Восточный Берлин, чтобы поговорить с Бербель Боляй – одной из основателей и предводителей группы. В рамках этой поездки мэр также пообщался с Гюнтером Шабовски – членом Политбюро, отвечавшим за средства массовой информации, который, если верить слухам, являлся теперь вторым человеком в партии после Кренца. Под конец их долгого разговора Шабовски как бы невзначай сказал мэру Западного Берлина, что к Рождеству возможно упрощение выезда из ГДР. Момпер позже вспоминал, что его «как будто ударили током». Он спросил о практических соображениях, таких как организация транспорта и открытие дополнительных КПП между двумя половинами Берлина, – о чем как раз и поднимался вопрос во внутренней записке Политбюро. Но по удивленной реакции Шабовски на столь, казалось бы, очевидные вопросы Момпер понял, что Шабовски «еще даже и не задумывался о практических последствиях». Когда мэр заострил внимание на этой теме, отметив необходимость спланировать практические аспекты, Шабовски отказался это обсуждать. Он беспечно заверил Момпера, что, поскольку путешествующим все равно потребуются паспорта и визы, его режим легко сможет ограничить поток до приемлемого уровня. Мэр в итоге сдался, предположив, что Шабовски дает лишь пустые обещания; так или иначе, Момпер «приехал туда не за тем, чтобы учить Шабовски» организации городского транспорта и планированию мероприятий. Но мэр все-таки решил на всякий случай уведомить западных союзников о высказывании Шабовски, а также сформировал рабочую группу для изучения потенциальных последствий упрощения выезда из ГДР. Западный Берлин собирался хотя бы просчитать, что случится в случае либерализации Восточной Германией ограничений на зарубежные поездки в некий теоретический «День X», как это называл Момпер, – в то время как власти ГДР даже не стали себя этим утруждать.

Между тем, поскольку задуманная Кренцем реформа системы поездок за рубеж принимала вид законопроекта, к ней привлекались одновременно и Фридрих Диккель, и Мильке (министр внутренних дел и глава Штази соответственно), ведь исполнением таких законов занимались именно их министерства. Разумеется, формально их министерства являлись государственными ведомствами, но на деле подчинялись партийным организациям и Политбюро (а Мильке при этом являлся членом Политбюро). Поэтому, когда Политбюро что-то поручало министрам безопасности и внутренних дел, они это выполняли.

Диккель поручил своему подчиненному Герхарду Лаутеру проследить за подготовкой закона и его исполнением на практике. Лаутер, родившийся в Дрездене и получивший образование в Лейпциге, был убежденным сторонником партии. Он живо продвигался вверх по карьерной лестнице, сначала в полиции, а затем в министерстве внутренних дел. Лаутер не раз пользовался оружием, имел опыт контртеррористических операций и даже участвовал в успешной охоте на дезертира из советских вооруженных сил. Вдобавок он был «неофициальным сотрудником» Штази, то есть работал на него помимо полиции и министерства внутренних дел. Его преданность и честолюбие позволили ему быстро подняться в министерской иерархии. В 1989 году, в свои тридцать девять лет, он уже возглавлял департамент. Таким успехом он отчасти был обязан своей фамилии. Его отец, Ганс Лаутер, родившийся в 1914 году, вступил в коммунистическую молодежную организацию еще подростком, а в девятнадцать был арестован гестапо. После 1945 года он продолжил работу в партии и стал одним из секретарей СЕПГ. За долгую карьеру старшего Лаутера репрессировали, реабилитировали и снова подвергали гонениям. Молодой Лаутер восхищался отцом и гордился тем, что происходит из «семьи солдата партии», пусть и с не самым однозначным прошлым. В сущности, Герхард Лаутер был «партийным принцем».

Младший Лаутер и его коллеги представили законопроект оперативно и в соответствии со всеми инструкциями. Но после дело забуксовало. Лаутеру сказали лично собрать подписи всех членов Совета министров, чтобы они тоже несли ответственность за закон, – это растянулось не на один день. Нередко какой-нибудь министр заставлял Лаутера прождать несколько часов, прежде чем поставить свою подпись, что страшно его бесило. Законопроект был готов только ко второму ноября. Затем Лаутеру поручили рассказать о плюсах реформы на телевидении. После того как его показали на экране в полицейской форме, Лаутер понял: из него сделали «злодея», которому поставят этот закон в вину – несмотря на то что он действовал по приказу сверху.

Пока Лаутер ждал подписей в министерских приемных, перед партийным руководством встали новые проблемы. Зазвучали призывы к массовым забастовкам – в том случае, если в Чехословакию не разрешат ездить по старым правилам, с минимумом бумаг, а не с паспортом и визой. Политбюро решило уступить. Однако после решения властей вернуть старые правила, в среду, 1 ноября, в Чехословакию хлынула волна беженцев, быстро заполнившая посольство ФРГ в Праге. К пятнице, 3 ноября, больше четырех тысяч восточных немцев собрались у посольства в Праге, ютясь в ужасных условиях. Условия теперь были даже хуже, так как чешские служащие посольства пришли в ярость от того, что им в очередной раз приходится иметь дело с такой ситуацией. Вдобавок ко всему западногерманский «посол» в ГДР Франц Бертеле 3 ноября проинформировал Кренца о том, что его офис – постоянное представительство в Восточном Берлине, – который якобы закрывался на ремонт, вскоре возобновит работу. Настоящая причина закрытия состояла в том, что 7 августа в нем нашли убежище 130 восточных немцев; Бонн объявил о ремонте, чтобы предотвратить наплыв новых беженцев. Теперь Бертеле угрожал Кренцу тем, что представительство «откроется в ближайшие недели», видимо, чтобы принять новую волну людей. Кренц спросил Бертеле, не может ли его офис «немного продлить время [ремонтных] работ». Бертеле не ответил.

В это время в Восточной Германии продолжала набирать обороты мирная революция. Между режимом и революцией разворачивалось что-то вроде конкуренции за улицы Восточного Берлина. Однако вместо физической силы революционеры прибегли к помощи рок-музыкантов: те призывали песнями к демократии, открытости и реформам на большом концерте – что сильно встревожило Штази. Параллельно организация Боляй «Новый форум», требуя политических реформ, привлекала все новых и новых приверженцев. Боляй и ее соратники решили сделать символический жест, подав заявку на регистрацию организации, – хотя группа быстро росла и без официального одобрения. Им отказали в регистрации по личному приказу Кренца. Популярность «Нового форума» продолжала расти вопреки отказу властей в регистрации, а возможно, и вследствие его. А молодой пастор Маркус Меккель вместе с друзьями и коллегами решил поиздеваться над властями, основав новую и независимую Социал-демократическую партию Восточной Германии, предшественница которой давно была поглощена СЕПГ.

Одна театральная труппа предложила провести в Восточном Берлине в субботу, 4 ноября, большую демонстрацию; событие масштаба лейпцигских понедельничных маршей, но в столице ГДР – что было новым этапом эскалации борьбы за улицы Восточного Берлина. Несмотря на опасения, правящий режим разрешил мероприятие. Было неясно, как организаторы демонстрации отреагировали бы на запрет, а Кренц пытался создать себе репутацию миротворца. Партия внесла в расписание мероприятия речь Шабовски как представителя СЕПГ. А в попытке укрепить свой авторитет лидера Кренц за день до демонстрации выступил по телевидению и радио ГДР (после специального анонса за два часа). Он посоветовал восточным немцам, намеренным покинуть ГДР, оставаться дома: «Ваше место здесь». Затем Кренц пообещал в скором времени сделать специальное объявление о порядке заграничных поездок и эмиграционной политике, ссылаясь на «почти готовый к публикации новый законопроект».

На самом деле сказанные Кренцем и его товарищами слова звучали бы менее воодушевляюще, если бы общественность знала всю подноготную. Штази переживало, что во время демонстрации 4 ноября будут попытки штурмовать Стену. Кроме того, в тот насыщенный событиями день Кренц издал приказ, распространенный Штази по всем нижестоящим отделениям. Приказ поручал тайной полиции предотвращать несанкционированные попытки пересечь границы ГДР, при необходимости «с применением физической силы». Однако сотрудникам Штази запрещалось использовать оружие в случае «возможных демонстраций». Что конкретно это означало, сказать трудно. Система Кренца, по-видимому, уже в любых обстоятельствах была неспособна дать однозначные директивы. С одной стороны, выступая на телевидении, Кренц обещал реформы, хотя в реальности их не проводил, а с другой – пытался сохранить репрессивный порядок, не давая, однако, силам безопасности карт-бланш на применение оружия.

Уже утром 4 ноября было ясно, что демонстрация в Восточном Берлине станет событием поистине колоссального масштаба. Примерно полмиллиона участников заполонили Александерплац в самом центре города. На кадрах аэрофотосъемки центр города сильно потемнел от наплыва людей. Мероприятие продолжалось почти весь день, и на нем выступили многие ораторы, включая Шабовски. Биртлер тоже попросили произнести речь. Хоть ее и страшила мысль о выступлении перед такой огромной толпой, она все же согласилась. Чтобы меньше нервничать, Биртлер надела пальто своего парня: она думала, что, находясь на сцене, будет представлять, как он ее обнимает. Разглядывая море людей, она стала просить про себя прощения, осознав, с каким пессимизмом она прежде думала о жителях ГДР. «Я не ожидала от них такого мужества и уверенности в себе», – вспоминала она; количество обратных примеров изумило ее. Оглядываясь назад, Арам Радомски, который тоже участвовал в демонстрации, называл поразительным факт, что никто из демонстрантов не занялся тем, чего режим опасался больше всего, – штурмом Стены. Четвертого ноября этот барьер – последний рубеж контроля, остававшийся у режима, – все еще давил своей мощью на жителей Восточной Германии.

В следующий понедельник, 6 ноября, все крупные газеты ГДР напечатали текст составленного Лаутером законопроекта о заграничных поездках. Хотя издания и расхваливали его как кардинальную перемену, представленный Лаутером и его коллегами документ определенно ею не был. Во-первых, поскольку это был лишь проект, а не закон, он пока что не означал реальных перемен. И даже если бы вскоре он и вступил в силу, то по его условиям выезжающим все равно приходилось бы подавать заявку для получения разрешения, причем в тех же самых организациях, что и раньше. Хотя отныне эти организации должны были принимать решения «быстро», фактическое время обработки запроса о поездке за рубеж могло составлять до тридцати дней (три дня в срочных случаях, но что считалось «срочным» – не уточнялось) и от трех до шести месяцев для заявлений на эмиграцию. Немаловажно, что проект по-прежнему оставлял государству возможность отклонить заявление с привычными туманными формулировками: в целях защиты «национальной безопасности, общественного порядка, здоровья, нравственности, прав и свобод других, сообразно обстоятельствам». Вдобавок в одном из параграфов отмечалось, что «одобрение заявления на поездку не означает, что гражданин вправе рассчитывать на получение каких-либо средств для ее оплаты» – то есть иностранной валюты. Через два дня Эрнст Хёфер – министр финансов ГДР – усугубил это издевательство, отвечая на вопрос о том, будет ли гражданам когда-нибудь доступна иностранная валюта. «Мы не хотим делать обещаний, которые не сможем сдержать», – сказал он. Наконец, перед тем как законопроект вступил в силу, должен был пройти тридцатидневный период обсуждения. Специально сформированная комиссия предложила всем желающим гражданам ГДР отправить письма со своими рекомендациями. Писем пришло около сорока тысяч. В общем, проект вполне отвечал партийным инструкциям. Он не грозил депопуляцией ГДР, он вынуждал людей проходить бюрократические процедуры и получать одобрение государства, а главное – не мог опустошить казну.

А вот общественность он удовлетворить не мог. Законопроект вызвал всплеск возмущения не только в Восточном Берлине, но и в других частях страны. Граждане жаловались партийным органам на «ограничение действия визы тридцатью днями» и на «сроки обработки заявления», а также на тот факт, что «никак не решается вопрос о денежных средствах». Мэр Западного Берлина Вальтер Момпер находился с визитом в Праге, когда ему стало известно, что законопроект обнародован; ему прислали копию документа в номер отеля по факсу. Использованные в законопроекте формулировки подтвердили худшие опасения Момпера насчет смутных обещаний Шабовски; законопроект был, как он выразился, «полной чушью». Режим предлагал свободу передвижения только на словах. Различные оговорки, напечатанные мелким шрифтом и позволявшие государству запретить поездку, практически ничем не отличались от действовавшего на тот момент законодательства. Не покидая Чехословакии, Момпер выпустил пресс-релиз, полностью развенчав законопроект.

Между тем Шальк не оставлял попыток выбить финансовую помощь из Бонна. В день публикации законопроекта он вновь встретился с сотрудниками администрации канцлера ФРГ Шойбле и Зайтерсом и решил в мельчайших деталях объяснить, чего он хочет. Шальк попросил кредит на два года в размере около 10 миллиардов немецких марок, а затем еще от двух до трех миллиардов ежегодно, начиная с 1991 года. В обмен Шальк дал понять, что кредит будет «привязан к физическому объекту», подразумевая Берлинскую стену. Он намекнул, что ворота Стены откроются лишь в том случае, если ФРГ примет его предложение.

Представители ФРГ Шойбле и Зайтерс не клюнули на эту приманку. Бонн знал, что находится в выигрышном положении. Коль и его советники были достаточно искушенными политиками и понимали, что крайне негативная реакция общественности на законопроект поставила режим ГДР в очень слабую договорную позицию. Отчасти из-за разочарования законопроектом на протест в Лейпциге в тот же день вышло полмиллиона человек – а это почти все население города, – которые заполнили кольцевую дорогу, несмотря на холодный проливной дождь. Участники марша требовали полного упразднения ограничений на зарубежные поездки и эмиграцию.

Последствия законопроекта Лаутера обратили на себя внимание даже в Вашингтоне. Высокопоставленный сотрудник Агентства национальной безопасности Роберт Блэквилл провел оценку законопроекта для своего начальника – советника по национальной безопасности Брента Скоукрофта. Как сказал Блэквилл, хоть этот законопроект и сущая катастрофа, он показывает, что вопрос о «будущем разделенной Европы» открыт – нужно только проявить инициативу. «Ничто, за исключением стратегических отношений с СССР, не имеет большего значения для нашей национальной безопасности», – заключил Блэквилл. Он считал, что наилучшим выходом была бы «постепенная эволюционная либерализация внутренней политики ГДР». Однако не исключались и кошмарные варианты: «В случае чрезвычайно сильных беспорядков в ГДР нашей первостепенной целью станет не допустить советской интервенции, которая наверняка на долгие годы обратит вспять позитивную динамику отношений между Востоком и Западом». Хуже того, «это повысило бы риск открытой военной конфронтации между США и СССР».

Тем временем в Бонне Коль и его команда в виде ответа решили надавить на Восточный Берлин с невиданной прежде силой. Они знали, что Восточной Германии больше неоткуда получить кредит на открытом рынке и что они остаются единственным источником поддержки ГДР. Шойбле и Зайтерс уведомили Шалька о том, что если Политбюро нуждается в помощи, то в обмен ему придется пожертвовать монополией на власть и позволить оппозиционным партиям участвовать в свободных выборах. Затем Коль усилил давление на Кренца, заявив об этих условиях публично. Канцлер объявил о них в рамках ранее запланированного обращения к Бундестагу ФРГ 8 ноября. Он призвал Восточную Германию уважать «свободу мнений, свободу прессы, свободу собраний, свободу профсоюзов, политический плюрализм и, наконец, само собой разумеется, свободное, прямое и тайное голосование». Кроме всего прочего, Восточному Берлину пришлось дожидаться ответа Бонна на срочные призывы о помощи. Переговоры могли продолжиться только после возвращения канцлера из ранее запланированной продолжительной поездки в Польшу.

Словом, законопроект Лаутера, составленный в соответствии с требованиями Политбюро, как никакой другой документ подтвердил нежелание партийного руководства уступить контроль над перемещением граждан – всего за три дня до того, как оно якобы приняло радикальное решение открыть границу через Стену. Законопроект не только не успокоил протестующих, но лишь обострил понимание жителями ГДР и иностранцами того, что лидеры партии не собираются проводить реальных перемен. Было и еще одно последствие законопроекта: вскоре он усугубит антагонизм между восточногерманским и чешским Политбюро – двумя организациями, которые до недавнего времени были едины в своем сопротивлении реформам, происходящим в СССР, Венгрии и Польше.

К началу ноября чешские партийные лидеры уже не желали терпеть возобновления хаоса в посольстве ФРГ в самом центре Праги. В пятницу, 3 ноября, Милош Якеш – руководитель чешской компартии – передал послу ГДР в Праге ультиматум для Кренца: он требовал, чтобы Кренц немедленно нашел решение, иначе чешские власти рассмотрят возможность закрытия границы с ГДР со своей стороны. Чешские власти беспокоились, что поток беженцев, текущий через их страну, может вдохновить местные оппозиционные движения. Для большего эффекта Якеш, по-видимому, лично позвонил Кренцу, чтобы убедить его принять меры.

В ответ на это Политбюро ГДР объявило, что начиная с субботы, 4 ноября, восточные немцы в Чехословакии могут эмигрировать на Запад, не проезжая перед этим через ГДР в опечатанных вагонах. С практической точки зрения это означало, что любой восточный немец, добравшийся до Чехословакии, мог более или менее уверенно дальше двигаться прямо на Запад. За одни выходные 4–5 ноября примерно двадцать три тысячи восточных немцев эмигрировали через Чехословакию в ФРГ. Многие из них направились в город Ширндинг, расположенный вблизи общей границы трех стран. Политбюро ГДР надеялось, что обнародование законопроекта 6 ноября уменьшит многолюдный исход, но напрасно.

Несмотря на нерешенные проблемы, утром во вторник 7 ноября на протяжении пятичасового заседания Политбюро Кренц и другие высокопоставленные партийцы упорно не желали отказываться от лаутеровского законопроекта. Это странное поведение – полмиллиона человек выразили свое недовольство текстом законопроекта в Лейпциге, но лидеры партии все равно надеялись его утвердить, – демонстрировало, что власть семимильными шагами двигалась по дороге, которая приведет к падению Стены. Политбюро решило дать законную силу той части проекта, которая касалась безвозвратной эмиграции, в декретном порядке. Правовая сторона такого действия была спорной, но Политбюро это, казалось, не беспокоило. Кроме того, им пришла на ум идея создать новый пограничный переход специально для эмиграции и открыть новый пропускной пункт на отдаленном участке границы рядом с Ширндингом. А вот о чем они не подумали, так это об удобстве тех, кто просто хотел съездить на Запад и вернуться; решение Политбюро затрагивало лишь тех жителей ГДР, которые собирались уехать насовсем, – паническая и непродуманная реакция властей на давление со стороны Праги.

Реализация идеи вновь легла на плечи Диккеля и Мильке, которые на этот раз тесно сотрудничали с министром иностранных дел Оскаром Фишером – его участие было необходимо для взаимодействия с советским послом Вячеславом Кочемасовым. Кочемасова предполагалось вовлечь, разумеется, в качестве необходимого режиму связного с Москвой. Кренц, как десятилетиями делали его предшественники, обязан был сообщать все важные сведения послу, который затем информировал партийное руководство СССР и затем передавал ответ Москвы в ГДР. Из-за этой постоянной потребности в одобрении СССР Кренц после того, как стал во главе партии, посещал советское посольство чуть ли не ежедневно. В результате посол Кремля в Восточном Берлине пользовался огромным, беспрецедентным для западных коллег влиянием на страну, в которой он номинально служил зарубежным эмиссаром; это влияние было все еще очень сильно в ноябре 1989 года.

Кочемасова выбрали на этот пост не благодаря выдающимся языковым или иным способностям, имеющим отношение к разделенной Германии, а потому, что Москва могла доверить ему выполнение приказов партии. В свое время Кочемасов узнал, что его отправляют в Восточный Берлин, из личной беседы с Юрием Андроповым – бывшим главой КГБ и одним из главных виновников жестокого подавления Венгерского восстания 1956 года, – а не от министерства иностранных дел, которое формально отвечало за назначение послов. Андропов выбрал Кочемасова, прекрасно зная о том, что тот восхищался Александром Шелепиным, сторонником жесткого курса. Шелепин – протеже Иосифа Сталина и Никиты Хрущева – был начальником КГБ и членом Политбюро, а в 1959 году лично предложил уничтожить архивы, указывающие на роль Советов в казни тысяч поляков в Катыни. Советское Политбюро тогда одобрило решение избавиться от документов.

Вот такому руководству Кочемасов был обязан своими взглядами. Из-за его биографии и особенностей характера представители других оккупационных держав в разделенном Берлине считали его сталинистом-ретроградом. Они всячески избегали контактов с ним. Однажды британский дипломат допустил ошибку, задав Кочемасову некий спорный вопрос как раз в тот момент, когда члены британской и советской делегаций усаживались за стол к обеду. Британцам пришлось сорок пять минут глядеть голодными глазами на копченого лосося, пока советский посол, прервав обед, читал им в ответ нотацию.

В 1989 году Вячеславу Кочемасову исполнился семьдесят один год. Его заместитель, пятидесятисемилетний Игорь Максимычев, разительно отличался от своего начальника. Максимычев был крупным мужчиной, вызывал симпатию иностранных коллег и бегло говорил по-немецки благодаря десяти годам службы в разных городах Германии по обеим сторонам Стены. Зная, что партийные вопросы находятся в компетенции посла, Максимычев сосредотачивался на более традиционных дипломатических обязанностях. Он регулярно общался с представителями других союзных держав, например своим британским коллегой Майклом Бёртоном, который особенно ценил свойственные Максимычеву прямоту, ум и чувство юмора. Джонатан Гринуолд – американский дипломат в посольстве США в Восточном Берлине – вспоминал о Максимычеве как о «парне, который прекрасно представлял, что тут происходит».

Седьмого ноября Кренц поручил министру иностранных дел ГДР Фишеру как можно скорее переговорить с Кочемасовым и Максимычевым. Они встретились в тот же день в 11:45. Фишер объяснил советским дипломатам, что восточногерманское Политбюро испытывает чувство «долга» перед чешскими товарищами и хочет облегчить их бремя; также он выразил беспокойство по поводу того, что если партийное руководство в Праге действительно закроет границу со своей стороны, то последствия этого окажутся катастрофическими. Однако Фишер ясно дал понять советским коллегам, что «граница [между] ГДР и ФРГ не будет открыта, потому что эффект этого будет неконтролируем». План Политбюро заключался в том, чтобы открыть новый проход на границе между двумя странами. Вместо того чтобы двигаться через территорию Чехословакии, восточные немцы могли подавать прошения о проходе через этот пропускной пункт. Но прежде чем осуществить план, Политбюро ГДР, естественно, хотело узнать «мнение» советских товарищей.

После отъезда Фишера Кочемасов дал задание Максимычеву и его сотрудникам проанализировать предложение, которое они называли «дырой в границе». Они договорились снова собраться на следующий день и провести «мозговой штурм» – брифинг о том, какой дать ответ. Максимычев с коллегами пришли к выводу, что «вариант с дырой» был признаком замешательства и трусости Кренца. Пусть даже Фишер категорически заявил, что ГДР не открывает свою границу с Западной Германией, именно это и стало бы практическим следствием реализации предложенного плана, только на периферии и лишь для тех людей, которые были готовы подать заявление и навсегда стать изгнанниками. Просьба Фишера «озвучить мнение советской стороны» была просто способом вовлечь СССР в потенциальную катастрофу. Как выразился Максимычев, Политбюро ГДР пыталось заранее распылить вину на всех.

Важно заметить, что в тот момент ни Максимычев, ни кто-либо другой в посольстве не думал, что худший сценарий – открытие Стены – вообще возможен, ведь разговор шел не о Берлине, а только об отдаленном участке на границе. С точки зрения Советов, юридический статус Берлинской стены сильно отличался от юридического статуса границы между двумя частями Германии. Поскольку четыре державы по-прежнему сообща контролировали разделенный Берлин, все присутствовавшие на брифинге считали само собой разумеющимся, что вопрос о Стене даже и не ставится – с учетом того, что предложение Фишера и не предполагало присутствия всех четырех держав при обсуждении. Вопрос был лишь в том, что именно позволить восточным немцам делать рядом с Ширндингом.

Москве следовало тщательно продумать ответ, советовал Максимычев своему начальнику, впрочем, зная, что в данное время года сделать это будет сложно. Вторник, 7 ноября, и среда, 8 ноября, были рабочими днями в Восточном Берлине, но в СССР они были отведены под праздник с парадами и многочисленными приемами в честь Октябрьской революции. Многие высшие руководящие чины будут недоступны до конца недели. Их заместители и чиновники рангом пониже грели их кресла, ожидая возвращения ключевых фигур. Кочемасов с огромным трудом смог дозвониться до министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе. По словам Максимычева, Шеварднадзе ответил, что «если наши немецкие друзья считают такое решение приемлемым, то мы не станем официально возражать». При этом, однако, Шеварднадзе хотел, чтобы министерство иностранных дел внимательно изучило эту идею, прежде чем Кочемасов даст Кренцу определенный ответ. В сущности, Шеварднадзе велел своему послу переждать праздники и потом уже ответить.

Восточногерманские представители, похоже, обсуждали вариант «дыры в границе» еще и с Бонном, вероятно, по-прежнему надеясь на выгодную финансовую поддержку. Как в Восточном Берлине работал постоянный представитель (или псевдопосол) ФРГ, так и в Бонне был постоянный представитель из ГДР – Хорст Нойбауэр. Один из подчиненных Нойбауэра, по-видимому, упомянул о варианте с дырой, разговаривая с сотрудником администрации канцлера Клаусом-Юргеном Дуйсбергом, который попросил предупредить его, когда план начнет действовать, но так и не получил ответа.

Разобравшись, как им казалось, с жалобами чешских коллег и предупредив Советы, высшие партийные руководители вновь поручили Диккелю утрясти все детали, а Диккель снова вызвал Лаутера. Тем временем лидеры СЕПГ переключали свое внимание на внутренние вопросы – вопросы партийного состава. В той же манере, в какой Кренц пытался создать видимую, но не реальную свободу перемещения граждан, он решил обставить все так, будто Политбюро принимает ответственность за ошибки руководства, хотя на самом деле оно не собиралось этого делать. В ходе того же длинного, словно марафон, заседания 7 ноября, на котором Фишер получил свои инструкции, Кренц уговорил Политбюро «уйти в отставку» на следующий день, в момент открытия заседания ЦК партии. Сразу же вслед за этим, однако, должны были состояться «выборы» нового Политбюро – и в этот момент Кренц поручит центральному комитету переизбрать практически весь состав. В результате маневра большинство членов Политбюро будут находиться «в отставке» лишь несколько минут. Так они смогут заявить, будто признали свою ответственность и покинули Политбюро, но не смогли противиться призыву к возвращению на свои посты. Этот трюк также должен был позволить Кренцу избавиться от потенциальных оппонентов и заменить их новыми сторонниками. Например, после окончания заседания Политбюро одно из имен в списке подавших в отставку – Вернера Кроликовски – таинственным образом пропало из числа переизбранных членов, что делало отставку Кроликовски вполне реальной.

Однако претворение плана в жизнь сопровождалось сюрпризами. Члены центрального комитета, до тех пор бывшие послушными орудиями в руках лидера страны, 8 ноября – в первый же день трехдневной сессии – неожиданно отказались переизбрать трех человек. Подсчет голосов превратился в балаган, потому что центральный комитет почти не имел опыта голосования без четкой предварительной договоренности. Партийные лидеры зациклились на перестановках в бюрократическом аппарате, не отдавая себе отчета в том, что, одобрив вариант «дыры в границе», они запустили цепочку необратимых событий. Учитывая, что под знамена мирной революции собиралось уже по полмиллиона человек, движение сопротивления располагало колоссальным потенциалом. Попытка сделать маленькую дырку в границе, попутно сдерживая бурлящую энергию протеста, окажется крайне неразумным решением.

Глава 5

Коммуникационный провал 9 ноября 1989 года

Утром 9 ноября Эгон Кренц размышлял, как можно было бы развить вариант с «дырой в границе». Политбюро поручило заняться проектом главе МИДа ГДР Оскару Фишеру (ему приказали сообщить об идее руководству СССР и запросить одобрение) и министрам внутренних дел и госбезопасности, которым нужно было придумать подходящие формулировки, – но прогресса добился только Фишер. Он спросил у советского посла разрешения, и теперь оставалось только дождаться ответа.

Чтобы узнать, как обстоят дела у остальных, Кренц поручил своему верному товарищу Вольфгангу Хергеру обзвонить их (начиная почти с восьми утра 9 ноября), пришпорить и в тот же день добиться результатов. Хергер дал понять министру внутренних дел Фридриху Диккелю, что до конца рабочего дня тот должен выбрать какую-то часть законопроекта Герхарда Лаутера, которую можно будет принять немедленно, в декретном порядке, чтобы примириться с руководством Чехословакии.

Руководству партии в Восточном Берлине было ясно, что терпение чешских товарищей на исходе. Толпы беженцев из ГДР снова шли через их страну. Больше тридцати тысяч восточных немцев добрались в начале ноября через Чехословакию до Баварии. Чехи неоднократно предупреждали СЕПГ, что такое положение совершенно неприемлемо, потому что оно вдохновляет чешскую оппозицию. Чешская сторона собиралась самостоятельно принять меры, если товарищи в Восточном Берлине в ближайшее время не найдут решение. Таким образом, те утренние звонки Хергера были действительно срочными. Диккель ответил ему, что он уже поручил это неблагодарное дело – в очередной раз – «кронпринцу» Лаутеру.

Перед Лаутером и его коллегами стояла невыполнимая задача: успокоить чешское Политбюро и население ГДР, открыв границу чуть-чуть, но лишь для людей, готовых уехать навсегда, а не для тех, кто хотел просто совершить короткий вояж. Лаутер со товарищи должны были сделать это немедленно, под угрозой того, что Чехословакия закроет границу со своей стороны. Помогали Лаутеру трое коллег: Готтард Хубрих из министерства внутренних дел и Ганс-Йоахим Крюгер и Удо Лемме из министерства госбезопасности. Хубрих возглавлял отдел внутренней политики при министерстве внутренних дел и потому отвечал за обработку заявлений на эмиграцию. Крюгер занимал пост заместителя главы отдела Штази, следившего за партийной дисциплиной в министерстве внутренних дел, а Лемме отвечал за работу юридического отдела Штази. Эта группа из четырех человек уже неоднократно работала вместе по разным поводам. Как следствие, атмосфера в кабинете Лаутера, где они собрались, была вполне товарищеской – несмотря на напряжение сложившейся ситуации. Хотя находились они в здании министерства внутренних дел, все были тесно связаны со Штази: двое являлись его постоянными штатными сотрудниками, а Лаутер и Хубрих тогда или ранее были «неофициальными коллегами» отдела Штази, в котором служил Крюгер.

Они принялись за работу 9 ноября в 9 утра, проверив, что всем им дали одинаковые инструкции. Это подтвердилось. Затем Лаутер смело заявил, что он в действительности думает о полученных ими приказах, назвав их шизофреническими. Они усугубляли, а не облегчали проблему эмиграции. Вот как он сказал об этом группе: «Все, кто хочет остаться на Западе, могут уехать немедленно? Но тот, кто намерен вернуться домой и на свою работу, не имеет права на выезд?» Лаутер был уверен, что такой план попросту не сработает. Хуже того, он считал, что этот план приведет к тому, чего следовало избежать, а именно к депопуляции Восточной Германии: «Мы вынудим людей уехать из страны». Всё же не все были готовы уехать насовсем. Из приграничных регионов уже поступали отчеты о том, что уехавшие, казалось бы, навсегда восточные немцы теперь желали вернуться. Вдобавок к этому Лаутер подозревал, что принятие очередного неработоспособного закона после провала его проекта от 6 ноября усилит враждебность общества к правящему режиму.

Сомнения возникли у Лаутера вовсе не в последний момент. По-видимому, они с Хубрихом уже обсуждали их между собой и со своим руководством до начала встречи; Лаутеру эти обсуждения придали смелости, хотя формально его инструкции не изменились. Надо полагать, что его решение рискнуть и выступить с критикой приказов перед офицерами Штази вытекало из его предыдущих разговоров с начальством. Офицеры Штази, похоже, действительно позвонили в свою штаб-квартиру во время встречи, чтобы удостовериться в допустимости обсуждения подобных вопросов, но они не спорили с Лаутером, и благодаря их готовности выслушать его он, вероятно, осмелел еще больше.

Лаутер отважился ступить на совершенно неизведанную для него территорию. Он решил ослушаться приказов, пойти на шаг, «который можно сделать лишь раз за всю карьеру», как он говорил позже. Лаутер убедил троих коллег, что исполнение буквы закона будет противоречить его духу, поэтому им следует выйти за рамки полученных инструкций. Его мотивом, как он затем утверждал, была вовсе не тайная оппозиция осажденному социалистическому государству, а, напротив, верность ему. Как он впоследствии объяснял, «я не хотел переворота». Скорее то, что он с коллегами сделал 9 ноября, «было призвано, на мой взгляд и по мнению моих троих коллег, стабилизировать ситуацию». По крайней мере, признался он, «так планировалось».

Полученные этой группой инструкции были настолько конкретными, что включали даже заголовок документа, который четверым мужчинам надлежало представить, а именно – текст закона «О постоянной эмиграции граждан ГДР в ФРГ через ЧССР [Чехословацкую Социалистическую Республику]». Они сохранили заголовок, хотя он уже не соответствовал содержанию их текста. Вместо того чтобы просто убрать из проекта слова, касающиеся эмиграции, как им поручили сделать, они решили написать совершенно новый текст, который пояснял бы оба вопроса – о постоянной и о временной эмиграции. Лаутер и Хубрих даже подготовили некоторые предложения, касающиеся стиля формулировок. К концу утра, основываясь на этих предложениях и документах, принесенных на встречу товарищами по Штази, четверка подготовила новый текст, который той же ночью приведет к неожиданному открытию прохода через Берлинскую стену.

В тексте говорилось, что «следующие временные переходные правила поездок и эмиграции из ГДР в зарубежные страны будут действовать» до принятия нового закона, дата вступления которого в силу пока не определена. Также они добавили, что эти временные правила начинают действовать «немедленно», – слово, чьи последствия окажутся фатальными. Одним росчерком пера четверо бюрократов среднего звена внезапно объявили текущие правила аннулированными. Кризисная ситуация требовала крутых мер, решили они. Согласно этим временным правилам, граждане могли подавать заявления на разрешение «частных поездок в зарубежные страны» без обязательного соответствия условиям, ранее необходимым для таких поездок. Однако подача заявлений и их одобрение оставались непременными условиями.

Примечательно, что группа включила в свой текст следующее предложение: «Постоянная эмиграция возможна на всех пограничных переходах между ГДР и ФРГ, а также Берлином (Западным)». Внесение ими в текст упоминания о разделенном Берлине окажется самым судьбоносным аспектом их коллективного решения превысить свои полномочия. Лаутер позже объяснял это тем, что они не беспокоились насчет одобрения четырех держав (которые в конечном счете все еще удерживали контроль над Берлином), считая, что такими вопросами занимаются Фишер и те, кто отвечали за внешнюю политику. Дипломаты в советском посольстве пришли в ярость, узнав в тот же день, что их власть в разделенном Берлине вообще проигнорировали.

То, что эти четверо пытались поддержать, а не подорвать контроль государства, явствует из настойчивого упоминания в тексте о необходимости заявлений. Государство, а следовательно, и партия все равно имели право разрешить или запретить то или иное пересечение границы. Не важно, собирались ли граждане ГДР покинуть страну навсегда или просто хотели выпить чашку кофе на Западе, для выезда они все равно были вынуждены, как говорил Лаутер, «получить хоть какой-то штамп». Группа из четырех чиновников предположила, что при помощи процедуры рассмотрения таких заявлений режим сможет ограничить поток выезжающих. И действительно, Штази и министерство внутренних дел остаток дня составляли директивы по выдаче соответствующих штемпелей.

Четверка всерьез полагала, что им удалось справиться с порученной им сложнейшей задачей. Их текст звучал так, словно он поощрял свободу передвижения, но содержал достаточно ограничений, – он был временным, по-прежнему требовал разнообразных разрешений и не предполагал выдачи иностранной валюты – чтобы сохранить контроль над границей и предотвратить депопуляцию ГДР. Никто из них не отдавал себе отчета в том, как сильно они ошиблись и сколь далеко идущими окажутся неожиданные последствия их действий, – пока не стало слишком поздно.

Они написали черновик пресс-релиза и установили запрет на обнародование текста до следующего утра – 10 ноября в 4:00. К полудню они со всем управились и отослали бумаги своим руководителям для одобрения и передачи членам Политбюро на заседании центрального комитета. Лаутер ждал, что начальник отчитает его за то, что являлось, в сущности, несогласованной попыткой четырех бюрократов второго эшелона стабилизировать ГДР, но тот так и не позвонил. Насколько Лаутер мог судить, никто из начальства не заметил несоответствия заголовка содержанию текста. А если боссы и обратили на это внимание, то, очевидно, сошлись во мнении, что ключевой элемент – сохранение механизма контроля – обеспечен. Один старший офицер Штази, генерал Герхард Ниблинг, позже вспоминал, как он листал результат их работы и думал, что «это значительное послабление правил», но «естественно, разрешение все равно остается необходимым». По его выражению, эти четверо определенно «не сносили Стену».

Лаутер связывал отсутствие реакции с сильным давлением на партийную верхушку в тот день, 9 ноября. Он полагал, что у них просто не нашлось времени хотя бы бегло прочесть – не говоря уже о том, чтобы досконально изучить, – мелкий шрифт законопроекта; все думали, что знают, с чем имеют дело: с отрывком уже знакомого текста. Единственное возражение поступило от заместителей в министерстве юстиции, которым не понравилось, что существующие законы названы аннулированными, но Лаутер смог убедить их в необходимости такой формулировки.

В конце рабочего дня Лаутер со спокойной душой ушел с работы, более-менее вовремя. У них с женой были билеты в театр в тот вечер, и он хотел сдержать слово и не опоздать к началу представления. Он запретил обнародование текста до 4:00 следующего утра и собирался к тому времени вернуться на работу. Разобравшись с возражениями министерства юстиции, он покинул кабинет, уехал в театр и остаток вечера оставался недоступен. Впервые он услышал о беспорядках у Берлинской стены, вернувшись поздно вечером домой из театра вместе с женой. Сын встретил их в дверях, сказал, что несколько раз звонил министр внутренних дел, и добавил: «Да, кстати, проход через Стену теперь открыт».

В другом конце Восточного Берлина, в советском посольстве, заместитель посла Игорь Максимычев 9 ноября тоже не сидел без дела. Он отвечал на крайне неприятные звонки от партийных руководителей Восточного Берлина, которые очень беспокоились, ведь Москва все еще не дала ответа на переданную Фишером 7 ноября просьбу одобрить вариант с «дырой в границе», а чехи бесились из-за этой задержки. Сотрудники советского посольства предполагали, что план оставался таким же, каким его описывали советскому послу и Максимычеву двумя днями ранее, а именно – открыть проход для эмиграции на удаленном участке германо-германской границы. Если бы кто-либо упомянул разделенный Берлин, Советы бы точно забили во все колокола. Но советское посольство понятия не имело, что нечто подобное вообще обсуждается. Как говорил Максимычев, вопрос об «открытии границ» никогда не ставился. Благодаря отсутствию у посольства сведений о том, что в действительности сделали Лаутер и трое его коллег, Москва в итоге одобрила план, который к тому моменту уже давно был изменен.

В своем неведении посол Вячеслав Кочемасов, его заместитель Максимычев и их подчиненные пытались снова и снова дозвониться до руководства в Москве, чтобы обсудить «вариант с дырой». Прошедшие в СССР праздники все еще сильно осложняли их задачу. Официально праздники завершились – четверг, 9 ноября, был рабочим днем как в Восточном Берлине, так и в Москве, но, поскольку советские лидеры к тому моменту пережили двухдневный марафон, включавший парад на Красной площади, огромный банкет в Кремле и разнообразные мероприятия помельче, многих из них было просто невозможно найти. Девятого ноября прошло заседание советского Политбюро, но нет вообще никаких свидетельств того, что его участники обсуждали проблемы, связанные с разделенной Германией, несмотря на насущный, сверхсрочный запрос из Восточного Берлина.

Поскольку ни Кочемасову, ни заместителю министра иностранных дел СССР Ивану Абоимову не удалось, несмотря на многократные попытки, найти министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе, Абоимов в итоге посоветовал Кочемасову дать добро восточноберлинскому Политбюро на осуществление варианта с дырой в границе. Абоимов превышал свои полномочия, но он отчаялся дозвониться до кого-либо старше по должности до того, как чешские товарищи сделают что-нибудь опрометчивое. Кочемасов, соответственно, известил руководство СЕПГ о том, что Москва не имеет возражений и плану дан зеленый свет. Никто в ответ не проинформировал Кочемасова о том, что «вариант с дырой» устарел и что теперь существует совершенно другой текст. Это был значительный провал коммуникации, демонстрирующий неспособность держать союзников в курсе последних событий. Годы спустя бывший советский посол все еще не мог взять в толк, как оказалось возможным такое упущение: «Я тогда почти ежедневно встречался с Кренцем, и он мне ничего не сказал». Возможно, это свидетельствует о том, что Кренц и сам не знал, что происходит.

Затем имел место еще один провал коммуникации: точную информацию об одобрении Советов не передали дальше. Это произошло после того, как курьеры доставили копии составленного четверкой текста после полудня 9 ноября на продолжавшееся заседание центрального комитета партии. Там велись жаркие споры – шел второй день трехдневной сессии, и эмоции били через край. Центральный комитет официально являлся важным руководящим органом партии, но ввиду сравнительной редкости его заседаний и большого состава – свыше 160 постоянных членов и 50 кандидатов – в реальности партией и страной управляло гораздо более компактное Политбюро, состоявшее из примерно двадцати членов под руководством генерального секретаря. Сейчас, однако же, ЦК проявлял независимость, в том числе из-за недовольства многих придуманным Кренцем планом отставок. Такое развитие событий пугало членов Политбюро. Как позже охарактеризовал эту ситуацию один обозреватель, «назвать партийное руководство хаотичным, безголовым и беспомощным» означало бы слишком сильно ему польстить.

Текст, составленный четверкой, попал в руки Кренца как раз к запланированному перерыву, но он решил немедленно начать его обсуждение – с теми рассеянными и раздраженными членами Политбюро, что стояли вокруг него. Лишь примерно половина членов Политбюро (большинство с сигаретами, свисающими с губ или между пальцев) находились достаточно близко к Кренцу, чтобы услышать его; остальные ушли на перерыв, чтобы передохнуть. Гюнтер Шабовски, отвечавший за СМИ и впоследствии зачитывавший текст, при этом даже не присутствовал. Более того, по неизвестным причинам его не было на большей части заседания ЦК.

Слова Кренца в перерыве, похоже, практически не вызвали реакции. Не исключено, что, услышав обманчивое название текста, члены Политбюро «отключились», поскольку думали, будто знают его содержание, или, возможно, они просто слишком устали, чтобы сохранять концентрацию еще и во время перерыва. Кроме того, они могли предположить, что, как только ЦК формально продолжит заседание, начнется более подробное обсуждение. Так или иначе, никто, видимо, не отметил расхождений между исходными инструкциями Политбюро и содержанием текста, который держал в руках Кренц.

Кто-то, по всей видимости, все-таки задал единственный по-настоящему важный вопрос: одобрено ли то, что он зачитывает, Советами? Правильный ответ был отрицательным. Москва через своего посла Кочемасова одобрила только первоначальный «вариант с дырой». Кренц же добавил еще одно недопонимание, ответив утвердительно: да, сказал он, он связался с Советами и получил согласие Москвы. Для многих членов Политбюро этих слов наверняка оказалось достаточно, чтобы счесть вопрос закрытым. Это недопонимание было критически важным, поскольку одобрения на высшем уровне в действительности не было.

Следующий прокол случился, когда чуть позже Кренц решил прочесть составленный четверкой текст всему составу ЦК. В теории он таким образом предоставил собравшимся еще один шанс усомниться в разумности использованных в тексте формулировок. Это произошло в 15:37, когда Кренц прервал повестку со словами: «Как вам известно, есть проблема, которая всех нас беспокоит, – вопрос эмиграции». «Чешские товарищи» сильно жаловались, продолжал он, как и венгерские до них, на губительные последствия волн восточногерманских эмигрантов, прокатившихся через их границы. Кренц добавил: «Что бы мы ни предприняли в этой ситуации, мы сделаем неверный шаг». Хороших вариантов не было. «Если закроем границы с ЧССР, то накажем достойных граждан ГДР, которые не смогут туда поехать и затем… попытаются повлиять на нас». Вероятно, он имел в виду, что они начнут протестовать дома.

Кренц объявил, что в результате нажима Чехословакии Совет министров предложит текст. В сущности, он вкладывал слова в уста сидящих перед ним министров. То, что генеральный секретарь СЕПГ мог указывать государственным министрам, что именно им говорить, было стандартной практикой, и несмотря на то что центральный комитет начал отклоняться от своей привычной роли, он еще не зашел настолько далеко, чтобы оспорить эту практику или бросить вызов непосредственно Кренцу. Затем Кренц отметил, что текст, который он собирается прочесть, одобрен Политбюро, не упомянув, однако, что это «одобрение» получено во время последнего перекура – еще одно серьезное преувеличение, ведь одобрение Политбюро послужило для аудитории сигналом, что с текстом все уже решено. Вслед за этим Кренц добавил, что, поскольку вопрос важный, он все равно еще раз слово в слово зачитает текст «в совещательных целях» – возможно, чтобы задобрить буйный с недавних пор центральный комитет, – и прочел его.

Эта международная пресс-конференция, проведенная в Восточном Берлине и показанная в прямом телеэфире 9 ноября 1989 года с 18:00 до 19:00, стала основным звеном в неожиданной цепи событий, кульминацией которых стало открытие прохода через Берлинскую стену той же ночью. Гюнтер Шабовски (второй справа за трибуной на верхней фотографии) – член восточногерманского Политбюро – руководил пресс-конференцией, собравшей множество местных и иностранных журналистов (на переднем плане на верхней фотографии) (верхнее фото – Томас Леман, нижнее – AP/East News).

Представленный таким образом их политическим лидером (стоит учитывать, что многим в зале не терпелось вернуться к внутренним распрям и обвинениям) текст не вызвал существенных претензий. Никто не воспользовался открывшейся возможностью поставить под сомнение благоразумие его формулировок. Только министр культуры Ханс-Йоахим Хоффман предложил заменить фразу «следующие временные переходные правила» на «следующие правила», предположив, что если народ решит, что эта последняя уступка является лишь временной, то это может распалить оппозицию. Кренц согласился, заметив, что раз в другой части текста уже сказано, что он будет действовать лишь до вступления в силу нового закона, то повторное упоминание о его временном характере излишне. Другой член ЦК спросил, как этот текст будет опубликован. Кренц ответил, что его опубликует представитель правительства по имени Вольфганг Майер, – так как имевший гораздо больший политический вес Шабовски с предыдущего дня уже был занят организацией пресс-конференции по западному образцу, чтобы отчитаться о результатах трехдневной сессии центрального комитета. Но никакой критики или хотя бы призывов к тщательному обсуждению не прозвучало. Спросив «Все товарищи согласны?» и не услышав возражений, Кренц перешел к следующему вопросу повестки всего восемь минут спустя, в 15:55.

Никто в зале не понимал, что они утверждают текст, который откроет проход через Стену той же ночью. Никто не упомянул, к примеру, необходимость поставить в известность пограничников. Несмотря на губительный эффект эмиграции на экономику, никто не усомнился в разумности обнародования закона в рабочий день. В 1961 году лидеры ГДР, наоборот, специально выбрали субботний вечер для возведения Стены, чтобы как можно больше людей трудоспособного возраста оказалось в это время дома. Никому, видимо, не пришло в голову, что дата 9 ноября связана с трагическими событиями в истории Германии: это была годовщина гитлеровского Пивного путча и устроенного нацистами масштабного еврейского погрома – так называемой Хрустальной ночи. Словом, никакие признаки не указывали на то, что партийные лидеры осознавали вероятные последствия своих действий, когда одобряли этот текст и тем самым подписывали себе политический смертный приговор. Это была поразительная близорукость, открывшая другое окно возможностей – но уже для мирной революции, а не для правящего режима. В отличие от СЕПГ, демонстранты той ночью не упустят свой шанс.

Вскоре после того, как непродолжительная дискуссия центрального комитета завершилась, партийные органы и отделы Штази начали распространять текст с мелкими поправками, внесенными в него ЦК на заседании, среди районных и прочих подчиненных органов. Когда примерно в 17:45 канцелярия министра юстиции запротоколировала свои возражения с текстом Лаутера, они бы уже не успели возыметь значимых последствий, даже если бы Лаутер отнесся к ним серьезно. Что касается процесса оповещения, то пресс-секретарь правительства Майер действительно получил задание обнародовать текст в 4 часа утра на следующий день, 10 ноября. Однако Кренц вскоре позабыл о собственном распоряжении, что пресс-секретарь правительства, а не партии, должен сделать заявление, или, возможно, он внезапно передумал. Как бы то ни было, эта внезапная перемена сыграла судьбоносную роль, приведя к последнему и важнейшему сбою коммуникации: организованной тем вечером пресс-конференции Шабовски.

Шабовски ненадолго появился в центральном комитете примерно в 17:00. Неизвестно, где именно он был целый день вместо того, чтобы присутствовать на заседании, – там он должен был зачитать объявление, которое подготовил для телевизионного выступления в прямом эфире перед СМИ всего мира в рамках пресс-конференции, назначенной на 18:00. Сам он позже объяснял, что консультировал журналистов. Шабовски не мог похвастать большим опытом участия в прямых эфирах на западный манер. В основном он имел дело с журналистикой «по-восточному», когда партийный лидер просто диктовал тем или иным медиа, что им сообщить об уже произошедших событиях, поэтому держать руку на пульсе событий, разворачивающихся прямо сейчас, не казалось особенно важным. Учитывая подобный опыт, неудивительно, что он считал возможным провести пресс-конференцию для международных СМИ, даже не посетив перед этим заседания центрального комитета.

Когда Шабовски заглянул в зал заседаний с вопросом, что ему сказать репортерам, Кренц вдруг вложил ему в руку составленный четверкой текст, будто бы напрочь забыв о том, что пресс-секретарю правительства Майеру уже поручили выпустить объявление. Кренц позже вспоминал, что, передавая Шабовски текст, он сказал ему, что это будут «новости мирового масштаба». Это представляется маловероятным, поскольку Шабовски даже не потрудился взглянуть на текст до эфира. Как он впоследствии заметил: зачем ему было это делать? Хотя Шабовски не присутствовал при зачитывании вслух текста во время перерыва или на кратком обсуждении во время самого заседания, он спокойно принял бумагу из рук Кренца. Как он позже выразился, «я говорю по-немецки и способен прочесть текст громко и без ошибок», так что подготовка не требовалась. Несмотря на то что ему предстояла короткая поездка до Международного пресс-центра на Моренштрассе и он мог бы взглянуть на текст в машине, он не сделал и этого. Из-за его высокомерия пресс-конференция станет символическим моментом утраты режимом своей способности руководить страной.

Более того, Шабовски едва не забыл прочесть этот текст в прямом эфире. Он начал пресс-конференцию со скучного перечисления списка имен выступавших на заседании в тот день. Местные и зарубежные журналисты, прибывшие в Восточный Берлин, чтобы его послушать, были разочарованы. Петер Бринкман, работавший в Гамбурге журналист западногерманской газеты Bild, приехал на несколько часов раньше, чтобы занять кресло в первом ряду, набросив на него пиджак. Его никто не переложил, хотя из-за огромной толпы слушателей опоздавшим пришлось примоститься у самого края сцены, на которой восседали Шабовски с помощниками, – так что Бринкман сохранил свое место. Но как только пресс-конференция началась, Бринкман подумал, что зря так торопился и даже мог вовсе не приходить. Шабовски, компанию которому на сцене перед собравшейся аудиторией составляли почти всегда молчавшие министр торговли Герхард Байль и члены ЦК Хельга Лабс и Манфред Банашак, сообщал не новости, а лишь бессодержательные резюме недавних партийных дебатов. «Сплошное бла-бла-бла, – вспоминал Бринкман. – Скука смертная».

Том Брокау – американский телеведущий, проделавший ради этой пресс-конференции гораздо больший путь, чем Бринкман, вспоминает, что он отреагировал примерно так же. Несколькими днями ранее Брокау, Джерри Лампрехт (глава отдела иностранных новостей) и Билл Уитли (исполнительный продюсер программы NBC Nightly News) согласились между собой, что последние события в Восточной Германии могут оказаться достаточно интересными и заслуживающими репортажа в прямом эфире. Ранее NBC уже подробно освещала ряд событий в Европе, особенно успех «Солидарности»; после недавних крупных демонстраций в Лейпциге и Восточном Берлине акцент на ГДР представлялся им логичным следующим шагом. Брокау и продюсеры решили, что телеведущий должен поехать в разделенную Германию, но окончательное решение о прямой трансляции они примут, только когда увидят, что смог раскопать Брокау.

Однако ни один из репортажей, что ему удалось сделать с момента приезда в ГДР, не казался достаточно интересным, чтобы пустить его в прямой эфир NBC в США. Брокау и сам понимал, что болтовня Шабовски не годится для прямого эфира: во-первых, репортер слушал перевод в наушниках, во-вторых, он наблюдал в душном зале за другими журналистами – корреспондент Associated Press рядом с ним уже почти спал. Вообще, самим фактом своего присутствия на нескончаемой пресс-конференции Брокау и его съемочная группа были обязаны своему продюсеру Мишель Нойберт – говорящей по-немецки гражданке Великобритании и сотруднице франкфуртского бюро NBC. В ее обязанности входило организовывать интервью для Брокау в его европейских поездках, и она забронировала ему время для интервью с Шабовски, потому что он худо-бедно изъяснялся по-английски. Для этого она приложила немало сил. Нойберт целыми днями пыталась переговорить с Шабовски и добилась своего, когда он согласился дать NBC эксклюзивное интервью сразу после пресс-конференции 9 ноября. Итак, она, Брокау, правая рука Брокау Марк Казнец, а также звуко– и видеооператоры NBC находились там не столько ради самой пресс-конференции, сколько ради последующего разговора с Шабовски. Она уже разместила вторую съемочную группу, которая приготовилась начать запись, в отдельной комнате. Но пока они терпели скучную пресс-конференцию как прелюдию к интервью, Нойберт начала сомневаться, смогут ли они вытянуть из Шабовски хоть что-нибудь полезное.

Внезапно Нойберт насторожилась. Итальянский журналист Риккардо Эрман спросил Шабовски о новых правилах, в соответствии с которыми граждане ГДР имеют право совершать поездки в капиталистические страны. Многословный ответ Шабовски на немецком был вовсе не тем, чего ожидала Нойберт. Шабовски начал отвечать так же расплывчато, как и на все предыдущие вопросы, часто делая паузы и вставляя немецкий эквивалент междометия «эм»: «Мы знаем об этой тенденции среди населения, об этой потребности населения путешествовать или уехать… И… эм… мы намерены… провести многостороннее обновление общества… эм… с тем, чтобы достичь, благодаря многим этим элементам… эм… того, чтобы люди не считали себя обязанными справляться с их личными проблемами именно таким способом». За этим последовало еще немало пространных высказываний на тему обновления общества и множество «эм». Однако затем Шабовски добавил: «В общем, сегодня, насколько я знаю… было принято решение». Он бросил взгляд вбок на своих подчиненных, сидевших рядом с ним на сцене, как будто ожидая подтверждения, но они никак не отреагировали.

Между паузами и «эм» Шабовски продолжал говорить, что партия решила «издать закон, который позволит любому гражданину… эмигрировать». Сейчас, сказал Шабовски, он зачитает текст новых правил, как только найдет его. Он принялся рыться в толстой стопке бумаг. Теперь не только Нойберт, но и немецкоговорящий звукооператор NBC Хайнрих Уоллинг выглядел ошарашенным. Брокау вопросительно посмотрел на Уоллинга, и тот прошептал ему по-английски: «Это конец холодной войны». Через десять дней в колонке газеты New York Times Брокау вспоминал свое изумление. Это было настолько поразительно, словно «некая инопланетная сила» из космоса захватила весь зал, писал он.

Тут же разразился шквал вопросов на немецком языке. «Без паспорта? Без паспорта?» – кричал один репортер. «Когда это вступает в силу?» – кричал другой. Этот неконтролируемый всплеск эмоций явно раздражал Шабовски и сбивал его с толку. Пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, он в смятении начал говорить толпе: «Итак, товарищи!», однако обращение «товарищи» годилось для других членов партии, но никак не для мировых СМИ. Отвлекшись на поиск текста среди своих бумаг, он по ошибке заявил журналистам, что им уже раздали копии.

Шабовски все очевиднее раздражался, продолжая ворошить свои бумаги, и лишь благодаря помощи референта смог наконец отыскать текст, составленный группой четырех чиновников. Словно решив наверстать упущенное время, он начал очень быстро читать текст вслух. Изумленные журналисты слушали, как он произносит слова с такой скоростью, что их едва удавалось разобрать: «Допускается подача заявок на частные поездки в зарубежные страны без предъявления обоснований – причин поездки – или связей с родственниками. Разрешения будут выдаваться в кратчайшие сроки». Иными словами, этот текст, вопреки предисловию Шабовски, касался не только эмиграции, но и частных путешествий и коротких поездок. Некоторые репортеры в зале, не в силах сдержаться, стали перебивать Шабовски. Один снова спросил про паспорт. Шабовски снова не ответил. Безостановочно посыпались другие вопросы. Бринкман выкрикнул по-настоящему принципиальный вопрос: «Когда это вступает в силу?» Шабовски пробежался взглядом по незнакомому тексту и наткнулся на слово «немедленно».

Теперь Брокау, его съемочная группа и остальные собравшиеся сконцентрировали на Шабовски все свое внимание. В частности, журналистам телеграфных агентств (например, корреспонденту Associated Press рядом с Брокау) требовалось во что бы то ни стало первыми сообщить важные новости, а эти новости казались действительно сенсационными. Некоторые репортеры покинули зал, пока Шабовски еще говорил. Журналисты, у которых не было ранних прототипов сотового телефона или же редакции поблизости, хотели первыми попасть в телефонную кабинку восточноберлинского пресс-центра. Их оказалось немного, и за ними наблюдал смотритель, который, как все знали, должен был подать сигнал Штази, прежде чем дать корреспондентам доступ к телефонным линиям. Драгоценное время тратилось на ожидание, пока Штази подготовит свою записывающую аппаратуру. Брокау и его группе повезло – в их автомобиле имелся телефон, который, в отличие от прототипов мобильных, отлично работал. Настроение команды NBC внезапно изменилось: они уже не с ужасом ждали забронированное интервью с Шабовски, а с нетерпением его предвкушали. Это будет эксклюзив, который хотели бы заполучить все. Нойберт начала про себя планировать, как им поскорее выйти из аудитории и подготовиться к беседе.

Раздавались новые вопросы, например: «Касается ли это Западного Берлина?» Шабовски не ответил. Вопрос прозвучал снова. Шабовски неохотно взглянул на текст еще раз и к своему удивлению обнаружил в нем слова «Берлин (Западный)». Взволнованный и удивленный, он подтвердил, что это объявление относится и к Западному Берлину. Это вызвало еще больше вопросов, которые журналисты выкрикивали, заглушая друг друга.

Наконец Дэниел Джонсон – зарубежный корреспондент из британской Daily Telegraph – встал и громко спросил: «Что теперь будет с Берлинской стеной?» Внезапно комната погрузилась в тишину: все с нетерпением ждали ответа, но вместо него тянулось долгое и напряженное молчание. Казалось, будто Шабовски вдруг утратил дар речи. Наконец член восточногерманского Политбюро прервал томительную паузу следующими словами: «Мне напомнили, что уже семь часов вечера. Это последний вопрос, да, прошу отнестись с пониманием!» Затем Шабовски неожиданно попытался связать статус Стены с мучительно медленным процессом разоружения, заявив, что вопросы насчет границы «определенно будут решаться положительно, если ФРГ и НАТО выполнят свои обязательства и осуществят разоружение, подобно тому как ГДР и другие социалистические страны уже сделали некоторые предварительные шаги». Это сбивчивое заявление повисло в воздухе, Джонсон и остальные все еще ждали ответа на вопрос о Стене, а Шабовски отрывисто сказал «Всем большое спасибо!» и закончил пресс-конференцию. На часах было 19:00:54. Он намеренно завершил пресс-конференцию, не определив судьбу Берлинской стены. Эта задача в результате была оставлена участникам мирной революции, случившейся той же ночью.

В тот самый момент мэр Западного Берлина Вальтер Момпер находился по свою сторону Берлинской стены. Он был на восемнадцатом этаже здания Шпрингера – возвышавшегося над Стеной небоскреба, построенного издателем-антикоммунистом Акселем Шпрингером. Момпера пригласили туда на церемонию вручения наград победителям автомобильного конкурса «Золотой руль», учрежденного издательской группой Шпрингера. Чуть раньше до него дошел слух о том, что центральный комитет на своем заседании в Восточном Берлине обсуждает тему заграничных поездок. Но в последнее время подобные слова звучали не раз, и все они оказывались неправдой, поэтому, как позже вспоминал мэр, в очередном слухе он тоже усомнился. Момпер был настроен столь скептически, что, упомянув между делом об этой информации ответственному за транспорт в Западном Берлине, о слухе он совсем забыл. Эта новость неожиданно напомнила о себе, когда одновременно водитель Момпера и Бруно Вальтер – редактор входившей в группу Шпрингера газеты Berliner Morgenpost – ворвались в церемониальный зал и подбежали к мэру. Водитель сообщил, что телефон в его машине звонит не переставая; редактор же, который пропустил церемонию, чтобы посмотреть пресс-конференцию Шабовски в прямом эфире по телевизору в офисе внизу, рассказал мэру о том, что он услышал.

Сначала Момпер решил пойти в офис Вальтера и посмотреть запись пресс-конференции. Мэр не переставая ходил вдоль окна и смотрел на Стену внизу. Вечерний туман отражал лившийся из окон яркий свет. Было примерно 19:15, 9 ноября, и Момперу было очевидным, что «все выглядело так же, как и всегда». Позже он вспоминал, как думал об «этой холодной полосе, причине нашего немецкого несчастья», и о том, что она не подает никаких признаков перемен. В тот момент Момпер ничуть не сомневался, что любая «попытка бежать» через Стену «была бы, как и раньше, самоубийственной».

Изучив возможные варианты, вскоре мэр составил план действий. Он не вполне понимал, что означала пресс-конференция Шабовски, но решил остаток ночи руководствоваться принципом «так, словно». Действуй так, словно передвижение через Стену открыто. Действуй так, словно самым естественным для берлинцев было бы праздновать воссоединение. Действуй так, словно главные проблемы (например, каким транспортом воспользуются восточные берлинцы, очутившиеся на Западе) стали совершенно рутинными. Мэр осознал, насколько полезным было обсуждение подобных моментов с коллегами, когда они размышляли о пространных замечаниях Шабовски, сделанных им 29 октября, и о том, близится ли «День Икс». Теперь те размышления помогут ему известить СМИ и придать вес его будущим высказываниям. Словом, Момпер планировал действовать так, словно он был уверен, что граница открыта и осталось уладить лишь практические вопросы, в результате чего правящему режиму ГДР стало бы очень сложно аннулировать заявления Шабовски.

Чтобы реализовать этот план, Момпер направился прямиком в студию SFB – западноберлинского телеканала, на котором работал Ян. Мэра сопровождала полицейская машина с сиренами и мигалкой. Добравшись до студии и попав в прямой эфир, Момпер объявил – со спокойствием, совсем не отвечавшим его внутреннему состоянию, – что ночь, о которой разделенный Берлин мечтал целых двадцать восемь лет, настала. Не вдаваясь в подробности, которые все равно были ему неизвестны, он сухо рассказал о возможностях использования общественного транспорта. Он призвал восточных немцев оставить свои автомобили дома и поехать на автобусах и поездах. Момпер рассчитывал, что его комментарии достигнут необычайно широкой аудитории как в Восточном, так и в Западном Берлине – благодаря важному футбольному матчу, который все должны были посмотреть. Он продолжал говорить в таком ключе некоторое время, думая при этом: «Просто действуй “так, словно”, и это усилит давление» на режим ГДР.

Тем временем по другую сторону Стены, слушая выступление Шабовски по телевизору в советском посольстве, Максимычев чувствовал себя так, словно восточные немцы вонзили ему нож в спину. У него на уме было свое «так, словно». Эти восточные немцы ведут себя «так, словно» они вправе решать судьбу Берлинской стены, гневно подумал он; такого права им уж точно никто не давал. «Прежде никто ни словом не обмолвился о Западном Берлине», – сетовал впоследствии Максимычев. Ярость овладевала им. Как мог этот Шабовски без разрешения Советского Союза посметь сказать, что текст касается границ Западного Берлина? Что теперь должно делать его посольство? Что подумают западные союзники?

Остальные три оккупационные державы в разделенной Германии – Великобритания, Франция и США – удивились ничуть не меньше СССР. Новости застигли Роберта Корбетта – британского коменданта – на шикарной вечеринке в честь пятидесятилетия главы западноберлинской радиостанции. Премьер-министр Маргарет Тэтчер точно была бы не в восторге. Писали, что осенью 1989 года она поделилась своим беспокойством насчет событий в разделенной Германии с президентом Польши Войцехом Ярузельским, добавив, что «объединение абсолютно неприемлемо. Нельзя допустить аншлюс, иначе ФРГ поглотит и Австрию».

В Вашингтоне госсекретарь Джеймс Бейкер как раз обедал с президентом Филиппин Корасон Акино в Государственном департаменте, когда секретарь подал ему записку с удивительной новостью: «Правительство ГДР только что объявило о том, что оно полностью открывает свои границы с Западом. Следствием этого заявления является полная свобода передвижения граждан через нынешние границы между Восточной Германией и Западной Германией». Бейкер произнес спонтанный тост, и, как только представился момент вежливо удалиться, он помчался в Белый дом, чтобы обсудить эту ситуацию с президентом Джорджем Бушем-старшим.

Буш, занятый подготовкой к правительственному ужину с Акино и поездке в Техас для участия в празднованиях в честь предстоявшего Дня ветеранов, все же успел найти время и поговорить с журналистами. Он прочел заранее подготовленное заявление, сказав, что приветствует «решение руководства Восточной Германии открыть свои границы», но подчеркнул, насколько важно сохранять хладнокровие. Как позже сообщала Лесли Шталь в вечерних новостях CBS, «президент Буш сегодня прошел по тонкой грани между своей осторожной политикой по отношению к Восточной Европе» и упоением триумфом. «Меньше всего ему хотелось бы спровоцировать взрыв перемен и провозглашать победу». Буш дал понять, что «Белый дом не собирается злорадствовать по поводу событий в Восточной Германии. Господин Буш даже посоветовал гражданам ГДР не покидать своей страны». Телесеть показала, как Шталь сказала Бушу: «Вы не выглядите ликующим, и хочется спросить, не оттого ли это, что вы думаете о проблемах?» Буш ответил: «Я не слишком эмоциональный человек». Так совпало, что в тот же день президент получил сообщение от журналиста Тима Рассерта о том, что NBC вскоре огласит результаты опроса общественного мнения о популярности президента. Этот опрос показывал, что в ноябре 1989 года у Буша был рейтинг одобрения выше, чем у его предшественника Рональда Рейгана. Вероятно, Буш считал это подтверждением верности осторожного подхода к внешней политике.

Пожалуй, в самом неловком положении из-за заявления Шабовски из всех лидеров оказался Гельмут Коль. Если бы хоть кто-то в Бонне имел представление о важности событий в Восточном Берлине, Коль и множество сотрудников его администрации не уехали бы 9 ноября в Польшу с важным и продолжительным визитом, приуроченным к пятидесятой годовщине начала Второй мировой войны. Но они ничего не подозревали, поэтому канцлер ФРГ и его огромная свита прибыли в Польшу, как и было запланировано, в 15:00 – к началу мероприятий, которые должны были продлиться до 14 ноября. Лучшие западногерманские корреспонденты также сопровождали канцлера, в результате чего они лишили себя возможности сделать репортаж о неожиданных событиях в разделенном Берлине.

График визита канцлера в Польшу включал не только правительственный ужин и многочисленные мероприятия в Варшаве, но и поездки по стране на протяжении нескольких дней. Коль хотел продемонстрировать своим продолжительным визитом, что немцы и поляки перевернули страницу трагического прошлого и что Бонн поддержит Варшаву на ее пути к новому, более демократическому будущему. Как Коль объяснял президенту Франции Франсуа Миттерану за три дня до поездки, он планировал предложить Польше «масштабную экономическую и финансовую программу помощи».

По прибытии канцлер побеседовал с Тадеушем Мазовецким – бывшим активистом «Солидарности» и новым премьер-министром. В 18:05 Коль встретился с лидером «Солидарности» и лауреатом Нобелевской премии Лехом Валенсой. Польша и Германия находятся в одном часовом поясе, и Коль и Валенса общались как раз во время пресс-конференции Шабовски в Восточном Берлине. Валенса удивил Коля, спросив, что может означать для Польши открытие передвижения через Стену. Это был чисто гипотетический вопрос, потому что новостей о пресс-конференции они в ходе своего разговора не получали. Коль отмахнулся от этой идеи, но заметил, что правящему режиму ГДР явно осталось недолго. Жестокий бескомпромиссный курс Хонеккера был обречен на провал, добавил он. Если бы Хонеккер на два года раньше разрешил свободные выборы, размышлял Коль, то его партия могла бы и выжить; теперь уже было слишком поздно. Валенса стоял на своем и выразил опасение о вероятности «революционного хаоса» в ГДР и того, что это задвинет проблемы самой Польши на второй план. Коль же сохранял невозмутимость. В ответ он указал на позитивный фактор мирного течения протеста в Восточной Германии, сказав, что хотя недавние демонстрации в ГДР собрали свыше полумиллиона участников, «ни одно окно не было разбито. Это действительно примечательно». Однако Валенса не унимался со своими вопросами и опасениями. Когда они завершили беседу и Коль уехал, чтобы подготовиться к правительственному ужину в 20:30, новости о заявлениях Шабовски начали распространяться не только в разделенной Германии, но и в Польше.

Коль и большинство его советников находились на разных встречах в Варшаве и не смотрели Шабовски по телевизору. Эдуард Аккерман – советник канцлера по связям со СМИ – и Йоахим Биттерлих – советник по Западной Европе – были среди немногих, кто остались в Бонне. В отличие от Коля и его помощников в Варшаве, Аккерман и Биттерлих могли посмотреть пресс-конференцию Шабовски. Аккерман позвонил в Варшаву и сказал, что ему нужно переговорить с самим канцлером, как только закончится ужин.

За ужином Мазовецкий произнес речь, в которой были поразительно своевременные слова «Мы живем в эпоху прорывов». Сразу после ужина Коль смог наконец связаться с Бонном. «Господин канцлер, пока мы говорим, падает Стена!» – объявил Аккерман в присутствии Биттерлиха. Коль отреагировал скептически: «Вы уверены?» Помощник ответил, что да, он уверен, потому что ему уже доложили о восточных берлинцах, перешедших на западную сторону. Коль все равно сомневался и начал спрашивать, кто там еще с Аккерманом и не воспользовались ли они случаем, чтобы выпить на рабочем месте. Помощники заверили его, что нет, они не выпивают, и согласились держать босса в курсе. В Варшаве невозможно было принимать сигнал западногерманских телеканалов, даже в посольстве ФРГ, поэтому канцлеру пришлось полагаться на телефонные звонки из Бонна, но даже этот источник информации представлялся не слишком надежным. Наземные телефонные линии в гостевом доме, где их разместили, вероятно, прослушивались. Советник Коля по внешней политике, Хорст Тельчик, также находившийся в Варшаве, вспомнил, что кроме этой линии у них есть только старый полевой телефон, какой использовали военные, но он устарел и им едва ли удалось бы воспользоваться.

Зато у них была бутылка крымского игристого вина – советской вариации шампанского. Это был приветственный подарок от поляков, который поставили в гостевом доме специально к их приезду. Тельчик и Юлиана Вебер – референт Коля – решили угоститься и отметить новость, но Коль воздержался. Тельчик потом вспоминал, что канцлер как будто слегка отключился от происходящего. Вскоре Коль решил сделать решительный шаг и прервать государственный визит ради недолгого возвращения на Запад. Сначала он намеревался заехать только в свой кабинет в Бонне, где у него имелся доступ к защищенной линии связи, но вскоре стало ясно, что ему придется остановиться еще и в Западном Берлине, потому что местные политики запланировали публичное мероприятие на 10 ноября, и общественность решила бы, что Коль перестал руководить страной, если бы оно прошло без него.

Тельчик точно был не единственным, кто потянулся к бутылке, чтобы отпраздновать. В Западном Берлине, чуть позже 20:00, Альбрехт Рау – владелец кафе прямо напротив Чекпойнта Чарли – понес поднос с бутылкой игристого вина, бокалами и чашками дымящегося кофе восточногерманским пограничникам по ту сторону КПП. Долгое время они были его неприступными соседями. Теперь же, в сопровождении гостей своего кафе, Рау решил, что настало время с ними познакомиться. Пограничники пришли в изумление и заметно нервничали. Сказав, что им нельзя пить на дежурстве, они отказались от предложения Рау. Тогда владелец кафе и его компаньоны произнесли «До дна!», но пограничники настояли на том, что свои напитки они попробуют в кафе, а не на пограничном переходе. Когда вся эта группа развернулась и вышла с Чекпойнта Чарли, всё еще с напитками в руках, их неожиданно ослепили вспышки фотокамер. Журналисты, только что приехавшие к западной стороне пропускного пункта, по ошибке приняли этих людей с шампанским за восточных немцев, празднующих новообретенную возможность перейти через Стену и оказаться на Западе. Один фотограф, работавший на телеграфное агентство DPA, отправил фотографию «восточных немцев» в свое агентство незадолго до 20:00, создав тем самым ложное впечатление, будто бы граждане ГДР уже уезжают, и, возможно, именно это ввело в заблуждение Аккермана.

На самом деле еще несколько часов после окончания пресс-конференции Шабовски не было никаких несанкционированных выходов за границу Восточного Берлина. Было совершенно неясно, что произойдет дальше. Режим все еще защищался своей последней баррикадой – Берлинской стеной, со всеми ее укреплениями и солдатами. Для того чтобы убрать ее, потребуется что-то посерьезнее провальной пресс-конференции. Нужна будет уверенность журналистов в добытой информации, смелость диссидентов, готовых им поверить, и смятение пограничников. Решения, принятые под колоссальным давлением прямо у Стены, определят 9 ноября исход противостояния.

Часть III

Испытание воли у Стены

Глава 6

Революция – в телеэфире

Когда конференция Гюнтера Шабовски завершилась, собравшиеся в зале журналисты пытались понять, что вообще произошло. Дело в том, что они не получили своих экземпляров текста, хотя Шабовски по ошибке заявил об этом на камеру. И репортеры – особенно телетайпных агентств, которым требовалось отправить новости немедленно, – решая, о чем именно рассказать, вынуждены были полагаться исключительно на путаные заявления Шабовски, сделанные им на последних минутах пресс-конференции.

Неудивительно, что поначалу их версии сильно различались. Первое сообщение поступило с новостной ленты Reuters в 19:02 – в этот момент журналисты в конференц-зале еще толпились у сцены в надежде получить хоть какие-то объяснения от Шабовски. «Выезд из ГДР с этого момента возможен через все пограничные пропускные пункты», – отчиталось Reuters, вскоре сопроводив это более длинным сообщением, в котором говорилось, что «граждане ГДР, желающие уехать, могут с этого момента использовать все пограничные переходы… тем, кто хочет уехать, теперь не обязательно делать это в объезд через Чехословакию. Ответственным офицерам полиции поручено выдавать визы для эмиграции незамедлительно». В 19:04 западногерманская телетайпная служба объявила о том, что «прямо с этого момента» жители ГДР могут выходить «непосредственно через все пропускные пункты между ГДР и ФРГ». Одновременно ADN – восточногерманское новостное агентство – опубликовало текст группы четырех. Сотрудники ADN, видимо, решили, что если Шабовски проигнорировал запрет на обнародование новости до четырех часов утра 10 ноября, то и они могут сделать то же самое. Вскоре к ним присоединилось и Associated Press, которое в 19:05 объявило, что «ГДР открыла границы».

Похоже, что телевизионные каналы начали транслировать свои репортажи c 19:17. Первое крупное шоу вечерних новостей, показанное после пресс-конференции западногерманской сетью ZDF, почему-то решило рассказать о выступлении Шабовски только в шестом по счету информационном блоке. После первых пяти сюжетов ZDF сообщила, что «с этого момента гражданам ГДР разрешается переходить границу на всех пропускных пунктах между ГДР и Федеративной Республикой Германии. В результате этого решения сегодня вступило в силу временное правило, которое будет действовать до принятия нового закона о заграничных поездках». Их конкуренты, крупная западногерманская телесеть ARD, в 20:00 проинформировали своих зрителей о том, что «объезд» через Чехословакию стал излишним, а Стена теперь «должна быть проницаемой». Новость об этом плавно перетекла в длинный репортаж о визите канцлера Гельмута Коля в Польшу, который, очевидно, планировался в качестве главного вечернего сюжета.

Несмотря на свои репортажи, журналисты тогда еще не понимали, что происходит на самом деле. Штази вело наблюдение за иностранными журналистами, и их растерянность отразилась и в министерских отчетах. Например, в 19:17 один телерепортер позвонил в свой офис в Кельне и сказал, что Шабовски, «вероятно, сам не знал, что объявляет». Журналист и его собеседник сошлись на том, что новые правила касаются исключительно эмигрантов, но не всех, кому захочется путешествовать. Кельнское руководство предложило этому репортеру на всякий случай «держать съемочную группу наготове».

Тем временем в Международном пресс-центре Том Брокау, Марк Казнец и Мишель Нойберт поспешили в боковую комнату, где все уже было готово к разговору Брокау с Шабовски один на один. Они надеялись, что, несмотря на хаос, воцарившийся в главном зале пресс-центра, восточногерманский политик сдержит слово и даст им эксклюзивное интервью. К счастью для них, Шабовски тоже хотел покинуть зал как можно скорее. Один англоговорящий журналист пробился вперед и пытался убедить Шабовски перевести содержание новых правил на английский язык. Пребывавший в смятении Шабовски отказался это сделать, признавшись: «Мне слишком трудно выразить это по-английски». Перемолвившись еще парой слов с толпой распихивающих друг друга журналистов, Шабовски поднял вверх руки и сказал, что ему нужно ехать обратно в центральный комитет, поэтому, «пожалуйста, позвольте мне уйти». На самом деле он собирался выйти из зала, дать Брокау обещанное интервью и отправиться домой, но, судя по всему, для убедительности решил сказать, что ему необходимо вернуться к работе.

Работая локтями, Шабовски наконец смог попасть в боковую комнату, где его ждали Брокау, Казнец, Нойберт и съемочная группа NBC. Когда он вошел, Нойберт собственной спиной забаррикадировала дверь, чтобы не пустить других журналистов, пытавшихся прорваться к ним на протяжении всего приблизительно десятиминутного интервью. Брокау сразу же стал задавать члену Политбюро вопросы, интересовавшие всех журналистов: «Господин Шабовски, я правильно понимаю: граждане ГДР могут покинуть страну через любой пропускной пункт, на свое усмотрение, по личным причинам? Им больше не обязательно ездить через третью страну?» На ломаном английском Шабовски ответил: «Эм… их больше ничто не вынуждает покидать ГДР через… эм, эм… транзитом, эм, через другую страну». Брокау попробовал еще раз: «Могут ли они пройти через Берлинскую стену на каком-то из КПП?» «Они могут пересечь границу», – ответил Шабовски. Брокау продолжил: «И свободно ехать за рубеж?» Шабовски ответил: «Да, конечно. – И затем добавил: – Это не вопрос туризма. Это разрешение покинуть ГДР».

Шабовски владел английским не настолько хорошо, чтобы справиться с задачей обсуждения условий новых правил, – в чем он сам только что признался в главном зале. Брокау и находившиеся в одной комнате с ним продюсеры – Казнец и Нойберт – должны были очень быстро решить, как им интерпретировать ответы Шабовски. Только что на вопрос о том, означают ли его слова свободу передвижения для восточных немцев, он ответил на камеру: «Да, конечно». Кроме того, он подтвердил, что восточные немцы могут «переходить через границу». Вдобавок Шабовски ранее во время пресс-конференции сказал (на камеру), что обсуждаемая граница включает и участок вокруг Западного Берлина. Присутствовавшие журналисты, разумеется, не могли знать, что Шабовски не ознакомился с текстом, составленным четырьмя чиновниками. Приняв его комментарии за чистую монету, можно было сделать вывод, что свобода заграничных поездок теперь касается как ГДР вообще, так и Восточного Берлина в частности. Об этом и решили сообщить в своем репортаже Брокау и его команда. Однако в первом эфире Брокау заявил – корректнее и точнее, чем некоторые немецкоязычные журналисты, – что новые правила пересечения границы требуют заблаговременного оформления виз.

После короткого интервью, несмотря на слова о том, что ему нужно вернуться к работе в центральном комитете, уставший Шабовски прошел к своей машине с шофером и попросил отвезти его домой. Он жил в закрытом лесном поселке Вандлиц на территории Восточного Берлина, построенном специально для партийной элиты и надежно защищенном от остального населения. Семья Шабовски жила на одной улице с Мильке, в доме номер 19. Много лет спустя Шабовски вспоминал, что, когда машина привезла его домой тем вечером, в окнах домов почти нигде не горел свет. Он предположил, что руководители партии даже не смотрели его пресс-конференцию.

В отличие от него, Брокау, Казнец и Нойберт вышли из комнаты и в сильном возбуждении направились к ожидавшей их машине. Другие журналисты, видевшие, как они выходят из комнаты после общения с Шабовски, прокричали им: «Это правда?» Практически на бегу, стараясь не отстать от продюсеров, Брокау торопливо бросил через плечо: «Это правда, Стене конец». Комментарии Брокау имели особый вес, ведь тем вечером он единственный получил шанс добиться наедине разъяснений от Шабовски. Его слова придали уверенности другим репортерам, немедленно связавшимся со своими редакторами и телекомпаниями.

Вскоре Брокау и его продюсеры нашли своего водителя и, воспользовавшись телефоном в машине, позвонили в Нью-Йорк. Телесеть решила, что Брокау расскажет самые свежие новости по телефону, ведь до программы Nightly News оставалось еще около пяти часов. Казнец стоял снаружи машины и следил за тем, чтобы никто не помешал Брокау, который по телефону в прямом эфире NBC давал краткое резюме пресс-конференции. Применявшиеся тогда технологии не позволяли одновременно показывать еще и живую картинку. Для этого требовалось «окно связи со спутником» – забронированное время для использования спутника, но его нужно было вносить в расписание заранее. NBC зарезервировала окно для потенциального прямого репортажа из Западного Берлина в программе Nightly News, однако она должна была начаться только в 00:30 по берлинскому времени, или в 18:30 по североамериканскому восточному времени.

Чтобы вести репортаж из Западного Берлина в том месте, где Стена проходила непосредственно перед Бранденбургскими воротами, NBC получила все необходимые для работы в городе разрешения. Глава отдела зарубежных новостей NBC Джерри Лампрехт проинструктировал членов команды Nightly News получить допуск и как следует подготовить площадку. За процесс отвечала Мэрилин Гелефски, и к вечеру 9 ноября платформа размером шесть на шесть метров была уже готова. Предвидя, что эфир придется вести глубокой ночью, они установили мощные прожекторы, известные среди профессионалов как HMI. Лампрехт и Гелефски даже заказали подъемник, чтобы телеоператоры, если потребуется, могли снимать происходящее по другую сторону Стены за спиной Брокау. В их распоряжении имелись и небольшие трейлеры с оборудованием для монтажа видеосюжета на месте.

Их площадка оказалась настолько идеально подготовленной, что любители теорий заговора позже предполагали, будто NBC наверняка заранее получила инсайдерскую информацию о скором падении Стены, – но все сотрудники NBC, присутствовавшие там в ту ночь, это отрицают. Просто все оборудование программы Nightly News находилось в состоянии готовности; на момент начала пресс-конференции Шабовски окончательное решение о прямом эфире из Западного Берлина еще не было принято. Чуть раньше в тот же день Брокау даже извинился перед Гелефски, сказав, что вся ее напряженная работа наверняка окажется напрасной, поскольку давать прямой эфир от Берлинской стены в Nightly News не будет никакого смысла. Он жаловался Шерил Гоулд – старшему продюсеру, которая координировала передачу из аппаратной NBC в Нью-Йорке, – что «мы проделали такой путь, а здесь ничего особенного не происходит».

Однако после интервью с Шабовски Брокау и вся съемочная группа поняли, что окно связи со спутником и их площадка вдруг стали бесценными. Их телесеть единственной из всех мировых СМИ так тщательно подготовилась к съемке, да еще и заняла место напротив впечатляющей достопримечательности. Теперь они наверняка должны были получить добро на живой репортаж для Nightly News. Команда Брокау вернулась из Восточного Берлина через Чекпойнт Чарли к своей площадке у Стены рядом с Бранденбургскими воротами. Наблюдая за съемочной группой с восточной стороны Стены, агенты Штази зафиксировали, что прожекторы NBC включились в 19:50 – началась подготовка к эфиру.

Оставалась одна серьезная проблема: пока что не было видно, чтобы восточные немцы проходили или перелезали через Стену. Казнец вспоминал, как из-за этого у него «сводило желудок». Брокау уже объявил в эфире NBC, что передвижение через Стену откроется, и поэтому телесеть приняла решение вести прямую трансляцию из Западного Берлина. В этой трансляции им явно требовалось показать, как люди переходят на другую сторону Стены, и именно Казнец отвечал за то, чтобы работавшие под его началом телеоператоры нашли такие кадры и передали их в Нью-Йорк. Время шло, и Уитли – исполнительный продюсер программы – то и дело спрашивал: «Когда же у нас будет картинка?» Отвечая, что «все будет», Казнец пытался понять, что же ему делать.

Он точно не был единственным, кто в те минуты напряженно размышлял, как поступить. Этот же вопрос мучил и восточных немцев, дежуривших той ночью вдоль Берлинской стены, особенно на крупнейшем внутригородском КПП на Борнхольмер-штрассе. «Контрольная территория» (как ее называло Штази) пограничного перехода на севере разделенного города занимала участок примерно 210 на 120 метров и представляла собой комплекс сбитых в кучу зданий, фортификационных сооружений, дорог, проходов и ворот.

На Борнхольмере работали с разными типами выезжающих. Жители Западного Берлина и Западной Германии проходили КПП, чтобы попадать с Запада на Восток и обратно, а обладатели дипломатического статуса пользовались особыми автомобильными полосами, сокращавшими их время ожидания. Ко всему прочему, эти полосы позволили (на некоторое время) повару из посольства Швейцарии в Восточном Берлине обустроить себе личную «любовную переправу». Он регулярно возил подружку через КПП Борнхольмер в багажнике машины, чтобы вместе проводить ночи в Западном Берлине. У сотрудников КПП возникли подозрения, но они не знали, пользуется ли повар дипломатическим иммунитетом, – то есть не были уверены, имеют ли право обыскать багажник его машины. Тогда за дело взялась контора. Внутреннее расследование пришло к выводу, что на повара дипломатический иммунитет не распространяется, и в следующий раз, когда они попытались выехать на Запад, повара выволокли из машины, а подружку – из багажника.

Пресс-конференция Шабовски поставила персонал Борнхольмера в особенно трудное положение, поскольку, несмотря на размер и мощные укрепления этого пограничного перехода, он не очень удачно располагался – по крайней мере, с точки зрения восточногерманского режима. До него было легко добраться: Борнхольмер построили рядом с Шёнхаузер-аллее – главной осью (в том числе и для общественного транспорта) Восточного Берлина, соединявшей КПП с центром города. Кроме того, Борнхольмер соседствовал с жилым районом Пренцлауэр-Берг, где проживало большое количество «враждебных несогласных элементов» – таких как Арам Радомски и Зигги Шефке.

Двое «враждебных несогласных» мужчин действительно направлялись к пограничному переходу в тот вечер. Радомски посмотрел пресс-конференцию Шабовски в прямом эфире в квартире своей подружки на Метцерштрассе в Пренцлауэр-Берге. После первых минут ей стало так скучно, что она ушла заниматься другими делами. Радомски, однако, продолжал смотреть. «Арам, выключи телевизор, все это чушь», – прокричала она ему из другой комнаты. Но Радомски не согласился, ответив: «Погоди, тут что-то новенькое… Я пока не знаю, что именно». Не обращая внимания на возражения подруги, Радомски смотрел, как Шабовски мямлит невразумительный текст про эмиграцию. Когда пресс-конференция неожиданно закончилась, Радомски решил выяснить, что конкретно имел в виду Шабовски, когда сказал «немедленно». Безуспешно попытавшись убедить девушку пойти с ним, он направился в пивную Metzer Eck, где часто встречались Радомски, Шефке и их друзья.

Этот аэрофотоснимок КПП на Борнхольмер-штрассе сделан Штази примерно в 1985 году. Западный Берлин – сверху за мостом. Сам пропускной пункт представляет собой большой обнесенный стенами комплекс в центре фотографии. Он включает несколько заграждений, фонари, служебные постройки, а слева – пронумерованные полосы для проверяемых автомобилей (MfS, из досье HA XXII 5724/2, 34, выставлялась на Борнхольмер-штрассе в 2013 году; фотография автора).

Шефке действительно уже сидел там и пил пиво со своей компанией. Радомски воскликнул: «Хорошо, что вы здесь. Надо срочно ехать к КПП на Борнхольмер-штрассе!» Все в баре подумали, что Радомски сошел с ума, но Шефке доверял его интуиции, хотя сам и не смотрел пресс-конференцию. Двое друзей поспешили к выходу, попрощавшись с присутствующими словами «Если через два часа не вернемся, значит, мы на Западе». Те в ответ только посмеялись над такой степенью самообольщения. По пути к Борнхольмер-штрассе Радомски и Шефке ненадолго зашли к последнему в его квартиру на Готландштрассе, чтобы захватить из заначки западногерманскую валюту – на всякий случай. Затем они проехали на машине небольшой отрезок до Борнхольмер-штрассе и припарковали автомобиль на ближайшей улице, не подозревая, как нескоро они снова его увидят.

КПП Борнхольмер превратился в гигантский магнит, подобно церкви Святого Николая месяц назад, – и притягивал он не только берлинцев. Катрин Хаттенхауэр тоже направлялась к Борнхольмер-штрассе. Девятого октября она сидела в одиночной камере в Лейпциге, гадая, танки ли это шумят на улице и ждет ли ее расстрел. Новости о происходившем снаружи распространялись по тюрьме с помощью перестука и стаканчиков для зубных щеток, которые прикладывали к стенам вместо стетоскопа. Той ночью по тюремным коридорам эхом начал разноситься смех – хотя смеяться заключенным строго запрещалось. Через несколько дней Хаттенхауэр без объяснений освободили, предупредив, что отныне ей запрещено выезжать за пределы города. Проигнорировав запрет, в ноябре Хаттенхауэр села на поезд, чтобы повидаться с друзьями в Восточном Берлине. Она собиралась отмечать с ними свой день рождения до самого утра: 10 ноября 1989 года ей исполнялся двадцать один год. Вечером девятого числа они пошли в бар неподалеку от пограничного перехода на Борнхольмер-штрассе и начали праздновать. Но вечеринка приняла неожиданный оборот, как только они услышали о пресс-конференции Шабовски. Хотя новости достигли их позже, чем Радомски и Шефке, у Хаттенхауэр и ее берлинских друзей возникла та же идея: пойти к КПП Борнхольмер – ближайшему пограничному переходу – и посмотреть, какие возможности им открываются в этот вечер.

Составленная Штази карта пограничного комплекса Борнхольмер. Восточный вход изображен внизу карты, а Западный Берлин – вверху, прерывистой линией. На схеме указано, что длина комплекса с востока на запад составляет 210 метров, а мост простирается на запад еще на 113 метров. Пояснения к символам справа: 1. Служебные здания. 2. Ворота со шлагбаумом. 3. Сторожевые посты. 4. Зона предварительного досмотра. 5. Зона таможенного и паспортного контроля. Внизу слева, обозначенная цифрой 5, расположена зона с полосами для проверки автомобилей (MfS, из досье BStU, MfS HA I, Nr. 3510, 14).

Ни у кого из них не было четкого плана действий; они лишь интуитивно чувствовали, что настал момент проявить себя. Радомски предполагал, что новые правила касаются лишь тех, кто готов эмигрировать навсегда, но ни он, ни Шефке не собирались этого делать. Он не понимал, как согласно правилам должны были действовать пограничники. Как служащие КПП смогут гарантировать, что выезжающие покидают страну навсегда? Неужели они действительно запретят обратный въезд? Он решил, что они с Шефке скажут, будто хотят эмигрировать, и посмотрят, что будет дальше. Радомски взял с собой фотоаппарат в надежде сделать несколько интересных снимков, но его разобьют в толчее.

Радомски и Шефке вспоминали потом, что оказались в числе примерно десяти первопроходцев, воспользовавшихся новыми правилами. Они сразу же начали спрашивать пограничников, стоявших у восточного входа комплекса, могут ли они перейти на другую сторону, но их развернули. Потом Радомски потребовал вызвать старшего офицера, и кто-то даже вышел к нему, но ответ был все тем же. Они с Шефке все равно решили остаться: продолжать жаловаться на невыполнение правил и следить за развитием событий.

Старшим офицером, дежурившим внутри самого пограничного комплекса Борнхольмер, в ту ночь был Харальд Егер. Егер, родившийся в 1943 году, был преданным слугой режима с большим стажем: к 1989 году этот ветеран мог похвастаться двадцатью пятью годами службы в Борнхольмере. В восемнадцать он начал работать полицейским на границе, пойдя по стопам своего отца, причем записался он вовремя, успев поучаствовать в строительстве Берлинской стены. И отец, и сын считали, что главная цель государства – не допустить еще одного конфликта после двух кровопролитных войн, уже случившихся в двадцатом веке. По этой же причине молодой Егер не сомневался, что решение возвести Берлинскую стену было трагическим, но необходимым. С его точки зрения, это было гораздо лучше единственной альтернативы – войны между странами Варшавского договора и НАТО.

Сделанная Штази фотография Харальда Егера – старшего офицера, дежурившего на Борнхольмер-штрассе ночью 9 ноября 1989 года. Эта фотография не датирована, но, судя по возрасту Егера, примерно так он и выглядел в 1989 году (MfS, из досье BStU HA KuSCH AKG KA HM Jäger, Harald).

В 1964 году, за три года до возведения Стены, Егер устроился в отдел паспортного контроля на Борнхольмер-штрассе. За последующие двадцать пять лет он дослужился до замначальника отдела и подполковника. Несмотря на звучащее по-военному звание и факт работы на границе, в основном он работал с бумагами. Обычный для Егера день состоял из проверки документов тех, кто выезжал за границу через КПП. Он и его коллеги клали документы на специальный стол, под которым находилась камера, и фотографировали их. Оперативники, сидевшие в служебном помещении, моментально получали фотографии и сверялись с огромной картотекой, чтобы выяснить, следует ли их коллегам принять какие-либо меры. К 1989 году картотека на Борнхольмер-штрассе содержала около шести тысяч фамилий, по двадцать на карточке. В основном это были фамилии жителей Западного Берлина и ФРГ (многие из которых прежде жили в Восточном Берлине и ГДР), а также некоторых других иностранцев, регулярно пересекавших границу. Номера на карточках соответствовали тем мерам, которые Штази применяло в отношении того или иного лица. Если это было число от 800 до 899, то тайная полиция вела слежку за человеком во время его визита на Восток. Число от 200 до 299 обычно означало «не пускать в ГДР». Оперативники подавали тот или иной световой сигнал в зависимости от карточки: зеленая лампочка не требовала оперативных мер, и человеку разрешалось пройти; красная лампочка означала, что необходимы особые меры. В дополнение к этому Егер, его коллеги и сотрудники таможни могли начать расспрашивать человека о цели поездки или проверить транспортное средство и багаж. Егер носил пистолет, но ни разу не убил человека, который пытался бы незаконно пересечь границу. В сущности, он был регистратором, помощником старших по званию, распоряжавшихся картотекой.

Представители власти на этом КПП (как и на всех остальных) фактически делились на три группы: пограничники, таможенники и сотрудники паспортного контроля – как Егер. Разделение труда подразумевало, что все они присматривают друг за другом. Первая группа, пограничники, несла ответственность за физическую охрану Стены и ее пропускных пунктов. Примерно сто шестьдесят километров Стены в общей сложности охраняли семь полков пограничников, каждый из которых насчитывал от 1000 до 1400 человек; на КПП Борнхольмер в среднестатистическую ночь несли дежурство пять-шесть солдат. Вторая группа, таможенники, осуществляла общий досмотр людей, пересекавших границу. В ту ночь на Борнхольмере их дежурило чуть меньше двадцати. Но самым важным элементом любого КПП всегда был отдел паспортного контроля – своего рода филиал Штази на пропускном пункте. Егер, его начальник и все его коллеги работали на министерство государственной безопасности и подчинялись непосредственно вышестоящим сотрудникам Штази. Чтобы скрыть свои личности, они носили ту же форму, что и пограничники, поэтому проезжающие не могли их различать. Но все, кто работал на КПП, знали, что человек, возглавляющий в тот или иной день отдел паспортного контроля, является старшим офицером Штази, а значит – главным. Начальником отдела паспортного контроля на КПП Борнхольмер в 1989 году был Вернер Бахман, а не Егер, но в критически важные часы девятого ноября Бахман отсутствовал, потому что его вызвали на вечернее совещание.

Таким образом, события той ночи разворачивались на глазах Егера, командовавшего примерно дюжиной сотрудников паспортного контроля. Он заступил на дежурство – полные сутки – в восемь часов утра. Егер с коллегами смотрели пресс-конференцию Шабовски за ужином в одном из контрольных зданий КПП. Не в силах сдержаться, Егер крикнул в сторону телеэкрана «Чушь!» и немедленно позвонил полковнику Руди Цигенхорну – старшему офицеру, дежурившему той ночью в Центре оперативного командования Штази на Шнеллерштрассе, – чтобы выяснить, что произошло. К удивлению Егера, Цигенхорн ответил, что все остается по-прежнему. Майор Манфред Зенс, командовавший 9-м пограничным отрядом на КПП Борнхольмер, тоже пытался получить инструкции от командования своего полка, но старший по званию офицер тоже не сообщил ничего из ряда вон выходящего. Затем Егер позвонил часовым, стоявшим у восточного входа, где их донимали Радомски и Шефке. Часовые отрапортовали, что через несколько минут после пресс-конференции, закончившейся в 19:00, от десяти до двадцати человек собрались у входа, требуя их пропустить.

За десять лет на своей должности Егер время от времени сталкивался с подобными несанкционированными попытками пересечения границы. Чаще всего потенциальные нарушители заявлялись по ночам и в алкогольном опьянении, и пограничники их отпугивали, задерживали или еще каким-то образом останавливали. Егер и его люди называли таких персонажей «кабанами». Однако 9 ноября отличалось от других дней не только быстро растущим числом «кабанов», но и их решимостью. Они попросту не желали уходить.

Егер снова позвонил полковнику Цигенхорну. Полковник сказал, что провокаторов надо заставить немного подождать, а затем «отправить назад». Егер передал эти инструкции персоналу у восточного входа примерно в 19:30. В ответ они уведомили его, что количество «кабанов» подскочило с десяти-двадцати до пятидесяти-ста. Некоторые даже подъезжали на автомобилях. Егер приказал своим сотрудникам сказать толпе, что распоряжения их выпускать не было. Однако люди стекались не только к Борнхольмер-штрассе, но и к другим пунктам. Например, офицеры Штази из отдела паспортного контроля при КПП на Зонненаллее сообщали примерно то же самое. К 19:45 толпа восточных немцев уже требовала от пограничников пропустить их, ссылаясь на «сообщения в СМИ».

Люди начали звонить в различные режимные организации. Уже в 19:14 один восточный немец позвонил в канцелярию Совета министров, жалуясь на то, что все отделы, принимающие заявки на поездки, закрыты, несмотря на сделанное Шабовски объявление. В 19:20 поступил еще один звонок – от человека, интересовавшегося, можно ли по новым правилам выехать из страны на поезде. А житель Восточного Берлина по имени Петер Леонхардт в тот вечер позвонил в местный полицейский участок и попросил к телефону дежурного офицера. Когда его соединили, он объяснил, что только что слышал, как Шабовски сказал, что заявления на зарубежные поездки начинают приниматься немедленно, поэтому он хотел бы прямо сейчас оставить заявку по телефону. Офицер на другом конце провода понятия не имел, как на это реагировать, и ответил, что ему ничего об этом не известно. Леонхардт настаивал. Тогда офицер полиции пообещал перезвонить Леонхардту и, как это ни удивительно, сдержал обещание, сказав, что, хотя «обычно» Шабовски прав, в этом конкретном случае правила вступают в силу только на следующий день. Вопросы Леонхардта привели к тому, что все крупные полицейские участки Берлина получили приказ отвечать другим звонящим в той же манере.

К половине девятого вечера к Радомски и Шефке у КПП Борнхольмер присоединилась большая компания. Люди Егера насчитали толпу из примерно нескольких сотен человек, если не больше. Подъехала полицейская машина, и сидевший в ней офицер по громкоговорителю объявил, что собравшимся следует пройти в ближайший полицейский участок за визой и вернуться только после ее получения. Это объявление только ухудшило ситуацию. Люди либо проигнорировали его, чем поставили под сомнение авторитет полиции, либо действительно отправились к ближайшему участку, расположенному в нескольких минутах ходьбы. Дежурившие там офицеры не только не понимали, чего от них хотят заявившиеся к ним люди, но и не имели полномочий выдавать такие срочные визы, поэтому отправляли всех назад. Некоторым на дорогу туда и обратно понадобилось всего-навсего десять минут, и в результате «кабаны» вернулись разъяренными тем, что их ввязали в эту бессмысленную затею.

Будь то на Борнхольмер-штрассе, Зонненаллее или у других КПП, пограничники очень скоро оказались в меньшинстве – число упрямцев, стремившихся пересечь границу, достигало уже нескольких тысяч. Несмотря на это, официальные лица пока еще сохраняли власть, ведь они были вооружены. Некоторые, в том числе Егер, носили пистолеты; кроме того, на КПП имелись и пулеметы. В результате успешных попыток Карин Геффрой придать широкой огласке гибель ее сына Криса в феврале, а также апрельского инцидента, когда стрельба офицера Штази по перебежчикам попала в объективы западных журналистов, Егер и его люди получили инструкции (которые Хонеккер дал весьма неохотно) воздерживаться от применения огнестрельного оружия. Тем не менее оружие у пограничников было. Более того, приказы, касавшиеся стрельбы, издавна отличались некоторой двусмысленностью. Оправдать огонь на поражение необходимостью защитить собственную жизнь можно было практически при любых обстоятельствах. Пограничники считали свои КПП осажденными, и нельзя исключать, что в тот момент они ощущали смертельную опасность. Егер особенно волновался о том, что кто-то из толпы попытается вырвать оружие из рук пограничников.

Егер неоднократно звонил Цигенхорну, чтобы получить хоть какие-то инструкции, как справиться с этим хаосом, но Цигенхорн всякий раз отвечал, что нужно действовать как обычно. Егер продолжал звонить в надежде на более полезный ответ. Позже Егер скажет, что сделал за ночь примерно тридцать звонков, пытаясь (в основном впустую) добиться новых инструкций, столь необходимых в свете разворачивающихся драматических событий. Лишь однажды Цигенхорн предложил Егеру отклониться от стандартной процедуры, но в итоге это лишь усугубило ситуацию.

Цигенхорн сказал, что тайно подключит Егера к разговору по конференц-связи с его начальством из Штази, в том числе Герхардом Найбером – заместителем Мильке. Цигенхорн велел Егеру «молчать», чтобы никто не узнал, что он на линии. Егер слушал, как Цигенхорн резюмирует рапорты Егера с КПП на Борнхольмер-штрассе. Не зная, что Егер может их слышать, Найбер грубо спросил: «Этот Егер способен реалистично оценить ситуацию или он просто трус?»

В этот момент Егера вдруг отключили. Держа в руке беззвучную трубку телефона, он впал в ярость. Вот уже почти два часа он разбирался с беспрецедентной и потенциально опасной ситуацией. Он не получил никаких содержательных ответов на просьбы дать ему хоть какие-то рекомендации. Он дежурил больше двенадцати часов, и ему предстояло провести там как минимум всю ночь. Вдобавок ко всему этому хаосу на следующий день его ждало еще одно испытание: недавно он сдал анализы на рак и должен был узнать результаты.

Егер чувствовал, что его терпение вот-вот лопнет. Двадцать пять лет он верно служил стране на КПП Борнхольмер. До этого он еще три года нес службу – в том числе в период строительства Стены. За это время он получил несколько наград и лишь один незначительный выговор с занесением в личное дело. Он знал о массовом бегстве жителей из страны и о бедственной ситуации в ГДР, и тем не менее он с готовностью надел форму темным ноябрьским утром и заступил на двадцатичетырехчасовую смену. Теперь же его начальство сомневалось в его способности точно доложить о ситуации и подозревало его в трусости. Впоследствии, оглядываясь назад, Егер поймет, что его дальнейшие решения были спровоцированы именно этим моментом. Человека, который за без малого тридцать лет ни разу не ослушался приказа, оскорбили и довели до предела.

Толпа у КПП Борнхольмер продолжала расти. Из первых рядов Радомски и Шефке вновь и вновь громко требовали, чтобы пограничники их пропустили. Хаттенхауэр и ее друзья в это время тоже шли к Борнхольмер-штрассе – вместе со многими другими. Внутри КПП Егер еще не успел претворить гнев в действие, как ему перезвонил Цигенхорн. Полковник сказал, что поступили новые инструкции: чтобы предотвратить ухудшение ситуации, всем отделам паспортного контроля надлежит прибегнуть к «решению для выпуска пара», как они его скоро начали называть. Предполагалось, что сработает оно следующим образом: Егеру следовало приказать своим подчиненным выбрать несколько самых агрессивных людей в толпе – таких как Радомски и Шефке – и провести их внутрь комплекса. Затем сотрудники должны были в индивидуальном порядке разрешить проход горячим головам. Но перед тем как их пропустить, персонал Егера должен был записать их личную информацию и поставить штамп в удостоверении личности рядом с фотографией – или прямо на ней. Штамп в необычном месте требовался для того, чтобы аннулировать удостоверение личности и лишить его владельца гражданства ГДР. При этом сообщать об этом ничего не подозревающим изгнанникам не разрешалось, чтобы избежать новых проблем. Идея заключалась в том, чтобы самые агрессивные из собравшихся прошли на Запад под строгим контролем и исчезли навсегда. По-видимому, Цигенхорн и его начальство надеялись, что, когда возмутители спокойствия исчезнут, толпы у пропускных пунктов начнут рассасываться. Если же смутьяны попытаются позже вернуться в ГДР, их следовало проинформировать, что такого права у них больше нет. Цигенхорн передал такие инструкции не только на Борнхольмер, но и на другие пограничные переходы. Позже той же ночью сам генерал Штази Хайнц Фидлер, начальник основного Отдела VI, в письменной форме подтвердил, что штамп рядом с фотографией или на ней аннулирует удостоверение личности и лишает его владельца права возвращения в ГДР.

Все еще разозленный Егер скептически отнесся к плану, но приступил к его осуществлению примерно в 21:00. Он приказал своим подчиненным начать вылавливать из толпы самых назойливых людей и открыл три окна паспортного контроля. Поскольку Радомски и Шефке несколько часов из кожи вон лезли, жалуясь и крича (как позже утверждал Радомски, «мы шумели громче всех!»), их выбрали одними из первых. Двух диссидентов и еще нескольких человек отвели непосредственно внутрь самого КПП. Его сотрудники записали их личные данные и проштамповали паспорта. Служащий, занимавшийся Шефке, поставил штамп прямо на его фотографию – возможно, для пущей убедительности. Таким образом, двое активистов были изгнаны из Восточной Германии, даже не подозревая об этом.

Словно во сне, они вдруг оказались на мосту и перешли на другую сторону границы – на Запад. Шефке был уверен, что их вот-вот схватят агенты Штази и запихнут в кузов грузовика, но этого не случилось. Западная сторона Борнхольмер-штрассе, как они вскоре обнаружили, была частью Веддинга – сонного и обветшалого района Западного Берлина. Ноябрьским вечером, в четверг, Веддинг определенно выглядел не шикарно. Шефке позже вспоминал свою первую мысль при виде Западного Берлина: «Ну и ну, а это точно Запад? Мы оказались в какой-то глуши!» Они решили поехать на такси в центр. Только благополучно сев на заднее сиденье машины, Шефке поверил, что они действительно на Западе, – их вез «мерседес».

Таксист спросил: «Куда едем?» Из-за их колебаний и внешнего вида водитель заподозрил, что у него не совсем обычные пассажиры. Услышав, что они из Восточного Берлина, он сначала попытался вышвырнуть их, решив, что у них при себе только восточногерманские деньги, которые не имели никакой ценности в Западном Берлине. Радомски и Шефке показали таксисту дойчемарки и, не зная, что за поездку придется расстаться с большей частью наличных, назвали адрес квартиры в районе Шёнеберг, где жили двое приятелей Шефке. Шефке познакомился с ними во время велосипедного путешествия по Венгрии еще до того, как стал невыездным. Несмотря на грубость водителя, выходя из машины, восточные немцы посоветовали ему «ехать обратно к тому мосту, там сегодня можно неплохо заработать».

Знакомые Шефке, естественно, испытали шок, увидев берлинцев с Востока. Поприветствовав друзей, Радомски и Шефке попросили у них телефон, чтобы позвонить Яну. У Яна оказалось невпроворот дел. Он был на работе, на берлинском телеканале SFB, где Момпер зачитывал свой комментарий, придерживаясь политики «действуй так, словно». Ян не только сам появлялся в эфире, но и координировал новостную программу канала в ту ночь – и в то же время лично переживая все события. Его выдворили из ГДР в 1983 году, и вот теперь все свидетельствовало о том, что Стена, стоявшая между ним и Йеной, его родным городом, начала рушиться.

Тем не менее, когда Радомски и Шефке дозвонились до него и сказали, что они на Западе, Ян им не поверил. Чтобы доказать, что это не шутка, они описали необычную винтовую лестницу в пентхаусе, где жили их западноберлинские приятели. Ян знал этих людей и не раз видел лестницу. Он понял, что Радомски и Шефке говорят правду. У них получилось перебраться на Запад. Передвижение через Стену открылось.

Ян сразу же сказал восточным берлинцам, что им нужно срочно брать такси и ехать на SFB. Ян собирался усадить их перед камерами и попросить рассказать всему миру, что проход через Стену теперь открыт. Они смогли бы самым эффектным способом раскрыть секрет авторства той контрабандной видеозаписи и обрести признание, которого так жаждали. Однако кажущаяся нереальность вечера и страх мести со стороны Штази оказались сильнее. Ни Радомски, ни Шефке еще не вполне переварили факт утраты власти режимом. Они беспокоились о последствиях в случае возвращения в Восточный Берлин и потому отклонили просьбу Яна. Шефке с сожалением ответил Яну, что он не может выступить на телевидении, поскольку хотел бы иметь возможность вернуться.

Ян был разочарован, но ответил, что понимает. Трое друзей решили встретиться позже, когда наконец Ян сможет уйти из телестудии. Они договорились посидеть в баре «Кукушкино яйцо», где работал еще один бывший восточный берлинец и диссидент. Отпраздновав случившееся со своими западноберлинскими друзьями в их пентхаусе, Радомски и Шефке направились обратно к границе. Там они смешались с толпами западных немцев, ожидавших, когда другие их соседи с Востока пересекут границу.

Впрочем, Радомски и Шефке в тот момент олицетворяли собой редкое исключение. Большинство желающих перейти границу – таких как Хаттенхауэр и ее друзья – все еще находились в Восточном Берлине, где придуманный Штази план выпускать только сорвиголов с треском проваливался. Давление на пограничников не убавилось, а слухи о том, что кому-то дали пройти, распространялись словно лесной пожар. Люди решили: «Началось!», и их ожидания росли с пугающей быстротой, вспоминал Егер. Толпа легко поняла принцип: если кричать достаточно громко, то есть шанс пройти, – и действовала соответственно. Егер вновь позвонил Цигенхорну, чтобы доложить о незадаче с их тактикой, но Цигенхорн ответил: «Других вариантов нет», поэтому оставалось только продолжать в том же духе. Егер включил специальную сигнализацию, чтобы вызвать подкрепление, – с учетом подмоги численность персонала на КПП увеличилась примерно до шестидесяти человек.

Затем Егер узнал о еще одной проблеме: «стравливание пара» привело к кризису ситуации не только у восточного входа на КПП Борнхольмер, но и у западного. Среди первых, кого выпустили за границу, были и молодые родители. В отличие от Радомски и Шефке, эти люди хотели мельком взглянуть на район к западу от Борнхольмера и вернуться к маленьким детям, спящим дома в своих постелях. Опьяненные впечатлениями от вылазки на Запад, они вскоре вернулись к западному входу на КПП и радостно предъявили документы со словами: «Это снова мы! Мы возвращаемся!» В ответ они услышали, что домой им нельзя. Никто не предостерег их, что штампы на фотографиях в паспортах, которые они протягивали сотрудникам, означали постоянное изгнание из Восточной Германии.

Сначала они решили, что это шутка, но затем поняли, что офицеры настроены серьезно. Все берлинцы знали, как без всякого предупреждения разделило семьи возведение Стены. Пострадавшим родственникам приходилось годами ждать воссоединения – а если оно вообще происходило, то нередко для этого требовалась помощь из Бонна. Теперь власти ГДР снова грозили расколоть семьи, как они уже сделали в 1961 году. Естественно, что потрясенные родители не сдерживали эмоций.

Пограничники у западного входа, оторопевшие от столь бурной реакции, вызвали Егера, чтобы разобраться с мучающимися родителями. Егер тоже дал волю гневу, когда подошел к западному посту КПП. С самого начала он скептически отнесся к затее пропускать самых активных, и теперь ему совершенно не хотелось спорить с отчаявшимися родителями, выступая от лица оскорбившего его начальства. Егер сорвался.

Несмотря на полученные лично от Цигенхорна инструкции не пускать обратно в ГДР людей со штампом рядом с фотографией, он сказал молодым родителям, что сделает для них исключение. Услышав это, другие восточные немцы, стоявшие рядом с западным постом и тоже желавшие вернуться на родину, попросили, чтобы и им дали пройти. Егер решил, что раз уж он сделал один шаг в сторону неповиновения, то можно сделать еще парочку. Он приказал сотрудникам у западного входа пропустить еще нескольких человек. Затем Егер вернулся в центр комплекса. В его голове промелькнула мысль, что он должен хотя бы известить Цигенхорна о произошедшем, но в следующее мгновение он подумал: а чего ради?

Пока толпы на пограничных переходах росли, восточногерманский телеканал (то есть один из органов правящего режима) прервал показ художественного фильма и вывел в эфир диктора, который строго объявил, что «для поездки необходимо подать заявку!». Восточногерманская программа новостей AK Zwo повторила это предупреждение в 22:28. Эти утверждения резко контрастировали со все более экспрессивными репортажами западных радиостанций и телеканалов. Тем не менее ведущему новостной программы Tagesthemen западногерманской телесети ARD пришлось выйти в эфир чуть позже обычных 22:30 из-за решения продюсеров дождаться завершения футбольного матча сборной и лишь затем выпустить новости. В одержимой футболом стране ничто не могло превзойти по важности матч отборочного турнира к чемпионату мира – даже конец холодной войны.

Примерно в 22:40 ведущий канала ARD Ханс-Йоахим Фридрихс наконец смог начать программу следующими словами: «Прилагательные в превосходной степени следует использовать с осторожностью, но сегодня как раз тот день, когда это будет уместно». Затем он, правда, забыл употребить такое прилагательное и сказал: «Сегодняшний день – девятое ноября – стал историческим. ГДР объявила, что ее границы с этого момента открыты для всех». После этого Фридрихс вывел в прямой эфир журналиста, находившегося у Берлинской стены. Но когда Робин Лаутенбах – корреспондент в Западном Берлине – появился на экране, стоя у КПП на Инвалиденштрассе, он смог показать телезрителям картинку, которая мало чем отличалась от повседневной ночной обстановки этого места. В результате ARD пришлось вместо эффектной прямой трансляции показать заранее подготовленную пленку с рассказом об истории Стены. Ближе к 23:00 канал снова попытался выдать в эфир нечто увлекательное, но Лаутенбаху ничего не оставалось, кроме как извиняющимся тоном сказать: «Возможно, ажиотаж еще впереди».

Примерно к четверти двенадцатого толпа у восточного входа на КПП Борнхольмер разрослась до нескольких десятков тысяч человек и заполонила прилегающие улицы. Опоздавшие теперь не могли приблизиться к границе ни пешком, ни на машине. Люди попеременно скандировали: «Откройте ворота!» Начиная с 19:00 Егер сделал уже не один десяток звонков, пытаясь получить приказы, которые помогли бы снизить напряжение. Но вместо этого он услышал, как его назвали трусом, и получил инструкции, которые только усугубили ситуацию и вывели ее из-под контроля. Он видел перед собой море взволнованных кричащих людей и переживал, что сотрудники КПП вскоре могут оказаться в опасности.

На опасения Егера наложилось то обстоятельство, что на восточной стороне пограничного комплекса начали появляться западногерманские съемочные группы. Особенно сильно пограничников КПП Борнхольмер раздражала команда операторов во главе с журналистом Spiegel-TV Георгом Масколо. Члены команды Масколо игнорировали запреты на съемку внутри пограничного комплекса, нагло залезая на его заборы, чтобы взять более удачный ракурс, несмотря на многократные требования сотрудников прекратить. Стремясь снять как можно более интересные кадры, съемочная группа даже воспользовалась своими западногерманскими паспортами, чтобы пройти внутрь, а затем развернулась и, все еще находясь внутри комплекса, направила камеры на ожидавших за ограждениями восточных немцев. На этом терпение сотрудников КПП Борнхольмер лопнуло. Они завели Масколо и его людей в контрольное помещение в центре комплекса, рядом с последними воротами, и начали их допрашивать.

Наблюдая за происходящим, Егер почувствовал, что настало время судьбоносного решения. Он посмотрел на стоящих рядом коллег и спросил у них: начать ли им стрелять в этих людей или открыть проход? Егер был главным и не нуждался в их согласии, но, учитывая вероятный масштаб последствий его выбора, он хотел узнать настроение подчиненных. Все они знали об апрельских инструкциях не применять оружие, но в то же время не собирались позволить напасть на себя. Толпа из десятков тысяч человек до сих пор вела себя мирно, но могла прибегнуть к насилию в любой момент, думали они.

Егер рассудил, что «с него хватит» Цигенхорна. Незадолго до половины двенадцатого он позвонил проинформировать своего командира о принятом решении: «Я собираюсь снять все ограничения и выпустить людей». Цигенхорн запротестовал, но Егеру уже было все равно, и он положил трубку. Шаг за шагом по пути неподчинения он пришел к тому, чтобы полностью игнорировать руководство. Он принялся реализовывать это на практике: подчиненные Егера Гельмут Штёсс и Луц Васник получили приказ открыть главные ворота (это делалось вручную). Подчиняясь приказу, Штёсс и Васник взялись за шлагбаум и потянули его на себя. Не успели они полностью открыть проход, как огромная толпа начала толкать их с восточной стороны. Масколо и его команда не могли поверить своей удаче: из контрольного помещения, куда их загнали, открывался идеальный вид на происходящее. Оператор съемочной группы, невзирая на стоявших рядом охранников, закинул камеру на плечо и начал снимать. На пленку попал тот самый момент, когда толпа навалилась на ворота и распахнула их настежь, а Штёсс и Васник отшатнулись назад, чтобы уйти с дороги. Тысячи людей несли на другую сторону границы приветствия, радость, слезы и поцелуи. Огромный, неудержимый, ликующий поток устремился через ворота к мосту, где другие телеоператоры уже снимали хлынувшую в Западный Берлин волну.

После решения Харальда Егера открыть ворота КПП на Борхольмер-штрассе ночью 9 ноября огромные толпы людей проходят через последние ворота пропускного пункта к мосту в Западный Берлин. (Кадр из видеозаписи SPIEGEL TV[19], Georg Mascolo und Rainer März)

Проход через Берлинскую стену открылся – без применения оружия. Прорыв был ненасильственным. Громадная толпа протестующих громко и настойчиво требовала их пропустить, но оставалась мирной и не прорывалась силой, хотя Егер и его подчиненные очень этого боялись. Благодаря большому количеству съемочных бригад коллапс способности режима контролировать границу у Стены и – одновременно – пик успеха мирной революции попали на пленку, а затем и на телеэкраны.

Это был ошеломительный, полный эмоций момент для всех присутствовавших, не исключая Егера и его людей. Штёсс позже говорил, что в его голове крутился один и тот же вопрос: «Зачем я стоял здесь последние двадцать лет?» Егер был на грани слез. Чтобы подчиненные не увидели командира плачущим, он скрылся в ближайшем контрольном помещении. Там он обнаружил одного из своих людей, согнувшегося над столом и рыдающего. Егер взял себя в руки и успокоил его.

Восточные немцы, проходившие через ворота, тоже проливали слезы, но это были слезы радости, а не смятения или горести. Хаттенхауэр и ее друзья довольно скоро оказались на Западе. Меньше чем за месяц ее жизнь круто изменилась: от одиночной камеры и страха смертной казни – до дня рождения в Западном Берлине. Как она сказала позже, это был «лучший подарок на день рождения», который она только могла себе представить. Еще одна молодая женщина, сотрудница Центрального института физической химии, возвращалась домой из сауны, когда вечерние новости вдохновили ее отправиться к Борнхольмер-штрассе. Ее звали Ангела Меркель. Она выбрала для себя карьеру химика, а не политика, но та ночь перевернула ее жизнь. Меркель родилась в Гамбурге в 1954 году и даже после переезда с семьей в Восточную Германию в 1957 году все равно поддерживала связь со своей тетей в родном городе. Ночью 9 ноября, добравшись до Западного Берлина, Меркель позвонит тете и скажет, что перешла границу. Этот переход границы окажется для Меркель первым из многих последующих между Востоком и Западом, как в буквальном, так и в фигуральном смысле. Вскоре она станет активным членом новой восточногерманской партии «Демократический прорыв», которая заключит предвыборный альянс с Христианско-демократическим союзом, что в конечном итоге приведет Меркель в его ряды. Став членом ХДС, Меркель начнет феноменальное восхождение к должности канцлера объединенной Германии.

Даже Шабовски не устоял перед соблазном увидеть собственными глазами, что происходит. Узнав новости поздним вечером в своем доме в поселке Вандлиц, он велел водителю отвезти его в центр, чтобы быстро взглянуть на несколько КПП, включая Борнхольмер. Затем Шабовски снова вернулся домой в Вандлиц, уже второй раз за ночь, – и снова не попытался вмешаться или сделать что-то с ситуацией на пропускных пунктах. Позже он утверждал, что по возвращении домой говорил по телефону с Кренцем – тот успокаивал себя верой в то, что «те, кто сегодня уходит, еще вернутся».

Позже Кренц скажет, будто весь тот вечер после долгой сессии Центрального комитета (она закончилась примерно в 21:00) он провел, отдавая приказы открыть все пограничные переходы. Свидетельств, которые подтверждали бы это заявление, не найдено. Напротив, сохранившиеся материалы показывают, что сотрудники отдельных КПП принимали нескоординированные решения. Борнхольмер был первым местом, где командующий офицер открыл заграждения; после того как кадры прохода многолюдной толпы по мосту начали транслироваться телеканалами, другим КПП стало еще труднее устоять. Обеспокоенные пограничники на Чекпойнте Чарли, отказавшись от напитков, предложенных им владельцем кафе на другой стороне улицы, закрыли границу полностью, выкатив большие заградительные барьеры. Но довольно скоро они сдались и позволили людям пройти, потому что удержать эти барьеры на месте было невозможно. Сотрудники КПП на Зонненаллее тоже пользовались инструкциями по «выпуску пара». Они составляли подробный список изгнанных людей, но уже к полуночи перестали записывать их личные данные, а чуть позже проинформировали штаб-квартиру Штази о том, что 10 ноября в 00:17 они «всё открывают». Под натиском толп людей пограничные переходы вдоль стены открывались один за другим – хотя некоторые пограничники считали эту уступку лишь временным отступлением.

У Бранденбургских ворот пограничного перехода не было. Тем не менее той ночью ворота притягивали и восточных, и западных немцев. Некоторое время Стена перед ними оставалась такой же запретной, как и всегда. Но постепенно отдельные смельчаки начали ее штурмовать. Согласно отчетам Штази, люди стали залезать на Стену у Бранденбургских ворот примерно в 21:00, но поначалу они повиновались приказам спуститься. Однако, как отмечала тайная полиция, уже к 23:57 люди перестали слушаться. Складывалось незапланированное сотрудничество: прожекторы NBC здорово помогали нарушителям карабкаться на Стену, а операторы телекомпании, в свою очередь, снимали это изумительное зрелище. Затем, буквально за несколько минут до начала вещания в 00:30, один из операторов лично принес Казнецу видеокассету с кадрами открытия КПП Борнхольмер. К тому времени как оператор до него добрался, Казнец уже задыхался от беготни по Берлину. На кассете было именно то, что от Казнеца ждал в Нью-Йорке исполнительный продюсер программы Уитли: видео с КПП Борнхольмер обещало стать идеальным началом «Вечерних новостей».

Несмотря на это, у телевизионщиков оставалась еще одна потенциально большая проблема. Незадолго до выхода Брокау в эфир пограничники на восточной стороне Бранденбургских ворот начали применять водометы, чтобы заставить людей спуститься со Стены. Напор был не самым сильным, потому что шланги, похоже, протекали, но его хватило, чтобы большинство «стенолазов» слезли. Одному юноше, намеренному все-таки остаться на Стене, кто-то из толпы подал зонт, чтобы тот использовал его вместо щита. Отскакивающие от зонта брызги ярко блестели в свете прожекторов.

Глядя на кадры видеотрансляции этих событий в штаб-квартире NBC в Нью-Йорке, Уитли и Гоулд задались вопросом: что делать, если водометы попадут в Брокау, когда тот будет в прямом эфире? Уитли решил назначить запасного ведущего по имени Гаррик Атли, чтобы тот мог в любой момент принять эстафету в Нью-Йорке, если Брокау собьют с ног. Между тем Гоулд заканчивала последние приготовления в аппаратной и связалась непосредственно с Брокау, который находился на другой стороне земного шара и слышал ее голос в наушнике. Гоулд – первая женщина на такой важной должности в крупной телесети – занималась продюсированием уже много лет, но вечер 9 ноября станет для нее исключительным эфиром. Продюсер-ветеран позже вспоминала, что за считанные мгновения до начала она буквально слышала, как сердце колотится в ее груди. Она знала, что руководит освещением одного из самых переломных событий в истории. Брокау тоже пришлось понервничать. Сказав себе: «Это очень важно, не облажайся», – он успокоил волнение и повернулся к камере.

«Сегодня исторический момент», – торжественно произнес он поверх первого видеосюжета с толчеей на КПП Борнхольмер, на который уже успели наложить возвышенную музыку. «Берлинская стена более не способна сдерживать жителей Восточной Германии. Многотысячный людской поток течет по мосту Борнхольмер!» Как только клип закончился, NBC показала первые кадры прямого эфира с Брокау. Телезрители в США неожиданно увидели поразительную картину: Брокау, Стена, Бранденбургские ворота, брандспойты, мерцающие в свете прожекторов брызги воды и, в довершение всего, прямо по центру экрана – насквозь промокший человек, торжествующе стоящий в одиночестве на Стене и победно размахивающий руками. Лампрехт – один из продюсеров Брокау – позже заметил, что вся эта сцена выглядела так, будто ее организовал какой-нибудь промоутер из Лас-Вегаса.

Несмотря на оглушительный гвалт вокруг, Брокау спокойно продолжал резюмировать события дня, совмещая заранее подготовленные и живые фрагменты. За кулисами сотрудники NBC всячески старались в кратчайшие сроки выкроить как можно более широкое окно связи со спутником, чтобы продолжить вещание за рамками изначально забронированного временного промежутка. Им удалось уговорить другие телеканалы предоставить NBC свое спутниковое время. В итоге Брокау получил возможность заново представлять Nightly News всякий раз, когда новости выходили в эфир в другом часовом поясе США. После того как череда выпусков закончилась, он провел для телесети еще и часовой специальный выпуск. Передохнуть он смог уже сильно позже наступления 10 ноября.

Иронично, что Брокау в тот вечер смотрели миллионы – но не его жена. Ее муж так много летал в 1989 году, проводя эфиры из самых разных мест, от Китая и Филиппин до Восточной Европы, что в очередном зарубежном выпуске для нее не было ничего особенного. Она даже не включала телевизор, а Брокау не нашел свободной минуты, чтобы ей позвонить. Только выйдя на прогулку по Нью-Йорку с лабрадором на следующее утро и столкнувшись с друзьями, которые неожиданно сообщили, что «Том превзошел самого себя», она все-таки узнала новости.

Люди продолжали массово пересекать границу все утро 10 ноября. Слухи о планах Яна, Радомски и Шефке отпраздновать падение Стены в «Кукушкином яйце» каким-то образом распространились среди их друзей, и всю ночь в дверь этого бара в Западном Берлине заходил то один восточный немец, то другой. Радомски гордился своими восточными приятелями. Даже среди воцарившегося хаоса и в незнакомом городе они знали, как попасть на вечеринку.

После нескольких лет дистанционной работы с Яном Радомски и Шефке были рады наконец-то познакомиться с ним лично в «Яйце». Они научились доверять и сочувствовать друг другу, общаясь через курьеров и по телефону. Теперь они могли вместе выпить. Устроившись за столиком для празднества, которое, казалось, никогда не закончится (пройдет пять дней, прежде чем Шефке заберет свою машину, все еще стоявшую рядом с КПП Борнхольмер), Радомски, как он вспоминает, подумал: «Ну вот, история завершается, начинается веселье». В последующие годы их, конечно, ждали новые приключения, испытания, разочарования и проблемы. Многие их друзья-диссиденты в действительности были недовольны падением Стены, считая, что они почти достигли самостоятельной демократизации ГДР, а теперь вместо этого их ожидало поглощение Западной Германией. Но в ту ночь Ян, Радомски и Шефке ощущали, что все риски, допросы и даже время за решеткой стоили того. История их борьбы подошла к головокружительно быстрому и определенно счастливому концу.

Глава 7

Минимизация ущерба?

Пока в «Кукушкином яйце» продолжалось шумное застолье, снаружи набирала обороты «крупнейшая тусовка на районе в истории», как ее назвал корреспондент NBC Мартин Флетчер. Флетчеру она казалась «тем более вдохновляющей, что это была вечеринка двух районов – восточного и западного». Люди буквально танцевали на улицах, в том числе под песню Дэвида Хассельхоффа «Looking for Freedom»[20], которая в 1989 году восемь недель занимала первую строчку чартов в ФРГ. Пройдет совсем немного времени, прежде чем Хассельхоффа привезут в Берлин, где он наденет украшенный лампочками костюм и исполнит эту песню, стоя рядом с развалинами Стены.

Но 10 ноября происходило и кое-что еще помимо громкой музыки и огней. Если где-то силы безопасности ГДР снисходительно отнеслись к веселью, спиртному и людям на Стене, то в других местах они вмешивались, пытаясь остановить празднования. Камеры операторов NBC на подъемнике у Бранденбургских ворот засняли то, как восточногерманские сотрудники спецслужб насильно снимали людей с восточной стороны Стены, что разительно отличалось от радостных сцен на Западе. Возникал странный труднообъяснимый контраст. В какой-то момент 10 ноября Брокау пришлось комментировать то, как празднующих людей оттаскивают восточногерманские силовики. Предположив, что они, возможно, напились и нарушали порядок, он признал: «Мы не знаем, что случилось с этими людьми».

Ни он, ни другие журналисты понятия не имели, что для ликвидации прорыва к Бранденбургским воротам были отправлены резервисты. Примерно к 3:20 ночи, пока Брокау готовился представить Nightly News для Западного побережья США, резервисты и силы безопасности восстановили контроль над территорией вокруг ворот. Примерно в 4:30 они отрапортовали Штази о том, что эта зона полностью очищена. Подобным же образом сотрудники различных пограничных переходов попытались вернуть себе контроль над происходящим, и некоторым это даже удалось. К 2:40 служащие с КПП на мосту Обербаум отчитались, что им «удалось нормализовать ситуацию». Один офицер Штази на Инвалиденштрассе позже доложил о вызове вооруженного подкрепления, сказав, что «мы могли бы просто перевести оружие в режим стрельбы очередями» и перебить толпу «с закрытыми глазами»; но в документах Штази говорится, что примерно в 3:30 пограничники восстановили порядок, не прибегая к подобным мерам. Кроме того, 10 ноября все сотрудники Штази получили приказ оставаться на дежурстве до дальнейших распоряжений. По результатам внутренней оценки Штази, проведенной в тот день, генерал Руди Миттиг назвал события предыдущей ночи следствием «усиления активности разведуправлений и агентов империалистов», которые, утверждал он, планировали «штурм Стены» начиная с 7 октября.

В министерстве внутренних дел основной автор текста, неожиданно приведшего к падению Стены, Герхард Лаутер, тоже работал всю ночь. Он и его жена, посмотрев театральную постановку, вернулись домой, где сын встретил их поразительным заявлением о том, что перемещение через Стену открыто. Не снимая пальто, Лаутер сразу же направился обратно в офис, убежденный, что «произошла катастрофа». Приехав, он посмотрел на табло с лампочками, сигнализировавшими о входящих звонках: все до единой горели. Сперва самостоятельно, а затем с помощью разбуженных коллег он постарался всем ответить – будь то высокопоставленным членам партии или послу США, каким-то чудом дозвонившемуся до Лаутера в ту сумасшедшую ночь: по прикидкам Лаутера, вышло больше сотни телефонных разговоров. В какой-то момент его начальник решил, что вдобавок ко всему прочему Лаутер должен выступить в утренней программе новостей 10 ноября и задним числом попытаться объяснить, что заявки на выезд все-таки необходимы.

В тот момент Лаутер был далеко не единственным чиновником среднего звена, трудившимся в Восточном Берлине ночь напролет. Советское посольство, где располагались как кабинеты, так и квартиры его сотрудников, находилось в видном районе бульвара Унтер-ден-Линден, рядом с Бранденбургскими воротами. Спустя больше десяти лет заместитель посла Игорь Максимычев все еще помнил шум от топота людей, всю ночь шагавших под его окнами в сторону ворот. Его начальник, посол, лег спать еще до начала неразберихи, поэтому Максимычев был за старшего в посольстве – важнейшем из советских политических органов в ГДР в момент падения Стены. На первых порах именно ему пришлось решать, как реагировать на происходящее.

Он и другие представители посольства, особенно Владимир Гринин – будущий посол России в объединенной Германии, – обсудили возможные варианты. Максимычев впоследствии объяснял, что его и коллег занимало множество актуальных проблем, но в их число не входило ежеминутное оповещение Москвы о текущих событиях. Этим занималось огромное управление КГБ в Восточном Берлине. Иван Кузьмин, старший агент КГБ в Восточной Германии, позже подтвердил, что его управление действительно всю ночь отправляло в Москву рапорты о происходящем в ГДР, но, по-видимому, возможности переговорить напрямую с политическим руководством не было.

На сотрудниках посольства лежала обязанность значительнее и деликатнее – сообщить партийной верхушке в Москве о политических итогах событий и о том, какие меры теперь следует предпринять. Ее выполнение явно было непростой задачей – не только потому, что для этого требовалось разбудить посла, но еще и из-за разницы во времени. В разделенной Германии ключевые события начали происходить поздним вечером 9 ноября, когда в Москве уже наступило 10-е.

Максимычев беспокоился о непредвиденных последствиях полуночных попыток разбудить важных людей в Москве. «Нас всех обуял неясный страх того, что может случиться, если мы посреди ночи расстроим всех своими новостями. У них наверняка сложилось бы впечатление, что мы звоним с просьбой о помощи». Кроме того, Максимычев переживал, что люди, до которых ему легко удалось бы дозвониться в Москве рано утром (как он выразился, «чиновники невысокого ранга были единственными, кого реально было застать на службе в ночные часы»), могли превысить свои полномочия и пойти на «меры, о которых позже мы бы все горько пожалели». Все, с кем бы он мог связаться в Москве, рассуждал Максимычев, немедленно позвонили бы и членам Политбюро ГДР. Заместитель посла не сомневался, что некоторые высокопоставленные чины Восточной Германии оставались «активными сторонниками китайского варианта» и могли использовать произошедшее как повод для закручивания гаек. Максимычев помнил и о том, что лидеры ГДР часто делали вид, будто хорошо говорят по-русски, хотя в действительности владели им слабо – по политическим соображениям от них требовалось знание русского языка в совершенстве. В результате они вели себя так, будто способны говорить по телефону на русском языке без переводчика, даже если это было им не по плечу. Поздно ночью, да еще и в столь напряженной ситуации, их языковые навыки могли оказаться недостаточными для понимания важной информации, а это грозило создать дополнительные проблемы.

Как позже объяснял Максимычев, он был убежден, что попытка советского посольства минимизировать ущерб запросто могла спровоцировать куда больший кризис. Заместитель посла считал, что даже «один-единственный выстрел в ту ночь означал бы катастрофу мирового масштаба». Его опасения разделяли Кузьмин – старший агент КГБ – и канцлер Гельмут Коль. Кузьмин позже отметит, что 9–10 ноября существовала не только «реальная опасность кровопролития», но и вероятность «вмешательства вооруженных сил СССР». А Коль написал в мемуарах (правда, не разглашая своих источников), что ему стало известно, будто бы противники реформ Горбачева из КГБ и Штази хотели под предлогом хаоса в разделенном Берлине развернуть советские войска в Восточной Германии и надежно закрыть границу.

Взвесив все «за» и «против», Максимычев решил ничего не предпринимать. Ни он, ни какой-либо другой работник посольства не разбудили посла. Они не пытались установить контакт с Москвой. Максимычев решил, что весьма скоро, тем же утром, партийные лидеры сами с ними свяжутся, и оказался прав.

С наступлением в Москве утра телефон в посольстве СССР в Восточном Берлине начал звонить не переставая. После долгой ночи без выхода на связь и предыдущих дней, наполненных тщетными усилиями обсудить с кем-то из властных кругов «вариант с дырой», у Максимычева в течение 10 ноября возникло впечатление, будто «половина официальных представителей Москвы лично позвонили в посольство» в Восточном Берлине. Все звонившие из СССР задавали один и тот же вопрос: «Было ли все это согласовано с нами?» Максимычев исправно отвечал: «Не с посольством, но, возможно, напрямую с Москвой?» Посольство одобряло только «вариант с дырой». Посол Вячеслав Кочемасов, оглядываясь на те события годы спустя, все еще чувствовал сильную горечь. В своих мемуарах Кочемасов размышляет не только о том, «что должно было сделать руководство ГДР», но и о том, как иначе могли бы поступить он и его товарищи. Бывший посол довольно абстрактно формулирует, что следовало бы сделать, но, вероятно, он предпочел бы более агрессивный сценарий.

Подозрения Максимычева о том, что Политбюро ГДР в самом деле могло остро среагировать или даже задействовать войска, не беспочвенны. Десятого ноября Кренц приказал привести войска в состояние боевой готовности. Национальная народная армия не участвовала в событиях предыдущей ночи в основном из-за фактора времени. Руководители министерства обороны назначили на вечер девятого числа совещание командного состава на базе в Штраусберге под Берлином. Планировалось, что оно начнется в 19:00 после возвращения высших военных чинов с дневного заседания центрального комитета в центре города. Их подчиненные, не имевшие достаточного политического веса для участия в заседании ЦК, явились на совещание чуть раньше 19:00 (чтобы уже присутствовать на нем к моменту возвращения старших офицеров), поэтому никто из них не видел решающих последних минут пресс-конференции Шабовски. Сильно задержавшиеся на заседании ЦК старшие офицеры тоже ее не смотрели. Манфред Грец – заместитель министра обороны – несколько часов просидел вместе с коллегами в конференц-зале на базе в Штраусберге, ожидая министра обороны и других руководителей, которые приехали только ближе к десяти часам вечера. Как позже сформулировал Грец, «мы долго сидели и много говорили, причем без толку, а время вышло».

Когда начальство наконец прибыло, сперва обсуждались внутренние распри, а не ситуация на улицах, о которой они все еще не имели представления. Грец и некоторые его коллеги после томительного ожидания узнали, что первый пункт повестки – критика в их же адрес. Рапорты о беспорядках на пограничных переходах начали поступать ближе к полуночи, но поскольку КПП находились в ведении Штази, то никто не прервал собрания и даже не предложил добавить соответствующее обсуждение в повестку. Как позже заключит Грец, «это позор». Когда масштаб происходящего стал очевиден, Кренц утром 10 ноября созвал командную спецгруппу Национального совета обороны и отдал приказ начать подготовку к переброске войск, обученных ведению операций в городской местности.

Собрались и партийные лидеры: 10 ноября стартовала финальная сессия трехдневной встречи Центрального комитета. Сессия началась в 9:00, и хотя это заседание, казалось бы, идеально подходило для выработки стратегии, никто, включая Кренца, не сказал ни слова о событиях минувшей ночи – впечатляющий акт отрицания. Но тем же утром Кочемасов начал звонить Кренцу (много раз), требуя, чтобы лидер СЕПГ немедленно объяснил, что случилось, причем не только посольству, но и Москве. К 10:00 – возможно, как раз из-за давления СССР – Кренц сделал для членов ЦК несколько заявлений по поводу событий на границе. Однако встреча закончилась рано – в 13:10 вместо 18:00, и никаких серьезных решений касательно открытия передвижения через Стену принято не было. Влияние и роль партии пошатнулись под воздействием событий, вызванных сочетанием ее собственной некомпетентности и настойчивости мирных революционеров, готовых ухватиться за представившуюся возможность.

Кренц попытался задобрить Москву, отправив телеграмму самому Горбачеву, в которой ошибочно сообщил, что «по состоянию на 6:00» контроль на границе восстановлен и что выпускаются лишь те восточные немцы, которые ранее подали заявления на визу. В действительности же отдельные пропускные пункты все еще действовали более или менее сами по себе. Одним из факторов, осложнявших скоординированный ответ, был поиск виноватых и раздражение по поводу произошедшего минувшей ночью. Некоторые пограничники не могли сдержать гнев в адрес партийных лидеров, вызванный тем, что им пришлось вынести. Десятого ноября Штази составило длинный список недовольств. Кто-то говорил о своих переживаниях, сокрушаясь, что «принятые в столь срочном порядке правила» стали «полной неожиданностью». Как сказал один пограничник, «нельзя давать такую информацию в ходе пресс-конференции». Некоторые беспокоились о том, что случившееся приведет ко «все большей потере мотивации» со стороны пограничных служб. Представитель одного пограничного полка озвучил мнение многих, сказав: «Я задаюсь вопросом, способна ли все еще партия руководить страной». Другой выразился проще: «Я больше не понимаю этот мир». Были и положительные комментарии: так, один мужчина заметил, что он и его коллеги той ночью получили «больше цветов и вина», чем за все предыдущие годы. Однако жалобы все-таки преобладали.

Пожалуй, самое ясное изложение той ярости, которую ощущали многие пограничники, было адресовано лично Кренцу. Группа членов партии из 36-го пограничного полка написала ему: «Мы считаем события 9–10 ноября 1989 года… явным и полнейшим предательством и презрением к работе сил безопасности». Они «без какого-либо уведомления» оказались «вынуждены пойти наперекор всем воинским и партийным принципам». Подписанты этого письма требовали, «чтобы виновные товарищи были привлечены к ответственности» за измену.

Пока руководство ГДР и его советские союзники медлили и не могли эффективно отреагировать на случайное открытие передвижения через Стену, наблюдатели по другую сторону железного занавеса пытались осознать события 9–10 ноября и то, почему им не удалось их предсказать. Полиция Западного Берлина была обескуражена. Штази, все еще шпионившая за ней после открытия Стены, выяснила, что западноберлинская полиция скептически отнеслась к самой идее об официальном «решении» открыть передвижение. С их точки зрения, Восточная Германия пыталась «сохранить возможность тотального контроля за жителями ГДР в специфических обстоятельствах».

После рассвета 10 ноября у Стены перед Бранденбургскими воротами можно было наблюдать совсем иную картину, нежели все дни с момента ее возведения 13 августа 1961 года. По всему Берлину люди радовались и праздновали ее падение; в этом месте, благодаря плоской верхней части Стены, они могли стоять прямо на ней (SBM, Photo 0022–09214; фотография Маргарет Ниссен).

Если говорить о политической элите ФРГ, то старший советник Гельмута Коля по внешнеполитическим вопросам Хорст Тельчик вместе с еще одним чиновником канцлерства Дитером Каструпом вспоминали, что их «разведслужбы совершенно все пропустили». Если бы старшие советники Коля получили информацию от оперативных сотрудников разведки ФРГ или западных стран-партнеров о том, что граница может открыться, то канцлер и его подчиненные не направились бы в тот день в Варшаву. Позже главы разведки столкнутся с критикой в свой адрес за неспособность предупредить руководство страны о готовящемся «приказе» об открытии.

Разведывательные службы западных оккупационных держав, как и их лидеры, тоже были удивлены произошедшими событиями и считали их запланированными. Благодаря разнице во времени президент Джордж Г. У. Буш в тот же день получил возможность, как он сам сказал, «поприветствовать решение руководства Восточной Германии открыть свои границы для желающих эмигрировать или путешествовать». В последующие дни то же самое сделали и другие главы мировых держав. Канцелярия премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер выпустила пресс-релиз, одобряющий принятое режимом ГДР «решение снять ограничения на зарубежные поездки». Тем временем в Западном Берлине представители британской военной администрации распределяли одеяла, палатки и места для временного жилья. Они также отправили к границе грузовики с продовольствием для организации питания многочисленных приезжих. В частной беседе Тэтчер выразила беспокойство по поводу возникшей ситуации – не из-за ее стихийности, а потому, что она могла спровоцировать всплеск национализма в Германии. Как выразился один из ее помощников, «премьер-министр была откровенно шокирована зрелищем того, как Бундестаг (парламент ФРГ) встал, чтобы хором спеть Deutschland über alles, когда объявили новости о событиях у Берлинской стены». Она явно не знала, что в 1952 году Западная Германия приняла третий – наименее противоречивый – куплет «Песни немцев» в качестве национального гимна, хотя музыка Йозефа Гайдна осталась неизменной.

Министерство иностранных дел Великобритании справедливо предположило, что Горбачев был удивлен случившимся. В субботу 11 ноября британский посол в Москве написал своему начальству, что «эти события выходят далеко за рамки политики Горбачева в Восточной Европе… Теперь перед Горбачевым встала проблема: как контролировать высвобожденные им силы. Не думаю, что русские знают, как это сделать. Отсюда – их публичное молчание». Посол ФРГ в Москве также заметил в отправленной им в Бонн телеграмме, что «никакой реакции официальных лиц или СМИ» на 9 ноября не было.

Молчание СССР действительно скрывало то смятение, которое испытывали Горбачев и его влиятельные помощники по международным делам – например, Анатолий Черняев. Они были уверены лишь в одном: если кто и принимал решение об открытии границы, то уж точно не они и не их посольство в Восточном Берлине. Теперь они сомневались, как им публично отреагировать. Черняев записал свои первые впечатления в дневнике. В целом он был разочарован, но великодушен по отношению к Горбачеву. Когда «рухнула Берлинская стена», это означало, что «закончилась целая эпоха в истории социалистической системы». В результате «остались наши “лучшие друзья”: Кастро, Чаушеску, Ким Ир Сен, ненавидящие нас яростно». Но, как заключал Черняев, «Берлинская стена – это главное», потому что ее крах символизировал «конец Ялты, финал сталинского наследия и “разгрома гитлеровской Германии” в великой войне». В удивительном падении Стены Черняев видел своего рода неожиданную победу Горбачева, который «оказался велик, потому что учуял поступь истории и помог ей выйти в естественное русло».

Горбачев волновался насчет поступи истории достаточно для того, чтобы передать Гельмуту Колю устное сообщение 10 ноября, как только канцлер прибыл в Западный Берлин. Ранее в тот же день Коль сообщил расстроенному премьер-министру Польши Тадеушу Мазовецкому, что он вынужден прервать свой визит в Польшу, чтобы ненадолго вернуться в разделенную Германию. После этого Коль и его окружение полетели в Гамбург, где пересели на американский самолет до Западного Берлина, как того требовали правила воздушных перевозок, принятые оккупационными державами. Коль хотел отправиться прямиком в Бонн, но объявление о крупном публичном мероприятии перед Шёнебергской ратушей вынудило его сперва сделать остановку в Западном Берлине.

Советский посол в ФРГ Юлий Квицинский связался с Колем и Тельчиком по телефону после их прибытия в Западный Берлин. Тельчик принял звонок в кабинете местной администрации, и Штази удалось его прослушать. Подобными проблемами отчасти и объяснялось желание канцлера поскорее оказаться в Бонне, где у него имелись более защищенные средства связи. Тельчик спросил Квицинского: «Господин посол, как там дела?» Посол ответил: «Ах, нормально. Немного суматошно». Тельчик согласился: «Это уж точно». Затем посол перешел к делу: «У вас есть карандаш?» Тельчик ответил утвердительно, и Квицинский зачитал предназначавшееся Колю сообщение Горбачева, в котором тот выражал обеспокоенность непредвиденными событиями в Берлине и просил Коля помочь проследить за тем, чтобы «не дать им стать неуправляемыми».

Записав сообщение целиком, Тельчик попрощался с советским послом, вернулся к Колю и передал ему послание, как раз когда канцлер готовился выступить на митинге перед ратушей. Он понимал, что Горбачев и его опасения – одна из приоритетных задач, но решить ее можно было только из Бонна. Коль и Тельчик вернутся в свою столицу той же ночью, но только после выступления на другом митинге в Западном Берлине, организованном для сторонников ХДС, и краткого посещения Чекпойнта Чарли, где они собственными глазами увидели продолжающиеся торжества. Но из-за острого дефицита времени они не могли медлить. Они пообещали вернуться в Польшу как можно скорее, но сначала им требовалось попасть в Бонн и сделать ряд неотложных телефонных звонков, в том числе Горбачеву, по защищенным линиям из канцлерства. Копии послания Горбачева были также отправлены главам трех западных держав в Берлине, поэтому канцлер хотел срочно скоординировать свой ответ с ними. Наконец вернувшись в Бонн, Коль почти всю ночь провел у телефона.

На следующий день Коль также поговорил с Кренцем и поздравил его с «важным решением об открытии», но вскоре после этого ему на стол положили отчет, в котором детально описывался хаос, сопровождавший открытие границы. Канцлер узнал о полном смятении восточногерманских пограничников: что им не дали четких приказов; что их реакция на пресс-конференцию была самой разной; что даже в момент открытия главных ворот на КПП Борнхольмер людей на Инвалиденштрассе еще не пропускали. В результате конфиденциального анализа был сделан вывод о том, что свобода перемещений «может оказаться скоротечной».

Хотя в подготовленном для канцлера отчете об этом не упоминалось, мэр Западного Берлина, сам того не ведая, едва не попал на Инвалиденштрассе в опасную ситуацию. Момпер провел почти всю ночь на телевидении, но на время покинул студию, чтобы открыть чрезвычайное заседание берлинского сената в 22:00, на котором, как и в его выступлениях на ТВ, основное внимание уделялось практическим вопросам, таким, как транспорт. Еще он связался с представителями западных оккупационных держав. К счастью для Момпера, большинство из них собрались вместе на вечеринке в честь пятидесятилетия командующего британским сектором, поэтому ему хватило одного телефонного звонка, чтобы поговорить с ними всеми.

Момпер вернулся на телестудию и был в эфире, когда ему принесли записку с информацией о массовом исходе людей через КПП на Борнхольмер-штрассе. Он решил, что должен съездить к Стене, и направился к переходу, которым сам чаще всего пользовался, – на Инвалиденштрассе, – думая, что сможет узнать кого-то из тамошних пограничников. Попытавшись, но не найдя на восточной стороне никого, кто смог бы объяснить ему, что происходит, Момпер обратился непосредственно к самой толпе. В 1:35 он с помощью мегафона начал призывать людей сохранять спокойствие, чтобы не затруднять движение через пограничный переход.

По подсчетам Штази, в тот момент там находилось свыше двадцати тысяч человек, многие были нетрезвы. Судя по всему, своевольное выступление мэра Западного Берлина так возмутило некоторых сотрудников КПП на Инвалиденштрассе, что они обсуждали, не схватить ли его и не поместить ли в изолятор на территории комплекса. Услышав об этом позже, Момпер счел большой удачей то, что верх взяло здравомыслие, ведь если бы западные берлинцы попробовали вмешаться, то это могло обернуться вспышкой насилия.

Посол Франции в Восточном Берлине отправил в Париж телеграмму, в которой выражал свои сомнения в точности термина «открытие» границы и сообщал, что режим ГДР все равно пытается навязать требование о подаче заявлений. Восточногерманские СМИ, в свою очередь, подчеркивали, что соответствующие органы начнут принимать заявления на выдачу паспортов и виз 10 ноября в 8 утра. А в 2 часа ночи 10 ноября восточногерманская радиостанция объявила, что пограничный контроль и вовсе будет полностью восстановлен через шесть часов – в 8:00.

После нескольких десятилетий произвольных репрессий многие восточные немцы легко были готовы поверить, что это действительно случится. Том Зелло – активист «Библиотеки окружающей среды», сотрудничавший с Гефсиманской церковью, чтобы предавать огласке преступления режима, – вообще не ходил к Стене до утра 10 ноября. Вместо этого он всю ночь провел в библиотеке, используя время между своими дневными рабочими сменами, чтобы напечатать побольше экземпляров подпольной газеты на мимеографе. Он чувствовал, что останавливаться нельзя. Эта газета была для восточных немцев новым и важным источником неподцензурных новостей, поэтому Зелло хотелось успеть ее подготовить.

Когда в 7:15 его жена услышала о том, что через сорок пять минут границу снова закроют, они оба в это поверили. Супруги все бросили и отправились вместе с детьми к ближайшему КПП на Инвалиденштрассе. Семья Зелло добралась до него пешком без десяти минут восемь и увидела, что пешеходная зона перед входом переполнена людьми. Очевидно, что они бы не успели оказаться в голове очереди к 8:00.

Толпа людей воспользовалась новым путем через бывшую полосу смерти, чтобы перейти с одной стороны Берлина на другую после открытия передвижения (SBM, Photo 0008–12158; фотография Лотара Шольца).

Но тут Зелло заметил, что автомобили преодолевают КПП гораздо быстрее. Его настрой в тот день и уверенность в том, что границу действительно закроют, были настолько сильны, что Зелло, размахивая руками, выскочил на полосу для автомобилей прямо перед чьей-то машиной. Водитель затормозил, и Зелло начал умолять его подвезти их, объясняя, что им «хочется показать детям, где живет бабушка». Мать Зелло приезжала к ним, но дети ни разу не навещали ее на Западе, и Зелло надеялся устроить для детей такой праздник «хотя бы раз в жизни». Показав на толпу людей, ожидавших у пешеходного пропускного пункта, Зелло убедил водителя, что только он теперь способен помочь его семье выбраться за границу до ее повторного закрытия. Тот согласился и провез их через пропускной пункт к таксофону на Западе, чтобы они могли позвонить матери Зелло и попросить ее приехать за ними.

Зелло не обязательно было бросаться наперерез едущей машине. План по восстановлению контроля на границе к 8:00 оказался невыполнимым. Наплыв людей был попросту слишком большим, а коллапс режима – необратимым.

Пока Зелло стоял у таксофона в Западном Берлине и набирал номер матери, на другом конце города Марк Казнец – правая рука Тома Брокау – возвращался в гостиницу. Прошедшей ночью он помог взять немало часов интервью у разных людей, в основном у подножия Стены. Над его головой люди начали отламывать (зубилами, молотками и даже голыми руками) кусочки Стены на сувениры, поднимая облака серой пыли. Зайдя в ванную комнату в номере отеля, он посмотрел в зеркало и увидел толстый слой похожей на мел пыли, покрывшей лицо. Он склонился над раковиной, чтобы умыться, прокручивая в памяти невероятные события минувшей ночи. Глядя, как «серая грязная дрянь» сходит с лица и водоворотом устремляется вниз, он поймал себя на мысли, что смотрит, как Берлинская стена буквально уносится в сточную трубу.

В течение следующих трех суток Западный Берлин и ФРГ посетило до трех миллионов граждан ГДР. КПП Борнхольмер не только открылся первым из всех переходов, но и пропустил больше всего людей. Официально, как отчитались представителям Штази Егер и его подчиненные, в ночь с 9 на 10 ноября через их пропускной пункт на Запад прошло около двадцати тысяч человек и порядка тысячи автомобилей. Настоящее их количество почти наверняка было еще больше. Кто-то из сотрудников КПП Борнхольмер оптимистично записал, что каждый из двадцати тысяч пешеходов и пассажиров около шестисот автомобилей вернулся обратно.

На следующий день цифры в отчетах были выше: только через КПП Борнхольмер в Западный Берлин направились приблизительно 120 000 пешеходов и почти 5000 автомобилей, а всего их оказалось, соответственно, свыше 500 000 и более 26 000. Другие пограничные переходы тоже рапортовали о тысячах пешеходов и машин, покидающих ГДР. В одном внутреннем отчете Штази говорится, что многие из них не вернулись, что привело к сокращению численности населения.

До последнего стараясь сохранить контроль над передвижением своих жителей, режим продолжал настаивать на необходимости заявлений для получения виз. Сообщалось, что таковых к 15 ноября было выдано свыше пяти миллионов, хотя трудно сказать, насколько восточногерманские чиновники преувеличили этот показатель, чтобы создать ложное впечатление повсеместного соблюдения правил. Западноберлинская газета Tagesspiegel писала, что органы ГДР, отвечающие за выдачу виз, «перегружены» и не могут оформлять их достаточно быстро, поэтому, очевидно, многие восточные немцы все еще считали, что режим имеет над ними власть.

Воинские подразделения находились в состоянии боевой готовности до 11 ноября, когда руководство страны отменило ее, равно как и требование ко всем сотрудникам Штази оставаться на дежурстве. Только 14 ноября ГДР окончательно упразднила двусмысленность насчет стрельбы на границе, запретив данную практику. Собачьи вольеры сохранялись до декабря 1989-го, когда власти приказали их разобрать. Дальнейшая судьба бедных животных неизвестна – но если она соответствовала тому, как к ним ранее относились пограничники, то, вероятно, была столь же чудовищной и бесчеловечной, как и сама Стена.

Эпилог

Насилие и победа, доверие и триумфализм

Он не из тех,

кто обернется снова,

когда все решено.

Дурс Грюнбайн

Падение Берлинской стены не только было обусловлено крайне маловероятной чередой перипетий, но и спровоцировало новые события – чрезвычайно важные и охватившие огромные территории. Хотя Горбачев никогда не считал конец раздела Германии назревшим вопросом, обстоятельства 9 ноября внезапно сделали его таковым. Главам других стран тоже пришлось пересмотреть свои приоритеты и быстро определиться с последующими шагами. Как будто выстрел стартового пистолета неожиданно дал сигнал к началу гонки, в которой не собирался участвовать ни один мировой лидер: гонки за определение политического устройства Европы после холодной войны.

Джордж Буш-старший сообща с Гельмутом Колем действовали оперативно и решительно, стремясь принести в этой гонке победу Вашингтону и Бонну, которые бы обеспечили себе решающую роль в формировании Европы и трансатлантических отношений после краха Стены. Их главная цель, которой они мастерски достигли, заключалась в том, чтобы сохранить ощутимое присутствие США в Европе после холодной войны и распространить существующие западные институты на восток, а также, как выразился заместитель советника по национальной безопасности (а позже – министр обороны) Роберт Гейтс, «откупиться от Советов». Хотя на публике Буш произнес фразу о «новом мировом порядке», в частных беседах, обсуждая стратегию, он пользовался языком, более подходившим для старомодной жесткой политики. Когда он встретился с Колем в Кэмп-Дэвиде в феврале 1990 года и встал вопрос о компромиссе с Москвой, Буш ответил: «Черта с два! Мы взяли верх, а они нет. Мы не можем позволить Советам неожиданно перехватить победу». Буш и Коль договорились в первую очередь о том, чтобы альянс НАТО не только продолжил существовать после завершения противостояния с Советским Союзом в Европе, но и расширился на восток за рамки его границ 1989 года (посередине разделенной Германии). Коль одновременно работал с Миттераном и другими западноевропейскими лидерами (также согласуясь с недавно избранными главами восточноевропейских стран и правительств), чтобы позволить и Европейскому сообществу (ЕЭС) – прямому предшественнику Европейского союза – продвигаться на восток. В итоге две важнейшие западные организации эпохи холодной войны – НАТО и ЕЭС – сохранили доминирующее влияние в мире и после ее окончания, несмотря на красивую риторику о «новом мировом порядке».

Схожий процесс разворачивался и внутри самой Германии. По результатам парламентских выборов в Народную палату, прошедших в ГДР 18 марта 1990 года, премьер-министром стал лидер ХДС Лотар де Мезьер. Впрочем, истинным победителем тех выборов был Коль. Канцлер ФРГ лично руководил мощными агитационными кампаниями ХДС в Восточной Германии, несмотря на то что его имя не значилось в бюллетене, а ГДР все еще являлась независимым государством. Основным посылом организованной Колем агитации было обещание как можно быстрее объединить страну на условиях Западной Германии. Пускай усилия Коля были противоречивыми, его вклад оказался очень весомым: ХДС одержал неожиданную и решительную победу.

Поскольку избиратели благосклонно отнеслись к нему и его партии, он смог сдержать обещание. Коль вместе с советниками разработал план присоединения территории Восточной Германии к ФРГ и распространил западногерманские законы и институты на восточную часть, получив согласие правительства ГДР и оккупационных держав (хотя разрешения Советов удалось добиться лишь после серьезных финансовых стимулов от Бонна). В результате Коль избежал процесса составления проекта новой Конституции, хотя это подразумевалось статьей 146 Основного закона ФРГ. Авторы Основного закона вставили эту статью в качестве подтверждения того, что документ являлся для Западной Германии своего рода прототипом, действующим до тех пор, пока немцы не объединятся в результате свободного самоопределения и не создадут Конституцию – вероятно, проведя официальное собрание. Но за четыре десятилетия Основной закон доказал свою работоспособность, и отказываться от него теперь представлялось неразумным; в 1990 году альтернатива – проведение нового конституционного собрания – стала казаться слишком сложной. Вместо этого Коль решил опереться на статью 23 Основного закона, допускавшую присоединение новых земель к Федеративной Республике. Именно эта статья позволила региону Саар на французско-германской границе стать частью Западной Германии в 1957 году – после того как за это проголосовало большинство его жителей. Используя этот прецедент, Восточная Германия могла разделиться на несколько земель, которые получили бы возможность вместе присоединиться к Западной Германии. Однако этот план встревожил поляков. Они переживали, как бы ФРГ заодно не захотела превратить в новые земли те части Польши, которые раньше принадлежали Германии. Несмотря на беспокойства поляков, Коль, де Мезьер и их правительства дали ход предусмотренным статьей 23 процедурам, и появившиеся пять новых земель смогли стать частью ФРГ 3 октября 1990 года – менее чем через год после открытия Стены.

На протяжении всего процесса объединения в 1990 году канцлер подчеркивал необходимость действовать максимально продуктивно. За закрытыми дверями он объяснял эту спешку желанием собрать урожай прежде, чем начнется буря. Какого рода бурю он имел в виду, неясно, но можно предположить, что он опасался изменения настроений (или руководства) в Москве до формального завершения объединения. Эти страхи имели под собой основание: Горбачев оказался неспособен управлять силами, появившимися после его реформ в СССР. Советские сторонники жесткого курса хотели устранить его и отменить демократизацию, тогда как ярые реформаторы и националисты желали пойти намного дальше, чем сам Горбачев. Консерваторы организовали переворот для смещения Горбачева в 1991 году, но к тому времени переводить назад стрелки часов было уже слишком поздно. Советский Союз развалился на составные части, и этот процесс ускорили амбициозные конкуренты Горбачева, такие как Борис Ельцин. Появился целый ряд новых государств и границ – и в Европе, и в Азии. Противоборство эпохи холодной войны между Советами и Западом закончилось.

Решения, принятые Бушем, Колем, Миттераном и другими западными лидерами после падения Берлинской стены, определили дальнейший ход европейской политики. Одни бывшие диссиденты приветствовали наступление новой эры, но другие активисты из стран Варшавского договора смотрели на нее с тревогой. Вместо проблеска «нового миропорядка» они увидели мир, в котором продолжали доминировать западные институты периода холодной войны. Они надеялись на создание дополнительных (или хотя бы расширение существующих) общеевропейских организаций типа СБСЕ – серии совещаний, начавшейся в Хельсинки, которая усилила давление на страны социалистического лагеря и заставила их соблюдать права человека. Кроме того, протестуя против размещения ракет стран Варшавского договора и НАТО, они надеялись, что Центральная и Восточная Европа выйдет из обоих блоков и разоружится. Отсутствие эффективного общеевропейского органа безопасности было особенно болезненно воспринято ими после страшного кровопролития в Югославии в 1990-е годы, которое ни один европейский институт самостоятельно остановить не смог. Бывшие диссиденты Восточной Германии были в основном беспомощны; аффилированные с ними партии показали посредственные результаты на выборах в ГДР в марте 1990 года, а Соединенные Штаты Америки по-прежнему высказывались резко против демилитаризации и нейтралитета в Центральной Европе. Имелась и другая причина, по которой восточногерманским активистам оказалось трудно отстаивать свои цели. Модель перехода власти к лидерам диссидентов путем занятия ими высших политических должностей после 1989 года (как это произошло с Вацлавом Гавелом в Чехословакии или Лехом Валенсой в Польше) не повторилась в объединенной Германии. Как сказала Хаттенхауэр, восточногерманским диссидентам пришлось конкурировать с «идеальной второй версией» их собственной страны, уже обладающей опытными политическими лидерами, и этой конкуренции они не выдержали.

После открытия передвижения через границу СЕПГ и Штази пытались продолжить работать как раньше. СЕПГ переименовалась в Партию демократического социализма, но не смогла сохранить ведущую роль в ГДР после мартовских выборов 1990 года. А перед Штази встали новые вызовы, которые ей бросили мирные революционеры. Войдя в здания тайной полиции в Лейпциге и других городах ГДР, они обнаружили, что сотрудники Штази прилежно выполняют инструкции Мильке и уничтожают документы. Чтобы это остановить, активисты оккупировали кабинеты Штази и потребовали полного расформирования министерства госбезопасности; в конечном итоге их вмешательство сработало. Последовали напряженные дебаты о необходимости предоставить доступ общественности к спасенным активистами документам. Решением стал принятый объединенной Германией Закон об архивах Штази, предусматривавший доступ к информации в соответствии со строгими правилами. Восточногерманские пограничники тоже быстро утратили авторитет. Они были официально уволены 30 сентября 1990 года, за три дня до объединения Германии. Напоминанием о том, сколь широки были возможности применения силы у пограничников, стал процесс ликвидации границы: уволенные сдали более 54 000 единиц огнестрельного оружия и свыше 3000 тонн патронов. Предположительно кое-что они сохранили для себя или продали на черном рынке.

Что касается самой стены, то она быстро начала исчезать. Вскоре после 9 ноября 1989 года рабочие при помощи тяжелой строительной техники взялись разрушать и Стену, и пограничные фортификационные сооружения между двумя Германиями. КПП на Борнхольмер-штрассе сравняли с землей; теперь о нем напоминали (не считая сохранявшихся кое-где проводов) только бледные линии и белые цифры, обозначавшие полосы, на которых столько лет стояли очереди из автомобилей. Через двадцать лет, когда здесь построили супермаркет, не осталось и этих следов.

Между тем люди, которые были самым непосредственным образом вовлечены в крах Стены, вернулись к повседневным заботам, хотя и в совершенно иных условиях, чем раньше. Открыв проход через Стену, Харальд Егер лишил себя профессии. Его анализы на рак дали отрицательный результат, так что ему предстояло трудиться еще не один десяток лет, однако с тех пор он не мог найти стабильной работы. Егер перебивался случайными заработками, в том числе как таксист в объединенном Берлине, а перед выходом на пенсию работал охранником, после чего переехал в маленький дом с садом в сельской местности неподалеку от города. По условиям принятых после объединения сложных правил, регулирующих выплату пенсий, ему назначили небольшое ежемесячное пособие, которого хватало, чтобы сводить концы с концами.

Время от времени Егер охотно обсуждал с журналистами и исследователями решение, принятое им 9 ноября 1989 года, – что привлекало к нему определенное внимание. Поскольку он долго служил офицером Штази, никаких наград или медалей ему не вручили. Кино– и телевизионные продюсеры порой снимали документальные драмы с героем, прототипом которого был Егер; эти портреты не всегда выглядели лестно. С этой же проблемой столкнулась и Катрин Хаттенхауэр – активистка из Лейпцига, сидевшая в октябре 1989 года в одиночной камере. После объединения она переселилась в Берлин и стала художницей. Она так и не собралась найти документы Штази о себе и прочесть их, но прошлое неприятным образом настигло ее, когда группа телевизионных продюсеров, обнаруживших досье на Хаттенхауэр, объявила о намерении снять о ней фильм. Она обратилась в суд; в предложенном сценарии продюсеры несправедливо намекали на то, что в тюрьме она предала своих друзей и что ее главным мотивом была любовь к мужчине с Запада. Благодаря помощи Архива Штази и юристов она смогла убедить продюсеров отменить проект.

С точки зрения других бывших активистов, публичное признание некоторых персон после объединения было спорным еще по одной причине: оно не всегда (по их мнению) доставалось тем, кто его больше всего заслуживал. Кристиан Фюрер и Ганс-Юрген Зиверс – пасторы, соответственно, церкви Святого Николая и Реформатской церкви в Лейпциге – продолжали заниматься своим делом, с той только разницей, что Фюрер стал знаменитостью и регулярно выискивал в своем календаре место для церемоний награждений. Он получил (кроме прочего) медаль Теодора Хойса в 1991 году, Аугсбургскую премию мира вместе с Горбачевым в 2005 году и медаль Ханса Бёклера в 2008 году. Активисты не раз заявляли, что, хотя многие деятели церкви, включая Фюрера, поспособствовали успеху протестных маршей, если уж выделять какого-то одного пастора, то им должен быть Кристоф Воннебергер. Однако Воннебергер, переживший в октябре 1989 года сильнейший инсульт, после которого он несколько лет заново учился говорить, пропал из общественной жизни и народной памяти. Усилия активистов в итоге принесли некоторые плоды. Когда Фюрер, Швабе и Гезина Ольтманс узнали, что в 1994 году им вручит награды президент объединенной Германии, то договорились сообща попросить, чтобы Воннебергера наградили вместе с ними. Еще один запоздалый момент признания наступил для Воннебергера в 2014 году, когда отборочный комитет Германской национальной премии решил присудить приз не только Фюреру, но еще и Швабе с Воннебергером.

Иного рода пробелы в памяти были преднамеренными. Комитет по расследованию преступлений лидеров бывшего режима в Саксонии начал свою работу вскоре после объединения, но достичь поставленной задачи оказалось непросто. Документы, когда за ними приходили следователи, таинственным образом исчезали из архивов, а интервью раз за разом сопровождались приступами амнезии и заявлениями в духе «я не помню» или «мне об этом не было известно». Такие трудности были не только в Саксонии, но и во всех пяти новых землях.

Правовые меры по раскрытию преступлений бывшего режима ГДР, впрочем, тоже подвергались критике: их называли не более чем «правосудием победителей». Тем не менее суды объединенной Германии провели ряд процессов над бывшими чиновниками СЕПГ и пограничниками. Одним из главных инициаторов этих процессов стала неутомимая Карин Геффрой, чей сын Крис был застрелен при попытке побега в Западный Берлин в феврале 1989 года. Она собрала все имевшиеся свидетельства об убийстве сына, и ее усилия привели к первым юридическим процедурам по факту применения огнестрельного оружия у Берлинской стены. Начиная с 2 сентября 1991 года перед судом предстали четыре пограничника, причастных к убийству ее сына. Карин была шокирована тем, сколько ненависти обрушилось на нее впоследствии. Она получала неоднократные угрозы расправы, а ее дом был ограблен; она предположила, что это дело рук бывших агентов Штази или их сторонников.

Само судебное разбирательство тоже нельзя было назвать легким. Адвокатам обвиняемых разрешили получать гонорары от одной медиагруппы. Неудивительно, что показания с процессов упоминались в различных репортажах и публикациях. В одном журнале даже напечатали фотографию трупа Криса на столе для вскрытия. Сотрудники журнала раздавали этот номер в здании суда, и один экземпляр достался Карин. Она никогда прежде не видела жуткого снимка и разрыдалась. Позже она сказала, что тот момент был «худшим в ее жизни после смерти Криса».

В 1994 году, после долгого суда и апелляции, все старания Карин Геффрой привели только к одному обвинительному заключению – для стрелка с «аксельбантом снайпера», который выпустил смертельную пулю в сердце Криса. Его приговор не был слишком суровым. Карин же могла хотя бы разделить бремя утраты и хранить память о сыне вместе с его бывшими друзьями, такими как Дирк Регель, которые, как и Крис, мечтали увидеть Америку. После крушения Стены Регель переехал жить в Сан-Франциско. Он получил степень MBA и американское гражданство в 2013 году. Несмотря на огромное расстояние, отделявшее его от Берлина, Регель поддерживал связь с матерью покойного друга. Как-то он сказал ей, что в его воображении Крис переехал в Калифорнию вместе с ним.

В общей сложности около 250 человек получили наказание за противоправные действия на бывшей границе, из них примерно 130 – в виде тюремного заключения. В основном это касалось чиновников низшего звена и пограничников; приговоры получили и десять лидеров СЕПГ, включая Эгона Кренца и Гюнтера Шабовски. Хонеккер избежал судебного разбирательства в 1993 году из-за поздней стадии рака печени, который врачи диагностировали у него еще в 1989 году, но скрыли. Болезнь забрала его примерно через год.

Еще одним способом поиска справедливости для бывших восточных немцев стал суд общественного мнения. Этот путь выбрал Роланд Ян. Десятого ноября, после того как он помог сообщать новости о падении Стены и отпраздновал событие в «Кукушкином яйце», Ян поехал в родной город Йена. Он хотел (впервые после своего выдворения из ГДР в 1983 году) посетить дом родителей – и вскоре сделал это. Но у него на уме были и дела посерьезнее. В очередную поездку – в близлежащий город Гера, где он сидел в тюрьме, – Ян взял с собой съемочную группу. Вместе с коллегами они вышли на одного из бывших дознавателей Штази, который спросил: «Что, теперь вы жаждете мести?» Ян ответил просто: «Нет, справедливости». Ян снял и выпустил множество новостных и документальных сюжетов, раскрывающих заурядность, пошлость и продажность бывших властей ГДР. Он и Марианна Биртлер – активистка из Гефсиманской церкви, каталогизировавшая случаи жестокости полиции, – стали, соответственно, вторым и третьим директорами Архива Штази в объединенной Германии. Первым же этот архив возглавлял еще один бывший диссидент – Йоахим Гаук, который в 2012 году занял пост федерального президента ФРГ.

Оба бывших соратника Яна – Арам Радомски и Зигги Шефке – нашли себя в объединенной Германии. Наконец-то они смогли получить признание и материальное вознаграждение за свои труды. Радомски конвертировал талант подпольного фотожурналиста в бизнес, основав успешную компанию по производству фотообоев. Шефке тоже воспользовался опытом корреспондента под прикрытием, чтобы сделать карьеру после падения Стены. Он переехал из Берлина в Лейпциг, согласившись работать на региональном канале, а примерно через двадцать лет после открытия границы вместе с женой и детьми пустился в погоню за американской мечтой. Семья Шефке купила дом в Майами, штат Флорида, влюбившись в этот город во время отпуска. А еще Шефке сделал себе подарок – элегантный черный «мерседес». Когда друзья из числа бывших диссидентов подшучивали над его любовью к предметам роскоши, он отвечал, что помогал совершить революцию вовсе не для того, чтобы продолжать ездить на автомобиле с двухцилиндровым двигателем.

Среди тех, кто преуспел после падения Стены, были также Том Брокау и продюсеры Nightly News. Они продолжили свои и без того успешные карьеры в сфере новостей, хотя, как это ни удивительно, не получили «Эмми» за эксклюзивные репортажи 9–10 ноября 1989 года. Возможно, что людям, определявшим победителей, падение Стены казалось чем-то неотвратимым, а решение NBC отправить съемочную группу в разделенный Берлин – очевидным, а не прозорливым.

Бывшие слуги восточногерманского и советского режимов после краха Стены столкнулись с собственными трудностями. Гельмут Хаккенберг – секретарь лейпцигского отдела партии, приказавший войскам занять оборонительную позицию 9 октября, – по-видимому, почти сразу после тех событий пережил нервный срыв. Герхард Лаутер, основной автор текста, приведшего к открытию границы, переехал из Берлина в Лейпциг после того, как его работодатель – министерство внутренних дел – прекратил существование вместе с ГДР; он остался убежденным приверженцем коммунистических идеалов. В Лейпциге он долгое время занимался юридической практикой, пока не вышел на пенсию и не переехал в скромную квартиру на окраине города. Заместитель советского посла Игорь Максимычев вернулся в Москву и сел за написание книг о европейской политике. Его младший коллега Владимир Гринин продолжил дипломатическую карьеру и вновь оказался в бывшем посольстве СССР на Унтер-ден-Линден в Берлине в 2010 году – уже как посол России. А Владимир Путин – офицер отдела КГБ в Дрездене – уехал на родину, полный сожалений о том, как «Советский Союз утратил свое положение в Европе». Он начал политическую карьеру, желая вернуть России как минимум то ее место, которое ей – по его мнению – принадлежало по праву.

Дальнейшее политическое восхождение Путина было исключением из правил: все-таки большинство людей, прямо связанных с драматическими событиями 9 ноября, ушли из публичной сферы и вели ничем не примечательную жизнь после того, как пыль (буквально) улеглась. Часть восточных немцев разочаровалась в повседневной реальности капитализма. В обществе возникла неожиданная ностальгия по характерной для ГДР стабильности, пусть последняя и сопровождалась известными ограничениями. Но как Дурс Грюнбайн – один из самых успешных писателей, вышедших из Восточной Германии, – предположил в своем эссе о Борнхольмер-штрассе через девятнадцать лет после падения Стены, наследие событий, произошедших там 9 ноября, означало, что назад дороги нет. Открытие границы стало точкой невозврата в распаде системы холодной войны.

Непосредственные участники были практически забыты – причем не только современниками. Более поздние исследователи принимали за чистую монету утверждение Кренца, что произошедшее было его заслугой. В этом нарративе восточные немцы предстают пассивными получателями блага, дарованного им сверху властями. Один из вариантов этой идеи сводится к тому, что подробный план открытия границы появился после речи Рональда Рейгана в Берлине в 1987 году, в которой он призвал Михаила Горбачева «снести эту стену». А те ученые, которые признают хаотичность процесса открытия границы, все равно преуменьшают значение роли граждан, равно как и мирной революции 1989 года. Как считают представители этого лагеря ученых, если бы жители Лейпцига не вышли на марш по кольцевой дороге 9 октября или если бы Стена не пала 9 ноября, то это все равно случилось бы на следующий день или чуть позже. По их логике то, как именно эти события происходили, не имеет большого значения.

Свидетельства, представленные в этой книге, показывают, насколько ошибочны подобные взгляды. Падение Стены не было подарком от политических элит – восточногерманских или каких-либо других, и оно никоим образом не было предопределено. Открытие границ стало результатом совокупности действий непосредственных участников (и их незаурядной смелости) и случайных событий. Все эти факторы сложились в четкой, но совершенно незапланированной последовательности. А масштабная – и успешная – мирная революция, в рамках которой пала Стена, была поистине редким явлением, которое следует внимательно изучать, а не списывать со счетов. История 1989 года демонстрирует то, как много элементов должны сложиться определенным образом, чтобы подобная революция достигла цели.

Мы должны не полагаться на ложные допущения о том, что все было неминуемо и предначертано, а помнить предупреждение Марка Блока о пристрастности ретроспективного взгляда. Парадокс неожиданных событий, таких как падение Стены, заключается в том, что они представляют собой маловероятные исходы – однако, случившись, кажутся неизбежными. В 1989 году по обе стороны границы между двумя Германиями сотни тысяч солдат (и термоядерное оружие) были приведены в боевую готовность. Горбачев, конечно, пытался снизить напряженность, но все его усилия могли быть разрушены одной пулей – никто не отменял способность СССР развязать ядерную войну. Действующие лица на местах тоже имели возможность применить силу. Если бы кто-то из «жестокой четверти», как выражалась Карин Геффрой, дежурил на КПП Борнхольмер вечером 9 ноября, то исход той ночи мог оказаться совсем иным.

Двадцать пять лет спустя Кренц, изначально приписывавший себе заслугу мирного разрешения ситуации, признал, что «мы подошли к гражданской войне ближе, чем многие сегодня готовы поверить». В день открытия границы существовала «реальная опасность военной эскалации, в которую могли ввязаться сверхдержавы». Нынешние замечания Кренца позволяют предположить, что насильственный вариант развития событий сохранялся до конца 1989 года; Эрих Хонеккер определенно предпочел бы его. Как неоднократно отмечал Коль, если бы Хонеккер провел реформы, то мог бы спасти себя и свою партию, но он выбрал силовой подход. На первых порах, когда протесты еще не достигли своего пика и могли быть подавлены без особой шумихи, насилие, пожалуй, представлялось разумной реакцией (с точки зрения режима), но, как только ряды протестующих резко увеличились, а вероятность утечки информации приумножилась, такая стратегия стала намного более рискованной. С этого момента насилие уже было сопряжено с колоссальными издержками, что в итоге помогло подорвать режим.

В этом смысле показательно сравнение с Китайской Народной Республикой – даже несмотря на все различия между Китаем и Восточной Германией. В отличие от Хонеккера, Дэн Сяопин, де-факто являвшийся лидером страны в 1989 году, похоже, понимал суть этих процессов – что насилие невозможно легко масштабировать, что массовое кровопролитие влечет дополнительные издержки – и соответственно подстраивал свой курс. Дэн Сяопин санкционировал подавление протестов на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года, чтобы партия не утратила своей руководящей роли в краткосрочной перспективе, но он понимал, что в будущем для успеха нужна другая стратегия. Когда настало время распределять посты в ходе последовавшей за этим кровопролитием перетасовки, он отказался от кандидатур поборников жесткого курса, организовавших разгон демонстрантов. Вместо этого он предложил Цзян Цзэминю – главе шанхайского отдела партии – стать новым генеральным секретарем. Кроме того, Дэн Сяопин приступил к либерализации китайской экономики. Тем самым ему удалось сохранить политический контроль над правящей партией. Хонеккер – гораздо менее искусный лидер, чем Дэн Сяопин, – не отличался такой дальновидностью. Его упор на применение жестких мер в ответ на события осени 1989 года в сочетании с отсутствием реформ сильно поспособствовал его отставке, краху режима и потере Советским Союзом влияния в Восточной Европе. Учитывая склонность правящего режима ГДР к жестокости, нельзя утверждать, что открытие границ 9 ноября 1989 года должно было произойти неминуемо мирно.

Словом, история падения Стены представляет собой череду непредвиденных событий. Многие из факторов так и остались бы ничтожными деталями, если бы не результат. Эти факторы – в частности, присутствие слов «Берлин (Западный)» и «немедленно» в проекте Лаутера, масса провалов в коммуникации, замешательство на пресс-конференции Шабовски, неспособность отдать верные приказы, обида, нанесенная Егеру начальством ночью 9 ноября, – показывают, что значительные явления не всегда происходят из-за значительных причин.

Более того, даже если бы существовал некий способ гарантировать сочетание факторов, которые обеспечили бы мирное открытие границы позднее, все равно то, как это произошло именно 9 ноября, было чрезвычайно удачно в контексте мировой политики. Пади Стена позже, Горбачев уже находился бы под гораздо большим давлением со стороны консерваторов, в итоге устроивших путч. В советских военных (и не только) организациях были свои вожаки, которые, в отличие от Горбачева, охотно согласились бы при помощи силы восстановить свои – как им казалось – законные права в Восточной Германии. Время крушения Стены оказалось благоприятным и для США. Коль часто отмечал, как всем повезло, что Стена пала до вторжения Саддама Хусейна в Кувейт летом 1990 года, после чего Ирак стал главным приоритетом для администрации Буша.

Понимание того, каким образом открылась граница, помогает понять, почему это произошло. К этому привела впечатляющая синергия долгосрочных факторов, таких как глобальное состязание сверхдержав и экономический упадок Советского Союза, с краткосрочными процессами, будь то мирный революционный подъем и постепенная утрата режимом ГДР способности управлять страной. Катализатором бурной реакции между двумя этими группами причин в 1989 году послужили непосредственные участники событий в ГДР. Поскольку долгосрочные факторы, в отличие от краткосрочных причин и катализаторов, уже получили достаточно заслуженного внимания, цель этой книги состояла в том, чтобы рассказать именно о последних. Если кратко резюмировать, то к осени 1989 года власть начала ускользать от СЕПГ, ослабленной реформами Горбачева и собственной несостоятельностью, хотя партия еще не лишилась возможности прибегать к жестким мерам. Однако из-за череды ошибок, в частности закрытия границ и применения силы для разгона демонстрантов в день годовщины образования ГДР, а главное – небрежности при составлении новых правил зарубежных поездок, только-только осмелевшее оппозиционное движение получило шанс. Вдохновленное не только своими успехами в начале осени, но и стойким ощущением, что Советский Союз не станет вмешиваться, движение гражданского сопротивления сумело обратить ошибки режима в реальные перемены. Это и привело к падению Стены 9 ноября 1989 года.

Противопоставив поведение революционеров и партийных лидеров, мы можем лучше оценить непосредственные причины падения Стены. Одна из них заключалась в соблюдении движением сопротивления принципа ненасилия, в то время как жестокость режима только подталкивала людей присоединиться к оппозиции. По словам Роланда Яна, применяя силу, государство само наживало себе врагов. Конечно, демонстранты испытывали соблазн поддаться гневу – как это и случилось в Дрездене, когда через город шли «последние поезда свободы». И любая толпа, исчисляемая тысячами или десятками тысяч, разумеется, несет в себе скрытый потенциал к насилию – и он не остается не замеченным властью. Однако протестующие в Саксонии смогли вернуться на позиции отказа от насилия, о чем свидетельствуют их действия в Лейпциге 9 октября. В итоге мирный характер акций привлек в ряды сопротивления массу новых последователей и позволил ему воспользоваться ошибками диктаторов.

Внесло свою лепту и доверие среди мирных революционеров. История, рассказанная на этих страницах, показывает, что представители власти не могли положиться друг на друга или на своих подчиненных, таких как Егер, и это мешало им эффективно действовать. Отсутствие доверия между ними тем более удивительно, ведь большинство высших партийных чинов были знакомы и работали вместе годами, а то и десятилетиями. В отличие от них, представители оппозиции доверяли даже незнакомцам в опасных для жизни ситуациях. В Лейпциге дознаватели однажды спросили Хаттенхауэр, как ей и ее друзьям, несмотря на действия Штази, удается держаться вместе. Она ответила, что общие страдания сплачивают людей сильнее, чем общий успех. Как она выразилась, «удары молотом соединяют». Так они и держались вместе, невзирая на случаи отступничества, и продолжали открываться чужакам. Хаттенхауэр и другие диссиденты считали это своим сознательным выбором. Их было мало, и они бы ничего не добились, если бы не принимали новых соратников с их навыками и энергией, в том числе чтобы компенсировать утрату тех, кто попал в тюрьму или перебрался на Запад. Как позже сказал Воннебергер, «мы осознанно вели себя наивно». Их пример демонстрирует, что движения, как и государства, процветают тогда, когда их лидеры умеют доверять друг другу.

Изложенная мной история также показывает, насколько важны даже маленькие шаги международных организаций, иностранных репортеров или операторов, контрабандой вывозящих пленки, сделанные ради защиты прав человека внутри диктатуры. Несмотря на то что церкви в ГДР находились под пристальным наблюдением Штази, а отдельные священники предали своих прихожан, встав на службу тайной полиции, решающую роль все же сыграл тот факт, что многие религиозные учреждения смогли дать прибежище инакомыслящим. Аналогично, на первый взгляд незначительные меры, осуществленные благодаря подписанию Заключительного акта СБСЕ и дополнительных соглашений (в особенности Венских), оказали весомый кумулятивный эффект. Вспомним всего один пример: во многом именно благодаря смягчению ограничений на переход границы, которое СБСЕ дало западным журналистам в Восточной Европе, самый надежный курьер Шефке – Ульрих Шварц – смог спокойно миновать пограничников, не подвергнувшись досмотру, и доставить Яну видеокассету. Повторимся: подобные небольшие меры сыграли свою роль.

Другим краткосрочным фактором в истории падения Стены стало мощное сочетание протестов и их публичного освещения. Иначе говоря, и местные активисты, и сопровождавшие их репортеры (в нашем случае – видеооператоры, работавшие вместе с крупными западными СМИ) сыграли важную роль в свержении диктатуры. Шансы мирных революций невелики, но чем больше внимания общественности они привлекают, тем выше вероятность успеха. Диктаторы в ГДР оправданно опасались не только диссидентов, но и съемочных групп, сообщавших о поражениях режима, подстегивая тем самым демонстрантов и вызывая тревогу у вооруженных стражей границы. К ночи 9 ноября, когда люди собрались у Берлинской стены и потребовали у пограничников ответа на вопрос, пропустят ли они их, смельчаки оказались так уверены в себе, а должностные лица – так растеряны, что ответом стало «Пропустим».

На этих фотографиях 2010 года видны последние следы КПП на Борнхольмер-штрассе, вскоре полностью уничтоженные при строительстве супермаркета. Белые ограничительные линии зоны контроля и побледневшие цифры, обозначавшие номер полосы, были все еще различимы на асфальте спустя более двадцати лет после падения Стены (фотографии автора).

Наконец, исследование непосредственных условий падения Стены позволяет сделать вывод о том, что посторонним лицам следует с осторожностью оценивать последствия их участия. Свидетельства, представленные на страницах этой книги, показывают, что в краткосрочной перспективе не влияние внешних сил, а усилия местных действующих лиц имели решающее значение в последний момент. Притягательность западных свобод – как в политическом поле, так и в плане ведения бизнеса – мотивировала большое количество восточных немцев, судя по их голосованию за быстрое объединение на условиях ФРГ в марте 1990 года. Да, сверхдержавы и их союзники сыграли большую роль в формировании условия для разрушения Стены, однако все же сами они ее не разрушали. Стена пала из-за решений (запланированных и незапланированных), принятых гражданами ГДР – как диссидентами, так и лоялистами. В последующие годы многие американские политики это недооценивали или не понимали. Вашингтон приписывал себе наибольший вклад в стремительном свержении диктатуры и открытии границ. Такое самовосприятие, кроме всего прочего, осложнило отношения со все еще раздосадованной Россией и поспособствовало бессмысленным попыткам «воспроизвести» случившееся.

Это отношение к своей роли в произошедшем выразилось еще и в том, что посвященные падению Берлинской стены мемориалы в США куда более развиты, чем в Германии. В этом смысле стоит особняком Фултон, штат Миссури (это там бывший премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль произнес речь о железном занавесе), где находится огромная инсталляция с целыми секциями Стены. Многие президентские библиотеки (например, Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего) эффектно выставляют у себя куски Стены. Даже статуя Рейгана в ротонде Капитолия США не обошлась без обломков бетона от Берлинской стены – они лежат у ног бывшего президента.

Такие мемориалы не имеют прямых аналогов в Германии, если не считать точной копии монумента (пяти скакунов, перепрыгивающих через Стену) из библиотеки Буша, подаренной Берлину американскими благотворителями для установки в южной части города – там, где прежде были расквартированы американские войска. Для сравнения: хотя место первого прорыва Стены на Борнхольмер-штрассе и было переименовано в площадь 9 ноября 1989 года, самым крупным строением там остается продуктовый супермаркет. Есть информационные панели, объясняющие прохожим, что именно когда-то произошло на этом месте, но постепенно они разрушаются из-за погоды и вандализма – и их невозможно сопоставить с масштабными американскими мемориалами.

Отсутствие крупного памятника падению Стены вообще-то положительно характеризует позицию современных немцев. Хрупкие информационные панели на Борнхольмер-штрассе не так бросаются в глаза и вряд ли вызовут чувство национализма и упоения победой, в отличие от грандиозных статуй. К тому же небольшие мемориалы можно найти в разных точках вдоль бывшей Стены (сейчас на этом месте велосипедные дорожки) – в основном там, где при попытке ее преодолеть были убиты люди. Есть еще мемориал на Бернауэр-штрассе, однако там фонд «Берлинская стена» занимается сохранением памяти о бесчеловечности Стены, а не прославлением – в триумфальной манере – событий, приведших к ее падению. С этой целью фонд поддерживает (помимо помощи другим мемориалам) в порядке уцелевший отрезок Стены и инсталляцию, посвященную тем, кто у нее погиб.

В 2007 году Бундестаг выделил 10 миллионов евро на создание в Берлине центрального объекта, отсылающего к падению Стены. Состоялся международный конкурс на лучший дизайн, на который представили свыше пятисот проектов. Правда, в 2009 году он завершился тем, что предпочтения жюри разделились и победителя не объявили. Возведение мемориала в Лейпциге тоже столкнулось с препятствиями. Принимая во внимание трагизм истории XX века, немцы правильно делают, что с осторожностью прославляют свои победы. Было ли мудрым решение перезапустить берлинский конкурс в 2010 году и выбрать на этот раз победителя – модель мемориала «Свобода и единство», нам еще предстоит понять.

Мы завершаем тем же, с чего начали, – Токвилем. Ведь он понимал, как зло, которое люди терпеливо сносили, вдруг становится нестерпимым, едва его упразднение покажется достижимым. К ночи 9 ноября восточные немцы и правда достигли точки, за которой существование Стены оказалось невыносимым – после того как пресс-конференция Шабовски подарила им возможность избавиться от нее. Ошибки правящего режима и успехи революционного движения осенью 1989 года, наложившись друг на друга, придали и активистам, и рядовым гражданам ГДР уверенности, необходимой, чтобы ухватиться за представившуюся возможность и превратить неуклюжую пресс-конференцию в капитуляцию режима, контролировавшего их жизни. Однако, восточные немцы повели себя отнюдь не так, как предсказывал Токвиль: они не прибегли к неминуемому (на его взгляд) насилию. То, что современные эксперты до сих пор недооценивают важность этого достижения, изумляет Биртлер и других бывших революционеров из ГДР. По ее мнению, сторонние наблюдатели склонны считать, что «свободу нам принесло падение Стены». Биртлер видит в такой трактовке фундаментальную ошибку – и она права. В действительности «все было как раз наоборот. Сначала мы боролись за нашу свободу, а уже потом, в результате борьбы, Стена пала».

Благодарности

Писать эту книгу было особенным удовольствием в том числе потому, что она позволила мне совместить мои исследования последних лет с давним интересом к этой теме. Часть работы я осуществила, будучи еще студенткой Йельского университета, где мне помогали не только Программа исследования проблем международной безопасности самого университета, но еще Германская служба академических обменов (ее немецкая аббревиатура – DAAD) и Фонд Александра фон Гумбольдта. Все последующие годы я оставалась благодарна этим учреждениям и их сотрудникам, с которыми мне повезло поработать. Позже, трудясь сначала вне штата, а затем в штате факультета Кембриджского университета в Англии, я получила – в очередной раз – поддержку Фонда Гумбольдта, а также Лондонской школы экономики, Колледжа Святого Иоанна и Центра Мершона Университета штата Огайо, которым я очень признательна. После возвращения в США, где я стала профессором Университета Южной Калифорнии, я пользовалась средствами, а нередко и рабочим пространством Американской академии в Берлине, Института перспективных исследований в Принстоне, Принстонской библиотеки Мадда и Национального фонда гуманитарных наук, что помогло мне продолжить исследование коллапса холодной войны.

В последние годы работы над этим проектом Университет Южной Калифорнии предоставил щедрое финансирование и поддержку для конференции, позволившей мне собрать вместе коллег со всего мира. Я благодарна участникам этой конференции – среди которых были Эрин Барбер, Майя Дэвис Кросс, Роб Инглиш, Трэвис Глинн, Пэт Джеймс, Джон Оделл, Индира Персад, Маризела Шаффер, Карен Танг, Марк Трахтенберг и Альберт Шаумян – за их помощь. Кроме того, я выражаю признательность администрации Университета Южной Калифорнии за предоставление мне длительного отпуска, без которого я бы не прошла стажировку на факультете управления и на историческом факультете Гарвардского университета. Благодаря этим факультетам и Центру европейских исследований я смогла воспользоваться прекрасными библиотеками Гарварда на завершающем этапе написания книги. Я искренне благодарна администраторам, деканам, заведующим кафедрами и прочим сотрудникам, сделавшим мое пребывание в Гарварде не только возможным, но и приятным, в том числе Дэвиду Армитаджу, Филомене Кабрал, Тимоти Колтону, Трише Крейг, Полу Дзасу, Гжегожу Экирту, Лоре Фэллун, Лоре Фишер, Джанет Хэтч, Элизабет Джонсон, Питеру Марсдену, Мэри Макконнел, Элейн Папулиас, Анне Попель, Майку Смиту и Диане Соренсен.

Когда пришло время превратить рукопись в книгу, мне давали квалифицированные рекомендации Эндрю Уайли и сотрудники его агентства, в особенности Девин Кеннеди и Кристина Мур. Они ввели меня в нью-йоркский издательский мир и связали меня с издательством Basic Books. Моя редактор Лара Хаймерт из Basic Books неоднократно подтверждала свой огромный опыт мудрыми советами о том, как отредактировать и оформить финальный вариант текста. Я также признательна Дэну Герстлу, Крису Грэнвиллу, Майку Моргенфельду, Лии Штехер, Мишель Уэлш-Хорст и Сью Варге за их помощь в подготовке книги к печати.

Эта книга была бы невозможна без содействия самих участников описываемых событий. Больше полусотни из них нашли время, чтобы ответить на мои многочисленные вопросы. Я бы хотела выразить здесь благодарность им всем, а также упомянуть тех, кто приложил огромные усилия, чтобы сделать для меня как можно больше. В первую очередь я должна сказать спасибо Катрин Хаттенхауэр и Зигберту «Зигги» Шефке за то, что они наделили меня необходимыми правовыми полномочиями для просмотра и копирования любых архивов Штази. Кроме того, мне бы хотелось отметить Кристофера Окса и Тома Зелло из Общества Роберта Хафемана в Берлине, а также Райнера Эккерта и Уве Швабе из Форума современной истории в Лейпциге, которые делились воспоминаниями и помогали мне найти людей для интервью, фотографии и другие данные. Петер Бринкман и Георг Масколо тоже охотно рассказали о том, что они помнят, и показали видеозаписи, сделанные ночью 9 ноября, а Бринкман и Райнер Эккерт еще и предоставили мне готовящиеся к публикации рукописи. Ханс-Юрген и Вильма Зиверсы устроили мне экскурсию по важнейшим местам понедельничных маршей в Лейпциге, сопроводив ее массой интересных подробностей.

Архивариусы и ведомственные историки тоже очень важны для подобных проектов, и мне, к счастью, довелось работать с отличными специалистами. Мне особенно помогли Карин Гёпель, Сильвия Грефе, Роберт Хольцвайс, Дэн Линке, Диана Манипуд, Кнуд Пининг, Закари Робертс, Патрик Сэлмон, Лианн Смит и Клаудия Ценкер-Эртель. Два библиотекаря в Висконсинском университете – Уэйн Гэтрайт и Андреа Ролих – зашли далеко за пределы служебного долга, чтобы передать мне копии важных материалов из их фондов в Саксонии. Тот факт, что, насколько мне известно, лишь Висконсинский университет располагает копиями этих ценных источников в США, доказывает, что сбором материалов там заведует очень умный человек. Я не могу не выразить глубокую признательность Роберто Вельцелю из Архива Штази за то, что он много лет с неизменным чувством юмора и терпением отвечал на поток подробных вопросов и просьб о представлении документации, чем помог мне понять, как функционировало министерство госбезопасности.

Многие мои коллеги и друзья тоже не жалели на меня своего времени на протяжении этого проекта; они отвечали на вопросы о том, как найти относящиеся к делу статьи, книги или людей для интервью, оставляли комментарии к совместным публикациям, приглашали меня рассказать о моей работе, предлагали комнаты для ночлега, вносили исправления в текст книги или просто подбадривали, поддерживали и угощали шоколадом – в зависимости от того, что мне требовалось больше всего. Я благодарю Коллин Андерсон, Джеймса Каччолу, Билла Кэмерона, Питера Чепмена и Кристофера Фаулера, семью Чой – Ундхайм, Линду Коул, Элис Конклин, Грега Домбера, Матеуша Фальковски, Филиппа Гассерта, семью Хадшиевых – Тету, Хиллари Хэн, Хоуп Харрисон, семью Линн, Майкла Майера, Джеффри Паркера, семью Раскоб, Мари-Пьер Рэй, Эрнста-Георга Рихтера и Доротею Шерлисс-Рихтер, Андреаса Рёддера, Терезу Сибую, Рэя и Айлин Сильву, Эми Симондс и Тома Тейлора, семью Шпанер, Терезу Уолш и, конечно, мою давнюю (но, надеюсь, еще не уставшую от меня) подругу Дженни Сигел. Посол США в Берлине Филип Мёрфи и его сотрудник Расселл Сингер не только пригласили меня на ужин в резиденцию посла, но вдобавок подарили мне возможность присутствовать на выступлении президента Барака Обамы в Берлине в июне 2013 года. Артур Голдхаммер – один из лучших в мире переводчиков с французского – великодушно предоставил мне английские варианты цитат из Токвиля и Блока, которыми начинается эта книга. Вальтер Зюсс щедро поделился со мной своим временем и знаниями, полученными за годы работы в Архиве Штази. Директор фонда «Берлинская стена» Аксель Клаусмайер, а также куратор коллекций фонда Манфред Вихман чрезвычайно помогли мне своими идеями и рекомендациями книг, фотографий и источников. Я также исключительно признательна своему другу Гансу-Герману Гертле – автору лучших книг о Стене на немецком языке и вдохновителю ряда выдающихся документальных фильмов на эту тему. Содействуя организации нескольких моих первых интервью (он даже присоединился ко мне во время моего первого разговора с Харальдом Егером), а также много лет обсуждая со мной внутреннее устройство диктатуры, он оказал мне неоценимую помощь в понимании истории города, который он и его супруга Хильде Кролл называют своим домом.

Перед теми коллегами и друзьями, кому пришлось читать большую часть моей рукописи или ее всю (иногда не один раз), я нахожусь в неоплатном долгу. Поэтому я просто скажу спасибо Фредерику Бозо, Кэтрин Эпстайн, Жаку Имансу, Сергею Плохию и Одду Арне Вестаду за то, что эти профессора, соответственно, истории и международных отношений в Сорбонне, современной истории Европы в Амхертском колледже, международных отношений в Университете Южной Калифорнии, истории Украины и Восточной Европы в Гарвардском университете и мировой истории в Лондонской школе экономики нашли для меня время в своих плотных графиках. Кэти Конли и Крис Миллер сильно улучшили всю рукопись своими стратегическими соображениями, не оставив сомнений в том, что они могли бы хоть завтра начать делать мою работу историка, вот только офицерский состав ВВС США много потерял бы, если бы я попыталась заменить кого-то из них. Ян Отакар Фишер – директор Берлинской архитектурной программы в Северо-Восточном университете – не только дважды прочел мою рукопись, но также провел меня по многим историческим местам, включая штаб-квартиру Штази, и проехал вместе со мной на велосипеде вдоль бывшей Стены, щедро делясь все это время своими познаниями. В последние месяцы работы над книгой мой старый друг Джон Логан Николс – председатель приемной комиссии Международной школы ООН – любезно согласился внимательно прочесть окончательную редакцию текста и спас меня от многих грамматических ошибок.

Моему любимому мужу Марку Шифски было буквально некуда деться от бесконечных предварительных версий глав моей книги, разбросанных среди бумаг, с которыми он работает как заведующий кафедрой классической филологии Гарвардского университета. К счастью для меня, его эрудиция и мудрость столь огромны, что легко охватывают период от античности до 1989 года. Он заработал столько «супружеских баллов» за редактуру рукописи этой книги, что я сильно сомневаюсь, смогу ли я его догнать. Надеюсь, что отведенных мне лет на это хватит.

Конечно, в первую очередь именно семья делает любые достижения возможными и оправданными. Пушистые члены нашей семьи – подобранные кошки Джуно и Тоби – никогда не отказывались составить мне компанию за клавиатурой на протяжении нескольких лет написания и редактуры книги. Я также выражаю благодарность за поддержку родственникам мужа: Джоан Остерхёйс, Тане Остерхёйс, Дональду Шифски и покойной Мэри-Энн Шифски, которой нам очень не хватает. Вся мичиганская ветвь семейства Саротт, Клаус и Рита Вулф, а также семья Шеффлер заботились обо мне и поднимали мне настроение. Мои крестные родители Дайэнн и Альберт Миникуччи уже не одно десятилетие доказывают, что они лучшая семья по выбору. Мой брат Стивен Саротт услужливо напоминал мне, что Берлинскую стену сломал Дэвид Хассельхофф, всякий раз, когда я об этом забывала.

И, наконец, память о моих родителях – Фрэнке и Гейл Саротт – придает мне сил, даже хотя их уже нет рядом. Не знаю, что бы я делала, когда потеряла их обоих в 2009 году, если бы не Дайэнн и Эл, мой муж и мой брат. Они удержали меня на плаву в трудное время. За это – и за те воспоминания, что мы вместе храним о любви моих замечательных родителей, а также за всю любовь, которую они подарили мне за минувшие годы и которую подарят в будущем, – я посвящаю свою книгу им.

Карты и фотографии

Карты

31 Карта 1. Европа в годы холодной войны

35 Карта 2. Разделенная Германия в 1989 году

115 Карта 3. Центр Лейпцига и кольцевая автодорога

145 Карта 4. Разделенный Берлин в 1989 году

Фотографии

15 Берлинская стена и Бранденбургские ворота

39 Полоса смерти

66 Брошенные автомобили

85 Разгон демонстрации в Карл-Маркс-Штадте

101 Серия фотографий диссидентов, снятых Штази

121 Протест в Лейпциге, 9 октября 1989 года

169 Пресс-конференция в Восточном Берлине, 9 ноября 1989 года

197 Контрольно-пропускной пункт Борнхольмер-штрассе между Восточным и Западным Берлином

199 Начерченный Штази план комплекса Борнхольмер

201 Харальд Егер

215 Открытие границы

229 Бранденбургские ворота, 10 ноября 1989 года

235 Пересечение полосы смерти

257 Следы разделительных полос

Краткая хронология главных событий, описанных в тексте

1989

Весна/лето

Венгрия демонтирует фортификационные сооружения вдоль своей границы с Австрией, но венгерские силы безопасности все еще удерживают восточных немцев от ее пересечения, соблюдая договоренности с ГДР.

11 сентября

Венгрия разрешает восточным немцам уезжать на Запад; в ответ ГДР принимает меры к тому, чтобы прекратить выезд своих граждан в Венгрию, в результате чего многие ищут убежища на территории посольств ФРГ в Праге и Варшаве.

Конец сентября

Эрих Хонеккер – лидер партии СЕПГ и де-факто глава ГДР – возвращается к работе после продолжительного больничного.

25 сентября

Первая крупная попытка участников понедельничных маршей в Лейпциге пройти по всей длине городской кольцевой дороги.

30 сентября

Министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер и сотрудник канцлерства Рудольф Зайтерс отправляются в Прагу, чтобы сообщить восточным немцам на территории посольства, что в рамках разового соглашения с властями ГДР они могут уехать на Запад, но только в опечатанных вагонах и через территорию ГДР. Об аналогичном соглашении сообщили и восточным немцам в посольстве ФРГ в Варшаве.

1 октября

Первые поезда с опечатанными вагонами едут через ГДР в ФРГ, но вскоре новый поток восточногерманских беженцев устремляется к посольству в Праге.

3 октября

ГДР фактически запирает собственных граждан, введя требование разнообразных официальных разрешений на выезд в любую соседнюю страну, включая дружественные страны Варшавского договора, которые прежде можно было посетить практически без бюрократических процедур.

Примерно 3–8 октября

Жесткие столкновения между протестующими и силами безопасности сотрясают регион Саксония и особенно город Дрезден, в то время как еще несколько поездов с опечатанными вагонами движутся через ГДР; протесты продолжаются даже после того, как часть поездов проезжает, а остальные перенаправляются иным путем в объезд Дрездена.

7 октября

Сороковая годовщина основания ГДР; празднования омрачаются столкновениями между силами безопасности и протестующими по всей стране.

9 октября

По меньшей мере 70 000 человек принимают участие в понедельничном марше в Лейпциге; партийное руководство оценивает число участников в 100 000. Марширующие успешно проходят по кольцевой автодороге.

17 октября

На заседании Политбюро Эгон Кренц смещает Хонеккера и становится лидером партии. На следующий день о смене руководства объявляется публично как об «отставке» Хонеккера.

1 ноября

Под угрозой забастовок власти ГДР разрешают выезд в Чехословакию, из-за чего очередная волна восточных немцев, ищущих убежища, захлестнула посольство ФРГ в Праге.

4 ноября

Ориентировочно полмиллиона человек участвуют в огромной демонстрации в центре Восточного Берлина.

6 ноября

Восточногерманский режим публикует проект нового закона о зарубежных поездках; проект вызывает повсеместную критику. В Лейпциге тем же вечером собирается полумиллионный марш.

9 ноября

Открывается граница.

1990

18 марта

В ГДР проходят свободные выборы.

3 октября

Германия объединяется после превращения территории ГДР в пять новых земель ФРГ; став частью ФРГ, эти земли немедленно попадают под юрисдикцию ЕЭС и НАТО, в результате чего эти организации впервые за эпоху после крушения Стены расширяются на восток.

Примечания

1

Цит. по Токвиль А. де. Старый порядок и революция / пер. с фр. М. Федоровой. – М.: Московский философский фонд, 1997.

2

Блок М. Апология истории или ремесло историка. 2-е изд., дополненное / пер. с фр. Е. М. Лысенко. – М.: Наука, 1986.

3

«Вечерние новости» – Прим. пер.

4

https://youtu.be/DW63qzFn80Y

5

Похоже, что необычная форма Стены в этом месте была результатом танкового противостояния между американскими и советскими танками у Чекпойнта Чарли в 1961 году. Режим, видимо, опасался, что Запад может выдвинуть танки и к Бранденбургским воротам, поэтому там Стена строилась так, чтобы стать особенно эффективным барьером против танков. Отсюда ее приземистость и толщина. Подробнее об этом см. Johannes Cramer et al., Die Baugeschichte der Berliner Mauer (Petersberg: Imhof Verlag, 2011), особенно фотографии на с. 236 и 305.

6

Одно из подобных ошибочных утверждений – что режим ГДР намеренно разрешил открытие границы – проникло, несмотря на отсутствие убедительных доказательств, не только в популярные версии изложения событий, но и в добросовестные (в остальных аспектах) рецензированные исторические исследования. Многие очевидцы тех событий позже заявляли, что предвидели их; см., например, John Kornblum, “November 9, 1989”, Berlin Journal 18 (Fall 2009), где он замечает: «Больше всего в событиях 9 ноября 1989 года меня удивляет то, что столь многие им удивились [sic]» – но не он. Напротив, бывший посол США в ГДР в 1989 году – Ричард Баркли – признался в интервью с автором, что ни он, ни «кто-либо в американском правительстве» не предвидел открытия Стены, но «поразительно, какими мудрыми некоторые из них стали за минувшие двадцать пять лет».

7

Если обобщать, то исследователи в основном фокусировались либо на одном, либо на другом, а именно на природе коллапса правящего режима и других политических элит или на переживаниях широких слоев населения и протестного движения. Авторы, уделяющие прежде всего внимание элитам, склонны подчеркивать «роспуск» или даже «самороспуск» правящего режима ГДР при изложении истории падения Стены. Другие ученые, напротив, сфокусировались на населении, на вопросе о том, как граждане ГДР могли вести «совершенно обычную» жизнь, несмотря на разнообразные контролирующие институты, и на том, как народные движения в конечном итоге отвергли лидеров-диктаторов.

8

Стоит отметить, что в странах Варшавского договора партия стояла выше государства.

9

Чтобы в доступной форме рассказать эту историю и многочисленные свидетельства, на которых она строится, книга поделена на несколько частей – кругов, каждый из которых меньше предыдущего. Самый большой внешний круг – это широкий контекст мировой истории XX века. Внутри него расположен следующий концентрический круг противостояния холодной войны в Европе, а в нем – круг борьбы за контроль над восточногерманским регионом Саксония. Затем история сужается еще сильнее, до улиц Восточного Берлина и, наконец, до самой Берлинской стены.

10

Воспоминания об этих событиях, написанные от первого лица, можно прочитать в A Woman in Berlin, trans. Philip Boehm (New York: Metropolitan Books, 2005). О советской оккупации смотрите Norman Naimark, The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995).

11

В русском языке принята аббревиатура СЕПГ. – Прим. ред.

12

В итоге ее второй сын тоже получил разрешение эмигрировать, но предпочел остаться в ГДР, потому что не хотел расставаться с девушкой (источник: интервью автора с Карин Геффрой).

13

О болезни, которая в итоге его убьет, Хонеккер узнает случайно – из репортажа в теленовостях несколько месяцев спустя. После отставки ему начала грозить перспектива судебного преследования из-за присвоения государственных средств. В ответ на это сторонники Хонеккера начали изучать медицинские записи о состоянии его здоровья, чтобы отыскать причину, которая освободила бы его от суда, и нашли подтверждения онкологического заболевания. Информация о диагнозе просочилась в СМИ прежде, чем ее в частном порядке узнал сам пациент. В результате этот новостной сюжет стал для него настоящим шоком.

14

После победы революции будет создано бессчетное множество книг, акций и мемориалов с этими словами. Герхард Риттер даже использует обе фразы в названии своей книги Wir sind das Volk! Wir sind ein Volk! (Munich: Beck, 2009). Однако в то время некоторые люди на Западе, услышав Wir sind ein Volk («Мы один народ») от своих гораздо более бедных восточных соседей, отвечали Wir auch («Мы тоже»).

15

Многие отмечали, что до этого у церкви Святого Николая уже происходили акции, например после мирного молебна в ноябре 1983-го, когда участники выносили на улицу зажженные в церкви свечи, но они случались редко. Однако после изгнания активистов в 1988-м акции стали более регулярными, что вместе с другими процессами конца 1980-х помогло превратить уличные мероприятия в многолюдные марши.

16

Лейпцигская народная газета.

17

Эрих Хонеккер считал газеты ГДР чуть ли не своим личным хобби и тратил немало сил на то, чтобы события освещались так, как этого хотел лично он. Результаты были вполне наглядны: так, одна газета, опубликовавшая материалы о торговой ярмарке в Лейпциге, напечатала больше сорока фотографий Хонеккера в одном номере.

18

https://youtu.be/1Q4GnARMnMo

19

«В поисках свободы». – Прим. пер.

20

Девятиминутная видеозапись прорыва границы на КПП Борнхольмер с современным комментарием доступна по адресу: https://youtu.be/3bN9ZRj3NBs?t=373

Content

Мэри Элиз Саротт
Коллапс
Случайное падение Берлинской стены

Сокращения в подписях под иллюстрациями, картах и тексте

Предисловие Установление причин коллапса

Часть I Борьба внутри восточного блока и Саксонии

Глава 1 Жестокий статус-кво

Глава 2 От маргинального к массовому

Глава 3 Битва за кольцо

Часть II Борьба за власть в Восточном Берлине

Глава 4 Революция наступает, режим тянет время

Глава 5 Коммуникационный провал 9 ноября 1989 года

Часть III Испытание воли у Стены

Глава 6 Революция – в телеэфире

Глава 7 Минимизация ущерба?

Эпилог Насилие и победа, доверие и триумфализм

Благодарности

Карты и фотографии

Краткая хронология главных событий, описанных в тексте

Примечания