Александр Баунов

КОНЕЦ РЕЖИМА

Как закончились три европейские диктатуры

Моей маме, жительнице мира в закрытой стране

Введение

Есть что-то мистическое и в восхождении диктаторов к вершинам власти, и в их падении. Кажется, совсем недавно ты был обычным человеком, как все, и вот ты, подобно древнему божеству, управляешь судьбами тех людей, к числу которых принадлежал, а большинство принимает это как должное или не в силах противиться. Или, наоборот, только что все было послушно малейшему движению, и вдруг, как в плохом сне, за знакомыми дверями — незнакомые комнаты, звонки не звенят, ключи не поворачиваются, кнопки не нажимаются, руки и ноги непослушны. Как уходит власть, куда и почему она уходит?

Эту книгу можно читать как документальный роман о том, как две самые долгие диктатуры Европы, каждая из которых продолжалась по 40 лет, не устояли. Речь идет о диктатурах Франсиско Франко в Испании и Антониу ди Салазара в Португалии. Чтобы дополнить картину, я пишу об их позднем и менее долговечном подражателе — православной диктатуре «черных полковников» в Греции. Все три режима рассыпались почти одновременно — в середине 70-х гг. прошлого века.

Как в любом романе, герои здесь прежде всего люди. Но поскольку это документальный политический роман, кроме отдельных личностей, героями являются и целые человеческие сообщества — номенклатура и оппозиция, социалисты и консерваторы, священники и студенты, силовики, политические эмигранты, иностранные державы, дипломаты, революционеры, министры, художники, кинорежиссеры.

Как роман — описание целых обществ, книга на почтительном отдалении наследует древним образцам жанра: так Ксенофонт в одном из сочинений рассказывал об устройстве Спарты, а Аристотель — о политическом строе Афин.

Испанский и португальский режимы, очень похожие по форме, отличаются по происхождению. Оба появились, когда часть граждан захотела власти твердой руки, которая покончит с хаосом молодой демократии. В Испании генералу Франко для этого пришлось свергнуть правительство и завоевать страну, в Португалии профессору Салазару, чтобы закрепиться у власти почти на всю жизнь, хватило умелого преодоления экономических трудностей и манипулирования политическими институтами. Правителями они были тоже очень разными. Один был правителем-воином, рыцарем и конкистадором. Другой — правителем-колдуном, ученым монахом, экспериментирующим с рецептами народного счастья. Хотя под конец жизни они словно поменялись местами: один начал с войны, другой ею закончил. Один выстраивал свою власть на одержанной победе, второй под конец жизни — на том, что всеми силами избегал поражения.

Противники автократий часто дают свой ответ на вопрос, почему авторитарным режимам удается просуществовать долго: потому что они держатся на страхе и силе. Сторонники авторитаризма как формы правления отвечают по-своему: длительные режимы личной власти держатся силой народной любви. Оба ответа слишком просты. В основании диктаторских режимов — причудливое сочетание любви и страха, а еще лести, покорности, гордости, привычки, реальных и мнимых успехов, личного благополучия, карьерных достижений, затрудняющих отказ от совместно прожитых лет, страха неопределенности, прошлых травм. Но главное в основе таких режимов — баланс, который умеет держать правитель между разными своими опорами в элите и обществе. Когда этот баланс утрачен, режим обваливается.

Первая часть книги отвечает на вопрос, как диктатурам удается просуществовать долго. Здесь рассказано, как авторитаризм достигает устойчивости, обретая точку равновесия между правителем, элитами и обществом. Это динамический процесс, точка все время колеблется, и правитель на ощупь ищет баланс между группами поддержки и фракциями элиты. Кажется, что он сидит на троне, но на самом деле он канатоходец. Для сохранения найденного баланса ему самому приходится меняться, невольно приближая собственный финал.

Выживание и падение режима связаны теснее, чем кажется. Время выращивает внутри старой диктатуры новое общество, и она впускает его в себя, чтобы не разорваться сразу и выжить, становится эластичнее в одном месте и ригиднее в другом, но в конечном счете умирает, не вместив это новое общество в себя. Умирает мирно или не очень. Новое общество всегда растет внутри старого, они взаимодействуют, борются и идут на компромиссы, иногда меняются местами, отбрасывают свои радикальные фракции. Они могут в конечном счете смешаться, и диктатура рассыплется, превратившись в эту смесь. Так произошло в Испании. В Португалии было иначе. Там новое общество высвободилось из старого в результате революции. В Греции диктатура пала после неудачной попытки присоединить соседнее государство. Но и в Португалии, и в Греции в конечном счете старое и новое смешалось, только по-разному. Португальский и испанский финалы — почти идеальный материал для того, чтобы сопоставить на примере родственных стран революцию и эволюцию.

Вторая часть книги — о том, почему они все-таки заканчиваются, что им мешает длиться вечно, как диктатуру покидает сила. Как исчезает тщательно выстроенный баланс, а создать новый становится все труднее.

Страны разные, а персонажи и их роли сходны. Есть аполитичные управленцы, готовые продавать опыт и знания любому режиму. Есть знаменитые диссиденты и политические эмигранты, либералы и сторонники тоталитарных утопий, иностранные дипломаты, которые вмешиваются во внутренние дела. Есть противники войны и ее сторонники, которые понимают, что война — отличный способ уничтожить внутренних конкурентов и занять те высоты, для которых не хватает собственных компетенций.

Есть боевые самодеятельные организации, берущие в свои руки борьбу с врагами отечества, видя, что власть недорабатывает, и противостоящие им сторонники оппозиционного насилия, иногда просто бандиты и вымогатели, прикрывающиеся политическими лозунгами. Есть спецслужбы, которые пытаются вести игру с первыми и со вторыми. Есть реформаторское крыло номенклатуры, представители которого понимают, что власти нужно меняться, если она не хочет отстать от жизни и окончательно уступить симпатии граждан оппозиции.

Есть оппозиция радикальная, которую не устроит ничего, кроме революции и мести, и трезвомыслящая, готовая к разумным компромиссам. Есть партия власти, теряющая популярность, но держащаяся за власть. Есть орден силовиков — военных, полицейских, гражданских гвардейцев, ветеранов давних и новых войн, — которого опасается не только оппозиция, но и реформаторски настроенная гражданская бюрократия. В то время как одни думают над тем, как обеспечить нейтралитет силовой корпорации в политике, другие призывают отдать ей власть.

Есть бизнес, который хочет, чтобы власть досталась номенклатурным реформаторам, а не силовикам, но боится революции. Есть художники, писатели, поэты, режиссеры, публицисты, ученые, которые пытаются занять ту или иную сторону, иногда противопоставляя себя не только власти, но и оппозиции. Есть относительно легальные оппозиционеры и подпольные, есть оппозиция в стране и оппозиция в эмиграции, спорящая, кто достойнее возглавить перемены.

Есть высокопоставленные перебежчики из власти в оппозицию и часть номенклатуры, которая считает, что превосходит самого лидера в верности идеологии режима. Есть семья диктатора, которая пытается им управлять. Есть даже короли и принцы, претенденты на трон, ревнующие власть друг к другу. И конечно же, есть те, кто осуществил перемены и демонтировал диктатуры и кого потом до конца жизни упрекали, что он сделал не то, не так и на его месте должны были быть другие люди.

Древнегреческий историк Плутарх, скорее писатель на исторические и философские темы периода расцвета Римской империи, автор, как сказали бы сейчас, популярных книг в жанре нон-фикшн, больше всего прославился своими «Сравнительными жизнеописаниями». Он брал грека и римлянина, которые казались ему интересной для сопоставления парой, и сравнивал этих двух героев. С тех пор историческая и политическая науки расширили сферу своего внимания. От описания героев и правителей они перешли к изучению простых людей и повседневности, в которой правители занимают место части, а не целого. Современный Плутарх должен создавать параллельные жизнеописания целых обществ, которые ему интересно сопоставить по тому или другому признаку. Можно считать эту книгу таким параллельным жизнеописанием обществ — испанского, португальского и греческого периода конца последних тамошних тираний и начала демократий.

Переход этих трех стран от авторитаризма к демократии современный философ-обществовед Самуэль Хантингтон считает началом третьей и пока что последней волны демократизации. В результате первой волны в течение всего XIX и части XX в. абсолютистские режимы в Европе сменились парламентскими. Вторая волна — смена диктатур на демократии по итогам Второй мировой войны.

Третья волна началась в Испании, Португалии и Греции падением последних правых диктатур капиталистической Европы и закончилась на рубеже 1980–1990-х крахом левых режимов Европы коммунистической. В самом деле, когда обвалились последние диктатуры Западной Европы, режимам социалистического лагеря стало труднее оправдывать свое существование. Третья волна, казалось, привела к тому, что диктаторский способ правления, в какую бы идеологию он ни рядился, изжит навсегда, но через 30 лет после конца этой волны мы видим, что диктатуры переживают своего рода ренессанс. А может быть, дают последний бой.

Время не только проясняет, но и затемняет ход событий. Следует отличать событие от мифа о нем. Реальное взятие Бастилии или штурм Зимнего сильно отличаются от легендарных рассказов. Миф необязательно противоречит событию, часто он его всего лишь упрощает. С течением времени миф о событии вытесняет само событие. Это касается и демократизации целых обществ и государств. Силы свободы вышли на улицы и площади, подняли флаги, принесли жертвы, и силы тьмы дрогнули и бежали.

В мифе о событии гораздо легче назначить героев и злодеев, в то время как подробный разбор самого события смазывает дидактическую ясность картинки. Силы добра и зла, будущего и прошлого, свободы и несвободы в реальном обществе находятся в состоянии диффузии, они смешаны. Это неудивительно: общества, как и вещества, состоят из индивидуумов-атомов (латинское individuum и есть перевод греческого «атом») и ведут себя похоже.

У всех длительных режимов личной власти есть общие черты и есть различия. Механизмы долгого сохранения власти одинаковы не только внутри однотипных систем, но и поверх границ между системами и даже историческими периодами. Поэтому в Испании, Португалии, Греции периода демократической трансформации мы встречаем те же фигуры, что и в Древнем Риме или Афинах. Вот стареющий тиран, а вот враги тирана, которые хотят отобрать у него власть, одни — чтобы самим стать на его место, другие — ради высоких идеалов. Рядом с тираном — льстецы, которые понимают, что потеряют свое положение вместе с ним, и более тонкие царедворцы, которые считают, что сумеют пригодиться следующему властителю. Им противостоит старый друг тирана, который пытается оберегать его от льстецов и дает мудрые советы. У подножия — верные исполнители, которые верят всему, что говорит тиран, и готовы повиноваться. Среди них затесалась умная молодежь, которая считает, что старик отжил свое, но надо отодвинуть его так, чтобы самим не остаться ни с чем.

Всем им противостоят пылкие враги тирании, готовые по первому зову идти на баррикады. У тирана есть мудрый старый враг, который понимает, что для победы нужно вступить в сговор со слабым звеном в окружении властителя. Есть священник, которому тиран когда-то оказал услугу, но теперь тирания не в моде, и, чтобы сохранить авторитет у паствы, он покидает тирана. Есть потомок законного правителя, который должен править вместо тирана. И есть его сын, которому тиран благоволит в обход отца, чтобы тот был обязан властью ему одному. Но и сам тиран за долгие годы меняется.

Франко крайне удивился бы, узнав, что в Советской России, в полемике с которой он провел всю свою жизнь, установится власть, отдаленно похожая на его собственную. Пожалуй, он счел бы это своей посмертной победой, если бы будущий российский режим не сохранил ностальгию по предшествовавшему советскому, в наследство от которого осталось сочувствие к республиканской Испании и культ победы над европейским фашизмом, подражателем и другом которого был Франко. Впрочем, период разочарования в социализме в России к сочувствию друзьям-республиканцам добавил симпатию к правым рыночным диктатурам, которые смогли обуздать собственных коммунистов. Ведь режим Франко воплощает один из вариантов альтернативной российской истории — победу белого генерала в Гражданской войне.

Переход от тирании к демократии интересует не только жителей авторитарных стран, которые примеряют его на себя. Он интересует людей вообще. Переход от власти одного к власти всех, от прав для немногих к правам для большинства — универсальный общечеловеческий сюжет, любимый во все времена. Еще античные историки подробно рассказывали об установлении и падении древних тираний и формировали норму поклонения тираноборцам.

Падение режимов в Испании и Португалии еще и мой личный сюжет. Вместе с тюльпанами в ящиках для цветов за окном, подвижными полосами света, обозначающими на потолке путь таинственных ночных машин, доносимыми ветром плевками первомайских духовых оркестров в раннем детстве, на самой заре сознания, я помню на экране советского черно-белого телевизора под разросшейся на стене домашней монстерой бегущих по незнакомым, залитым солнцем улицам, припадающих к укрытиям чужих солдат в необычных, не наших шапочках и новое слово «Лиссабон» в приятном ворковании диктора. И позже, в уже подростковой памяти, необъяснимую радость от того, что в капиталистической Испании победили очень хорошие люди, почти наши, и значит, наш мир добра еще немного расширился, и там, в новой части этого мира, теперь красивый премьер-министр социалист Гонсалес с честной улыбкой, молодой даже на взгляд ребенка.

С того времени мне хотелось узнать, куда бежали эти солдаты и чему так улыбался Гонсалес. Наконец нашлось время в этом разобраться. Для этого пришлось научиться чужим языкам, ездить по миру, читать, смотреть много часов документального видео, разговаривать. Я должен был посвятить свою прошлую книжку «Миф тесен» маме, ведь некоторые из собранных в ней текстов написаны в ее маленькой квартирке на северо-востоке Москвы, но вовремя не догадался. Посвящаю ей эту. Это она купила черно-белый телевизор и включила его в тот день, когда в нем под чужим солнцем бежали солдаты, она завела и поливала лиану на стене. Эта книга о событиях времен молодости наших родителей или бабушек-дедушек, а для кого-то собственной. Но эта книга и про нас.

Глава 1

Суверенная автократия

Ноябрь 1976 г. Через год после смерти Франcиско Франко.

В строгом, но элегантном костюме и темном галстуке, усеянном крохотными задравшими хобот слониками, прокурадор Мигель Примо де Ривера-и-Уркихо поднялся на трибуну испанских кортесов. Слоники на галстуке были той легкой вольностью, которую мог позволить себе сорокадвухлетний функционер консервативного авторитарного государства. Представителю нового поколения номенклатуры хотелось выглядеть современно, даже дерзко и в то же время внушать доверие нескольким сотням законодателей, собравшихся на историческое заседание 19 ноября 1976 г. Ведь он вышел к ним с вызывающим, рискованным, по меньшей мере спорным предложением — проголосовать против самих себя.

Перед ним сидели несколько сотен таких же, как он, прокурадоров, для которых не менее важным, чем слова докладчика, было его имя. Уркихо — старинный и уважаемый испанский род, но именно первая часть фамилии, Примо де Ривера, должна была внушать собравшимся священный трепет. Она напоминала им о той грандиозной борьбе и великой победе, которая привела их сюда и сделала теми, кем они стали.

Те из присутствовавших, кому уже исполнилось шестьдесят, должны были помнить, а остальные просто знали, как дед сегодняшнего докладчика, генерал Мигель Примо де Ривера, совершил в 1923 г. бескровный переворот, после долгих десятилетий политических бурь вновь превратил парламентскую монархию в абсолютную, освободив короля Альфонсо XIII от пут конституции, а сам стал при нем премьер-министром с диктаторскими полномочиями.

Недолгую и не слишком суровую диктатуру Мигеля Примо де Риверы некоторые из них считали золотым веком стабильности, в который Испания вдобавок вернула себе утраченное положение империи — завоевала север Марокко. В конце того же десятилетия стабильность закончилась, начался глобальный экономический кризис, известный как Великая депрессия. Мигель Примо де Ривера утратил единодушную поддержку армии и большинства столичных групп влияния, подал в январе 1930 г. в отставку и уехал в Париж, где через полтора месяца умер.

После шести лет военного режима королю Альфонсо не удалось как ни в чем не бывало вернуться к конституционному правлению, и монархия пала вместе с диктатурой, которую прикрывала своей мантией. В апреле 1931 г. на, казалось бы, второстепенных муниципальных выборах партии, выступавшие за ликвидацию монархии и за республиканский строй, победили с внушительным перевесом. Сторонники республики массово вышли на улицы, гражданская гвардия отказалась их разгонять, и король понял, что потерял власть. Не отрекаясь от престола, он вслед за Примо де Риверой уехал за границу.

Была провозглашена Вторая испанская республика, и анархисты с коммунистами на радостях принялись громить опостылевшие церкви. Принято считать, что вовремя учрежденная конституционная монархия непременно избавила бы царскую Россию от революции. В Испании конституцию приняли еще в XIX в., но и здесь не обошлось без антимонархической революции, пусть и начавшейся с выборов.

Те, кто был старше пятидесяти, помнили, а все остальные слышали, читали и учили в школе, как старший сын генерала Мигеля Примо де Риверы, 30-летний красавец Хосе Антонио, в 1933 г. основал боевую патриотическую партию по образцу таких же партий Италии, Германии, Австрии, Португалии и назвал ее Испанской фалангой. Она была призвана бороться за социальную справедливость против старой элиты, сплотившейся вокруг трона и парламента, и одновременно сражаться против коммунистов, которые шли к справедливости своим путем. Коммунисты атаковали элиту слева, а фалангисты справа, и те и другие — от имени простого народа. Первые звали к классовой борьбе, вторые — к национальному возрождению. Первых объединял классовый интернационализм, вторых — внеклассовый национализм.

Политическая жизнь в молодой республике с каждым годом поляризовалась, сползала к крайностям. На первых выборах победил союз либералов и левых, против которых тут же попытались поднять мятеж военные из числа монархистов. На вторых выборах, в 1934 г., победили правые, которых левые немедленно объявили фашистами и против которых подняли пролетарское шахтерское вооруженное восстание в Астурии; его власти кроваво подавили.

На третьих и последних выборах в феврале 1936 г. в республике с минимальным перевесом в голосах, но с большим преимуществом, если считать по числу округов и парламентских мест, победили левые, объединившиеся в Народный фронт. Правые объединиться не успели. Общество к тому времени было так сильно расколото, что партии, которые пытались представлять всех испанцев, не получили почти ничего: все политическое пространство оказалось практически без остатка поделено между непримиримыми лагерями.

Радикальные левые силы восприняли победу Народного фронта как начало рабоче-крестьянской революции. Они увешали города своей символикой, портретами Ленина, Сталина, Троцкого и Бакунина, разгромили десятки церквей и монастырей. Отряды профсоюзных и партийных активистов захватывали предприятия, здания, земли и транспорт, баски и каталонцы провозгласили курс на выход из-под власти Мадрида. Сразу после победы правительство Народного фронта арестовало лидера фаланги Хосе Антонио Примо де Риверу по обвинению в незаконном хранении оружия, хотя от него тогда ломились дома политических активистов всех направлений.

Формально страна оставалась парламентской буржуазной демократией, и правительство пыталось бороться с революционным радикализмом своих сторонников, но утратило монополию на насилие. Это было неизбежно, ведь пока правительство боролось с радикализмом своих сторонников, отдельные члены кабинета поощряли радикальную политическую самодеятельность и пытались поставить ее себе на службу. Тем же занялись их оппоненты справа.

Улицы превратились в арену столкновений правых и левых боевиков, которые мстили друг другу за потерянных товарищей. В этих столкновениях участвовали и представители силовых структур, в то время как консервативная часть армии обсуждала возможность покончить с хаосом и правительством «красных» силой. Летом того же года беззаконное насилие достигло самого верха политической жизни.

В середине июля без санкции сверху представители одной из служб безопасности Народного фронта, мстя за убитого сослуживца, ночью увезли из собственного дома и прямо в машине застрелили лидера консервативной парламентской оппозиции Хосе Кальво-Сотело, бывшего успешного министра финансов и главу партии католиков-монархистов. Через пять дней несколько генералов в разных частях страны подняли армейское восстание, которое, впрочем, случилось бы и без убийства оппозиционного лидера, ведь к путчу готовились раньше. Началась гражданская война, из которой противники республики после трех лет жестоких боев и репрессий вышли победителями.

За эти три года после гибели двух других лидеров путча на первый план вышел самый молодой и популярный, как сказали бы сегодня, медийный — Франсиско Франко. В предыдущем десятилетии он прославился героизмом и умелым командованием во время покорения Марокко, а в 1934 г. успешно руководил подавлением шахтерской революции в Астурии. Кроме этого, Франко был автором популярных газетных статей и марокканского военного дневника, изданного отдельной книгой. Он стал главнокомандующим сил, восставших против республики, и главой созданного на отвоеванной у республики территории авторитарного консервативного государства, которое напоминало фашистское и постепенно распространило свою власть на всю страну.

Войну против республики восставшие назвали национальной революцией и крестовым походом. Второе название намекало на историческую преемственность с конкистадорами, в позднем Средневековье отвоевавшими Испанию у мавров — арабов и перешедших в ислам испанцев. Этой самоидентификации не мешал тот факт, что поначалу самой боеспособной и жестокой силой под командованием Франко была Африканская армия, состоявшая из марокканцев-мусульман на испанской службе. Тогда же Франко одним из первых предложил этому парадоксу самоуверенное объяснение: представителей разных религий, независимо от крови и языка, сближает совместное противостояние врагам веры и традиционных ценностей. Ими Франко считал не только коммунистов и прочих левых, но и «масонов» — термин, который для него обозначал либералов в широком смысле слова: продажных политиков, интеллектуалов и бизнесменов, обслуживающих интересы мирового капитала вместо национальных.

Фалангисты сразу поддержали армейское восстание против республики, и в ноябре республиканские власти, не тратя лишнего времени на следствие и состязательный процесс, расстреляли Хосе Антонио Примо де Риверу, арестованного еще до путча в качестве заложника. Франко считал разделение народа на партии, которого требовала либеральная «масонская» демократия, одной из причин упадка некогда великой державы. Поэтому он создал на основе оставшейся без лидера фаланги единственную партию своей Испании. Франко возглавил ее лично, а расстрелянного республиканцами Примо де Риверу, с которым не ладил при жизни, превратил в великомученика спасенной от коммунистов и либералов родины. В течение 40 лет именем Хосе Антонио клялись школьники и седовласые генералы. Рядом с его гробом в гигантской базилике-мавзолее в Долине павших под Мадридом за год до нынешнего заседания кортесов похоронили самого Франко. Год спустя после смерти Франко на трибуну поднялся племянник основателя правящей партии, носитель имени, которое в стране официально считалось священным.

Кортесы отменяют себя

Перед Мигелем Примо де Риверой сидели еще 497 прокурадоров. Так называли депутатов законодательного корпуса, который ни оппозиция, ни мировое сообщество не признавали настоящим парламентом. Большинство его членов попросту не были избраны. В кортесах заседали по должности министры, судьи высоких инстанций, ректоры университетов, епископы и генералы армии. По квоте там занимали места представители профессиональных сообществ — врачи, юристы, архитекторы, фармацевты. Свою часть мест имели делегированные местными советами представители регионов. Среди прокурадоров больше всего — целых 150 человек — было посланцев официальных «вертикальных» профсоюзов, в которых вместе состояли работники и работодатели страны.

Мысль о том, что корпоративное государство придет на смену многопартийной парламентской демократии, спасет от коммунизма, вместо классовой борьбы принесет национальное единство и классовый мир, была популярна в предвоенной Европе. Она лежала в основе итальянского фашизма, германского нацизма и еще нескольких правых диктатур поменьше — от Латвии и Польши до Румынии и Греции. В Испании, Португалии и некоторых странах Латинской Америки эта идея пережила Вторую мировую войну.

Только в начале четвертого десятилетия своего правления Франко позволил части граждан избрать по выделенной им квоте прокурадоров напрямую. Эти примерно 100 избранных депутатов назывались «представители семей». Голосовали за них лишь взрослые мужчины и женщины, состоявшие в браке или жившие на свои доходы и прошедшие имущественный ценз. В тогдашней Испании, официально гордившейся здоровым консерватизмом и приверженностью традиционным ценностям, достойными избирательного права считали исключительно их. Все законодатели клялись в верности принципам Национального движения, это должно было стереть разницу между его членами и беспартийными, скрепить союз правящей партии и народа.

Франко назвал своих законодателей старинным словом «прокурадоры», в отличие от слова «депутаты», отсылавшим к эпохе расцвета испанской империи, а не конституционной монархии, которую он считал временем упадка. Конституции в стране не было, вместо нее действовали семь «основных», или «фундаментальных», законов. И вот сейчас, через год после смерти национального лидера, прокурадоры принимали восьмой. Перед голосованием его проект прошел через Национальный совет — что-то вроде ЦК правящей партии, — который проверял новые законы на соответствие идеологии и законодательству режима.

Перед Примо де Риверой сидели члены и официальные попутчики авторитарной, ультраконсервативной, монопольно правящей партии, которую когда-то основал его дядя. Все они принесли клятву верности идеям, принципам и ценностям режима. Участники исторического заседания кортесов меньше всего походили на собрание демократических мечтателей. Здесь были многочисленные поборники сохранения диктатуры в неизменном виде или в форме авторитарной монархии. Были и сторонники осторожной, косметической трансформации, призванной укрепить положение собравшихся. Само имя и происхождение докладчика должны были подчеркнуть неразрывную связь законопроекта с историей режима: если сам Примо де Ривера за новый закон, с чего бы остальным быть против?

Закон, который представил носитель священного имени, назывался «О политической реформе», и даже первая его статья вопиющим образом контрастировала как с составом собрания, так и с именем докладчика. С нею, пожалуй, гармонировали только слоники на его галстуке. Она звучала так: «Демократия в испанском государстве основывается на верховенстве закона и суверенной воле народа. Основные права личности нерушимы, ими обязаны руководствоваться все государственные органы».

Дальше шли статьи о том, что право разрабатывать и принимать законы будет принадлежать кортесам, а кортесы будут состоять из двух палат: конгресса из 350 депутатов и сената из 150 сенаторов; что депутаты конгресса и сенаторы будут избраны на четырехлетний срок прямым всеобщим равным и тайным голосованием всех совершеннолетних граждан, мужчин и женщин, и что на нынешнее правительство возлагается задача не позже чем через год организовать всеобщие прямые выборы и по их итогам сформировать новый кабинет министров.

Всего в кортесах числится 531 депутат, на заседании присутствуют 497. Для принятия закона нужно две трети от присутствующих — 330. Председательствующий опрашивает прокурадоров поименно, 425 громко отвечают «да», 59 — «нет», 13 воздерживаются.

Большинство голосует за то, чтобы в ближайшее время прекратить действие своих нынешних мандатов, а вместе с ним — существование авторитарного политического режима, который вырос из победы противников демократии в гражданской войне и определял все стороны жизни страны в течение почти 40 лет. Прокурадоры, обязанные своим положением диктатуре, одобряют крамолу, за которую сами еще недавно отправляли людей в тюрьму, — прямые выборы депутатов парламента всеми гражданами страны и создание правительства, ответственного перед избранным парламентом.

О том, насколько выборы будут свободными, большинство законодателей пока имеют не вполне ясное представление. Кого и на каких условиях к ним допустят, а кого нет, зависит от действующего правительства, а оно состоит из таких же функционеров диктатуры, как они сами, вряд ли способных нанести себе непоправимый ущерб. Правительство несколько раз давало понять, что настроено на серьезные перемены, однако не все прокурадоры в полной мере осознают, что в этот момент обрывают сорокалетнюю историю государства, построенного их вождем Франсиско Франко, и навряд ли кто-то из них предполагает, что их самих позже назовут кортесами, совершившими харакири.

Договорная демократизация

В ноябре 1976 г. кортесы не были захвачены мятежниками или окружены вооруженными повстанцами. На улицах не собирались ежедневно многотысячные демонстрации протеста, в стране не бушевала всеобщая забастовка. Испания, хоть ее и не пускали в общий рынок, предшественник Евросоюза, не изнывала под гнетом разрушительных санкций, к ее режиму за 40 лет все привыкли, и былые ограничения постепенно рассосались. Не было ни войны, ни революции, ни экономического краха. У граждан, в отличие от жителей социалистических утопий на востоке Европы, был доступ не только к джинсам и колбасе, но и к любым продуктам и товарам, а границы страны были открыты.

Карта мира в середине 1970-х оставалась стабильной: военные и политические блоки не рушились, две сверхдержавы — США и СССР — соперничали упорно, но за долгие годы холодной войны научились владеть собой и избегать лобовых столкновений. К тому же именно сейчас намечалось ослабление международной напряженности: американцы и русские впервые вместе слетали в космос и состыковали «Союз» с «Аполлоном» на орбите и на сигаретных пачках, а в Хельсинки прошло немыслимое прежде совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, которое должно было утвердить общие для всех стран правила поведения и свести к минимуму риск перехода холодной войны в «горячую».

Что заставило законодателей, сделавших карьеру при диктатуре, проголосовать за закон, который противоречил самой сути действующего режима, использовал слово «демократия» не в бранном, а в хвалебном смысле, вводил прямые всеобщие выборы, ставил права личности выше интересов государства? Впрочем, даже противникам перемен было трудно найти возражения. Политическая система не была взломана снаружи, все происходило в действующем правовом поле. Франко лично назначил своего преемника, будущего главу государства Хуана Карлоса, чтобы тот после ухода диктатора взошел на трон и продолжил его дело. Молодой король в полном соответствии с законом выбрал председателя правительства из трех кандидатов, предложенных Советом королевства, а премьер в рамках своих полномочий предложил новый закон.

Проект вынесли на дебаты и приняли в кортесах, сформированных еще при жизни Франко. Главным автором законопроекта выступил председатель кортесов Торкуато Фернандес-Миранда, почтенный соратник вождя. Он воевал против республики, в пятидесятые преподавал Хуану Карлосу политические науки, а с 1969 по 1974 г. служил министром — генеральным секретарем правящего Национального движения, фактически являясь его главой.

Испанская демократия родилась из диктатуры Франко, как Афина из головы Зевса. Через десять лет в СССР, стране, которую Франко считал противоположностью и главным врагом своей национал-католической Испании, перестройку Михаила Горбачева точно так же поддержат даже те функционеры советского режима, которые позже превратятся в критиков порожденных демократизацией «хаоса и вседозволенности».

Сразу после того, как был принят и подписан закон «О политической реформе», перестала действовать цензура, которая уже до этого утратила прежнюю неумолимость. Закон одобрили на референдуме. Правящее Национальное движение распустили через четыре месяца после ноябрьского голосования в кортесах, началось создание новых и легализация старых, запрещенных прежде, политических партий.

Через полгода прошли выборы в многопартийный парламент, победители которых сформировали правительство и изменили государственную символику. Межпартийная комиссия написала, а граждане на следующем референдуме поддержали новую демократическую конституцию, провели по ней еще одни выборы, а пять лет спустя после исторического голосования — харакири-функционеры, внесшие проект закона о политической реформе, уступили на выборах власть бывшей несистемной оппозиции — нелегальной в недавнем прошлом Социалистической рабочей партии. К власти в Испании пришли вчерашние подпольщики и противники Франко в гражданской войне, всего несколькими годами ранее преследуемые как политические экстремисты.

Остается ответить на главный вопрос: зачем высокопоставленные представители правящего режима собственноручно начали и довели до логического конца процесс, который привел их к потере монополии на власть? Пожалели ли они об этом? Обрушилась ли страна вместе с режимом, который управлял ею 40 лет?

Переход, la transición, Испании от личной диктатуры генералиссимуса Франко к парламентской демократии (название la transición так и закрепилось за этим временем) выглядит так необычно, что хочется придумать ему свое, особенное имя в надежде, что оно пригодится кому-нибудь еще. Можно назвать его, например, договорной демократизацией. Сами испанцы иногда говорят о ruptura pactada — смене режима с заключением сделки. Это означает, что демократия победила не в результате того, что оппозиция отобрала власть, устроив революцию, или подняла ее с земли, когда режим осыпался под тяжестью войны, экономического кризиса или внешнеполитического давления. Оппозиция пришла к власти в рамках процесса, начатого сверху, к которому присоединилась, выдвинув свои условия. По ходу этого процесса менялись и оппозиция, и власть.

Слово «договорная» в случае Испании не означает, что оппозиция вытребовала власть на переговорах о капитуляции режима, как произошло на рубеже 1980–1990-х в некоторых странах советского блока. Испанская договорная демократизация сначала подразумевала не столько смену всех правящих лиц, сколько изменение способа их правления. Можно сказать, что первым демократическим правительством Испании было нефранкистское правительство франкистов, хотя правильнее было бы назвать его нефранкистским правительством с участием бывших франкистов. Результатом договора была смена формы режима, а не отстранение от власти всех его деятелей. Оппозиция согласилась на переговоры, итогом которых должна была стать не заведомая передача власти ей, а новые правила игры, по которым оппозицию допускали к решению вопроса о власти наравне с представителями действующего режима.

Испания к моменту смерти Франко была страной, где большинство жителей не устраивала не столько вся правящая элита, сколько способ ее формирования и чрезмерная закрытость власти, ее устаревшая легитимация, построенная на победе в давней войне, архаичная риторика и атрибутика, которую власть никак не решалась отбросить. Общество устало от отживших лозунгов и разделения граждан на патриотов и врагов и искало способы наладить надежные каналы взаимодействия с властью, избавиться от дефицита политических прав и гражданских свобод, получить возможность наказывать или поощрять правительство. Наконец, бизнесмены, деятели культуры, обычные люди устали быть гражданами страны-изгоя, последней диктатуры, соседствующей с европейскими демократиями. Они не были изолированы, с ними общались, заключали контракты, их приглашали на фестивали, но тень диктатуры, ее репрессий, жертв прошедшей войны ложилась на их деятельность и на всю их жизнь.

Тем не менее условием для институциональных перемен стали перемены персональные. Чтобы осуществить политическую реформу, пришлось дождаться смерти Франсиско Франко. Однако все предпосылки перемен зародились еще при его правлении.

Чтобы понять, как самая долгая диктатура Западной Европы пришла к тому, чтобы демонтировать себя руками собственных функционеров, надо вспомнить ее начало и проделанный ею путь. А заодно разобраться, как случилось, что граждане и элиты, которые так долго принимали власть авторитарного вождя, приветствовали этот демонтаж и почему они столько лет терпели его режим.

Диктатура на время или навсегда?

Режим Франсиско Франко возник на руинах сразу трех предшествующих: многовековой испанской монархии, короткой, но энергичной диктатуры генерала Примо де Риверы и недолговечной испанской республики. И, как любая диктатура, он возник из согласия общества на авторитарный эксперимент. В Испании этого согласия пришлось добиваться силой.

Военный переворот, лидером которого со временем стал генерал Франко, считается успешным, потому что Франко победил в гражданской войне. Но на самом деле таковым он не был. Успешным был бескровный переворот Мигеля Примо де Риверы, который продемонстрировал, что обладает военной силой, при молчаливом согласии граждан и политиков распустил парламент и с санкции законного короля стал премьер-министром с чрезвычайными полномочиями.

Переворот Франко протекал совсем иначе. Он был задуман как быстрая и победоносная военная операция, но в итоге превратился в медленное и разрушительное завоевание страны. Участники военного мятежа действительно с ходу заняли несколько важных провинций, но в первые же дни потерпели поражение в крупнейших городах — Мадриде, Барселоне и Валенсии. Республиканское правительство сохранило контроль над большей частью страны и над столицей, основная часть политического класса не перешла на сторону восставших офицеров, республикански настроенные граждане потребовали оружия для защиты республики и, получив его, сражались. Даже армия не поддержала мятеж в едином порыве, множество офицеров и солдат воевали на стороне республики.

Мятеж генералов, который в итоге возглавил Франко, растянулся на три года, превратился в гражданскую войну, в которой погибло 5% населения и еще больше бежало за границу. Франко не получил той поддержки граждан, на которую рассчитывал, и ему пришлось завоевывать страну, которая, как он думал, встретит его цветами, словно вражескую территорию, привлечь для этого солдат-мусульман из колоний и иностранные войска.

Тем не менее поддержка у мятежников была. Именно из этой поддержки вырос фундамент диктатуры Франко. Испания при правительстве Народного фронта жила в нескольких измерениях одновременно. Пока либералы строили парламентскую республику, коммунисты пытались превратить буржуазную революцию в пролетарскую, анархисты — навязать свою утопию с коллективным контролем трудящихся над производством, одинаковой зарплатой для всех и армией без званий, сепаратисты и автономисты стремились превратить Испанию в федерацию или в несколько независимых государств — как пойдет. Антиклерикалы громили церкви, крестьяне захватывали земли, рабочие — фабрики, политические противники выясняли отношения на улицах при помощи оружия, просоветские коммунисты боролись с «неправильными» коммунистами-троцкистами, но дружно вместе с ними сводили счеты с буржуазией, и все при поддержке СССР и левых партий Европы противостояли итальянскому и немецкому фашизму.

Восставшие генералы объявили, что положат конец хаосу и безвластию, но для начала ожидаемо усугубили ситуацию. «…Испанский рабочий класс оказывал сопротивление Франко не во имя "демократии" и статус-кво, как, возможно, было бы в Англии, — пишет участник событий, впоследствии автор величайшего антитоталитарного романа «1984» Джордж Оруэлл, — нет, это сопротивление сопровождалось — можно сказать даже, было — революционным бунтом». Примерно каждый пятый погибший во время войны стал жертвой не боевых действий, а политических расправ с обеих сторон.

Для сторонников Франко гражданская война тоже состояла из нескольких процессов. Это была война монархистов за то, чтобы вернуть историческую монархию, фалангистов — чтобы построить свою утопию, фашистское государство всеобщего равенства, собственников земель, недвижимости и предприятий — за собственность, церкви — за то, чтобы испанцы остались верующими католиками, и просто за выживание клира, спасение храмов и монастырей (во время республиканских погромов и репрессий были убиты 13 епископов и 6000 священников). Обыватель из среднего класса боролся за то, чтобы от него отстали с утопиями и он мог жить как раньше: пить кофе, читать газету, гулять по набережной, и, если бы республика обеспечила ему эту возможность, он был бы за нее (во всяком случае, не против).

Республика пыталась приструнить сторонников различных утопий в своих рядах, но справилась с задачей лишь частично, и было уже поздно. Воевавший за республиканцев Оруэлл с горечью замечал, что защитники республики поставили себя выше ее законов. Мятежники-националисты еще меньше связывали себя с законами государства, с которым собирались покончить.

Муссолини и даже представители Гитлера просили Франко разрушать, убивать и казнить поменьше, ведь ему же потом здесь править, но целью Франко было не только отвоевать страну, но и максимально очистить ее от тех, кто не принял его правления. У затяжной кровавой войны тут были свои преимущества: она давала время приучить граждан к той степени жестокости, к которой они не привыкли в мирное время, превратить тысячи ежедневных смертей на фронте и в тылу в рутину. Долгая война предоставляла возможность уничтожить или изгнать нелояльных граждан, которые остались бы в стране в случае успеха быстрой и относительно бескровной операции по захвату власти.

Иными словами, если бы военные захватили власть быстро, они вынуждены были бы делить ее с политиками, а те стали бы слушать недовольных граждан, но долгая война превратила самих военных в политиков, перешедших на их сторону политиков сделала военными, а недовольных, готовых протестовать, попросту не осталось.

В довершение всего, гражданская война в Испании была частью глобальных процессов — как сказали бы позже, гибридной войной великих держав. Муссолини, Гитлер и консервативный диктатор соседней Португалии Салазар поддержали Франко. Они послали ему на помощь войска, которые сражались официально в своей форме или изображали добровольцев в испанской. Они отправили с этими войсками свое новое оружие. Для Германии, униженной проигрышем в Первой мировой войне и Версальским миром, испанская война была возможностью показать главным соперникам, либеральным демократиям Запада, что те вновь имеют дело с великой державой. Италии, Германии и Португалии не терпелось продемонстрировать, что авторитарные националистические государства эффективнее, привлекательнее, крепче духом и сильнее волей, чем коммунисты и буржуазные демократии, и не уступают им в промышленности и технологиях.

СССР и левые партии всего мира пытались использовать гражданскую войну в Испании, чтобы подтолкнуть западные демократии к антифашистскому альянсу поверх идеологических разногласий. СССР посылал в качестве помощи республике новейшую военную технику, советников и специалистов, левые партии планеты — бойцов для добровольческих интербригад. Москве тоже было важно доказать хозяевам мира — Британии, Франции, США — бывшим союзникам России по Первой мировой войне, — что они вновь имеют дело с великой державой и лучше объединиться с ней против общего врага, чем отталкивать ее в объятия этого врага. Буржуазным демократиям было непросто решиться на такой альянс в 1936–1939 гг., когда на советских граждан обрушился массовый террор, а среди специалистов, которых СССР отправлял в Испанию, были инструкторы по репрессиям из НКВД.

Сами буржуазные демократические империи тестировали возможность сохранить без новой войны или союза с коммунистами свое доминирование в мире, в котором Германия восстанавливала силы и с каждым днем наращивала амбиции в союзе с другими правыми диктатурами. Им хотелось понять, где проходят красные линии нового баланса сил, в чем нужна твердость, а где можно уступить.

Среди того, чем решили пожертвовать, оказалась Испанская республика. Англия и Франция сначала придерживались дружественного республике нейтралитета, но по ходу событий признали Франко и не пошли на союз против него с коммунистами. Все помнят, как западные державы, подписав Мюнхенское соглашение, уступили Германии Чехословакию, но мало кто вспоминает, что тогда же, даже чуть раньше, они уступили Испанскую республику. Неудача с созданием антифашистской коалиции с западными странами в то время, когда армии фашистских государств участвовали в боевых действиях против законного правительства одной из европейских стран, еще до соглашения в Мюнхене повлияла на внешнюю политику СССР.

Параллельно с боями на фронте и репрессиями в тылу шла информационная война, в которой принимали участие журналисты и пропагандисты самых разных стран и направлений, а стороны обвиняли друг друга в военных преступлениях. После бомбардировки баскского города Герники немцами Франко и его пропагандистская машина пыталась убедить мир, что республиканцы взорвали город сами, и еще долго в ответ на очевидные факты и наперекор великому полотну Пикассо рассказывали о бочках из-под динамита и прочих «доказательствах» республиканской провокации.

Для тех, кто поддержал Франко, гражданская война складывалась из нескольких процессов, таким же многослойным получился результат. Установление диктатуры Франко было не только победой сторонников обновления власти и общества через построение эгалитарной фашистской утопии, но и реваншем старой монархической и буржуазной элиты, чьи позиции подорвала республиканская революция 1930-х.

Каждая группа по отдельности была недостаточно сильна, чтобы сломить республику, вместе они составили прочный фундамент диктатуры. Однако в этом фундаменте, в самом лагере победителей, сохранялась вечная трещина — разногласия между теми, кто рвался обновить испанское общество, основываясь на модных тоталитарных теориях национальной и классовой солидарности, и теми, кому было достаточно вернуть, пусть с небольшими модификациями, монархический статус-кво — Испанию, которую они потеряли.

Победители гражданской войны и сами не могли дать точного ответа на вопрос, является ли личная диктатура военного вождя Франко новым политическим строем Испании, ее будущим, или это временное, переходное устройство государства до возвращения назад, в прошлое, к монархии, возможно конституционной. Фигура Франко объединила сторонников национал-революционного и консервативно-монархического проектов, но не примирила их полностью. Аристократы, землевладельцы, промышленники, церковь, консервативные и даже либеральные интеллектуалы поддержали Франко как временного спасителя от анархистов и коммунистов, но не симпатизировали крикливому плебейскому национализму фалангистов.

Кроме того, двусмысленность мандата Франко была обусловлена его военным происхождением. В разных странах военные время от времени совершают или пытаются совершать перевороты, корректирующие курс государства. Они нередко делали это и в Испании. Обычно военные объявляют, что их задача временная — навести порядок и уйти. После этого власть предполагается передать гражданскому правительству или монарху.

Откуда берется представление военных и прочих силовиков о своей особой миссии в развивающихся странах, понятно. Первым делом правители отстающих стран модернизируют армию, чтобы не проиграть на поле боя и не лишиться власти, поэтому офицеры оказываются там передовым сословием; общество доверяет армии больше, чем другим государственным институтам, а элита дает детям военное образование. В догоняющих развитые страны обществах нет четкой границы между армией и политикой, военным командованием и гражданской бюрократией. Испания пережила период бурного экономического и политического развития на рубеже XIX и XX вв. и миновала этот этап. Ее элита давно не была исключительно военной, но военные продолжали считать себя ее элитой и действовали соответственно.

Хотя сам Франко еще во время гражданской войны сделал все возможное для того, чтобы остаться у власти надолго, многие сторонники воспринимали его мандат как временный: спасти страну от хаоса и уйти. Но страх возобновления смуты, боязнь реванша побежденных и неясность ответа на главный вопрос — кому передать власть после того, как военные наведут порядок: живущей в изгнании королевской семье, как хотели монархисты, или националистической тоталитарной партии, чего желали фалангисты, — привели к тому, что Франко не ушел, когда с республикой было покончено.

Силы, которые обрели равновесие с приходом Франсиско Франко, опасались, что оно будет нарушено не в их пользу при передаче власти другому лицу, а Франко искусно манипулировал страхами различных групп своих сторонников. В итоге Франко сам стал вождем фашистского типа и одновременно чем-то вроде регента при пустующем троне и остался у власти до конца жизни. Длительный авторитарный режим возникает, когда элиты расколоты вопросом о том, кому и как передать власть, опасаются непредсказуемости событий в процессе передачи и в конце концов предпочитают статус-кво. Режим, возникший как временный результат игры исторических сил, оказался ее долгосрочным итогом.

Правитель-воин и правитель-колдун

В 1976 г., когда испанский авторитарный режим отменил сам себя, Испания оставалась последней диктатурой в Западной Европе. Но за 40 лет до того она не была одинока. Весь XIX в. народы Европы стремились к представительной парламентской демократии, и многие ее добились. Однако после почти повсеместного торжества идеи парламентаризма «конца истории» не произошло. В начале ХХ в. Европу накрыла мировая война, а за ней экономические проблемы Великой депрессии. Люди начали искать новые формы государственного устройства, альтернативные скомпрометировавшей себя рыночной демократии, а политики — предлагать их.

К концу 1930-х гг., когда Франко пришел к власти, на континенте остались считаные демократические государства, но и в них набирали силу сторонники авторитаризма. Строя свое государство, Франко брал пример не только с Италии, Германии или далекой Венгрии, но и с соседней Португалии, где за несколько лет до него установил свой консервативный авторитарный режим Антониу Салазар. Так же, как Франко, он оставался у власти почти 40 лет, а его режим продержался и того дольше — тоже до середины семидесятых. Так что жили они вместе долго, не всегда счастливо, но умерли почти в один день.

Португалию, в отличие от Испании, где правил военный диктатор Франко, возглавлял гражданский диктатор, профессор-экономист Антониу ди Оливейра Салазар, чье ближайшее окружение вышло из аудиторий, а не казарм. Для спасения экономики он в конце 1920-х гг. потребовал чрезвычайных полномочий, и военные, которые после 15 лет политического хаоса захватили власть в молодой португальской республике, после некоторых колебаний их предоставили — и как раз вовремя: через год началась Великая депрессия.

Салазар действительно помог поднять национальную экономику. Он успешно сбалансировал бюджет и торговый баланс, справился с инфляцией и сократил огромный внешний долг — с 44% ВВП на момент, когда он в 1928 г. стал министром финансов, до 15% к 1935 г. и до 5% к 1940 г. В награду за это в 1932 г. Салазар получил кресло премьер-министра, опять же с чрезвычайными полномочиями.

Салазар, как и Франко, пошел по модному в то время пути строительства корпоративного государства и органической суверенной демократии, которую противопоставлял и парламентской буржуазной демократии, и коммунизму. Свой режим он назвал без затей — «Новое государство», и граждане под полным контролем властей дружно приняли на референдуме его конституцию. В отличие от Франко, Салазар никого не свергал и не завоевывал, официально его государство продолжало называться Португальской республикой, унаследовав республиканские символику и институты, в которые Салазар влил свое, новое содержание.

В «Новом государстве» существовала единственная разрешенная, она же правящая партия «Национальный союз». По замыслу она должна была объединить всех патриотически настроенных португальцев, но в действительности была партией номенклатуры. У Салазара существовала и своя ручная фаланга — Португальский легион, члены которого носили не синие, как испанские фалангисты, а зеленые рубашки. Как и в Испании, революционным эгалитаристским течениям в «Национальном союзе» противостояли представители старой элиты, но местных монархистов Салазар во власть не взял. Легионеры в зеленых рубашках помогали политической спецслужбе PIDE (Международной полиции защиты государства) бороться с коммунистами и другими врагами родины и традиционных португальских ценностей.

Традиционные ценности формулировались без затей: Бог, отечество, семья. Кроме них, португальцам предлагалось верить в историческое избранничество своей нации, чья глобальная миссия состоит в строительстве особой лузитанской цивилизации на разных берегах океанов. Согласно этой доктрине, португальцы, в отличие от других европейцев, не банальные колонизаторы, а уже полтысячелетия первооткрыватели и творцы новых миров. В этих мирах переселенцы и местные равны и свободно смешиваются, создавая многообразие лузитанского мира. Поэтому Португалия — не очередная империя с колониями, а отдельная самобытная цивилизация, единый межконтинентальный народ. Впрочем, эта идея существовала до Салазара и пережила его режим.

Салазар поддержал мятеж испанских генералов против республики и отправил на испанскую войну добровольцев. Как и диктатуру Франко, государство Салазара многие называли фашистским, но при его рождении Салазару пришлось противостоять настоящим фашистам, которым профессор-экономист у власти казался слишком элитарным и буржуазным. Но и Франко, чтобы подчинить фалангу, пришлось избавиться от самых непокорных и самостоятельных ее лидеров.

Франко любил грандиозные митинги и парады, Салазар, насколько возможно, избегал общения с толпой. Улицам и площадям он предпочитал актовый зал, а лучше кабинет. От южного народа, которым он управлял, Салазар отличался почти скандинавской замкнутостью и холодной таинственностью. Он буквально правил из башни. Впрочем, Франко тоже не был карикатурным темпераментным испанцем, он был родом с испанского севера, из атлантической Галисии, которую в остальной Испании считают прохладной и туманной, и многим казался несколько малахольным, особенно для всемогущего правителя в погонах.

И все же, несмотря на округлость фигуры, небольшой рост и тихий голос, Франко был военным вождем, рыцарем и конкистадором. Он видел себя крестоносцем, который отвоевал Испанию у новых мавров — безбожных коммунистов. Салазар унаследовал другой древний, архетипический образ власти — мудрого сурового пастыря и даже колдуна и алхимика, который в библиотечной тиши придумывает рецепты народного счастья. Пропорциональностью и благородством черт он опровергал расхожие физиогномические теории о том, что во внешности диктатора обязательно должно быть что-то злое, жестокое или уродливое. Его строгий, почти епископский облик, длинное малоподвижное лицо с всегда слишком аккуратно зачесанными назад волосами, скупая жестикуляция, тонкий голос проповедника прекрасно соответствовали его роли ученого диктатора-монаха.

Салазар вел затворническую жизнь и, будучи почти невидимкой, управлял огромной империей из скромной резиденции в тени парламентского дворца Белен и со своей приморской дачи в Эшториле на берегу океана. Он мало ездил по стране, ни разу не побывал в ее обширных заморских владениях и выбрался за границу только однажды — в Испанию на встречу с Франко.

В то время как Франко охотно демонстрировал свою семью, за которой с почтительной жадностью следили испанские таблоиды, ревностный католик Салазар всю жизнь оставался холост и бездетен, а его личная жизнь для всех была покрыта тайной. Бывший семинарист и действительный профессор, Салазар, похоже, представлял себе государственную машину как некий правящий монашеский орден и велел чиновникам управлять людьми на манер духовных лиц, окормляющих паству. Это был совершенно иной, чем у Франко, но, как оказалось, не менее эффективный способ очаровать и подчинить страну.

Великое одиночество

Тяжелое испытание на прочность для любого режима — соперничество ведущих мировых держав, глобальных полюсов, разрывающих мир на части. Оно тяжелее вдвойне, если конфронтация принимает форму мировой войны. Неверный шаг может стать роковым, зато будущий победитель щедро вознаградит тех, кто вовремя выберет его сторону. Ставки высоки, и государства запрашивают за свой выбор удвоенную цену. Правитель, который ошибся стороной, может потерять поддержку населения, а вместе с ней — власть. Именно поэтому Франко и Салазар медлили с выбором.

Испанский и португальский режимы гораздо больше походили на фашистские государства Италии и Германии, чем на западные демократии, а от большевистской России их отделяла пропасть частной собственности, клерикализма и антикоммунизма. Тем не менее Испания и Португалия остались нейтральными во Второй мировой войне. Дело не только в осторожности Франко и Салазара, но и в том, что воюющим сторонам не удалось договориться с ними о цене рискованного выбора.

Франко тянуло в сторону Гитлера и Муссолини не только потому, что они помогли ему победить в гражданской войне. Всех троих объединяло возмущение несправедливым мировым порядком, где доминируют «лицемерные англосаксы» и их подпевалы — меркантильные бездуховные французы. Однако немцам казалось, что Испания просит за свое вступление в войну слишком большую цену, а испанцам — что слишком многого, например один из Канарских островов, хочет Германия.

С единственной личной встречи с Франко, которая состоялась осенью 1940 г. на границе Испании и только что покоренной вермахтом Франции, Гитлер уехал ни с чем, ругая «хитрого испанца». Франко мечтал расширить свою империю за счет французских колоний в Африке. Гитлер не хотел ради удовлетворения амбиций Испании окончательно отталкивать от себя французов. В тот момент ему было важно, чтобы они не чувствовали себя изгоями будущего мирового порядка, который наступит после победы Германии. Вдобавок в Берлине сомневались, что Испания, которой не хватало продовольствия, оружия и топлива, сможет защитить себя и свою территориальную добычу в случае вступления в войну.

Океанская Португалия держалась еще дальше от Германии и ближе к Британии. Салазар пришел к власти без помощи Гитлера и Муссолини, а его страна все еще была империей на нескольких континентах. Рассорившись с господствующей на морях Британией, она почти наверняка потеряла бы заморские владения. К тому же Англия была традиционным союзником Португалии, защищавшим ее суверенитет, в том числе и от большого испанского соседа. Даже Франко, бывало, рассуждал о том, что отдельная Португалия на Иберийском полуострове — географическая нелепица.

Накануне мировой войны, в марте 1939 г., Франко и Салазар подписали в Лиссабоне пакт Иберийского нейтралитета и в целом остались ему верны, несмотря на множество искушений. В благодарность за помощь Германии в гражданской войне Франко согласился отправить на Восточный фронт добровольческую «Голубую дивизию». Португалия в 1943 г., после перелома на фронтах, напротив, сблизилась с союзниками и предоставила им в аренду базу на Азорских островах. У Франко не было даже такой возможности встать на сторону будущих победителей, да ему и не предлагали.

Демократические правительства в своей внешней политике исходят из необходимости побеждать на выборах, авторитарные — из того, какой курс поможет им остаться у власти. Не ради самой власти, уверяют они, а ради суверенитета страны и сохранения ее неповторимых ценностей. Но что делать, если наиболее выгодный для удержания власти внешнеполитический курс противоречит этим ценностям, самой природе режима и даже полному суверенитету?

В мировой войне победили либеральные демократии Запада и советская коммунистическая диктатура. И те и другая были страшно далеки от режимов Салазара и Франко. Консервативные диктатуры Иберийского полуострова оказались зажаты между собственной идеологией и внешнеполитической необходимостью. Идеология помогала мобилизовать внутреннюю поддержку, но увеличивала риск внешнего давления — вплоть до угрозы свержения режима извне. Резкая смена внешнеполитического курса могла разрушить консенсус элит в стране и ободрить те силы, которые хотели бы сменить режим изнутри. В послевоенные годы обе диктатуры решали одну и ту же задачу: как сблизиться с победителями во внешнем мире и сохранить власть и господствующую идеологию внутри своих стран. Без своей, особенной идеологии невозможно было объяснить гражданам, почему режимы, сближаясь с демократиями, остаются авторитарными. Салазару этот маневр дался легче, Франко пришлось труднее.

Несмотря на формальный нейтралитет Испании, не только Советский Союз, но и западные державы-победительницы смотрели на Франко как на союзника Гитлера и вождя фашистского режима — с брезгливостью и нескрываемой враждебностью. Даже в начале 1950 г., когда уже вовсю шла холодная война, американский президент Трумэн говорил, что не видит разницы между сталинским СССР, гитлеровской Германией и Испанией Франко: все три — полицейские диктатуры. Еще хуже относилось к Франко правительство британских лейбористов Клемента Эттли, которое сменило кабинет Уинстона Черчилля на выборах 1945 г. Лейбористы — левая партия, члены которой еще во время гражданской войны помогали врагам Франко — испанским республиканцам.

Испанию не пригласили участвовать в плане Маршалла, щедром проекте восстановления послевоенной Европы, названном по имени его автора, дальновидного американского госсекретаря Джорджа Маршалла, который сумел посредством финансовой помощи привязать европейские страны к Америке и друг к другу, сгладив разницу между победителями и побежденными. Помощь по плану Маршалла получили даже бывшие военные противники США — Италия, Германия и сочувствовавшая им во время войны нейтральная и тоже авторитарная Турция, но не Франко.

Зато оказавшийся в оппозиции Уинстон Черчилль защищал Испанию — не из-за того, что режим Франко ему нравился, а потому, говорил он, что попытка его свергнуть может открыть дорогу к власти коммунистам. Именно это соображение — что дестабилизация может толкнуть Испанию в сторону СССР — спасло Франко от военной интервенции вчерашних победителей и от наиболее разрушительных санкций. Тем не менее Испанию не пригласили ни в НАТО, куда салазаровскую Португалию приняли сразу, ни в зарождающийся европейский общий рынок, ни даже в ООН. В одной из своих первых резолюций ООН призвала отозвать послов из Мадрида, и большинство стран — членов организации так и поступили, а Франция закрыла сухопутную границу с Испанией для торговли и помогала республиканским эмигрантам перебираться на родину для ведения партизанской войны против режима.

Испанское руководство и пресса отвечали на это разоблачением двойных стандартов мирового сообщества: Испания помогала державам гитлеровской оси меньше, чем другие нейтральные страны, вроде Швеции и Швейцарии, а пострадала больше. Ясно, что дело не в политическом режиме и не в отношениях с Гитлером, а в том, что Испания стоит на страже католических христианских ценностей, неугодных либеральным и коммунистическим хозяевам мира. Франко публиковал под псевдонимами в испанских газетах обличающие демократию статьи о том, что американское и британское правительства пронизаны агентами Кремля и боятся транснационального масонского капитала, в интересах которого вынуждены действовать. Ни в Вашингтоне, ни в Лондоне никто не сомневался в авторстве этих статей.

Дискриминация со стороны западного мира давала Франко повод не только бесконечно бранить так называемые демократические правительства, куда внедрились агенты коммунистов и «масонов», но и списывать внутренние трудности на происки внешних врагов. Международную изоляцию он успешно использовал для патриотической мобилизации.

Снятие блокады. Мир прогнулся под нас

Государства берут в друзья своих бывших противников, когда на горизонте появляется более мощный враг. В этом случае принципиальность уступает место прагматизму. На рубеже 1940–1950-х гг. произошли три события, благодаря которым Испания стала частью западной системы военной безопасности, а вместе с ней пусть дефектной, пораженной в правах, но частью западного мира.

В конце лета 1949 г. СССР успешно испытал атомную бомбу, осенью того же года коммунисты под руководством Мао Цзэдуна победили в гражданской войне в Китае, а летом 1950 г. корейские коммунисты начали военный поход с просоветского севера на контролировавшийся американцами капиталистический юг Кореи. Американские генералы решили, что ядерная держава СССР перестала бояться третьей мировой войны и готова к наступлению на Европу. Они считали, что разгромленная Германия и обессиленная немецкой оккупацией Франция, к тому же полная коммунистов и им сочувствующих, не остановят Советскую армию. А защищенная Пиренеями Испания может оказаться последним плацдармом Запада на европейском континенте, откуда потом придется начать новую реконкисту — отвоевание Европы у Сталина.

Франко всячески подыгрывал этому ходу мыслей. Он напоминал, что его армия и офицерский корпус сформированы в боях с коммунистами, что страна может поставить под ружье множество идейно мотивированных бойцов, и послал испанский воинский контингент на Корейский фронт воевать против красной опасности плечом к плечу с американцами и их союзниками из демократических стран.

4 ноября 1950 г. Генассамблея ООН большинством голосов поддержала возвращение послов стран — членов ООН в Мадрид: 38 «за», 10 «против», 12 воздержались. Среди воздержавшихся были Великобритания с Францией. Посла США в Испании назначили под новый, 1951 г., посла Великобритании немногим позже.

После войны Франко обнадеживал своих сторонников в стране, объясняя, что западные демократии его не тронут из боязни усилить позиции коммунистов. Теперь он говорил испанцам, что завершение международной изоляции происходит не потому, что страна изменила своим принципам, а из-за того, что изменившемуся миру понадобилась испанская непреклонность и верность идеалам христианской цивилизации. Послами в США и Великобританию он вызывающе отправил неугодных обеим демократиям кандидатов. Президенту Трумэну пришлось принять в Вашингтоне фалангиста Хосе Феликса Лекерику, который был послом Испании при марионеточном французском правительстве в Виши. В 1945 г. Франко уже пытался отправить Лекерику послом в США, но получил отказ, и вот теперь его страна возвращается в мировое сообщество, а Лекерика в конце концов покоряет Вашингтон. Правда, первая аудиенция Лекерики у президента Трумэна длилась унизительно короткие три минуты.

В более враждебный Лондон Франко и вовсе направил носатого Фернандо Кастиэлью, бывшего офицера «Голубой дивизии», кавалера немецкого Железного креста. Лондон не дал такому послу агреман. Тогда Франко заменил Кастиэлью на Мигеля Примо де Риверу, младшего брата основателя фаланги, чуть не расстрелянного республиканцами вместе со старшим. Франко завершил демонстрацию неуступчивости тем, что в новом правительстве, сформированном летом 1951 г., назначил военным министром Агустина Муньос-Грандеса, бывшего командующего «Голубой дивизией». Именно с Муньос-Грандесом американцам теперь предстояло договариваться о военных базах в Испании. Франко сделал все, чтобы показать: это не его режим размяк, установив отношения с Западом, это Запад отвердел до нужной кондиции, чтобы принять в свои ряды несгибаемую Испанию.

В январе 1953 г. Испанию приняли в ЮНЕСКО. Франко заключил конкордат с Ватиканом, главным переговорщиком по которому стал отвергнутый Лондоном Фернандо Кастиэлья. А с 1954 г. при посредничестве Красного Креста из советских лагерей начали возвращаться военнопленные «Голубой дивизии», а вместе с ними и те беженцы времен гражданской войны, которые не прижились в СССР.

В декабре 1955 г., через два года после того, как в США линия генералов-прагматиков победила принципы политиков-идеалистов и Вашингтон подписал с Мадридом оборонное соглашение, Испания стала полноправным членом ООН. «Изменились не мы, а они», — торжествующе резюмировал Франко. Меняющему внешний курс диктатору приходилось неустанно напоминать гражданам и элитам, что следование внешнеполитической конъюнктуре не обещает перемен во внутренней политике.

Зато в НАТО Испанию так и не пустили из-за сопротивления лейбористского правительства Британии и других демократических правительств Западной Европы. Все они ссылались на главу устава альянса, где сказано, что он создается для защиты свободы, демократии и верховенства права, а всего этого в Испании было немногим больше, чем у коммунистических режимов Восточной Европы, которым НАТО был призван противостоять.

Испанская государственная пропаганда уверяла, что достигнутые двусторонние соглашения с Америкой — Мадридский пакт — даже лучше НАТО, так как выводят Испанию из длинного ряда европейских союзников США и делают ее положение особенным. По этим соглашениям Испания в обмен на размещение американских баз получала от США вооружение и $1 млрд экономической помощи, весьма значительную сумму по тогдашнему курсу.

Американцы, не говоря о французах и англичанах, предпочли бы, чтоб в обмен на прекращение изоляции и экономическую помощь правящий класс Испании заменил Франко на короля. Например, на живущего в эмиграции дона Хуана, графа Барселонского, сына отвергнутого республикой Альфонсо XIII. Слухи о такой замене ходили в Испании все 1940–1950-е гг., но заставить Франко ни с того ни с сего отдать власть дону Хуану не было никакой возможности. Дон Хуан был человеком либеральных взглядов и, вероятно, попытался бы восстановить в стране парламентский строй. К тому же в 1945 г. он открыто призывал внутренние и внешние силы сменить режим Франко.

Благодаря вовремя предоставленной союзникам военной базе на Азорских островах Португалия страдала от международной изоляции меньше, но и ее как недемократическое государство не принимали в ООН до декабря 1955 г., пока логика холодной войны не возобладала над строгим идеологическим подходом. Коммунистический лагерь разросся, и Западу нужно было больше союзных голосов в Генеральной ассамблее, да и считать, что другие члены ООН, вроде СССР и его сателлитов в Восточной Европе, лучше соответствуют критериям свободных стран, чем рыночные диктатуры наподобие Испании и Португалии, было нелепо.

Противоречия в элите

Оппозиция и зарубежные критики авторитарного режима обычно обличают его весь целиком. В действительности авторитарный режим, скрывая противоречия от внешних глаз, соткан из них изнутри. Долгие годы, которые Франко находился у власти, ему приходилось поддерживать баланс между разными «семьями» режима — различными группами поддержки, не давая чрезмерно укрепиться ни одной из них. Усиление одной из опор ослабило бы самого Франко, сделав его зависимым от самой влиятельной группы. Сильнейшими еще со времен гражданской войны были монархисты и фаланга.

Из всех партий и групп, поддержавших армейский мятеж против республики, Франко изначально сделал ставку на самую воинственную — фалангу, которую отчасти против ее воли объединил с карлистами — боевым движением религиозных традиционалистов, сторонников альтернативной ветви испанских Бурбонов, претендующей на трон с начала XIX в. Он призвал всех своих последователей присоединиться к этой единственной партии, а остальные, даже союзные, запретил.

Тогда же новой партии власти придумали название, отражающее ее сложный состав, революционное прошлое и боевое настоящее: Испанская фаланга традиционалистов и комитетов национал-синдикалистского наступления. Одновременно с ним стали использовать более короткое и респектабельное название: Национальное движение. До самого конца фаланга олицетворяла революционное и мобилизационное направление в рядах режима, в то время как вокруг монархистов группировалась его традиционалистская и более прагматичная фракция.

Монархисты представляли старую, часто наследственную элиту, которая поддержала Франко, выступая против социального радикализма и хаоса республики, но желала после умиротворения страны вернуться к прежним порядкам монархической Испании. Среди монархистов были и поборники умеренных социальных реформ, понимавшие, что простое возвращение к прошлому невозможно, и даже сторонники парламентской монархии. Ближе к Франко стояли те из монархистов, которые считали прежнюю конституционную монархию ослабленной и безвольной и желали видеть восстановленную испанскую монархию сильной и авторитарной, как во времена расцвета империи.

С точки зрения монархистов, Франко был кем-то вроде регента при вакантном троне, который он должен был уступить, когда сложатся благоприятные обстоятельства и будет определен подходящий кандидат. Чем дольше Франко оставался у власти, тем больше в глазах монархистов он выглядел узурпатором, который медлит вернуть власть королю, но монархисты оправдывали свою верность диктатуре тем, что пока не видят среди представителей династии достойных претендентов.

После смерти Альфонсо XIII его сын, официальный наследник престола дон Хуан, не мог, находясь в эмиграции, стать королем, но многие испанские монархисты называли его «величеством», а сам он выбрал себе титул не принца Астурии, который носят наследники испанского престола, а графа Барселонского, которым наделяют только действующих монархов.

В начале гражданской войны дон Хуан пытался присоединиться к войскам восставших националистов, но Франко его не впустил в страну, чтобы не делиться властью. В конце Второй мировой дон Хуан открыто осудил режим Франко и призвал внутренние и внешние силы вернуть Испании легитимное правительство. Наследнику казалось, что вдохновленные победами союзников испанские генералы монархических взглядов при поддержке мирового сообщества сменят власть и призовут его возглавить страну. Дон Хуан переоценил их рвение и возможности, но многие монархисты в окружении Франко, в том числе на самых высоких постах, сохраняли как бы двойную лояльность: во-первых, Франко, во-вторых, наследнику в изгнании.

Тех, у кого этот порядок лояльности нарушался, иногда подвергали умеренным репрессиям вроде увольнения с должностей, налоговых проверок или высылки в провинцию, например подальше от столицы, на Канарские острова. Тюрьмы и казни по-прежнему были предназначены для нелегальной левой оппозиции. Некоторые монархисты, тяготясь двойной лояльностью и диктатурой, которая орудовала и от их имени, открыто переходили к дону Хуану. Это не лишало их возможности жить в Испании и даже бывать в высших франкистских кругах — Франко нужны были посредники для общения с претендентом на трон, находящимся в изгнании.

Другие, напротив, теснее сближались с Франко, ведь дон Хуан не скрывал своих либеральных идей, общался с республиканскими эмигрантами и обещал в случае возвращения на трон стать «королем всех испанцев». Он не понимал, что для большинства участвовавших в войне монархистов такое уравнивание победивших в войне патриотов и их побежденных врагов было неприемлемым и что они хотели и дальше править на правах победителей, а не по милости монарха.

Сам дон Хуан то отдалялся от Франко до полного разрыва, то налаживал отношения. Они не доверяли, но были нужны друг другу. Франко общение с наследником помогало выглядеть более легитимным правителем в глазах западных демократий, а дон Хуан не оставлял надежды, что однажды, оказавшись в правовом или дипломатическом тупике, диктатор уступит ему пост главы государства.

Фалангисты, напротив, мечтали не о реставрации, а о национальной и социальной революции после победы над анархией и коммунизмом. В фаланге задавали тон активисты, которые сделали карьеру в противоборстве как с республикой, так и со старой элитой, по их мнению, чуть не погубившей страну. Они мечтали о новой Испании, где главная роль будет принадлежать централизованной массовой партии, следящей за тем, чтобы богатые не обижали бедных, а бедные богатых, о стране, в которой классовые противоречия будут разрешаться во имя величия нации. Их отношение к монархии выражал лозунг «Нет дурацким королям!».

Монархистам Франко обещал реставрацию монархии, фалангистам — столь же неопределенно — завершение их корпоративной революции, которая считалась «отложенной». Ближе к монархистам стоял еще один традиционный сторонник Франко —церковь.

Победа демократий и коммунистов в мировой войне подорвала позиции фаланги и ободрила монархистов. Победители требовали распустить фалангу, которая была точной копией тоталитарных партий Германии и Италии. Пойдя им навстречу, Франко улучшил бы свое международное положение, но резко сместил баланс групп, поддерживающих режим, в пользу монархистов. А они, находясь на высоких постах в армии, церкви и бизнесе, променяли бы его на легитимного наследника престола дона Хуана, живущего в эмиграции. Поэтому Франко не сдал фалангу, хоть она до войны и доставила ему много хлопот, стремясь превратиться в настоящую правящую партию. В то время фалангу помогли укротить монархисты в армейских кругах. Теперь наступил черед фалангистов, понимавших, что вне режима Франко у них нет будущего, и помогавших ему сдерживать монархистов.

Впрочем, после войны Франко отменил, хотя и не запретил, официальное фашистское приветствие в виде вскинутой руки, а вместо названия «фаланга» все чаще звучало другое, менее одиозное, имя единственной разрешенной партии — Национальное движение.

При переходе от демократии к диктатуре автократ, как правило, не создает целое из всех частей, а раздувает одну из частей до целого, замещая и вытесняя ею все остальные. Именно так произошло с фалангой. Став из самой воинственной части правого политического спектра единым целым, заменившим все разнообразие партий, фаланга утратила свои боевые качества, которые прежде проявлялись в политической конкуренции и уличной борьбе.

Зрелый авторитаризм пугают слишком ревностные носители его же собственной идеологии, ведь они в любой момент готовы поставить верность идеям выше преданности лидеру. Фаланга героически сражалась за Франко: 60% «старых рубашек», ее довоенного состава, погибли в гражданскую войну. И все же она осталась партией при власти и не превратилась в настоящую партию власти, хотя и не оставила надежды однажды ею стать.

Чем дальше в прошлом оставались гражданская и мировая войны, тем больше фаланга из напористой организации активистов, сплоченных общей тоталитарной и даже революционной идеей, превращалась в организацию для карьерного роста и в канал распределения привилегий. То же можно сказать о женских, молодежных, профсоюзных организациях движения. Они были инструментами идеологического воспитания граждан и одновременно ступенями карьерной лестницы, а иногда просто окном в широкий мир для своих членов — выходцев из народа.

Несмотря на консерватизм испанского режима, в образовательном, профессиональном или туристическом кружке женской секции фаланги молодая испанская крестьянка расширяла свой кругозор, выходила за рамки традиционной жизни деревенской женщины. До последних дней режима женскую секцию возглавляла Пилар Примо де Ривера, сестра казненного республиканцами основателя фаланги Хосе Антонио. В первые годы режима она вместе с самыми деятельными активистами требовала для фаланги реальной власти, но позже смирилась с ролью высокопоставленной номенклатурной дамы.

Судьба Пилар отражала эволюцию всей фаланги. По мере становления и старения режима шла бюрократизация, «укрощение» фаланги, которая сама старела и уменьшалась в численности. В 1940-е, на пике ее могущества, она насчитывала почти 1 млн членов, а в последние годы режима — в десять раз меньше. На одном полюсе этой зрелой фаланги находились молодые и старые карьеристы, на другом — идеалисты, которые верили, что в нее и в режим можно вдохнуть новую жизнь, если вернуться к первоначальным социально-националистическим идеалам Хосе Антонио.

Легальных левых политиков в послевоенной Испании невозможно было представить, они были врагами и национал-предателями по определению. В амплуа борцов за нужды простых людей как раз и выступала связанная с вертикальными профсоюзами «народная» фаланга. В отличие от СССР, где хозяином всей экономики было государство, в Испании при правой диктатуре Франко процветал широкий слой предпринимателей и землевладельцев, и даже у официальных профсоюзов оставалось пространство для борьбы от имени режима и его единственной партии за права рабочих (на частных предприятиях) и крестьян (на частных землях). Профсоюзный парад трудящихся в антикоммунистической Испании проходил в красный день Первого мая и был похож на советские парады рабочих и физкультурников, но его участниками были работники капиталистических предприятий, а на трибунах сидели победители коммунистов в дорогих костюмах, военных мундирах и рясах.

Фаланга жила в режиме «отложенной революции», которую Франко туманно обещал рано или поздно завершить. Последователи Франко из числа монархической элиты делились друг с другом опасениями, что после этого фаланга в Испании займет место коллективного тоталитарного диктатора, подобно коммунистической партии в Советском Союзе. По мере того как Франко слабел и старел, эти страхи крепли, и противники фаланги прилагали усилия, чтобы она не стала коллективным преемником уходящего вождя. Фаланга же именно к этому и стремилась.

Для одних последователей Франко Испания была недостаточно фалангистской, для других — недостаточно традиционной и монархической. Объединяла обе главные группы режима совместная поддержка войны, в которой было совершено столько преступлений и пролито столько крови, что избавиться без последствий для себя от рожденной в этой войне диктатуры этим группам казалось невозможным, а значит, лучше было сохранять статус-кво.

Оба лагеря сходились на фигуре самого Франко, который с удовольствием преподносил себя тем и другим в качестве краеугольного камня, без которого развалится все государственное здание. Кто-то соглашался с ним искренне, кто-то просто избегал карьерных и личных проблем, которые могло повлечь громко высказанное несогласие. И все же, чтобы лучше выглядеть после войны в глазах западных правительств, Франко вернулся к обещанию восстановить в Испании монархию: «отложенную революцию» он уравновесил «отложенной реставрацией».

Отложенная монархия в обмен на бессрочную власть

Вопрос о преемственности начинает преследовать авторитарные режимы быстрее, чем те успевают окончательно оформиться. Демократическое общество заранее знает, что будет после нынешнего правительства: новые выборы. Авторитарный режим каждый раз отвечает на этот вопрос заново. Демократии живут внутри готовых институтов, каждый авторитарный режим сам формирует свои институты. Иногда он использует в качестве строительного материала остатки прежних режимов (так поступил в Португалии Салазар), иногда строит с нуля, как делал Франко.

Молодая автократия держится на восходящем потоке одержанных побед, чрезвычайных мер и надежд на быстрое решение застаревших проблем новой властью, которая не склонна церемониться со старой элитой и накопившимся грузом обычаев и привычек. Новорожденный авторитарный режим часто воспринимается гражданами как временное явление и не вызывает того отторжения, которое вызвал бы, если бы сразу написал на своих скрижалях слово «вечность».

Однако момент, когда такой режим должен ответить гражданам и элитам на вопрос о его собственном будущем, все равно наступает. Это опасное время для главы режима, который во многих автократиях является заодно и верховным институтом государства. Начав разговор о том, что будет после него, самим фактом этого разговора лидер ослабляет собственную власть: если возможно «после», может быть и «без». Хуже того, объявленный лидером проект будущего может устроить не все группы поддержки, и между ними возникнут трения, а номенклатура начнет усиленно диверсифицировать лояльность, превращаясь в слугу нескольких господ. С другой стороны, не начав неприятного разговора о преемнике, лидер создает пространство неопределенности, в котором обсуждать эту тему начнут другие, и, возможно, ослабляет себя еще больше.

Всего через несколько лет властвования любой авторитарный лидер решает один и тот же вопрос: как начать разговор о будущем, не подорвав собственную власть в настоящем. Приблизившись к этому моменту, многие лидеры начинают метаться, из-за неуверенности впадают в жестокость, от которой граждане прагматичных стареющих автократий успели отвыкнуть, начинают странные войны — не молодости, но старости, цель которых — продемонстрировать силу духа и мускулов не хуже, чем у рвущихся к власти молодых, и законсервировать свое наследие. Чтобы пресечь разговоры о другом будущем, без себя, лидер режима часто ищет возможность легализоваться у власти на неопределенный срок, желательно до конца своих дней.

По мнению восставших против республики генералов, которые осенью 1936 г. избрали Франко главой единого командования, а позже — главой государства, эти функции передавались ему временно, до победы и умиротворения государства. Даже немецкие и итальянские союзники Франко досадовали на то, как неторопливо он ведет войну, методично завоевывая одну часть страны за другой.

Затянувшаяся война превращала Франко из первого среди равных в единственного политика и реального, а не символического главу государства. Чем дольше он воевал, тем больше это была война не только против республики, но и за его личную власть. Начавшаяся сразу вслед за гражданской мировая война еще на шесть лет отложила вопрос о праве Франко на власть. За эти годы государственная машина окончательно превратилась в аппарат его личной власти.

Итоги Второй мировой войны вернули вопрос о легитимности Франко в центр мирового внимания. Республиканцы настаивали на том, что дали первый бой фашизму и теперь имеют право на плоды победы над ним. Их поддерживали такие разные страны, как сталинский СССР, демократическая Франция или Мексика, укрывшая главного врага Сталина — Троцкого.

Специальный подкомитет ООН назвал Испанию потенциальной угрозой миру. США и Британия могли лишь добавить, что смена режима должна произойти изнутри и желательно мирным путем. Франко отвечал, что возглавляет страну по праву миротворца: он вернул мир, разбив коммунистов в гражданской войне, а потом отстоял его, сохранив нейтралитет, когда Испанию тянули на себя оба воюющих лагеря. Официальные СМИ страны объясняли гражданам, что иностранные державы придираются к форме правления, а на самом деле мстят Испании за суверенный внешнеполитический курс.

Многие испанцы приняли эту версию и сплотились вокруг лидера. Избавиться от него у них не было ни желания, ни сил, они не меньше верхушки опасались возобновления гражданского конфликта и в том числе по этой причине принимали санкции и упреки, извне адресованные испанской власти, на свой счет, обижались и переживали за страну. Из-за репрессий и массовой эмиграции собрать их на легальной платформе против режима было некому, а на нелегальный протест был готов далеко не каждый.

Тем не менее Франко видел, что вопрос о его праве на власть поставлен ходом событий и лучше начать отвечать на него самому, чем ждать, пока ответ сформулируют другие. Франко нашел остроумный выход. До него Испания была королевством, потом республикой, теперь промежуточное состояние заканчивается и страна снова становится королевством, но пока без короля. Франко своими руками начинал транзит власти, но оставил его незаконченным. Завершать его в обозримом будущем он не собирался, зато сумел породить у зарубежных правительств и собственных монархистов надежды на мирную трансформацию режима и таким образом ослабить внутреннее и внешнее давление на себя.

В 1947 г., за 30 лет до реальной трансформации режима, под личным руководством Франко был написан и вынесен на референдум закон о передаче поста главы государства (Ley de Sucesión en la Jefatura del Estado). Было проведено первое всеобщее голосование с момента прихода Франко к власти. Закон был одобрен 95% голосов при явке 88,5%.

Новый закон одновременно утверждал классический образ действий лидера военного переворота — навести порядок и уйти — и отвергал его. Закон определял Испанию как католическое королевство, в котором действующий «вождь, глава государства и генералиссимус Франсиско Франко Баамонде» обязался передать власть королю или регенту. Однако выбор времени ухода, личности короля или регента и даже династии становился прерогативой самого Франко. Единственным условием значилось, что это должна быть персона королевской крови.

Начав декоративный транзит власти, Франко получил то, чего вряд ли добился бы, напрямую поставив вопрос о пожизненных полномочиях для себя. Ни монархисты, которые участвовали в написании нового закона о преемнике, ни граждане, которые за него голосовали, в большинстве своем не имели в виду, что передача власти произойдет через 30 лет и только после кончины действующего лидера.

Так Франко в обмен на обязательство восстановить монархию получил формально одобренное на референдуме право стать пожизненным диктатором. Первая часть этого двусмысленного решения должна была укрепить поддержку Франко монархистами и старой элитой, вторая — их конкурентами, фалангистами. Вдобавок закон нарушал один из главных принципов традиционной монархии: будущий король должен был получить трон не в силу наследственных прав, а по решению Франко. Права семьи испанских Бурбонов и отдельных ее представителей ставились в зависимость от воли каудильо.

Закон давал надежду приверженцам мирного транзита власти в рядах сторонников режима и помогал предотвратить сближение системной монархической и несистемной республиканской оппозиции, внося раскол между сторонниками эволюции и революции в рядах противников диктатуры. Чтобы напомнить о пугающей альтернативе, агитационную кампанию перед голосованием провели под лозунгом: «Франко — да, коммунизму — нет!».

Переход страны к режиму «отложенной монархии» наводил на мысль, что, тяготясь недостаточной легитимностью и международной изоляцией, Франко начал транзит власти сверху и готовится в обозримом будущем вернуть короля и «нормализовать» Испанию. Благодаря этому давление умеренной оппозиции смягчилось, но родились ожидания, на которые надо было убедительно ответить.

Теперь задачей Франко было показать, что за словами закона последовали конкретные шаги, но одновременно погасить волну неоправданных надежд и осадить тех, кто пытался эту волну оседлать. В первую очередь это был наследник в изгнании дон Хуан де Бурбон, граф Барселонский, вокруг которого все теснее сплачивалась монархическая и либеральная оппозиция. Чтобы остудить ожидания и позлить дона Хуана, Франко начал пользоваться королевскими привилегиями: чеканить свой профиль на монетах, входить в церковь под балдахином и раздавать своим соратникам дворянские титулы.

Летом 1948 г. Франко организовал встречу с доном Хуаном на борту своей любимой яхты «Азор». Во время морской прогулки по Бискайскому заливу в ходе долгого мучительного разговора Франко убедил августейшего эмигранта отправить своих детей получать образование на родине под надзором испанского правительства. Ведь если дон Хуан хочет, чтобы династия испанских Бурбонов имела шансы вернуться на трон, представители ее молодого поколения не могут оставаться иностранцами.

О том, чтобы пригласить на престол самого дона Хуана, который тремя годами ранее призвал иностранные державы-победительницы к смене режима в стране и санкциям против Испании, Франко не хотел и слышать, хотя со всей определенностью об этом публично не высказывался. Дон Хуан понимал, что у него есть права на власть, но нет возможностей ее получить.

В результате этого разговора, состоявшегося в августе 1948 г., десятилетний Хуан Карлос и его младший брат Альфонсо переехали в Испанию. Они прибыли в ноябре поездом из фешенебельного португальского Эшторила. Оба впервые оказались на исторической родине. Было морозно, маленьких принцев высадили на загородном полустанке, чтобы избежать торжественного скопления монархистов и протестов фаланги, и на автомобиле отвезли домой к одному из аристократов.

В год возвращения принцев Франко провел первые за десять лет своего правления выборы. Когда-то сам факт победы в гражданской войне был доказательством поддержки большинства граждан, но десять лет спустя понадобились дополнительные средства легитимации, кроме прав победителя. В глобальном столкновении систем победили демократии, а они помешаны на выборах. Даже СССР и другие коммунистические диктатуры имитировали демократию и, пусть формально, практиковали всеобщее прямое тайное голосование по принципу «один гражданин — один голос».

Франко не стал играть в эти игры, ведь главное — суверенитет. Он не столько спешил предъявить миру выборы «как у всех», сколько стремился показать, как надо правильно выбирать. Он позволил выбрать членов местных советов. Их избирали по трем куриям: семейной, профсоюзной и корпоративной. Первую треть советников выбирали главы семей, вторую — делегаты официальных профсоюзов, третью — представители профессиональных сообществ — «корпораций». Чтобы закрепить триумф суверенной «органической демократии», голосование сделали обязательным. Хотя санкции за неучастие не были суровы, в первые годы явка держалась не ниже 80%.

Даже в этом ничтожном политическом пространстве начали проявляться случаи реальной конкуренции. На муниципальных выборах в Мадриде в 1954 г. кампания шла бурно, кандидаты от фаланги, используя подконтрольную партийную прессу, нанесли поражение кандидатам-монархистам, и влиятельные монархисты отправились жаловаться Франко на несправедливость и очернение со стороны конкурентов. Диктатор столкнулся с тем, что даже ничтожная публичная конкуренция оказалась чревата расколом общества и элит. Сторонники парламентаризма, со своей стороны, обнаружили, что политическая энергия, как и любая другая во Вселенной, не исчезает, а лишь меняет форму. Расширение экспериментов с выборами, даже подконтрольными, отложили надолго, больше чем на десятилетие.

Португальская электоральная диктатура

Франко ликвидировал республику, Салазар ее подчинил. Переделанные под его нужды республиканские институты были дополнительным источником легитимности, но создавали свои трудности. Первоначальные успехи Салазара в борьбе с экономическим кризисом так впечатлили большинство граждан, что они не возражали против концентрации власти в руках своего авторитарного премьера-профессора. Португальцы как до него, так и при нем были гражданами одной из беднейших стран Европы, но сравнивали свою жизнь не с другими странами, а с тем, как жили до его прихода, и видели улучшения. Вдобавок португальская автократия была менее прямолинейной, чем испанская.

В русском языке «англичанка гадит», в португальском она «смотрит». Португальская идиома para ingles ver, «чтобы англичанин видел», значит «для отвода глаз». Именно так, для отвода английских и американских глаз, Салазар проводил управляемые выборы, на которые иногда допускал оппозицию. Этого вместе с вовремя предоставленной военной базой на Азорских островах английским глазам было достаточно, особенно в условиях начинавшейся холодной войны: Португалия стала участником плана Маршалла и членом НАТО. Зато членства в ООН пришлось ждать до 1955 г., и декоративной демократии так и не хватило, чтобы стать участником общего рынка — ЕЭС.

Режим Салазара — классический пример электоральной диктатуры. В португальском «Новом государстве» раз в четыре года проходили парламентские выборы и раз в семь лет —президентские. Голосовать могли граждане старше 21 года с оконченным средним образованием. Мужчины — если платили не меньше 100 эскудо налогов в год, женщины — не менее 200. В 1950-е правом голоса из 7,7 млн жителей обладали 1,2 млн человек.

Президент, по традиции избиравшийся из числа военных, вносил в парламент кандидатуру премьер-министра, которую ему рекомендовал ЦК правящего Национального союза во главе с Салазаром. Таким образом Салазар через партию и президента вносил собственную кандидатуру в парламент, все депутаты которого представляли его партию, ведь единственная разрешенная партия, Национальный союз, на всех парламентских выборах получала все без исключения мандаты. Теоретически внутрипартийный переворот мог отодвинуть Салазара от власти, как бывало, например, в авторитарной Мексике или в СССР, но в Португалии этого не произошло.

Франко обходился без выборов, Салазар старался не допускать до выборов кандидатов, способных составить реальную конкуренцию, своевременно снимал их с дистанции и выдвигал декоративных соперников. Оппозиция использовала выборы не столько для реальной борьбы за власть, сколько для критики и расшатывания режима, а различные группы внутри правящей верхушки — для выяснения отношений, продвижения нужных кадров и корректировки курса в желательном для этих групп направлении.

Приняв к сведению итоги мировой войны, Салазар счел за благо чуть более тщательно имитировать демократию. В октябре 1945 г. ряд представителей социалистов и либералов направили генпрокурору просьбу разрешить участвовать в выборах единой группой под общим наименованием и внезапно получили положительный ответ. Так впервые после 1926 г. в Португалии появилась легальная оппозиционная организация — Движение демократического единства.

Салазар внезапно начал говорить, что разномыслие и конкуренция представлены в обществе недостаточно. В этот период легкой послевоенной оттепели оппозиционеры выводили на улицы сотни тысяч человек, а правящая верхушка раскололась на консерваторов — хранителей жесткого авторитарного статус-кво — и номенклатурных реформаторов, которые выступали за постепенную либерализацию. Лидером реформаторов стал профессор Марселу Каэтану, министр колоний, бывший глава молодежной организации Национального союза, а позже, в 1950-е, председатель Корпоративной палаты (чего-то вроде верхней палаты парламента «Нового государства», которая комплектовалась представителями профессиональных сообществ). Особое влияние Каэтану в те годы объяснялось еще и тем, что он в качестве шефа аппарата правительства подготавливал заседания кабинета министров.

Короткая послевоенная либерализация привела к попытке заговора в университетской, армейской и даже церковной среде с целью отстранить Салазара и вернуть настоящие выборы. Заговорщикам сочувствовал даже президент страны, престарелый генерал Кармона, который устал быть марионеткой Салазара. В ответ на это Салазар перестал общаться с Кармоной и таким способом вернул генерала к послушанию.

Вступление в НАТО раскололо португальскую оппозицию, а вошедшая в полную силу холодная война избавила Салазара от необходимости проводить масштабные демократические эксперименты и позволила свободнее сочетать электоральные декорации с репрессиями. Спецслужбы получили чрезвычайные полномочия, и многих лидеров послевоенной демократической оппозиции просто пересажали.

Особенно жестоко Салазар обходился с коммунистами, понимая, что за них от «англичанки» сильно не попадет. В 1949 г. в тюрьму на долгие годы попал лидер местной компартии Алвару Куньял. Зато, в отличие от Испании, в Португалии не было смертной казни. Франко, даже пытаясь вернуться в мировое сообщество, продолжал казнить врагов, а в Португалии последняя официальная казнь — рядового за дезертирство — состоялась во время Первой мировой войны.

Оппозиция снова и снова решала для себя вопрос, стоит ли участвовать в выборах, которые невозможно выиграть, и отвечала на него по-разному. Ведь некоторые выборы, казалось, давали реальный шанс на перемены. Президентская кампания 1958 г. вышла из-под полного контроля властей; дело дошло до реальной конкуренции, и этот единственный случай всерьез напугал Салазара. Раскольник из рядов номенклатуры, генерал Умберту Делгаду, бывший соратник Салазара и создатель государственной авиакомпании TAP, взбунтовался против национального лидера, сплотил вокруг себя недовольных в элите, привлек оппозицию и получил на выборах почти четверть голосов официально, а в действительности, вероятно, намного больше. Главным пунктом его программы в случае избрания его президентом была отставка премьер-министра Салазара.

После проигранных выборов уволенный из армии и преследуемый властями Делгаду спрятался в бразильском посольстве, затем эмигрировал в Бразилию и основал там оппозиционную партию в изгнании. Перед президентскими выборами 1965 г. политическая полиция (PIDE) выманила Делгаду в Испанию якобы на встречу с высокопоставленным противником режима из числа военных. 13 февраля Делгаду вместе с его бразильской спутницей убили недалеко от португальской границы. Засыпанные известью тела весной нашел испанский крестьянин.

Так и осталось неясным, лично Салазар принял решение об убийстве своего самого влиятельного оппонента или это была инициатива спецслужб. Так или иначе, убийство португальскими властями политического противника на испанской территории испортило отношения правителей двух соседних стран. Последняя встреча Франко и Салазара состоялась в 1963 г., больше они не виделись. Убийство Делгаду обрушило международную репутацию Салазара. Раньше она была лучше, чем у Франко, теперь они поменялись местами.

Конец автаркии

Решая задачу выживания режима в изменившемся мире, Франко переориентировался во внешней политике на ту сторону в глобальном противостоянии, которая была ближе географически и идейно. Франко ненавидел протестантизм, либерализм и «масонство» американцев, но все-таки они говорили о Боге, семье и частной собственности. Франко всегда противостоял коммунизму, а США теперь возглавляли это противостояние.

Угрозу скорого свержения режима под давлением международной изоляции, санкций и прямого вмешательства во внутренние дела удалось отвести. Став частью западной системы безопасности, Испания и Португалия с неизбежностью, хотя поначалу медленно, двинулись в сторону конвергенции с западной экономикой. Американские военные просили конгресс предоставить обеим странам кредиты на перевооружение армий, и конгрессмены требовали гарантий платежеспособности заемщиков. Текущее состояние дел этого никак не гарантировало. Франко и даже финансово более грамотный Салазар сохраняли плотный государственный контроль над экономикой. Однако никому еще не удавалось брать у Америки деньги и не пускать в страну американский капитал. А он предпочитает, чтобы там, куда он приходит, была знакомая среда, понятные, а лучше льготные для него правила и как можно меньше государственных ограничений.

Экономика Португалии, на которую распространялся план Маршалла, начала открываться для внешнего рынка уже в конце сороковых, испанская — после военного Мадридского пакта с США, подписанного в середине 1950-х. Из трех соглашений пакта собственно военными были только два. Третий — «Об экономической помощи» — оговаривал новые параметры испанской экономики. В обмен на финансовую поддержку Испания обещала убрать лишние таможенные барьеры, понизить курс песеты к доллару и предоставить льготы американским инвесторам. Франко не был согласен менять под западные стандарты внутреннюю политику в обмен на доллары, зато в экономике столь же незыблемых рубежей для него не существовало.

Один из парадоксов диктатуры Франко — экономический. Франко возглавил восстание против республики, которая национализировала частную собственность и отдавала под контроль левых профсоюзов заводы, транспорт и землю. Республика одновременно воевала и проводила социалистические эксперименты, в то время как в подконтрольной националистам части Испании экономика работала по старым рыночным правилам, население лучше питалось и одевалось, валюта была стабильней, а жизнь привычней.

Однако после победы Франко сам занялся огосударствлением экономики, от которого вроде бы спасал страну. Управление экономикой попало в руки военных и фалангистов, которые считали своей главной задачей распределение бюджетных денег и государственных преференций между «правильными» людьми. Франко оправдывал расцветшую коррупцию тем, что в прежние времена короли вознаграждали за победы титулами и землей, а сейчас этот вышедший из употребления способ поощрения приходится чем-то замещать.

В правлениях предприятий заседали соратники Франко из армии и фаланги. Уровень жизни в Испании падал, и после гражданской войны страна оказывалась то без хлеба, переживая периоды настоящего голода, то без топлива — настолько, что на один из парадов в честь своей победы Франко не смог вывести технику. Нейтралитет во время мировой войны мог бы способствовать процветанию, но оно никак не наступало.

Первые два десятилетия режима Франко испанской экономикой руководили сторонники автаркии — полной экономической самодостаточности и опоры на национальные производительные силы. Экономика была для них продолжением политики, а политика состояла в борьбе за суверенитет и против тех, кто хочет украсть плоды их победы. По убеждению сторонников автаркии, чтобы не идти на компромиссы, уважающая себя страна должна уметь производить все, от утюгов до самолетов, замещать импорт, создавать с нуля любые необходимые отрасли. Ее валюта должна быть дорогой и полновесной, не уступать валютам самых богатых стран и не делать резких скачков под влиянием рынка. Национальное производство следует защищать высокими тарифами. К зарубежному капиталу надо относиться с подозрением, он — проводник чужого влияния, иностранные инвестиции подрывают суверенитет.

Иностранцев в стране тоже должно быть поменьше, они сеют сомнения и расшатывают моральные устои. Самый здоровый и производительный слой общества — крестьяне, а не распропагандированные коммунистами городские рабочие, утратившие связь с национальными корнями и христианскими ценностями. Лучшая часть национальной экономики — сельское хозяйство, а экспорта — плоды щедрой, напоенной солнцем испанской земли. Лучшие партнеры для торговли — не западные государства, а развивающиеся и страны «испанского мира», бывшей великой империи, особенно дружественные, со сходными режимами, вроде Аргентины диктатора Перона или Кубы Батисты.

Эти высокие идеалы предполагалось осуществить в стране с хроническим дефицитом продовольствия и отставанием в технологиях, которыми развитые страны не спешили делиться с одиозным режимом. Потребление мяса на душу населения в 1950 г. было в два раза ниже, чем в 1926 г., а хлеба — в два раза меньше, чем в 1936 г. Перед сеансами в кинотеатрах с гордостью показывали киножурналы, рассказывавшие о том, как Испания получает в подарок от своего искреннего друга Хуана Перона корабли, полные добротного аргентинского зерна.

Жизнь проделала в этой амбициозной экономической теории множество дыр, но в целом устройство экономики отвечало взглядам и интересам групп, победивших в гражданской войне: землевладельцев, армии, церкви, чиновников. Из-за переоцененной песеты с малоподвижным курсом испанский экспорт был невыгодным, хотя низкие зарплаты и суровое, без поблажек рабочим, трудовое законодательство все равно привлекали инвесторов посмелее.

Бюрократы не очень-то ждали иностранных инвестиций, которым к тому же долгое время препятствовала международная изоляция. Среди монархистов было с избытком представителей старой национальной буржуазии, которая не хотела пускать на внутренний рынок иностранных конкурентов. Бюрократия и фаланга с удовольствием занимались патерналистским перераспределением доступных ресурсов от богатых к нуждающимся, осуществляя амбициозные бюджетные проекты — от грандиозной программы массового строительства социального жилья до всенародной акции «Бутылка», когда на деньги, вырученные от собранных взрослыми и детьми стеклотары и макулатуры, помогали бедным. И вот после соглашения с Америкой местным приверженцам автаркии и крайним государственникам пришлось поступиться принципами. Это было болезненно даже для многих сторонников Франко.

Есть историческое наблюдение, так много раз подтвержденное на практике, что его можно считать законом. Вовлечение в совместную хозяйственную деятельность оказывается более эффективным способом повлиять на чужой политический режим, чем его экономическая изоляция. Правда, вовлечение смотрится не так эффектно: оно сперва меняет не столько политическую форму, сколько скрытое за ней содержание. Именно такие перемены начали происходить с Испанией и Португалией.

Глава 2

Технократическое чудо и оттепель

Вторая половина 1950-х. Двадцать лет до смены режима.

Может показаться, что главное условие для смягчения или ужесточения режима — это смена его лидера. Случай Испании и Португалии показывает, что можно обойтись и без нее. В отличие от СССР или Китая, в Испании массовые репрессии и смягчение режима пришлись не на разных лидеров, а на одного и того же — Франсиско Франко. Сам этот факт заставляет задуматься о том, насколько необходима смена первого лица режима для ужесточения диктатуры или, напротив, для начала реформ и оттепели.

В Испании новый, более мягкий курс никто не объявлял официально. Не было ни переломного съезда, ни секретного доклада о репрессиях, как в СССР после смерти Сталина. Франко был жив и здоров, оставался при власти и ни в чем не раскаивался. Он просто позволил жизни измениться так, чтобы не войти в непреодолимое противоречие с новой эпохой и не проиграть.

Главным мотивом смены политики для диктатора служит сохранение власти, и в зависимости от его представлений о том, что больше способствует решению этой задачи, он смягчает или ужесточает режим. Смягчиться Франко заставила не совесть — он умел убеждать себя в собственной правоте и до конца верил в свое избранничество, — а жажда власти и умение за нее бороться.

«Опус Деи», авторитарные модернизаторы

Франко завоевал отказавшуюся сдаться страну и долго правил ею как военной добычей. Не только западные демократии, но и представители тоталитарных Германии и Италии удивлялись масштабам развернутых им репрессий и советовали действовать помягче. В 1945 г. Франко сообщил изумленному американскому послу, что его страну оболгали и что в тюрьмах находится всего 26 000 политических заключенных. Историк Пол Престон уверен, что, называя эту цифру, он не посчитал тех, кого отправили на исправительные работы или подвергли иным формам политически мотивированного наказания.

Историки знают, что завоеватели редко находятся в агрессивном тонусе больше одного поколения. Дальше они начинают смягчаться и даже смешиваться с побежденными. К концу 1950-х Франко находился у власти 20 лет. Те, кто был во время гражданской войны детьми, выросли, делали карьеру и уже занимали руководящие должности. Те, кто не знал другого правителя, кроме Франко, оканчивали вузы. Эти молодые люди происходили из семей с разными взглядами и прошлым, но сами они не стреляли друг в друга и далеко не все желали продолжать конфликт отцов.

Франко оказался перед выбором. Он мог и дальше разжигать настроения времен гражданской войны и удерживать власть, деля граждан на своих и чужих. До конца жизни он не перестал прибегать к этому простому приему в сложные для себя моменты, но пользовался им все реже. Франко не уставал напоминать о том, кто тут победители, а кто побежденные враги отечества, но постепенно заменил на знаменах режима слово «победа» словом «мир» — разумеется, продолжая репрессировать тех, кто на этот завоеванный им мир покушался. Ослабление международной изоляции способствовало такой перемене.

Десять лет прошло с окончания Второй мировой войны. Бывшие враги стали союзниками, членами одного оборонного альянса — НАТО и общего рынка ЕЭС. На востоке социалистические государства, тоже бывшие агрессоры и жертвы, объединились в страны Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи под плотным контролем Москвы. Границы на западе Европы становились все прозрачнее. Умер Сталин, личный враг Франко, помогавший его противникам в гражданской войне. Новое коммунистическое руководство СССР снесло поставленные Сталину памятники, осудило репрессии и выдвинуло идею мирной конкуренции социалистической и капиталистической систем. Началась космическая эра. На смену джазу пришел рок-н-ролл.

Коммунистическая угроза из внутренней испанской проблемы превратилась во внешнеполитическую, общую для Испании и других стран Запада. Последние очаги вялой партизанской войны, которую бывшие республиканцы развернули на севере Испании в середине 1940-х, удалось подавить к началу 1950-х. В противостоянии коммунизму Испания перестала отличаться от демократий Западной Европы, которые справлялись с этой угрозой без военной диктатуры. И Франко словно бы созрел для нового этапа в жизни страны.

Франко мог пойти одним из двух путей. Вновь разжечь остывший гражданский конфликт, организовать для тех, кто вырос после гражданской войны, ее повторение или найти общий язык с новым поколением, которое в той войне не участвовало и не противостояло внешнему миру, а просто хотело жить не хуже своих сверстников в соседних странах. Необходимо было предложить этому поколению свежие идеи и новые лица, в том числе из среды их ровесников, чтобы оно не отторгало действующий режим как нечто безнадежно устаревшее. В обществе все сильнее чувствовался запрос на сближение победителей и проигравших. Франко, как умел, попытался ответить на него и перехватить инициативу у медленно оживающей оппозиции.

Как и после победы антигитлеровской коалиции, Франко не готов был менять внутреннюю политику, но гораздо спокойнее относился к переменам в национальной экономике. Он не собирался делиться политической властью, зато в принципе готов был освободить от нее экономику, делегировав свои полномочия специалистам. Предполагалось, что рост экономики и общего благосостояния повысит лояльность граждан во времена, когда сохранять ее, пугая людей коммунистами и новой гражданской войной, становилось все труднее. На языке позднего Советского Союза, Франко был не прочь попробовать ускорение без перестройки и гласности.

Пока Испания жила в изоляции, бюрократы и идеологи могли делать с местной экономикой все, что заблагорассудится. Когда страна приоткрылась внешнему миру, Франко понадобилось некоторое количество прагматиков, которые не смотрят на экономику и международные связи через призму идеологии, а знают, как все работает на самом деле в этом несовершенном мире, где так сильны либералы, «масоны» и прочие недоброжелатели суверенной Испании.

Еще в первые послевоенные годы в правительстве появились те, кого можно назвать аполитичными специалистами (их младших коллег позже назовут технократами), например министр иностранных дел Альберто Мартин-Артахо и министр торговли Мануэль Арбуруа. Большинство этих специалистов рекрутировались из монархической и католической «семей» режима.

После засухи и голода 1951 г. Франко несколько охладел к идее полной автаркии как экономической основы суверенитета. Хорош суверенитет, если наполовину крестьянская страна не может себя накормить и с благодарностью принимает в подарок аргентинское зерно. В том же году Франко произнес в кортесах речь о технологическом и экономическом отставании Испании. Это выступление сильно контрастировало по тону с самоуверенными, агрессивно-изоляционистскими речами предыдущих лет.

Итак, Франко понадобились специалисты, которые могли бы модернизировать экономику, не покушаясь на идеологию и политическое устройство, — люди сравнительно молодые, компетентные и современных взглядов, но не считающие действующий политический режим непреодолимым препятствием для модернизации, а видящие в нем преимущества. В результате Франко намеревался получить то, что можно назвать нелиберальным капитализмом, — систему, построенную на прочном синтезе национального капитала с государством и на аполитичном и беспринципном сегменте иностранного капитала, доступ к которому не будет обусловлен копированием и даже имитацией западных демократических институтов.

Но где найти такого работника, не слишком дорогого? Франко обратил внимание на католическую организацию «Опус Деи» (Opus Dei в переводе с латыни «Божье дело»), в рядах которой состояло много образованной, но при этом верующей, воцерковленной молодежи. Ему казалось, что ревностные члены католического братства не должны быть врагами его консервативного режима. Вдобавок выходцев из «Опус Деи» поддерживал его фаворит, Луис Карреро Бланко, улыбчивый военный с умным взглядом под толстыми щетками избыточно густых бровей и с тяжелым двойным подбородком.

Даже авторитарному правителю не под силу нести груз власти в одиночку, нужны люди, на которых можно переложить часть бремени. Так появлялись фавориты у абсолютных монархов, так они появились и у Франко. Первым фаворитом был его свояк Рамон Серрано Суньер, за которого еще до гражданской войны вышла замуж сестра жены Франко. Но Суньер был слишком амбициозен для роли верного слуги: половина страны и мира считала его соправителем Франко, а то и вовсе реальным закулисным властителем Испании, наподобие Ришелье при Людовике XIII. Единственная дочь Франко однажды по малолетству спросила за столом у своей матери, кто в Испании главный — папа или дядя Рамон.

Как сказал Маяковский, «папы этого ответ помещаю в книжке». В 1942 г. Серрано Суньер был уволен со всех постов, а в роли главного фаворита его сменил морской офицер Луис Карреро Бланко, упомянутый выше. Биография этого потомственного военного была по меркам правящего режима героической. Он с первого дня поддержал мятеж националистов против правительства Народного фронта в самом Мадриде, до конца войны остававшемся республиканским, скрывался от республиканцев в иностранных посольствах, перебрался в националистическую зону, воевал.

В 1940 г., когда Франко и многие в его окружении всерьез склонялись к мысли вступить в войну на стороне Германии, Карреро Бланко с коллегами представил Франко отрезвляющий доклад о реальном состоянии испанской армии и экономики. Этот документ охладил пыл Франко и его партии войны. По мере того как стратегия нейтралитета оправдывала себя, Франко все больше доверял Карреро Бланко, а тот давал полезные советы, как удерживать власть в меняющейся обстановке. В разгар международной изоляции именно Карреро Бланко предложил Франко превратить Испанию в авторитарное королевство без короля и таким образом добавить режиму легитимности. Так появился закон о преемнике и начался бессрочный транзит.

В отличие от Серрано Суньера, который совмещал посты министра иностранных и внутренних дел да еще фактически руководил фалангой, Карреро Бланко держался в тени. В 1950-е он руководил аппаратом правительства, главой которого, как и государства, был сам Франко. Несмотря на скромную должность, Карреро был одним из немногих, кто виделся с Франко ежедневно и кому Франко действительно доверял. Работа Карреро Бланко включала подготовку материалов для еженедельного заседания кабинета министров, поэтому он не только был в курсе всех государственных дел, но и мог влиять на отбор вопросов и порядок их обсуждения. Именно благодаря Карреро Бланко Франко обратил внимание на молодых экономистов из «Опус Деи».

«Опус Деи» основал в 1928 г. молодой испанский священник Хосемария Эскрива. Он стремился преодолеть границу между храмовой жизнью и повседневностью. Это была не первая и не последняя в долгой истории христианства попытка оживить церковную жизнь и воцерковить мирскую. Суть учения «Опус Деи» состояла в том, что христианской святости можно и нужно достигать не уходя из мира, а непосредственно в мирской жизни — обучая, работая на производстве, управляя, но делая все это по-христиански. Таким образом, орден представлял собой что-то вроде не ограниченного стенами монастыря в миру. Многие его члены, подобно монахам, давали обет безбрачия, но продолжали жить обычной профессиональной и общественной жизнью.

Как любую инициативу снизу, появление «Опус Деи» и церковь, и власти — как республиканские, так и националистические — поначалу встретили настороженно, даже враждебно. В 1946 г. штаб-квартира движения во главе с его основателем переехала в Рим. Как часто бывает с движениями, которые пытаются модернизировать христианскую жизнь, к «Опус Деи» потянулась интеллигенция — думающие католики, не удовлетворенные суеверным, обрядовым христианством простого народа и равнодушием рядовых священников к делу евангельского просвещения. К тому времени, когда Франко и Карреро Бланко начали использовать потенциал «Опус Деи» в своих целях, это был престижный, влиятельный в Испании и за ее пределами орден, в котором состояли десятки тысяч мирян и тысячи священников. Советские дипломаты в своих справках называли «Опус Деи» «полурелигиозной организацией». Технократы из «Опус Деи» попали в правительство типичным для Франко путем: ему нужно было восстановить баланс внутриэлитных групп и осадить фалангистов.

Фаланга начинает и проигрывает

В середине 1950-х в вузах страны училось «непуганое поколение», которое не застало гражданскую войну и ее большой террор. В 1956 г. в Мадриде начались первые при власти Франко серьезные студенческие волнения. Франко, как он часто делал в прошлом и станет поступать в будущем, чтобы не присуждать окончательной победы одному из конфликтующих лагерей в его окружении, уволил одновременно министра образования, либерального монархиста Хоакина Руис-Хименеса (за то, что тот распустил студентов), и консервативного министра, секретаря фаланги Раймундо Фернандес-Куэсту (за то, что провалил работу с молодежью). К тому же молодые фалангисты били протестующих студентов, а это явно противоречило картине гражданского мира, которую начал методично выстраивать вождь. Но отдавать фалангу системным либералам Франко не стал. На место Фернандес-Куэсты он назначил руководить партией власти Хосе Луиса Арресе, заклятого врага всяческих вольностей, возглавлявшего фалангу во время Второй мировой войны. Это было возвращением во власть одного из создателей «Голубой дивизии» и поклонника тоталитарных диктатур.

Многие, включая самого Арресе, решили, что Франко хочет «подморозить» Испанию, ведь после принятия закона о преемственности ободренные монархисты и западные правительства решили, что транзит власти уже начался, и подталкивали Франко к тому, чтобы передать ее наследнику в изгнании дону Хуану. Это был кошмар фалангистов и самого Франко. Арресе ревностно взялся за дело и написал проект закона о Национальном движении, который должен был, по сути, заменить Испании конституцию.

Новый закон превращал фалангу из партии при власти в настоящую правящую партию. При всех славословиях вождю в тексте закона в соответствии с ним испанская диктатура из личной превратилась бы в партийную. Это не понравилось не только монархистам, но и самому Франко. По мнению критиков, среди которых были генералы армии и кардиналы, фаланга тянула Испанию в сторону тоталитарного общества советского типа с массовой плебейской партией во главе, органы которой, как в СССР, подменили бы правительство и старую элиту. Арресе действительно добивался чего-то в этом роде.

Франко обратился за советом к своему ближайшему соратнику, Луису Карреро Бланко. Тот был сторонником того, чтобы на смену Франко, когда пробьет час, пришла авторитарная монархия, а не партийная диктатура, так что похвал проекту от него ждать не приходилось. Он поручил написать критические замечания к новому закону своему помощнику, 37-летнему юристу Лауреано Лопесу Родо, члену братства «Опус Деи», и тот разнес проект фалангистов умно и беспощадно.

Франко воспользовался критикой Родо и отправил Арресе в отставку, а заодно обновил состав правительства. В новое правительство, сформированное в 1957 г., вошел сам Лопес Родо (он возглавил его президиум — своего рода аппарат кабинета министров) и еще двое сравнительно молодых профессиональных экономистов, членов «Опус Деи»: Альберто Ульястрес стал министром торговли, а Мариано Наварро Рубио — министром финансов. Оба в юности участвовали в гражданской войне на стороне Франко, но после победы начали делать университетскую и корпоративную карьеру.

Франко доверял молодым людям из «Опус Деи» по нескольким причинам. Полурелигиозный орден был хоть и обширной организацией, но не массовой, а элитарной и не походил на зарождающуюся партию, даже христианскую. Амбиции его членов лежали в области скорее просветительской, чем политической, поэтому рекрутированные из католического ордена технократы вполне искренне верили в модернизацию экономики без либерализации политики. Они даже считали, что демократия может навредить экономическим реформам, то есть были сторонниками авторитарной модернизации, хотя и не столь же убежденными противниками демократии. Наконец, членов «Опус Деи» поддерживал фаворит вождя Луис Карреро Бланко, который видел будущее режима как авторитарную монархию.

Назначая молодых профессионалов, Франко компенсировал экономические ошибки прежних лет. Разгромив коммунистов и «масонов», чья экономическая модель, по его словам, несла людям эксплуатацию и нищету, он не обеспечил процветания собственным гражданам. Режим создал фалангистскую мобилизационную экономику, в которой заправляли партийные идеологи, силовики и чиновники. Долгие годы после войны продовольствие распределялось по карточкам, промышленные города обросли уродливыми трущобами, где рабочие жили без водопровода и электричества, улицы были полны нищих, одетых в лохмотья людей.

Несмотря на претензии фаланги на роль заступницы простого народа, в стране не было общедоступной медицины. Экономика оказалась опутана сетями личных связей, а хорошие должности и государственные заказы доставались нужным людям. Власть Франко вернула утраченную при Народном фронте нормальную жизнь среднему классу и высшему сословию, но оставила бедных бедными, законсервировав слой общества, который породил левый поворот испанской республики. В то время как в соседней Франции, которую Франко считал пропитанной гнилым коммунистическим и либеральным влиянием, уровень жизни рос у всех, Испания с соседней Португалией продолжали оставаться третьим миром Европы. Дальновидным представителям режима было ясно, что в хозяйстве нужно что-то менять.

Реформы без перемен

Попавшие в правительство экономисты из «Опус Деи» быстро представили «План экономической стабилизации». Он должен был покончить с политикой автаркии и открыть национальную экономику для внешнего мира. Условием плана было сотрудничество со Всемирным банком, Международным валютным фондом и ОЭСР (Организацией экономического сотрудничества). Создателям «Плана стабилизации» пришлось преодолеть сопротивление других министров, кортесов и самого Франко. Давление шло не только справа, со стороны консерваторов, но и со стороны официальных профсоюзов и фаланги, которая выступала в роли защитницы простых людей. План сочетал либеральные меры с жесткой экономией, против которой активно выступали социальные министры, в том числе бывший генсек Национального движения, неудавшийся строитель партийной диктатуры Хосе Луис Арресе — ведь согласно плану власти должны были не только девальвировать песету, но и заморозить зарплаты, чтобы побороть инфляцию. К тому же план сокращал расходы всех без исключения министерств.

Автаркия была не только экономической моделью, но и важной частью государственной идеологии. Франко опасался попасть в долговую кабалу к демократическим странам, он был уверен, что МВФ и Всемирный банк в обмен на помощь потребуют от Испании изменения государственного устройства. Он согласился подписать соглашения с обеими организациями только после того, как технократы и международные эксперты с цифрами в руках доказали ему, что в противном случае Испанию ждет скорый финансовый крах. Валютные резервы были на исходе, очень скоро страна не смогла бы оплачивать необходимый импорт и выполнять бюджетные обязательства, а значит, занимать все равно пришлось бы, только на худших условиях.

Экономические планы времен автаркии выглядели привычно для авторитарных обществ: возведение мостов и плотин, мелиорация земель и расширение посевных площадей, строительство дорог и заводов. Новый план, который начали выполнять с 1959 г., ко всему этому прибавил мудреные для управленцев старой школы финансовые показатели прямых и накопленных инвестиций, приватизации государственного имущества и промышленности, биржевых индексов, плавающих тарифов и курсов, сокращения денежной массы, бюджетной экономии и даже учет численности приехавших туристов.

Приход новых времен ознаменовало появление новой формы торговли — супермаркетов, частных и государственных. Первый испанский супермаркет Франко открыл лично в родной Галисии в 1958 г. Другим признаком реформ стали коллективные трудовые договоры между работниками и работодателями — как в «нормальных странах».

МВФ и Всемирный банк не выставили, как боялся Франко, откровенно политических условий, но предъявили экономические требования — снизить таможенные барьеры, либерализовать законодательство об иностранных инвестициях, девальвировать песету и сделать ее свободно конвертируемой, отпустить цены, допустить иностранцев к владению испанскими предприятиями. Все это технократы-католики намеревались предложить и сами, ориентируясь на быстро развивающуюся после войны экономику соседних Франции, Западной Германии, Италии и далекой Японии.

Чтобы уравновесить увольнение фалангиста Арресе, Франко заменил на посту министра иностранных дел аполитичного англофила Артахо на ветерана «Голубой дивизии» Фернандо Кастиэлью, которого в 1951 г. британцы не приняли в качестве посла. Теперь бывший враг либеральных плутократий и поклонник националистических диктатур как глава МИД подписывал подготовленные технократами соглашения с международными финансовыми организациями и добивался членства Испании в Европейском экономическом сообществе.

В одном Кастиэлья остался верен себе: он постоянно требовал, чтобы англичане вернули испанцам Гибралтар. За это он получил прозвище «министр иностранного дела». Впрочем, требование вернуть Гибралтар было популярно у населения и сближало граждан с режимом. Кастиэлья создал универсальный переключатель с внутренней политики на внешнюю: в любой трудной ситуации начинай бороться за Гибралтар.

Не очень разбирающийся в экономике Франко первоначально полагал, что технократы помогут правительству навести порядок с платежным балансом и внешним долгом, как когда-то сделал молодой экономист Салазар в Португалии. Но те пошли гораздо дальше. По сути, они предложили план последовательного устранения препятствий, которые оставались на пути слияния испанской экономики с экономикой Запада. Одним из главных препятствий была неэффективная, боязливая, накачанная националистической идеологией и вороватая государственная бюрократия. Ее-то и отодвигали подальше от решения экономических вопросов.

Был создан Комиссариат плана стабилизации, который возглавил Лауреано Лопес Родо. Он разослал по министерствам представителей (комиссаров), которые следили за выполнением плана. Своими наблюдениями о работе ведомств комиссары делились друг с другом на межминистерской комиссии, которую многие стали считать параллельным правительством во главе с Лопесом Родо. Некоторые министры, особенно из числа фалангистов, были оскорблены тем, что в их собственных ведомствах за ними надзирают представители Родо, который даже не занимал министерского поста.

Не стоит воображать технократов дружной семьей. Они ссорились, завидовали друг другу и строили козни. Министр финансов Наварро Рубио отказался работать под надзором посланного Родо комиссара, и Франко переместил Рубио, доверив ему управление центральным Банком Испании, с чем тот великолепно справился. Независимость местного национального банка восходит к этим временам.

Тем не менее министров-технократов объединяли общие взгляды на экономику и принадлежность к братству «Опус Деи». Иногда их заботило не только хозяйство. Лопес Родо говорил в частных беседах, что после того как подушевой ВВП Испании превысит 1000 американских долларов, можно подумать о демократизации политической системы. Несмотря на эти крамольные размышления, Родо стал одним из самых близких к Франко советчиков. Вдобавок он занял важное место среди учителей Хуана Карлоса, которого Франко наметил в возможные преемники.

Разногласия молодых технократов с остальными членами правительства трудно свести к простому конфликту поколений. Луис Карреро Бланко, будучи почти ровесником Франко, привел технократов в правительство и последовательно защищал их от нападок консерваторов и даже Франко (который и сам в критические моменты прикрывал их от недовольства старых соратников).

Карреро Бланко не был либералом и не вынашивал планов демократических реформ. Напротив, он верил в преимущества авторитаризма для Испании, граждане которой 20 лет назад поддались большевистским соблазнам и убивали друг друга в гражданской войне. Он считал наиболее надежной и респектабельной формой продления режима после ухода Франко не партийную диктатуру фаланги, а стабильную авторитарную монархию, и наиболее подходящим кандидатом на роль монарха видел юного Хуана Карлоса, который был внуком последнего короля Испании и имел солидные династические права на трон. При этом образование и воспитание, полученные во франкистской Испании под присмотром представителей правящей партии, должны были сделать нового короля носителем ценностей режима. Большинство технократов из «Опус Деи» поддерживали этот проект.

Период бурного экономического роста под руководством технократов-католиков не следует представлять ученическим воплощением либеральных экономических теорий и монетаристских доктрин. Государственное присутствие в экономике оставалось огромным. Главное предприятие быстро растущей автомобильной промышленности — барселонский SEAT — было государственным, как и крупнейшая и тоже активно развивавшаяся судостроительная компания вместе со множеством передовых металлургических и химических производств. Важную роль сохранял Национальный институт промышленности — госкорпорация, созданная для инвестиций в развитие страны еще в период автаркии. Защитные пошлины и регламенты тоже никто не обнулял повсеместно и единовременно, просто из глухой бессмысленной стены они превратились в инструмент гибкого регулирования экспорта и импорта.

Испанские технократы не изобретали чудесных рецептов. Часто они просто копировали — изучали, как та или иная сфера регулируется в соседней Франции и других успешных странах общего рынка, и переносили их опыт на родину. Уже к 1960 г. у Испании профицит платежного баланса составлял $81 млн вместо недавнего дефицита, выросли резервы, инфляция упала с 12,6 до 2,4%. В 1956–1958 гг. иностранные инвестиции в Испании составляли жалкие $3 млн, а после либерализации инвестиционного законодательства, осуществлявшейся с 1959 по 1974 г., Испания получила больше $7 млрд прямых иностранных инвестиций — примерно пополам из США и Западной Европы.

Из-за ослабления протекционизма продукция многих национальных предприятий стала проигрывать импорту, производство на начальном этапе реформ сокращалось, все больше испанских рабочих начали уезжать на заработки в Европу. За короткий срок из страны выехало около полумиллиона гастарбайтеров — цифра, сопоставимая с исходом испанцев за границу после гражданской войны.

Параллельно шла не менее массовая внутренняя миграция из деревень в города и с юга и запада на север и восток страны и в Мадрид. Самыми быстроразвивающимися, кроме столицы, оказались регионы, которым центральная власть доверяла меньше других, — бывшие оплоты республиканцев и сепаратистов: Каталония, Страна Басков, Валенсия. Все они были промышленными регионами страны и до Франко. Миграция изменяла этнический состав национальных провинций. Возрождение баскского сепаратизма в конце 1960-х станет реакцией не только на авторитарную власть Мадрида, который подавлял местную культуру и язык, но и на эту волну переселенцев.

Технократы настаивали на экономии бюджета, социальные министры-фалангисты ругали бездушный капитализм и требовали увеличения социальных расходов. Однако именно при технократах с 1 января 1963 г. в Испании впервые появилось понятие минимальной заработной платы, а сближение с экономиками западных демократий вернуло рабочим право на забастовку. В 1965 г. в уголовный кодекс внесли поправку, которая освобождала от уголовной ответственности организаторов экономических забастовок.

Политические протесты остались наказуемы, но в реальности границу между теми и другими провести было нелегко: что делать, например, если экономическую забастовку организуют активисты нелегального независимого профсоюза, да еще и внедрившиеся в официальный вертикальный профсоюз? Эта неясность приводила к хаотичным репрессиям, но в целом поправка действовала, ведь, по сути, она легализовала свершившийся факт: массовое забастовочное движение возродилось уже в конце 1940-х, а в новой, перестроенной по западному образцу экономике распространилось по всей стране.

Для Франко принадлежность Лопеса Родо и его единомышленников к католическому братству была гарантией того, что реформаторы не собираются расшатывать устои его консервативного режима и работают на его продление. Франко льстило, что он смог поставить на службу своему государству мощную интернациональную организацию «Опус Деи», которая при другом раскладе могла бы стать его оппонентом. Диктатору нравилось и то, что после 20 лет у власти он нашел взаимопонимание с образованными, деятельными молодыми людьми и те относились к нему с уважением.

Франко использовал «Опус Деи», а орден старался использовать диктатора. Ведь программа ордена как раз состояла в том, чтобы не уводить людей из мира в веру, а приводить веру в мир — прямо на поля, в цеха, офисы, министерства и ведомства, и приводные ремни в виде государственной власти были здесь весьма полезны. «Опус Деи» набрал такой вес, что для молодых карьеристов стал привлекательней правящей фаланги, усугубив ревность последней. Но братство «Опус Деи», в отличие от фаланги, так и осталось элитарным, хотя и пополнилось молодыми честолюбцами, которые в других обстоятельствах не обратили бы внимания на эту католическую самодеятельность.

Успешно завершив план стабилизации, технократы провели через правительство и кортесы, а затем реализовали три плана развития — в 1964, 1968 и 1971 гг., а Лауреано Лопес Родо возглавил специальное министерство по плану развития (в документах советского МИД его иногда называли Министерством планирования).

В середине 1950-х благодаря послевоенному восстановительному росту в Европе и $1 млрд американской помощи, полученной по военному Мадридскому пакту, испанская экономика росла примерно на 5% в год, хоть и от низких изначальных показателей, и вернула объем промышленного производства к уровню, который был до начала гражданской войны. Сперва реформы привели к некоторому падению уровня жизни даже по сравнению со скромными показателями середины десятилетия, и только в начале 1960-х дела, в том числе у простых людей, пошли в гору. Одной из причин испанского экономического чуда была разница уровня цен и зарплат между Западной Европой и Испанией. Эта разница делала выгодными инвестиции в Испанию, вывод туда производства и туризм.

С конца 1950-х Испания вступила в период самого быстрого экономического развития за всю свою историю — время испанского экономического чуда. Во время выполнения плана стабилизации и планов развития испанская экономика росла в среднем на 7% в год и была второй самой быстрорастущей экономикой мира после Японии. Некоторые отрасли и вовсе били мировые рекорды: автомобильная промышленность в отдельные годы росла на 20%, а число владельцев частных автомобилей увеличивалось самыми быстрыми темпами в мире.

За 15 лет реформ Испания из аутсайдера превратилась в девятую по объему ВВП экономику мира, немного уступив Канаде. Подушевой ВВП Испании за десять лет экономических реформ достиг 1500 тогдашних дорогих долларов, новое поколение испанцев стало на десять сантиметров выше родителей — верный признак перехода из категории развивающихся стран в развитые. Рост самого Франко, 163 см, не самый высокий для начала столетия, молодому поколению подданных казался карликовым.

Португалия начинает и отстает

Будучи профессиональным экономистом, а по первому семинарскому образованию — духовным лицом, сосед Франко, португальский лидер Антониу Салазар, был сам технократом-католиком. Он был образованней, чем Франко, и более компетентен в экономических делах, однако бо́льшая образованность в конечном счете не обернулась несомненными преимуществами. Салазар, являясь одновременно топ-менеджером и главным идеологом собственного режима, пытался более тесно сочетать экономические реформы со своим идеологическим курсом. Этим он отличался от Франко, который просто передал экономику в руки профессионалов.

Фирменной чертой салазаровской экономики стало «промышленное кондиционирование» — укрупнение предприятий и концентрация производства в немногих руках ради «ликвидации чрезмерной конкуренции». Эти немногие руки были руками близких Салазару бизнесменов. «Кондиционирование» означало, что судьбы предприятий определял Салазар и его бюрократия. Они и решали, кто необходим стране, а кто тут лишний конкурент. Даже те промышленники, которые не поддерживали «Новое государство», были вынуждены лицемерить и сближаться с Салазаром, чтобы не превратиться в «лишних конкурентов».

Салазар искусственно сохранял низкие закупочные цены на сельхозпродукцию и таким образом сдерживал стоимость жизни в городах, чтобы предприниматели могли платить низкую зарплату промышленным рабочим, экономя на издержках. Это действительно стимулировало промышленность, но ввергало в еще большую бедность португальское крестьянство, которое сам же Салазар хвалил за приверженность исконным национальным ценностям. Недовольны были не только крестьяне, но и землевладельцы.

В новой версии конституции от 1951 г. колонии в духе времени были переименованы в заморские провинции, но, в отличие от испанской, салазаровская экономика сохраняла классические черты колониальной. Африканские колонии Португалии продавали на мировом рынке сырье за твердую валюту, а метрополия изымала эту валюту, поставляя колониям свои промышленные товары, которые развитые страны у нее не брали. Для добычи сырья в Африке режим использовал различные методы принудительной мобилизации рабочей силы и отнимал земли у местных землевладельцев. Это противоречило разглагольствованиям о разномастной лузитанской нации, но зато приносило прибыль.

В начале 1950-х Салазар совершил поворот от сельскохозяйственной и сырьевой экономики к промышленному развитию. Спор двух фракций бюрократии, жестких государственников и более либеральных технократов, закончился с некоторым перевесом вторых. Под их влиянием в 1953 г. правительство приняло первый шестилетий план, в котором первенство отдавалось развитию инфраструктуры и промышленности.

Столь важное дело Салазар не был готов доверить стихиям рынка. План осуществлялся в жестких рамках экономического национализма и государственного дирижизма. Все бюджеты оставались профицитными, а иностранные инвестиции составляли ничтожный процент финансирования плана. Профицит и минимум иностранных инвестиций считались важными составляющими национальной безопасности и суверенитета. В отличие от Испании, Португалия имела возможность финансировать развитие за счет колониальных доходов, а слишком быстрый прогресс Салазар считал вредным для общества. Но и его стране пришлось перейти к экспортной модели.

Благодаря повороту к промышленному развитию и послевоенному экономическому буму в Европе португальская экономика росла в 1950-е в среднем на 4% в год — как и испанская, быстрее, чем когда-либо прежде. В 1960-е рост ускорился до 6% в среднем за год. Почти за два десятилетия экономического подъема изделия легкой промышленности вытеснили в качестве главных товаров португальского экспорта винную пробку и колониальный кофе, а их в свою очередь потеснила тяжелая промышленность и сфера услуг. Теперь первенство принадлежало химическому производству, машиностроению, строительству и туризму.

Салазар, подобно южнокорейскому диктатору Паку Чон Хи, сам выбирал доверенных бизнесменов и поручал им модернизировать ту или иную отрасль в обмен на преференции со стороны государства. Таким образом он создавал подобия японских промышленно-финансовых конгломератов — дзайбацу — или южнокорейских чеболей. За время экономической трансформации в португальской экономике окончательно закрепилось несколько многоотраслевых холдингов, которые были локомотивами роста, но одновременно тормозили конкуренцию.

Ни Испанию, ни Португалию не принимали в Европейское экономическое сообщество, но зато Португалии удалось примкнуть к объединению государств, которые и сами вступить в общий рынок не стремились. Вместе с Великобританией, Швейцарией, Австрией и Скандинавскими странами Португалия в 1960 г. стала соучредителем Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ), куда вошли те страны, которым кооперация в рамках ЕЭС казалась слишком тесной, политизированной и опасно зависящей от лидеров континента — Франции и Западной Германии. Старые связи с Британией помогли Португалии войти в клуб, в который более одиозную Испанию даже не звали.

Политическая жизнь в Португалии поначалу была свободнее, чем в Испании, ведь Салазар получил власть мирным путем и не уничтожал своих оппонентов физически на гражданской войне и после нее, как Франко. В частности, по этой причине Салазар в 1950–1960-е столкнулся с более реальными угрозами своей власти со стороны оппозиции, усилил репрессии и все чаще опирался на политическую полицию (PIDE). Вместе с колониальными войнами, в которые Португалия ввязалась в конце 1950-х, это привело к парадоксальному результату: Франко и Салазар как бы поменялись местами. Испания не достигла большей свободы, чем Португалия, но она стала свободнее себя прежней, а Португалия — нет, и к Испании Франко на Западе начали относиться, пожалуй, чуть лучше, чем к Португалии Салазара, который ожесточился и еще больше замкнулся в себе.

В Испании период экономического роста сопровождался оттепелью и смягчением противоречий времен гражданской войны, а в Португалии — засильем спецслужб, обвинениями в колониальных жестокостях и потерей международной репутации. Португалия, подобно СССР, даже создала радиостанцию, которая на иностранных языках критиковала западную демократию. Ультраконсерваторы и крайне правые во Франции и Англии, расстроенные потерей империй и очередным закатом Европы, стали ее благодарной аудиторией.

От старой доброй Европы к свободе нравов

Опасения изоляционистов в окружении Франко, что Запад, получив доступ к испанской экономике, на этом не остановится и будет пытаться влиять на испанскую политику, подтвердились. Международное европейское движение, продвигавшее идеи европейской интеграции, пригласило на свою очередную ассамблею, проходившую летом 1962 г. под эгидой ЕЭС в Мюнхене, 118 испанских оппозиционеров, представлявших все политические силы за исключением коммунистов. Среди гостей были именитые эмигранты-республиканцы, диссиденты из самой Испании, монархисты из окружения дона Хуана и даже известные перебежчики из рядов режима, вроде видного фалангиста, бывшего главы отдела пропаганды времен гражданской войны Дионисио Ридруэхо, которого раньше называли испанским Геббельсом.

Кроме коммунистов, среди приглашенных не было и действующих представителей режима, даже его реформаторского крыла. Для Франко это стало очередным доказательством двойных стандартов Запада. По его мнению, раз испанское правительство тоже стремится к сближению с Европой, европейцы должны были пригласить всех, кто разделяет эту цель. Европа, со своей стороны, давала понять, что сближаться намерена только с «другой Испанией» в лице демократической оппозиции.

Делегация испанских оппозиционеров поступила непатриотично: она призвала ЕЭС не принимать Испанию в общий рынок, пока ее политический режим не станет похожим на режимы других стран — членов организации, и лидеры ЕЭС согласились. Испанское правительство осудило «мюнхенское сборище» как очередное свидетельство иностранного антииспанского заговора. Некоторые делегаты из Испании, в том числе Ридруэхо, не смогли вернуться домой и остались в эмиграции. Других по возвращении ждала ссылка на Канарские острова или преследования Политико-социальной бригады — испанской политической полиции.

И все же реальная изоляция Испании закончилась вместе с автаркией и крайним экономическим национализмом. Европейские президенты и премьеры по-прежнему не ездили в Мадрид и не приглашали Франко в свои столицы, но по мере того, как ужасы гражданской войны уходили в прошлое, встречи испанских и европейских министров стали обычным делом. Испанию наказывали за политическую неуступчивость диктатора и одновременно поощряли за открытость экономики и верность западной системе безопасности.

В прессе западных стран становилось популярным менее черно-белое и более заинтересованное описание Испании, которая, оказывается, не концлагерь, а почти нормальная страна. Ничего удивительного, ведь тот же подход в оттепельные 1960-е Запад пытался практиковать даже по отношению к гораздо более экзотическому и закрытому Советскому Союзу. Сам Франко теперь говорил, что рядовой советский человек не такой уж коммунист.

Долгое время Испанию обходили стороной и деятели культуры, по крайней мере те из них, кто дорожил репутацией в демократических странах или государствах соцлагеря и левых кругах. Но чем дальше в прошлом оставались жестокости войны и послевоенных репрессий, тем меньше осуждали тех, кто посещал Испанию, и к концу 1950-х негласный запрет ослаб. За один только 1959 г. здесь побывали звезды мирового кино Брижит Бардо и Джина Лоллобриджида, оперная дива Мария Каллас и, несмотря на свои левые взгляды, режиссер Федерико Феллини с женой, актрисой Джульеттой Мазиной.

Но главная звезда, которую удалось зазвать в Мадрид благодаря технократической оттепели, — президент США Дуайт Эйзенхауэр, который в канун Рождества 1959 г. приехал в Испанию в рамках международного турне. Любой новый, порвавший с прежним режим ищет внешней легитимации. С середины ХХ в. ее высшая форма — добиться, чтобы столицу твоей страны посетил президент США и чтобы визит прошел в теплой, дружественной обстановке.

В Мадриде надеялись, что встреча с лидером демократического мира снимет заклятье с главы испанского государства, а Франко был уверен, что они с гостем поймут друг друга как боевые генералы и союзники по холодной войне. На улицах Мадрида в честь приезда долгожданного гостя строили триумфальные арки, выкладывали светящимися лампочками приветствия на стенах домов, мобилизованные толпы горожан махали кортежу флажками, многие вполне искренне.

Даже визит американского президента не разморозил отношений между Испанией и Европой на высшем уровне. Франко был раздражен чистоплюйством европейских правительств, их заигрыванием с испанской оппозицией и вмешательством во внутренние дела его страны. Крайняя форма такого вмешательства — намеки на то, что Испанию пустят в ЕЭС и НАТО в обмен на либерализацию режима, а лучше — на уход Франко от власти.

Несмотря на это, Франко не свернул реформ, которые сближали экономику Испании с западной. Теперь ему нужно было доказать самому себе и своим критикам-националистам справа, что, доверив экономику новому поколению управленцев, он сделал правильный выбор. Кроме того, технократы поддерживали проект авторитарной монархии как способ сохранить режим после Франко, а к этому склонялся и он сам.

В новом правительстве 1962 г., которое Франко и Карреро Бланко укрепили еще несколькими технократами из «Опус Деи» (например, министром промышленности стал Грегорио Лопес Браво, которой тоже войдет в число авторов испанского экономического чуда), появился новый министр информации и туризма Мануэль Фрага — молодой функционер с вытянутым лицом, почти половину которого занимал высокий лоб. В то время как технократы из «Опус Деи» считали, что можно ограничиться экономическими реформами, Фрага пытался отстаивать необходимость общественных изменений. К нему присоединился Хосе Солис Руис, с 1957 г. министр — генеральный секретарь Национального движения, сделавший карьеру в официальных вертикальных профсоюзах. Фрага и Солис не были связаны с «Опус Деи» и, в отличие от тамошних технократов, попытались уменьшить оберегаемую Франко преграду между экономикой, которая менялась, и политикой, которую трогать запрещалось.

Как и следовало ожидать от фалангиста, Солис не поддерживал монархический проект, вокруг которого сплотились технократы и их покровитель Карреро Бланко. Он не верил, что Хуан Карлос или любой другой монарх сможет удержать власть и сохранить режим. Другое дело — правящая партия, для которой сохранение режима — это вопрос ее выживания.

Чтобы укрепить партию власти и ослабить монархический проект, Солис при поддержке Фраги намеревался усилить демократию внутри режима: сделать Национальное движение платформой для дискуссий, увеличить самостоятельность и роль публичных институтов режима — его правящей партии, кортесов, правительства, совета Национального движения и Совета королевства, чтобы будущее страны меньше зависело от воли одного человека и игры закулисных групп. Таким способом оба хотели адаптировать режим к современности, сделать его устойчивей за счет умеренной либерализации. Технократов, напротив, больше устраивала «рыхлая» правящая партия, лишенная субъектности и реальной власти.

Разногласия между технократами-экономистами и реформаторами-«политиками» до некоторой степени предвосхитили будущий спор между сторонниками советского и китайского пути. Солис задумал узаконить отсутствие монолитности внутри режима — поддержать ту самую политическую энергию, которая никуда не исчезает и вечно бурлит за закрытыми дверями. Чтобы удовлетворить общественный запрос на политическую конкуренцию, он предложил разрешить «объединения» или «ассоциации» — своего рода суррогатные партии или конкурирующие платформы внутри правящего Национального движения. Солис дважды вносил законопроект о политических объединениях, в 1964 и 1969 гг.

Луис Карреро Бланко и сам Франко настороженно относились к идее «объединений». Оба раза закон Солиса увязал в правительстве и кортесах. Его тормозили не только консерваторы — сторонники классической диктатуры, но и технократы, которые опасались, что излишняя политическая свобода может замедлить темп экономических реформ и подорвать их монархические планы. Но и без законодательного разрешения представители разных течений в номенклатуре стали неформально объединяться в ассоциации и группы единомышленников.

Министр информации и туризма Мануэль Фрага продвигал свои идеи успешнее, чем Солис Руис. Пока министры экономического блока привлекали миллиарды долларов зарубежных инвестиций, он открыл страну для миллионов иностранных туристов, улучшил ее имидж, добился отмены предварительной цензуры, раскрепостил культурную и повседневную жизнь.

В 1961 г. в страну приехало 7 млн иностранных туристов, в 1966 г. их было уже 17 млн, в 1970 г. — 24 млн, а в 1972-м — 35 млн, количество, равное населению самой Испании. Были годы, когда туризм выходил на первое место среди всех отраслей испанской экономики и давал около 10% национального ВВП, попутно становясь основой роста других индустрий, например строительной.

В 1965 г. Фрага попал в центр внимания, искупавшись вместе с послом США в холодном апрельском море недалеко от места катастрофы американского бомбардировщика B-52 с термоядерными бомбами на борту. Одна из четырех бомб упала в залив, ее искали больше двух месяцев, и министр с послом не щадя живота доказывали, что испанское море безопасно.

Туризм был важен не только как источник валютных поступлений. Благодаря туристам из Западной и Северной Европы раскрепостились нравы самих испанцев. В начале министерской карьеры Фрага решился на смелый ход: продвигая Испанию за рубежом, он не прятал ее отличия от демократической Европы, а подчеркивал их. Испания — Европа, но другая: суровая, неиспорченная, верная старине, где мужчины — настоящие рыцари, а женщины — стыдливые прекрасные дамы, где семьи крепки и многодетны, люди чисты и религиозны. Однако благодаря усилиям Фраги по привлечению иностранцев отличия, которые он выпячивал, стирались, и жители испанских городов все больше походили образом жизни, внешним видом и вкусами на итальянцев или французов.

Отделение права от государства

Новая экономическая и общественная жизнь все чаще входила в противоречие с законодательством и судебной практикой, сформировавшимися в репрессивный период диктатуры, когда Франко управлял Испанией как завоеванной страной. Международный бизнес и его испанские подрядчики, миллионы иностранных туристов хотели чувствовать, что находятся не в чрезвычайном, а в нормальном и предсказуемом правовом пространстве, — во всяком случае, пока это не касалось напрямую политики.

В ответ на этот запрос режим дополнил законодательную базу двумя новыми «фундаментальными законами». В 1958 г. Франко лично представил в кортесах закон о принципах Национального движения. Закон представлял собой попытку совместить автократию с элементами независимого правосудия. Авторитарный режим словно бы вычленял из себя отдельную судебную власть и только с ее согласия мог теперь посягать на неполитические права граждан.

Новый закон состоял из смеси лозунгов, положений о государственном устройстве и социальных гарантий. Однако среди этих постулатов присутствовала статья о равенстве всех испанцев перед законом. Она подразумевала юридическое равенство и бывших противников по гражданскому конфликту, и нынешних лоялистов с несогласными. Это был важный шаг к тому, чтобы перестать делить испанцев на патриотов и врагов. Закон исполнял роль, сходную с ролью сталинской конституции 1936 г., которая через полтора десятилетия после Гражданской войны в России тоже формально уравняла в правах всех граждан СССР, но в отличие от нее в Испании за новым законом не последовали массовые репрессии. Право на труд, частную собственность, предпринимательскую инициативу закрепили в отдельном «принципе».

Среди различных объединений, разрешенных в испанском обществе, наряду с профессиональными, семейными, религиозными и молодежными новый закон упоминал политические. Пункт об этих загадочных «политических объединениях» или «ассоциациях» и стал той почвой, на который сторонники демократизации в рядах номенклатуры, вроде Солиса Руиса и Фраги, пытались вырастить подобие политических партий.

В 1966 г., к 30-летию путча, который привел Франко к власти, Мануэль Фрага подготовил «Органический закон государства». В очередном призванном заместить конституцию законе вновь была сделана попытка комбинировать авторитарное государство с правовым. Режим поставил целью создать такое государство, в котором граждане, так и не получившие политических прав, были бы равны перед законом, а судебная власть стала бы по-настоящему автономной, не зависящей от исполнительной.

По мере того как старел и слабел глава режима, закон укреплял другие институты государства — правительство, парламент и суды. «Органический закон» вновь определял Испанию как королевство, несколько ограничивал абсолютные полномочия Франко и, подтверждая его право выбрать будущего короля, указывал, что в дальнейшем трон будет передаваться по наследству. Это должно было стабилизировать режим в будущем, пресечь попытки ввести военную или партийную монархию, в которой власть при каждой передаче трона оказывалась бы полем соперничества влиятельных фигур и групп. Наконец, благодаря закону был сделан новый шаг в сторону разделения властей. Часть кортесов теперь избиралась напрямую, но не всеми гражданами, а «главами семей», а посты руководителей государства и правительства должны были занимать разные люди. Должны — не значит заняли. И здесь Франко тянул время, насколько хватало сил, и продолжал совмещать их еще семь лет.

Этот крайне важный закон вынесли на референдум. Тех, кто собирался голосовать против, заранее записали в агенты «масонов» и Москвы, но поддержку в 98% можно приписать не только усилиям пропаганды, манипуляциям с голосованием и выученной беспомощности жителей автократии, но и общественному оптимизму. Экономический рост бил рекорды, а в новом законе одни видели залог стабильности после ухода Франко, другие — начатки политической либерализации.

Под внешне неизменной политической оболочкой режима в его третье десятилетие возникла новая экономическая и общественная реальность, которая прорывалась сквозь эту оболочку наружу. Франко все больше походил на rostrum — фигуру, украшающую нос корабля, которая верит, что ведет его за собой. Пока фигура произносит хвалебные речи в адрес верно проложенного в прошлом курса, кораблем правят другие, и курс меняется.

Этот карикатурный образ требует оговорок. В экипаже не было единомыслия в том, куда вести корабль. Члены команды тянули его в разные стороны и были готовы выкидывать друг друга за борт. Поэтому носовая фигура судна, его все более свадебный, по мнению насмешников, капитан был вполне реальным арбитром в спорах. Во власти Франко оставались главные решения по кадровым вопросам. Политическая форма режима не была пустой оболочкой или маскировочной сеткой. Она являлась именно формой, внутри которой, растягивая и деформируя ее, пыталась расположиться поудобнее изменившаяся реальность.

За время авторитарной модернизации изменилась экономическая база страны. Привилегированным группам победителей в гражданской войне пришлось уступить место новым хозяевам жизни. Помещиков, священников, бюрократов и генералов потеснили собственники и директора новых промышленных предприятий, в том числе вывезенных в дешевую Испанию из Америки и Европы. Представителей старой элиты сменяли менеджеры отечественных и транснациональных компаний, застройщики, отельеры, предприниматели из сферы услуг и индустрии развлечений, которая обслуживала все более многочисленных иностранных туристов, растущий средний класс и даже богатеющих рабочих.

Франко, заключив Мадридский пакт с Америкой и призвав технократов управлять экономикой, ставил целью укрепить и продлить режим. И экономические реформы действительно продлили его. Однако ценой этого стало изменение страны до неузнаваемости. В первое десятилетие правления Франко главной силой Испании была армия во главе с генералиссимусом — победителем в гражданской войне, союзниками — тоталитарные Германия и Италия, финансовой опорой — землевладельцы и старые промышленники, которым режим поставлял дешевую рабочую силу из рядов побежденного пролетариата, идеологическим институтом — церковь.

В шестидесятые финансовой опорой страны окончательно стали транснациональные корпорации и модернизированный местный бизнес, военным союзником — демократические Соединенные Штаты, главным торговым партнером — Европейское экономическое сообщество. США и НАТО превратились в незаменимых защитников от внешних угроз, армия заняла более скромное положение, чем раньше, возможность реванша побежденных предотвращали полицейские силы, церковь после Второго Ватиканского собора отказалась от безоговорочной поддержки консервативных диктатур. Из осажденной крепости Испания превратилась в страну массового туризма и развлечений.

Авторитарный политический режим в своих интересах вызвал к жизни эту новую Испанию и управлял ею. Но и сама новая Испания тоже управляла режимом и постепенно двигалась к тому, чтобы избавиться от него и жить не по особенным, а по общим для всех правилам.

Новая открытость

Экономическая либерализация, как правило, раскрепощает не только экономику, но вместе с ней нравы и культуру. Эмансипированные от государства собственники и наемный средний класс жаждут новых впечатлений и статуса, который может дать доступ к самым модным, передовым, даже рискованным, экспериментальным формам творчества и потребления. Именно поэтому верно и обратное: если государство покушается на свободу культуры, его экономическая жизнь со временем деградирует, ведь из общества исчезает та творческая атмосфера, в которой нуждаются бизнесмены и менеджеры для развития новых проектов.

В 1960 г. возобновился конкурс «Мисс Испания», который не проводился с начала диктатуры. В 1962 г. на испанских киноэкранах появилась первая актриса в бикини. В 1965 г. в Испанию приехали The Beatles. Власти не были в восторге от их гастролей, официальная пресса с удовлетворением отмечала, что на мадридской и барселонской аренах для корриды, арендованных под концерты, оставалось много пустых мест, и вообще в Испании обошлось без массового истерического поклонения новомодным идолам. Поклоняться мешали и дорогие билеты, и суровые меры безопасности, но о запрете концертов речь не шла.

С рок-н-роллом бороться было поздно, да никто и не собирался. На следующий год после гастролей The Beatles песня Black is black испанской рок-группы Los Bravos поднялась на второе место в британском хит-параде и на четвертое в американском. И даже когда в 1971 г. испанская цензура заставила британскую группу The Rolling Stones изменить обложку альбома Sticky Fingers — джинсы Джо Далессандро со скандальной ширинкой на молнии заменили консервной банкой с пальцами в кровавом соку — получилось не менее эпатажно. Желающие могли увидеть в этом варианте обложки политический подтекст: пальчики кровавые в глазах.

Впрочем, кроме коммунизма и «масонства» (синоним либерализма в местном политическом словаре) из всех других порочных проявлений свободы Франко больше всего боялся порнографии, даже намеков на нее в виде молнии на штанах. А отрубленные пальцы — ну что ж, к ним не привыкать. Еще из испанского издания альбома убрали песню Sister Morphine как пропагандирующую наркотики. Группа не возражала.

В 1963 г. испанские прокатчики и продюсеры попытались договориться с профильным министром Мануэлем Фрагой о расширении границ дозволенного в кино и тут же на практике протестировали достигнутые договоренности. Запрещены были обнаженное тело, нападки на религию и недовольные режимом персонажи, способные вызвать у зрителя симпатию. В том же году на экраны вышла франко-испанская кинокартина «Благочестивая Сюзанна», в которой крупным планом снято, как обнаженная Сюзанна поднимается из пенной ванны. «Останься пеной, Афродита, и, слово, в музыку вернись». Но поздно.

Поправившие материальное положение и купившие автомобили испанцы повадились ездить во Францию смотреть фильмы, которые в Испании не пустили в прокат или подвергли цензуре. Поездки в соседнюю страну ради просмотра вырезанных откровенных сцен даже стали предметом разрешенного юмора в собственном кино и на телевидении. «Ура, мы в Европе!» — радуются доехавшие до французского кинотеатра мужчины в одной из комедий. «Или еще нет?» — сомневаются они, увидев, что кинотеатр окружен машинами с испанскими номерами. И возмущаются, когда встречают собственных жен, приехавших посмотреть фильм без купюр. Само по себе словосочетание «в Европе» указывало на промежуточное, периферийное самосознание испанцев: мы уже Европа или еще нет?

В 1966 г. Мануэль Фрага добился отмены предварительной цензуры, которая действовала со времен гражданской войны. Теперь цензура работала постфактум: СМИ, издательства, продюсеры наказывались штрафами, приостановкой работы или закрытием издания, конфискацией тиража, запретом проката фильмов, даже тюрьмой, но все это уже после выхода продукции в свет.

Не менее важным источником валютных поступлений и знаний о мире европейских демократий, чем туризм, стали испанские гастарбайтеры. Франко держал границы открытыми, демократическая Европа тоже. Между 1960 и 1973 гг. из Испании уехали работать в более богатые страны Западной и Северной Европы больше 1 млн человек. Возвращаясь или навещая родных, они знакомили их с новыми модами и нравами, также делясь наблюдениями за жизнью в странах, где можно протестовать на улицах, выбирать власть и рисовать карикатуры на главу государства.

Пока рабочие отправлялись в трудовую эмиграцию, деятели культуры, уехавшие во время гражданской войны, начали навещать Испанию. Тех, кто по-прежнему не приезжал, теперь издавали, показывали, исполняли на родине. В Испании жил будущий нобелевский лауреат Камило Хосе Села, автор самого переводимого и издаваемого испанского романа ХХ в. «Семья Паскуаля Дуарте». Власти сначала запретили суровый реалистический роман, он вышел в 1942 г. в Аргентине и стал мировым бестселлером. Но в 1946 г. книга все же была опубликована в Испании.

Писатель и режим начали учиться терпеть и даже принимать друг друга. К 1960-м гг. Испания гордилась тем, что самый известный испанский прозаик работает на родине, а он, подобно Сальвадору Дали, пользовался благоволением властей не только для того, чтобы писать что хочет, но и для эксцентричных выходок: например, в строгом костюме искупался в фонтане на открытии памятника ему же в Эльче возле Аликанте. Главное, что Села не был напрямую вовлечен в деятельность запрещенной оппозиции.

Прежде большинство представителей культуры связывали себя с одной из сторон гражданской войны. Теперь становилось все больше тех, кто избегал жесткой самоидентификации со сторонами гражданского конфликта. Случались курьезы. Чиновникам министерства культуры очень хотелось вернуть на родину великого кинорежиссера, республиканского эмигранта Луиса Бунюэля. Он согласился снимать в Испании. После того как фильм «Виридиана» — по мнению многих кинокритиков, лучший у Бунюэля — был готов, оказалось, что в титрах упоминается поддержка Государственного управления кинематографии.

Премьера на Каннском фестивале 1961 г. обернулась двойным скандалом: после того как за контакты с режимом режиссера разнесли политическая оппозиция и эмиграция, на фильм обрушились испанские консерваторы и Ватикан. Даже прогрессивный по меркам недавнего прошлого папа Иоанн XXIII назвал фильм кощунственным. Директор управления кинематографии был уволен, в Испании фильм показали только после смерти Франко. На фестивале картина получила «Золотую пальмовую ветвь», и ее мировым прокатом занялась Мексика, где жил Бунюэль и которая вместе с Испанией участвовала в производстве шедевра.

Друг и в прошлом сорежиссер и соавтор Бунюэля Сальвадор Дали поселился в Каталонии. Он охотно встречался с Франко и другими официальными лицами, которые вместе с журналистами государственных СМИ терпели его экстравагантные выходки и периодические выступления на камеру на сепаратистском каталанском языке. С политическими обличениями Дали не выступает, а властям хочется показать, что современное искусство высшей пробы в стране процветает. Песни на каталанском теперь попадали на испанские телевизионные конкурсы вроде Международного фестиваля песни в Бенидорме, который был основан в 1959 г. в подражание итальянскому фестивалю в Сан-Ремо, и даже занимали высокие призовые места.

Сам Франко, консервативный католик-семьянин с буржуазными вкусами, был предельно далек от современной культуры, как элитарной, так и молодежной и массовой. Перед ним, как перед любым стареющим вождем, стоял выбор: объявить эту новую культуру враждебной национальным ценностям, деструктивной и разлагающей или смириться с ней. Франко и самая дальновидная часть его окружения понимали: заклеймить вражескими модную у молодежи музыку, кино, одежду чревато отчуждением всего молодого поколения от государства. В этом случае даже аполитичная молодежь перестанет относиться к режиму нейтрально, будет считать его чужим и желать ему скорого конца. Власть решила терпеть молодежную и современную культуру и даже по возможности участвовать в ней.

Поднявший благосостояние граждан режим избавляется от своих прежних страхов и словно бы уговаривает себя спокойнее воспринимать изменения, которые принесло время. В 1962 г. с грандиозным успехом на экраны выходит музыкальная комедия «Песня юности». Сюжет и видеоряд мало чем отличаются от советского оттепельного кино тех же лет с верой в любовь и дружбу и едкой, но конструктивной сатирой на ретроградов.

В «Песне юности» есть персонаж, старорежимный директор архитектурного колледжа для юношей, — практически одно лицо с завклубом из советской «Карнавальной ночи», но, в отличие от советского бюрократа, испанский формалист в конце фильма поддается перевоспитанию. В соседней школе для девушек командуют две прогрессивные монахини-воспитательницы — чем не католические технократы во главе перемен? Но главный герой ленты — веселая, прекрасная, современная молодежь, которая, несмотря на непривычный внешний вид, непонятную старшим музыку и свободные манеры, верна настоящим ценностям и дружно восстанавливает часовню, разрушенную… войной, уверен старорежимный директор. «Нет, морем», — спорит с ним старый рыбак. Там, где официальное искусство 1940-х заостряло политические противоречия, искусство 1960-х их сглаживает.

Нестрашные враги

В 1963 г. был взят еще один рубеж открытости. В Мадрид приезжает соперник Франко — дон Хуан, граф Барселонский, претендент на испанский трон. Как добрый католик и семьянин, Франко благосклонно пустил дедушку на крестины внучки Елены, которая родилась у Хуана Карлоса и его молодой жены, принцессы Софии, дочери греческого короля Павла. Свадьба состоялась за год до этого в Афинах, венчание проходило по двум обрядам — католическому и православному, разрешение на это дал известный своей открытостью по отношению к православию папа Иоанн XXIII.

Фалангисты и ретрограды пытались обвинить неприятного им потенциального преемника в недостаточном патриотизме и равнодушии к католичеству: он выбрал в жены иноверку-иностранку и участвовал в православном таинстве, и лишь недели спустя после брака над Софией был проведен приватный обряд перехода в католицизм. Но граждане оставались к обвинениям равнодушны и принцессе скорее симпатизировали, а женитьба Хуана Карлоса, внука изгнанного испанского короля, на дочери правящего греческого монарха укрепила позиции принца, статус которого до сих пор не был определен: София — настоящая принцесса, а сам он — только потенциальный принц и преемник.

В 1960 г. режим Франко не отпустил испанскую сборную в коммунистическую Москву играть в четвертьфинале первого в истории чемпионата Европы по футболу и предпочел дисквалификацию, лишь бы испанский телезритель не видел красного флага и не слушал советский гимн. Призовые места тогда заняли соцстраны, а СССР стал первым в истории чемпионом Европы.

Всего четыре года спустя, в 1964 г., Испании позволили принять второй европейский чемпионат. Теперь Франко благодушно пустил советских футболистов в страну и сам пришел на финальный матч Испания — СССР, презрев опасности встречи испанцев с советской символикой. Испания выиграла со счетом 2:1 и стала чемпионом Европы. Теперь советский телезритель был вынужден смотреть, как стадион в порыве энтузиазма приветствовал диктатора, скандируя: «Франко! Франко!» Второй раз победить красных в Мадриде в четвертьвековой юбилей победы над ними было лучшим подарком для каудильо.

В 1960-е европейские политические лидеры по-прежнему не ездили в Испанию, зато иностранные артисты активно осваивали испанскую сцену. В 1969 г. в Барселону получать испанскую премию в области культуры приехали итальянская поп-дива Мина и великий французский комик Луи де Фюнес, а на церемонии вручения пел Шарль Азнавур.

В том же году Испания впервые приняла призванное символизировать европейское единство «Евровидение». Концерты проходили в Королевском театре в Мадриде. Конкурсу шел девятый год, Испания участвовала в нем с его основания. Только нейтральная Австрия не отправила исполнителя в Мадрид, оправдывая это техническими трудностями, зато приехали представители коммунистической Югославии.

Американские астронавты, высадившиеся на Луне, включают Мадрид в свой мировой тур. Астронавтов встречают восторженные толпы граждан, а сами герои возлагают цветы к памятнику Колумбу: ведь если бы не он, не было бы той Америки, которая отправила их на Луну. Франко не любил американцев, но для него было важно, что западный мир обогнал безбожников-коммунистов в космосе.

Но и коммунисты теперь не так страшны. На XVII международный кинофестиваль в Сан-Себастьяне приезжает советская актриса Людмила Чурсина и получает приз за лучшую женскую роль в фильме «Журавушка». Ее героиня — сильная русская женщина, прошедшая войну, в которой испанцы воевали на стороне ее врагов. Награждая советскую актрису за военный образ, режим демонстрирует свою широту, а испанская интеллигенция — независимость от власти. Под конец 1969 г. зритель узнает имя нового директора государственного телевидения — выразительного, утонченного красавца, которому быть бы не чиновником, а киноактером или телеведущим, — Адольфо Суареса. Ему предстоит великая роль в испанской истории, но пока Суарес отвечает за новогоднее обращение Франко к народу.

В 1960 г. советский поэт Евгений Евтушенко, оказавшись в Барселоне проездом, написал, как во всех своих зарубежных поездках, стихи:

Бармен чокнуться хочет со мною… Он седенький,

но лукавит, живой настоящий испанец.

Говорит он мне: «О, Юнион Совьетика!»,

поднимая большой палец.

Очень тихо он это мне говорит.

Может дорого стоить фраза.

Все же там, за спиной Барселоны, Мадрид,

а в Мадриде пока еще Франко.

Через семь лет Франко еще на месте, но автора политических репортажей в стихах Евтушенко уже пустили в Мадрид и в соседнюю, тоже диктаторскую, Португалию. В Лиссабоне он сочинил «Любовь по-португальски»:

Ночь, как раны, огни зализала.

Смотрят звезды глазками тюрьмы,

ну а мы под мостом Салазара —

в его черной-пречерной тени.

Евтушенко вслед за Оруэллом пишет о том, что любовь, тайный поцелуй — единственная возможная форма свободы в португальской диктатуре. Но, вероятно, намекает и на собственную советскую.

Приезд Евтушенко в Лиссабон организовала живущая в Португалии 27-летняя издательница Сну Абекассиш. Это имя датчанка Эбба Мерете Сейденфаден взяла после того, как вышла замуж за бизнесмена Вашку Абекассиша. В 1965 г. она основала издательство Dom Quixote («Дон Кихот»). Вокруг издательства группируется оппозиционно настроенная интеллигенция, чьи произведения Сну с риском для себя издает. Политическая спецслужба PIDE время от времени предлагает закрыть непослушное издательство, но Салазар считал, что это повредит репутации страны.

В этом отношении Сну Абекассиш и Евгений Евтушенко, которого советские власти выпускали на Запад, чтобы продемонстрировать, как прекрасно чувствует себя современная поэзия в СССР, занимали в своих диктатурах схожие ниши. Сну Абекассиш понимала, что советский поэт приехал из одной автократии в другую, она не идеализировала СССР, поддерживала советских диссидентов и издавала Солженицына на португальском. Ее мечтой было совместить левые идеи с полной политической свободой.

О чем-то похожем грезил и сам Евтушенко. Через год после стихотворного поцелуя под лиссабонским мостом он напишет распространявшиеся в самиздате стихи, обличавшие ввод советских танков в Прагу, через 20 лет встанет на сторону Горбачева и советских номенклатурных реформаторов, затеявших перестройку. За 12 лет до перестройки Сну Абекассиш поддержит собственную «революцию гвоздик». Но и в новой, демократической Португалии ей придется отстаивать свое право на поцелуи, когда, расставшись с мужем-бизнесменом, она станет жить в гражданском браке с политиком, которому жена не дала развода.

Вряд ли Франко, меняя правительство в 1957 г., сознательно задумывал влить новое вино в старые мехи. Судя по всему, сначала он просто хотел немного подлатать режим. Во время экономических реформ сам Франко время от времени выступал с похвалами автаркии, бранил классический капитализм с его социальным бездушием и буржуазные демократии, захваченные «масонами».

Однако доверив технократам национальную экономику, он упорно защищал их от нападок фалангистов и крайних националистов, даже когда технократы убеждали его делать то, что ему лично не нравилось: девальвировать песету, учить правительство экономии, подключать к реформам Международный валютный фонд и Всемирный банк, подать заявку на вступление в Европейское экономическое сообщество, пустить в страну иностранных инвесторов и туристов, спокойнее относиться к не соответствовавшей консервативным католическим идеалам вождя индустрии развлечений и моде, ослабить цензуру.

Все это происходило одновременно с шествиями фалангистов, на которых тысячи рук взлетали в фашистском «римском» приветствии под ритмичное скандирование «Франко! Франко!» и «Выше, Испания!», с парадами, где маршировали ветераны с гитлеровскими орденами на груди, мероприятиями «года семьи», во время которых Франко и другие функционеры рассказывали о современных угрозах традиционной семье, которым Испания должна противостоять, — таких как развод, сожительство вне официального брака, контрацепция и борьба против юридического признания мужчины главой семьи. Разница состояла в том, что прежде все это было основным содержанием национальной жизни, а теперь утонуло в многообразии других ее проявлений — из целого превратилось в детали пестрого орнамента.

Театр одного зрителя. Португальская перестройка

Вслед за испанским начал подтаивать португальский режим, и, в отличие от Испании, здешняя оттепель выглядела многообещающе — как начало полноценного мирного перехода к демократии, который сможет послужить примером для других.

Португальский диктатор Салазар до последнего тянул с назначением преемника, но так и не успел передать власть. Франко, в отличие от Салазара, не был интеллектуалом и понимал, что он тут не самый умный. По мере того как режим укреплялся, а угрозы потери власти отступали, Франко, особенно в поздние годы, охотно делегировал различные функции соратникам. Как правитель-воин, он осознавал, что стране нужны гражданские специалисты. Салазар был по-настоящему учен и даже в старости вникал в детали управления страной. Поделиться властью гораздо проще, чем умом и знанием, а значит, функции правителя-колдуна труднее передать и распределить, чем функции правителя-конкистадора. Более умный диктатор по части делегирования полномочий оказался скупее менее образованного.

В 1968 г. после домашней травмы у 79-летнего Салазара случилось кровоизлияние в мозг, ухудшились речевые и умственные способности. Консерваторы в его окружении настаивали на том, что он в любом состоянии должен умереть премьер-министром. Идея не прошла. После недолгой номенклатурной борьбы президент страны адмирал Америку Томаш в бурном 1968 г., опасаясь вакуума власти, назначил главой правительства профессора Марселу Каэтану — неофициального лидера реформаторов и европеистов, «разрешенного оппозиционера». Каэтану долгое время был правой рукой и неофициальным преемником Салазара, но затем сдал позиции под давлением консерваторов.

Марселу Каэтану сразу приступил к перестройке режима, которую окрестили «марселистская весна». Она проходила под лозунгом «Эволюция в преемственности». Каэтану сохранил почти всех министров правительства Салазара, кроме самых упертых ретроградов, но начал либерализацию политики, прессы, произвел ребрендинг правящей партии и политической полиции и попытался оживить выборы. В 1969 г. к ним допустили оппозицию, а кандидатов от правящего Национального союза Каэтану подобрал таким образом, чтобы они представляли разные течения в партии власти: треть — консервативные салазаристы, треть — «марселисты»-реформаторы и треть — умеренные центристы. Состав кандидатов обновили на две трети, а избирательный ценз снизили: теперь голосовать могли 18% населения.

Оппозиция не сумела объединиться перед выборами — нелегальные социалисты отказались объединиться в один блок с либералами и еще более нелегальными коммунистами. Два оппозиционных списка вместе получили 11,5%, но ни один кандидат из них не набрал большинства в своем округе, и в парламент вновь прошли только представители партии власти. Однако на этот раз в нем образовалось либеральное крыло, начались бурные дискуссии. Обстановка накалялась настолько, что либералы и консерваторы несколько раз дрались прямо в зале заседаний.

После выборов Каэтану обновил состав правительства. Теперь в нем стало больше номенклатурных реформаторов, вроде тех, которые доминировали в 1960-е в правительстве Франко. Они работали под лозунгом «Нет политики, есть решения конкретных проблем». В новом кабинете появилась и первая в истории Португалии женщина-министр, да еще и цветная, — рожденная в Анголе в семье выходцев с Гоа Мария Тереза Лобу. Такого тогда не видали даже в демократических странах Европы.

После десятилетнего изгнания в страну приехал опальный архиепископ города Порту Антониу Феррейра Гомеш, а именитый диссидент Мариу Соареш, адвокат семьи убитого спецслужбами лидера оппозиции Умберту Делгаду, вернулся из африканской ссылки и возглавил социалистический список на выборах. Каэтану ослабил цензуру и вывел профсоюзы из прямого подчинения министерства корпораций. Он убедил членов Португальского легиона, которые, подобно членам испанской фаланги, имели право на оружие, сдать его на хранение в казармы жандармов.

На следующий год после выборов Каэтану переименовал правящий Национальный союз в Национальное народное действие, а «Новое государство» в «Социальное государство». Впрочем, новые названия не прижились. В партию власти привлекли больше женщин, молодых карьеристов, образованных горожан. В обновленной конституции 1970 г. вводилось понятие автономии для заморских провинций, началось обсуждение федерализации империи.

Еще раньше, в год выборов, переименовали одиозную политическую полицию PIDE, которая ассоциировалась с убийством лидера оппозиции генерала Делгаду, в DGS — Генеральное управление безопасности. Обновленная спецслужба смягчила методы допросов, время предварительного заключения стали засчитывать в срок отсидки по приговору. Впрочем, руководящие кадры PIDE остались на своих местах, как и многочисленные политические заключенные.

Каэтану попытался изобрести что-то вроде двухпартийности в рамках системы без партий. После долгих проволочек ему удалось зарегистрировать «Общество по изучению социально-экономического развития», в которое вошли независимые эксперты и деятели умеренно оппозиционного толка, не захотевшие присоединиться даже к обновленной версии Национального союза. Среди соучредителей общества было два министра правительства, несколько депутатов от партии власти, сам Каэтану и целых два кандидата от оппозиции, участвовавших в выборах 1969 г. Таким образом, глава режима оказался в одной политической организации с его критиками.

Эта замаскированная под мозговой центр полупартия была призвана запустить обсуждение табуированных в правящей партии вопросов. Так должна была выглядеть «конструктивная оппозиция» с точки зрения португальского режима — не бороться за власть, а вежливо указывать на недостатки управления и давать правильные советы. Авторитарные режимы обычно признают конструктивной ту оппозицию, которая им не соперник, а советчик.

Стиль нового главы режима разительно отличался от стиля предшественника. Салазар жил одиноко и закрыто, тщательно оберегая тайну своей частной жизни. За границу выезжал только в Испанию к Франко, ни разу не был в португальских колониях и мало ездил по стране. Каэтану, напротив, сразу же ринулся в африканские владения, начал совершать зарубежные визиты, охотно фотографировался с женой, детьми и внуками для прессы и стал вести еженедельные «Семейные беседы» на телевидении.

Жена Каэтану Тереза ди Барруш была сестрой известного политика республиканских времен, оппозиционера и критика правления Салазара. Это фрондерство семьи нового премьера импонировало новому, более открытому поколению португальской элиты. В испанском руководстве Каэтану дружил с творцом экономических реформ, технократом из «Опус Деи» Лауреано Лопесом Родо.

Вскоре после того, как Каэтану назначили премьером, Салазар пришел в себя. Его не стали расстраивать известием о том, что он больше не руководит страной. Состояние Салазара то ухудшалось, то немного улучшалось, но умственные способности национального лидера пострадали настолько, что у его окружения появился план разыграть перед ним трагикомический спектакль, зрителем и невольным участником которого Салазар был последние два года своей жизни. Человек с более ясным сознанием быстро обнаружил бы подлог.

Салазар оставался в уверенности, что продолжает управлять страной. С ним проводили совещания, приносили на подпись документы и даже печатали для него выпуск правительственной газеты, в публикациях которой он значился премьер-министром, Каэтану и его либеральные реформы вообще не упоминались и даже американцы, которых Салазар не любил за многочисленные удары в спину, не высаживались на Луну.

В утешительном для диктатора обмане участвовали и президент страны Америку Томаш, и сам Каэтану, и бессменная экономка Салазара Мария де Жезуш. Этот спектакль был и последней милостью по отношению к отцу нации, и средством самосохранения для консерваторов: живой и правящий, пусть в специальной постановке иммерсивного театра, Салазар был для них гарантом того, что перемены не зайдут слишком далеко.

В октябре 1969 г. больной Салазар даже участвовал в самых свободных за всю историю своего режима парламентских выборах, оставаясь в неведении о том, что они проходят по новым правилам при новом премьере. Накануне Салазар дал интервью французским журналистам, в котором бранил Каэтану за то, что тот вечно критикует, но ничего не предлагает и вместо того, чтобы присоединиться к правительству, торчит в университетах. В это время Каэтану уже год возглавлял правительство и реформировал страну. Это было последнее интервью Салазара, и он выглядел в нем так удручающе, что цензура запретила его перевод и публикацию в Португалии.

Все это время близкие друзья Салазара, а с ними Мария де Жезуш и Америку Томаш пытались уговорить его подать в отставку и назначить преемника. Плохо владеющий речью, с трудом вспоминающий, кто все эти люди, Салазар отвечал, что не может уйти, ведь рядом нет никого, кто способен справиться с его обязанностями.

Подсказанные пошатнувшимся разумом решения, которые диктовал полуживой диктатор, не имели не только силы, но и смысла и тем не менее создавали напряженную и двусмысленную для Каэтану ситуацию двоевластия. Положение Салазара было комичным, и все же в стране словно было два премьера. Салазар продолжал жить в официальной резиденции премьер-министра — дворце Сан-Бенту. Мало кто сомневался, что, если бы случилось чудо и он вдруг выздоровел, Каэтану пришлось бы покинуть свой пост. Консервативная пресса и реакционеры постоянно намекали на возможность такого чуда.

В начале 1970 г. глава португальского радио и телевидения, политический союзник Каэтану, организовал съемки дома у больного диктатора под видом документального биографического эпоса о Салазаре. На экране в инвалидном кресле появился живой, но жалкий Салазар, у которого была парализована правая сторона тела. В обращении к народу он благодарил граждан за заботу, внимание и любовь. Все увидели разбитого недугом старика, почти полностью потерявшего память и связь с реальностью. Стало ясно, что он больше не вернется к делам. Это был серьезный удар по консерваторам.

Салазар умер, так и не узнав, что последние два года жизни не руководил страной. Тело основателя режима выставили для прощания в парадном лиссабонском монастыре Жеронимуш, где похоронен великий мореплаватель Васко да Гама, а потом предали земле на семейном участке в родном поселке Салазара Вимиейру. Франко не поехал на похороны когда-то самого близкого ему главы иностранного государства, Испанию представлял министр иностранных дел, реформатор Лопес Браво. Каэтану в своей речи на похоронах подвел итог правлению предшественника: четыре десятилетия у власти были бы немыслимы без темных пятен, но общий итог этих десятилетий положительный.

Из Мадрида Франко наблюдал за жалким концом своего могущественного собрата, который так и не назначил преемника. Теперь, когда вместо него это сделали другие, страна идет совсем не тем курсом, по какому ее хотел направить Салазар. Происходящее в Лиссабоне убедило Франко: настало время назвать преемника и самому сформировать контуры будущего.

Диктатура православных эллинов

В конце 1960-х у стареющих диктатур Испании и Португалии нежданно появился молодой последователь. В Греции, на родине принцессы Софии, жены Хуана Карлоса, военные правых взглядов совершили переворот и начали строить государство, которое напоминало Испанию и Португалию. Это укрепило Франко и Салазара в мысли, что их режимы не анахронизм, а вполне современны и востребованы, даже в Европе.

Ко второй половине 1960-х греки устали от демократии. Парламентская демократия в Греции была не добыта в гражданских боях за свободу, а навязана сверху западными державами. В этом отношении Греция походила на страны Восточной Европы, которым СССР навязал социализм. Ко времени отступления нацистов значительную часть греческой территории контролировали коммунистические партизаны, компромисс с ними быстро развалился, и армия буржуазного правительства при поддержке Англии и США разгромила их в гражданской войне, длившейся три года. У левой греческой интеллигенции, политиков, рабочих и крестьян возникло ощущение, что до желанного социализма рукой подать, но иностранные гегемоны не пускают к нему силой. Коммунистическая партия оказалась под запретом, и легального выхода эта тоска по несбывшемуся не находила.

Правительства в Греции, как и в соседней Италии, редко бывали стабильны. Перед переворотом это привело к четырем выборам за пять лет и череде слабых технических кабинетов, назначенных напрямую королем Павлом и его наследником молодым королем Константином II, братом принцессы Софии, которая как раз в это время вышла замуж за Хуана Карлоса. В греческой политике соперничали кланы респектабельного консерватора Константиноса Караманлиса и его умеренно левого оппонента Георгиоса Папандреу — левее и правее центра, классическая пара буржуазной демократии.

В параноидальной обстановке холодной войны Папандреу казался слишком левым, его партию уличали в том, что в ее рядах растворились представители запрещенных коммунистов, которые идут от нее на выборы, и еще больше боялись его сына — марксиста Андреаса Папандреу. Отец был стар и не очень здоров, и консерваторы подозревали, что партия вместе с властью достанется леваку-сыну. В 1963 г., поссорившись с королем Павлом, буржуазный политик Караманлис уехал жить в Париж, после этого победа клана и партии Папандреу казалась неминуемой. Ее решили предотвратить полковники, которые в молодости воевали против коммунистов в гражданской войне.

Когда 21 апреля 1967 г. полковники вывели танки в центр Афин, у демократии не нашлось защитников. Полковники быстро вынудили официальные власти дать им необходимый минимум легитимности. Сначала на рабочем месте арестовали главу генштаба, убедили его присоединиться к перевороту и дальше действовали от его имени. Затем принудили окруженного в своем загородном имении короля Константина II назначить очередное техническое правительство, состоящее из участников переворота.

Принцесса София гостила в эти дни в Афинах у своего коронованного брата, вместе с ним была окружена военными в загородном королевском имении Татои и стала свидетельницей того, как королю Константину не хватило мужества, авторитета в элите и популярности в народе, чтобы дать отпор путчистам. Впечатления, полученные ею в дни афинского переворота, повлияют на то, как она и Хуан Карлос станут выстраивать стратегию выживания монархии в Испании.

Народ — наследник древнейшей афинской демократии не вышел на улицы навстречу танкам и смотрел на происходящее со страхом или равнодушием, а многие — со злорадством. Население утомили почти ежегодные выборы и смена правительств, а перепалки борющихся за власть политиков дискредитировали в глазах общества их всех независимо от партийной принадлежности.

К осени король Константин решил взбунтоваться, но было поздно. Он уже связал свое имя с хунтой, и недовольные представители армии и элиты его не поддержали. Константин уехал в Италию — туда же, куда и его испанский предшественник Альфонсо XIII, за полвека до этого связавший себя с хунтой Примо де Риверы. Вскоре граждане пожалели, что так легко уступили свои права: похороны Папандреу-старшего, умершего под домашним арестом в ноябре 1968 г., превратились в полумиллионную демонстрацию за возвращение демократии. Но к тому времени полковники прочно удерживали власть.

Из группы полковников быстро выделился Георгиос Пападопулос, который в день переворота выступил спикером хунты. Высоким дребезжащим голосом он говорил журналистам, что больного, находящегося при смерти, надо сперва резать, а потом лечить. Хирургия вышла не очень точечной: в первые дни переворота новый режим арестовал около 10 000 человек. Арестованные не помещались в тюрьмах, и их разместили на древнем Панафинейском стадионе, восстановленном в 1896 г. к первым Олимпийским играм современности. Так что устроить концлагерь на городском стадионе придумал отнюдь не чилийский диктатор Пиночет, за шесть лет до него это сделала греческая хунта. Пападопулос, человек с простым плоским лицом и аккуратной щеточкой усов, стал премьер-министром.

Свой переворот полковники назвали, подобно испанским предшественникам, «национальной революцией». В этом они не столько следовали Франко, сколько использовали в своих интересах священное для каждого грека сочетание слов ethniki epanastasis — так называют восстание, которое греческие патриоты подняли против Османской империи в 1821 г.

Полковники сами не сразу поняли, против кого устроили свою революцию. Угроза захвата власти коммунистами в Греции 1960-х была настолько призрачной, что пришлось расширить поиски врага. Как и везде в мире, греческий обыватель любил порассуждать о продажных политиках, которые не думают о народе, был не прочь вспомнить славное прошлое и готов принять власть твердой руки, способной навести порядок. Полковники ответили на этот запрос, они провозгласили врагами не только коммунистов, но весь политический класс страны.

Во время первых же публичных выступлений полковники заявили: нет больше правых, левых, центристов, есть греки — потомки древних эллинов. Крещеные, православные. Все политические партии (не только левые) распустили до тех времен, когда несознательные эллины вновь будут готовы к демократии. Вместе с партиями запретили независимые профсоюзы, их заменили официальные, которые объединили работников и работодателей поверх классовых барьеров. Полковники 30 лет спустя воспроизвели конструкцию, на которой строили свои режимы Салазар и Франко. Официальная газета режима называлась Nea politia, «Новое государство».

Совершив антикоммунистический, то есть прозападный переворот, полковники сразу пришли к тому, к чему приходили другие диктатуры, — начали бороться не только с коммунизмом, но и с разлагающим, упадническим влиянием Запада. Новая греческая власть не одобряла современные легкомысленные отношения между полами, рок-музыку, журнал Playboy, откровенные сцены в фильмах. Юношам запретили носить длинные волосы, девушкам — короткие юбки, и всех обязали ходить в церковь. Была попытка распространить более строгие правила поведения и на иностранных туристов, но их поток и без того сократился, так что в затее не усердствовали.

В языковом вопросе хунта безоговорочно заняла сторону кафаревусы — искусственно состаренной версии новогреческого языка. В быту греки говорили на димотике — народном новогреческом, но вынуждены были переходить на кафаревусу в официальных ситуациях. В то время как столичная интеллигенция предпочитала димотику, стараясь писать и говорить на народном языке, полковники любили, чтобы граждане изъяснялись красиво.

Целью революции полковники объявили возрождение «греко-христианской цивилизации» — здорового общества «крещеных эллинов», хранителей традиционных греческих ценностей, произвольно выбранных из эпох Античности, православной Византии и времен национально-освободительной борьбы против османского ига. Это был винегрет из истории Марафона и Фермопил, плача об утраченном Константинополе, культа героев антитурецкого восстания, доктрины Трумэна о сдерживании коммунизма и из соперничества с Турцией за недавно освободившийся от британского правления Кипр.

Поначалу военной власти и правда удалось несколько обуздать коррупцию. Чиновников обязали рассматривать любое обращение граждан в течение двух дней. Иностранные инвесторы, бизнесмены и простые греки обнаружили, что вопросы решаются без взяток там, где раньше об этом нельзя было помыслить. Хунта вводила фиксированные потолки цен на товары первой необходимости, перераспределяла землю в пользу крестьян, поднимала пенсии.

Однако ресурс популярных мер стал быстро исчерпываться, а коррупция вернулась, только теперь ее бенефициарами были военные. Несмотря на обширные государственные программы строительства дорог, плотин и мостов, экономика при полковниках не росла быстрее, чем при демократии, а часть расходов пришлось покрывать за счет 20-летнего займа, облигации которого в добровольно-принудительном порядке распространяли среди бюджетников и рабочих госпредприятий.

Хуже всего у полковников сложились отношения с творческой интеллигенцией. Гонения на композитора Микиса Теодоракиса, поэта Яниса Рицоса, актрису Мелину Меркури, нобелевского лауреата по литературе Йоргоса Сефериса привели к тому, что голоса интеллектуалов — противников режима раздавались все громче, и мировое общественное мнение становилось на их сторону.

Американцы сравнительно спокойно отнеслись к появлению очередной антикоммунистической диктатуры в своем лагере. Но для Европы она была вопиющим анахронизмом. Ассоциированное членство Греции в ЕЭС приостановили вместе с уже одобренными кредитами Европейского банка развития. Греция сама вышла из Совета Европы, упреждая почти неминуемое исключение.

Как в сказке о потерянном времени, опоздавший появиться на свет режим стремительно старел и за считаные годы прошел фазы, на которые у Испании и Португалии ушли десятилетия.

Глава 3

Вокруг преемника

1961 г. Пятнадцать лет до падения режима.

На Рождество во время охоты на голубей в руках Франко разорвалось ружье и серьезно повредило ему левую кисть. «Как вы похожи на каудильо!» — изумился рентгенолог госпиталя военно-воздушных сил. «Мне это часто говорят», — ответил высочайший пациент, которого привезли на лечение под вымышленным именем. Франко проигнорировал формальную иерархию в государственном руководстве и позвал в больничную палату Камило Алонсо Вегу — друга детства, однокашника по военному училищу и соратника в гражданской войне, в то время занимавшего пост министра внутренних дел. Франко сказал Веге: «Приглядывай тут за всем», и отправился на операцию под общим наркозом. Впервые за 20 с лишним лет у вождя появился преемник, а Испания осталась без личного присмотра Франко на несколько часов дольше, чем время его ежедневного сна.

Кай смертен

Непредвиденная передача власти перед операцией вместе с приближающимся 70-летием Франко в очередной раз заставили правящую верхушку задуматься о будущем. К тому же за взрывом ружья некоторое время искали следы покушения, а от него никто не застрахован в любом возрасте. После операции Франко долгое время плохо спал из-за болей, днем забывался от обезболивающих и более-менее восстановился только к середине следующего, 1962 г. Окружение лидера не таясь обсуждало «Испанию после Франко»: друзья и соратники просили вождя как можно скорей определиться с преемником и процедурой передачи власти.

Все 1960-е гг. страна переживала два встречных процесса. Франко старел, слабел и постепенно отходил от личного руководства, а его ближний круг, семья, верхушка режима и основные правящие группировки усиливали давление на вождя. Они хотели, чтобы тот выбрал преемника, и одновременно старались повлиять на выбор и на будущую конфигурацию власти. Франко тянул с объявлением адресов, имен и деталей. Он боялся «политической хромоты»: появления второго полюса власти в стране и двойной лояльности номенклатуры, разборок среди соратников и того, что несогласные с выбором преемника отвернутся от него и от режима.

В 1964 г. к 25-летию победы в гражданской войне плодовитый, но не слишком известный за границей режиссер Хосе Луис Саэнс де Эредиа снял фильм Franco, ese hombre («Франко, тот человек»). Для испанского католического слуха название перекликалось с евангельским ecce homo — «се человек», придавая юбилею и персонажу мессианские масштабы. Фильм имел кассовый успех, но сам Франко отозвался о юбилейной ленте без восторга: «Слишком много парадов». Ему теперь больше хотелось выглядеть умиротворителем, а не завоевателем Испании, а фильм вновь выставлял его солдатом.

Реформаторски настроенный министр информации и туризма Мануэль Фрага придумал главный лозунг юбилея: «25 лет мира». Под этим лозунгом Фраге было удобнее продвигать Испанию за рубежом и зазывать туристов в страну, мирный период в которой длится дольше, чем в соседних Италии и Франции. К юбилею впервые реабилитировали не только мертвых республиканцев (останки некоторых уже захоронили в Долине павших рядом с погибшими на войне националистами), но и живых. Само по себе участие в боевых действиях на стороне республики перестало считаться уголовным преступлением.

На заседании совета правящего Национального движения Франко произнес юбилейную речь. Перечислив достижения страны в экономике и внешней политике, он внезапно сообщил членам совета, что властные полномочия, которые уникальным образом в силу исторических обстоятельств оказались у него, не могут быть переданы другому человеку в неизменном виде. Так Франко напомнил о том, что был творцом победы в гражданской войне, и следующий лидер, который, в отличие от него, получит власть в мирных условиях, не сможет претендовать на роль нового каудильо. Так он дал понять, что второго Франко в Испании не будет.

Это известие могло разочаровать разве что самых убежденных сторонников классической диктатуры, которые надеялись на сохранение режима единоличной власти и мечтали о новом вожде из своих рядов. Министр Фрага в книге воспоминаний «Короткая память» пишет, что именно во время этой речи, прочитанной лидером по бумажке, он увидел, насколько Франко постарел. На юбилейном параде победы 24 мая того же года 26-летний принц Хуан Карлос стоял рядом с главой государства и после этого стал чаще появляться вместе с ним на официальных мероприятиях, но кроме этих намеков на преемничество никаких подтверждений не было.

Подобным образом в те же годы иностранные журналисты и дипломаты гадали по расположению функционеров на трибуне Мавзолея, кто из членов Политбюро имеет шансы возглавить СССР в будущем. Да, на референдумах 1947 и 1966 гг. было решено, что Испания вновь станет монархией. Да, Франко пригласил в страну жить и учиться сыновей дона Хуана, претендента на испанский престол. Тем не менее вождь так и не давал ясного ответа на вопрос, будет ли это монархия Бурбонов и кто станет королем — сам дон Хуан, один из его сыновей или представители других ветвей семьи. Не говоря о том, что никто в принципе не мешал ему все переиграть, устроив новый референдум или просто голосование в послушных ему кортесах. Пока Карреро Бланко и его правая рука в правительстве Лопес Родо поддерживали кандидатуру Хуана Карлоса, его шансы стать преемником были выше, чем у других претендентов, но влиятельные противники принца не сдавались. К тому же если Франко умрет, не назначив официального преемника, его выбор окажется в руках самой сильной фракции режима.

Франко проводил все больше времени на охоте и перед полюбившейся новинкой — цветным телевизором. Из-за болезни Паркинсона он стал реже появляться и выступать на публике, начал носить темные очки даже в помещении, чтобы прятать слезящиеся глаза и рассеянный взгляд. Яркое испанское солнце его беспокоило.

В январе 1965 г. министр внутренних дел Камило Алонсо Вега на правах друга детства осмелился напрямую попросить Франко назначить хотя бы председателя правительства — эту должность Франко совмещал с постом главы государства — и определиться с будущим политической системы: «Я помню тебя в коротких штанишках, никто с тобой не поговорит как я». Министры как один объясняли внутренние и внешние трудности отсутствием ясности в ситуации с преемником и будущим режима. Рабочие забастовки, студенческие волнения, отказ европейцев начать переговоры о вступлении Испании в общий рынок — все это происходило якобы оттого, что не было ясности с транзитом власти.

В середине 1960-х испанцам казалось, что они присутствуют при последних днях режима. Никто не поверил бы, если бы услышал, что Франко будет править еще десять лет. Государственная пресса всегда уделяла много внимания аристократическому досугу вождя, но с середины 1960-х репортажи с охоты и рыбалки стали важным доказательством того, что он в отличной форме и с выбором преемника можно не торопиться. В 1965 г. Франко поставил рекорд: во время морской рыбалки на своей любимой яхте «Азор» поймал тунца весом 375 кг. В августе 1966-го глава государства загарпунил кита в 25 т, в сентябре — весом 36 т. В 1968 г. в возрасте 76 лет он одолел 22-тонного кита.

В отличие от своего португальского коллеги Салазара, Франко умел делегировать власть соратникам и с возрастом делал это все охотнее. С середины 1950-х управление текущими делами в стране все больше переходило в руки правительства. Франко считал, что провел Испанию через гражданскую и мировую войны, вывел из международной изоляции, принес ей мир и экономическое развитие и теперь может больше времени посвящать себе и семье, но не ослаблял режим личной власти там, где требовалось его решающее слово.

Мануэль Фрага вспоминает заседание правительства, которое Франко буквально проспал на своем председательском месте. В прежние годы, готовясь к еженедельным заседаниям кабинета, Франко предварительно выслушивал министров по одному на личных аудиенциях, затем на самом заседании в общих чертах рассказывал о своем понимании внутренних и внешних проблем, после чего начиналось их обсуждение, в котором он живо участвовал. Со временем Франко стал отменять подготовительные встречи, его вступительное слово перед министрами становилось все короче, в процесс обсуждения он включался все реже.

Прежде еженедельные заседания правительства могли длиться целый день, и Франко вел их лично, в отличие от министров, не отлучаясь даже в туалет (эта физиологическая особенность была предметом заинтересованного обсуждения в ближнем кругу). Теперь длительность и повестку заседаний определяли министры, которые все более откровенно, не стесняясь в выражениях, спорили по любым вопросам, отчего кабинет министров походил на парламент в миниатюре (еще одно доказательство того, что политическая энергия не исчезает бесследно даже в диктатурах, а просто меняет форму).

Обострение аппаратной борьбы

Закулисные конфликты между фракциями авторитарного режима порой приводят к тому же, к чему могла бы привести открытая политическая конкуренция. В частности, к разоблачению коррупции на самом верху. Результат бывает неожиданным: наказать могут не коррупционеров, а того, кто вынес сор из избы. Именно это произошло в поздние годы правления Франко, когда между «семьями» режима развернулась борьба за то, кто будет контролировать транзит власти. Засилье представителей «Опус Деи» в правительстве и могущество их покровителя Луиса Карреро Бланко давно раздражало других представителей номенклатуры, и прежде всего фалангу.

Наконец противникам «Опус Деи» показалось, что у них появился шанс нанести сокрушительный удар по могущественным технократам-католикам и отодвинуть их от контроля над транзитом власти. Вдруг обнаружилось, что часть денег, инвестированных в госкорпорацию Matesa, производителя и экспортера ткацких станков, ее директор, член «Опус Деи» и друг министров-технократов, использовал для спекуляций на бирже и финансирования самой «Опус Деи».

Атаку на орден возглавили министр информации и туризма Мануэль Фрага и генсек Национального движения Хосе Солис Руис. Фрага позволил истории утечь в прессу, за которую сам же отвечал, а Солис подключил к делу СМИ правящей партии. Со времен республики Испания не видела такого накала страстей и количества критических публикаций о членах правительства. Франко тоже был взбешен фактом коррупции на самом верху и тем, что столь вопиющий ее пример стал достоянием публики вместе с разногласиями в верхах.

Карреро Бланко встал на защиту подопечных технократов. По итогам событий он подготовил для Франко доклад, в котором связал свободу прессы с порнографией и моральным разложением (а их каудильо боялся больше всего на свете). Заодно Карреро намеренно преувеличил масштабы разврата, творящегося на курортах, подведомственных Фраге как министру туризма.

Антикоррупционная атака на технократов из «Опус Деи» окончилась полной победой атакованных. Франко принял обычное для него соломоново решение: уволил всех министров — и замешанных в скандале с Matesa, и их разоблачителей. Таким образом, 29 октября 1969 г. он отправил в отставку успешное правительство реформаторов, созданное еще в 1962 г., и поручил формирование нового кабинета Карреро Бланко. В нем перевес технократов из «Опус Деи» оказался таким, что новое правительство стали называть «одноцветным» — у представителей организации оказались не только экономические, но и почти все остальные портфели.

Один из главных авторов экономических реформ, Лопес Браво, стал министром иностранных дел. Его, в отличие от борца за Гибралтар Кастиэльи, с удовольствием принимали в западноевропейских столицах. В 1970 г. новому министру удалось подписать торговое соглашение с ЕЭС, по которому на треть снижались тарифы на испанские товары в странах общего рынка. Тогда же он добился, чтобы Испанию посетил Ричард Никсон. Это был второй после приезда Эйзенхауэра визит президента США к Франко, к которому европейские лидеры по-прежнему не ездили. В Мадриде американский президент встретился с Хуаном Карлосом. На следующий год Хуан Карлос по приглашению Никсона побывал в США. Это был важный жест поддержки потенциального преемника со стороны Вашингтона.

Непосредственно замешанных в деле Мatesa чиновников отправили под суд. Им дали пугающие сроки, но позже выпустили по амнистии. Проигравший Мануэль Фрага получил назначение послом в Лондон, а Хосе Солис Руис покинул пост министра — генерального секретаря Национального движения. Луис Карреро Бланко остался заместителем главы правительства, которое, по сути, и возглавил: стареющий Франко все меньше занимался управлением страной.

Закулисная конкуренция элит, которая развернулась еще при бодром и здоровом Франко, обострялась по мере того, как он старел, отходил от дел и делегировал полномочия соратникам. Группировки в рядах режима соревновались в демонстрации преданности Франко, а за его спиной боролись за право определять, кто и как будет управлять Испанией.

В поздние годы режима появился ряд терминов, описывающих настроения функционеров, оппозиционеров и общества в целом. Свои названия получили сторонники и противники реформ в рядах номенклатуры и разные оппозиционные группы. Те, кто так или иначе принадлежал к режиму, постепенно разошлись по двум главным направлениям, соответствовавшим их представлениям о будущем. Одни считали, что после Франко режим должен сохраняться в неизменном виде, насколько это возможно, и достаточно ограничиться косметическими изменениями. Другие — что надо решиться на серьезные перемены, чтобы избавить сложившуюся при Франко политическую и деловую элиту от риска быть опрокинутой революционными событиями.

Проще всего назвать первых консерваторами, вторых — реформаторами, но в самой Испании их называли точнее. Там говорили об «инмовилистах» (inmovilistas) или «континуистах» (continuistas) с одной стороны и «апертуристах» (aperturistas) — с другой.

Inmovilistas — это «неподвижники» (от испанского прилагательного inmovil и, соответственно, латинского immobilis — неподвижный). Они же сontinuistas, «продолжисты» (от испанского глагола continuаr — продолжать). Они хотели сохранить режим в виде, близком к тогдашнему.

Напротив, апертуристы (от отглагольного существительного apertura — открывание) выступали за то, чтобы открыть политическую систему изнутри, не дожидаясь, пока это сделают снаружи.

Границы, состав и даже интерпретации названий этих групп менялись. Например, к континуистам иногда относили технократов на том основании, что они поддерживали монархический транзит власти от Франко к Хуану Карлосу и опасались, что оживление политической жизни повредит экономике. Но их же считали апертуристами как авторов экономических реформ и сторонников эволюционной адаптации режима.

Сторонники трансформации режима решали одну задачу разными способами. К 60-м гг. XX в. негласный пакт, который объединял франкистскую элиту, сплачивая победителей пролитой кровью побежденных, начал ослабевать. Его постепенно заменял пакт карьерный, по формуле «свобода в обмен на успех».

Представители нового поколения номенклатуры не участвовали в гражданской войне, ни в кого не стреляли, и никто, за исключением ультралевых и баскских боевиков, не стрелял в них. Молодые аппаратчики не были ни палачами, ни жертвами, они просто делали карьеру в той системе, которая им досталась, и не имели веских причин считать половину страны своими врагами. Единственной проблемой оставалось сохранение карьеры. Как в случае демонтажа системы, которая привела их наверх, удержаться там? Как сделать карьеру, чтобы ее результат признавали и противники власти? Как не стать объектом мести и люстраций?

Бывшие победители и их наследники обладали властью, но нуждались в легитимации со стороны бывших побежденных и тех, кто причислял себя к их лагерю. Ясно, что у обладателей ценных при любом строе компетенций опасений было меньше, чем у тех, чьим главным навыком была верность действующему режиму.

Расхождение старых лозунгов и новой реальности вызывало беспокойство тех, кто в выходе из международной изоляции видел потерю суверенитета, а в отказе делить испанцев на врагов и патриотов — опасность для страны и для собственного положения. На закате режима возникла сплоченная группа наиболее непримиримых противников перемен. Их стали называть «бункером». Название придумали их противники — судя по всему, лично генсек нелегальной компартии Сантьяго Каррильо. Он намекал на последние дни обреченной нацистской верхушки, которые та провела в берлинском бункере. Но, как часто бывает с обидными прозвищами, слово «бункер» стали мало-помалу использовать и сами реакционеры: они услышали в нем прочность и основательность, отчаянное мужество прежних великих времен и готовность идти до конца.

Большинство технократов и министров-реформаторов были несомненными патриотами и в разной степени сторонниками режима. Но они продавали государству свои профессиональные навыки, в то время как у их оппонентов из «бункера» основным товаром была верность режиму как таковая. Защитники статус-кво опасались, что в стране, где все больше востребованы современные политически нейтральные знания и умения, профессиональные патриоты могут остаться не у дел.

Тяжеловесный, но энергичный депутат кортесов Блас Пиньяр, сын одного из героев обороны толедского Алькасара, «Брестской крепости» испанских националистов, основал в 1966 г. издательство Fuerza nueva («Новая сила») и сосредоточился на критике перемен. Вокруг издательства быстро сформировалось одноименное ультраправое политическое объединение. Бравый министр труда времен автаркии, видный фалангист Хосе Антонио Хирон, член кортесов и Совета королевства, стал одним из самых заметных публичных противников реформ и учредил ветеранскую организацию фронтовиков, в которой собрал самых непримиримых участников крестового похода против республики, либералов и коммунистов. Один из идеологов «бункера» Хосе Утрера Молина служил министром жилищного строительства и в последние годы режима ненадолго стал генсеком правящего Национального движения.

Членов «бункера» боялись не столько из-за занимаемых ими постов, сколько потому, что считалось, будто они выражают мнение консервативных кругов армии и силовиков, а заодно и фаланги, члены которой имели разрешение на ношение оружия. Кроме того, у лидеров «бункера», особенно у Хосе Антонио Хирона, сложились близкие отношения с семьей Франко.

Оттенки оппозиции

Оппоненты режима со своей стороны тоже по-разному видели его завершение. Они делились на сторонников революции и эволюционистов. Революционерам крах государственности Франко представлялся как ruptura — разрыв, разлом (отглагольное существительное от romper — рвать, ломать). Режим следует сломать, оборвать в результате давления оппозиции, между ним и будущей Испанией должен пролегать непреодолимый разрыв, пропасть. Эволюционисты представляли себе конец франкизма в виде apertura (уже знакомое существительное от глагола abrir — открывать) — как открывание системы изнутри под давлением снаружи. Эта часть оппозиции по своим воззрениям смыкалась с реформаторами-апертуристами в рядах номенклатуры.

Непримиримые критики считали режим безнадежным, неспособным к трансформации. Для них государство Франко оставалось грубой диктатурой военных, раздавивших демократию, и мадридских имперцев, которые мечтают, чтобы с лица Испании исчезли другие языки и культуры. Эти критики обращали мало внимания на тот факт, что уже во второе, а тем более третье и четвертое десятилетия режима его верхушка состояла не только из победителей в гражданской войне. Победители старели, и для управления государством рекрутировали молодых карьеристов из университетов, бизнеса, местной власти. Многие из этого пополнения оставались идейными или конъюнктурными союзниками режима, но зачастую более терпимыми и умеренными, чем их предшественники. Иные были к нему полностью равнодушны и просто делали то, что умели. Свои знания и навыки они продавали диктатуре, но не менее охотно, а то и более, продали бы их и демократии, и монархии.

Радикальные сторонники политического разрыва, ruptur'ы, особенно из числа крайних левых и региональных националистов, изо всех сил старались игнорировать тот факт, что за годы экономического бума Испания перестала быть страной богатых хозяев и нищих работников, что люди на всех этажах общества стали жить лучше, что возник многочисленный средний класс, который начал предъявлять к государству повышенные, более сложные требования, не укладывающиеся в простые революционные схемы аскетичных времен.

Оппозиционерам неприятен был негласный контракт между обществом и режимом, который появился в годы экономического роста: граждане соглашались оставить власть в руках сформированной по итогам гражданской войны политической верхушки в обмен на благополучие и широкие возможности не только для богатого меньшинства, но почти для всех. По сути, этот контракт предполагал, что консервативная по происхождению власть построит современное социальное государство.

Радикальные оппозиционеры, прежде всего социалисты и коммунисты, игнорировали новую экономическую реальность потому, что иначе пришлось бы признать успехи режима в исполнении этого контракта, и продолжали изображать Испанию страной, резко разделенной на богатое меньшинство и нищее большинство, всегда готовое к революции, совершить которую мешает только тяжесть репрессий.

Между тем в последние полтора-два десятилетия жизни Франко даже простым испанцам, крестьянам и рабочим, уже было что терять, и они не хотели бросать нажитое ради «прекрасного будущего». В Испании 1960–1970-х призывы к стабильности (здесь чаще говорили о «мире») звучали убедительно не только для класса собственников, но и для наемных работников. Понятия демократизации и социальной революции с переделом собственности, которые были почти неразделимы в Испании 1930–1940-х, теперь разошлись: даже противники диктатуры больше не считали их двумя сторонами единого процесса.

Не замечая этого, радикальные оппозиционеры теряли ключи к сердцам граждан. Везде, кроме, пожалуй, регионов с сильным ущемленным национальным чувством — провинций, населенных басками и каталонцами. Здесь национальная коллективная идентичность оказалась сильнее классовой, и местная буржуазия использовала ее для того, чтобы найти общий язык с рабочими. К тому же националистический бунт ради автономии и даже независимости не представлялся таким же рискованным предприятием для личного благосостояния, как социальная революция. Поэтому в будущей Стране Басков и Каталонии демократизация и эмансипация от Мадрида надолго остались частью единой повестки.

Пузырьки свободы

Официальная идеология практически полностью исчезла в университетах уже в 1960-е, это касалось и студентов, и преподавателей. В интеллектуальных и творческих кругах вера в особый авторитарный путь Испании, отличный от остальной Европы, превратилась в экзотику и повод для шуток.

Университеты, где энергия молодости сочетается с уверенностью в себе, которую дают знания, — вечный источник проблем даже для демократической власти. Студенты чувствуют себя будущей элитой, уже существующая кажется им застывшей, а социальные лифты — слишком медленными. Заставить студентов в полной мере разделять взгляды старших невозможно, ведь требование молодежи ускорить смену элит основывается на том, что мировоззрение старшего поколения кажется ей ошибочным.

Франко махнул рукой на университеты не только потому, что с возрастом подобрел. Прежние студенты были детьми чужаков, нынешние — его элиты, его общества, среднего класса, разросшегося при его правлении. Экономическое чудо в разы увеличило население городов, вместе с ним выросло число молодых горожан, которые стремились получить высшее образование. За время экономических реформ 1950–1960-х количество студентов в Испании увеличилось в пять раз. Жесткий курс в отношении студентов мог оттолкнуть от режима их родных. Даже те родители, которые не стремились к демократии, спросили бы у власти, как ситуация в университетах дошла до столь плачевного состояния, что понадобились репрессии против их детей.

Студентов оставили в покое, лишь бы не устраивали революций и вооруженных бунтов. Свободы политического действия им по-прежнему не дали, за листовки и уличные протесты преследовали, но думать и даже говорить, что хотят, позволили. В аудиториях и студенческих клубах выступали певцы, поэты и философы, недостаточно лояльные власти, чтобы быть допущенными на большую сцену. Раймон и другие вольнолюбивые барды пели на испанском, каталанском, баскском в актовых залах вузов.

В середине 1960-х официальный студенческий союз SEU распустили и дали студентам право создавать объединения по собственной инициативе, но «в рамках закона». У SEU не нашлось заступников ни в оппозиции, ни в фаланге, ни в «Опус Деи». В его выборные структуры и так уже вовсю внедряли своих представителей нелегальные студенческие объединения — от классических либералов до носителей причудливых идейных комбинаций вроде молодых оппозиционно настроенных фалангистов, выступающих за демократию под лозунгом «Фаланге — да, диктатуре — нет!».

Так аппарат режима признал свое идеологическое бессилие в университетской среде. Опытным путем выяснилось, что в автократиях с государственной экономикой вроде СССР намного легче превратить официальную молодежную организацию в необходимую для карьеры монополию, чем в государствах с частной экономикой. Там, где кроме государственного поприща есть частное, сделать обязательным членство в официальной молодежной организации можно только при самом беспощадном тоталитарном режиме.

В 1940–1950-х отступничество и переход в оппозицию «испанского Геббельса» Дионисио Ридруэхо, бывшего секретаря режима по идеологии, было вопиющим исключением. В 1960-х от Франко все чаще публично дистанцировались влиятельные интеллектуалы, которые прежде сохраняли нейтралитет или сотрудничали с властью. Другие, не порывая с режимом открыто, принимали участие в дискуссиях о его трансформации.

В годы экономического чуда Франко столкнулся с парадоксом, который ожидает любого успешного автократа-модернизатора. Экономические успехи укрепили режим, но одновременно у разбогатевших, живущих более насыщенной жизнью граждан повысилось самоуважение. Они стали считать свои взгляды ценными, а голоса важными, хотели выражать свое мнение или хотя бы наблюдать, как это делают другие.

Франко оказался перед выбором: считать, как в старые времена, любую политическую дискуссию преступлением, загонять ее в подполье, в самиздат, уступив все права на нее оппозиции, или смириться с существованием легальных очагов относительно свободного обсуждения политических вопросов и как-то на него влиять. Диктатор выбрал второй вариант при условии, что разговор будет сдержанным и по возможности элитарным.

Чтобы не наживать себе новых влиятельных врагов, Франко не стал беспощадно преследовать тех представителей номенклатуры, которые покидали ее ряды. В 1964 г., находясь на должности посла Испании в Париже, о разрыве с режимом объявил Хосе Мария де Ареильса, который в предыдущем десятилетии на посту посла в Вашингтоне много сделал для нормализации отношений между режимом Франко и США. Ареильса, в прошлом фалангист и ветеран «Голубой дивизии», перешел от Франко к дону Хуану, которого многие либеральные оппозиционеры считали законным главой страны. Ареильса создал и возглавил секретариат при нем — что-то вроде королевского правительства в изгнании. В депешах советские дипломаты иногда называли Ареильсу «лидером разрешенной оппозиции».

Тогда же сложил полномочия прокурадор кортесов Хоакин Руис-Хименес, в прошлом либерально настроенный министр образования, который лишился поста после того, как в Мадриде в 1956 г. прошли первые с довоенных времен масштабные студенческие волнения. Руис-Хименес основал журнал Cuadernos para el Diálogo («Тетради диалога»), который стал одной из площадок, где можно было обсуждать общественно-политические вопросы еще до отмены предварительной цензуры в 1966 г.

В 1965 г. после прошедших в Мадриде очередных студенческих волнений против Франко открыто выступили два известных преподавателя — философы и публицисты Энрике Тьерно Гальван и Хосе Луис Лопес Арангурен. То, что люди либеральных, даже левых взглядов занимали официальные должности в государственной системе образования, уже мало кого удивляло: другой интеллигенции у нас для вас нет. После участия в студенческом марше за демократию оба профессора потеряли свои должности и на время уехали в США, но еще при жизни Франко вернулись в Испанию и в университет. Окружение Франко хотело быть представленным в интеллектуальном мире Европы действительно авторитетными людьми, и ему приходилось мириться с их убеждениями, пока эти убеждения не принимали форму открытого бунта.

Судьбы либерально мыслящих представителей авторитарной номенклатуры схожи. В те же годы в Португалии профессор Марселу Каэтану из правой руки и потенциального преемника Салазара превратился во внутреннего критика режима и «разрешенного оппозиционера». Из-за разногласий с вождем и под давлением консерваторов он покинул все важные правительственные посты и в 1958 г. стал ректором Лиссабонского университета. Но и с этой должности Каэтану ушел в 1962 г. после того, как полиция жестоко разогнала студенческие демонстрации. Их причиной, как и в Мадриде, было то, что Салазар попытался запретить независимые студенческие союзы. К концу 1960-х в молодежных секциях правящего Национального союза Португалии было всего несколько десятков человек, но отказать в карьерном росте детям отечественной элиты, которые не хотели состоять в местном национал-консервативном «комсомоле», режим не имел никакой возможности.

Авторитетные перебежчики из номенклатуры, сохранившие связи в правящих кругах, играли роль моста между властью и всевозможной оппозицией — от либеральных, социал-демократических и христианско-демократических групп внутри страны до социалистов и даже коммунистов в подполье и эмиграции. Франко противопоставлял свою Испанию с частной собственностью и свободой предпринимательства коммунистическим диктатурам. Поэтому формально режим не мог запретить частным собственникам издавать газеты и журналы и открывать коммерческие радиостанции, а телевидение в те годы везде было государственным.

После того как министр печати Фрага в 1966 г. убедил Франко отменить предварительную цензуру, в Испании появилось еще несколько легальных островков относительной свободы слова. Вслед за «Тетрадями диалога» Руис-Хименеса начала выходить газета El Triunfo («Триумф»), в которой стали появляться статьи на запретные прежде темы: о смертной казни, о разводах, о политических реформах.

Христианский журнал Ya, выходивший под крышей католической церкви, превратился в издание, в котором аккуратно обсуждалась будущая либерализация. В нем под коллективным псевдонимом Tácito («Тацит») группа интеллектуалов, журналистов и просвещенных функционеров публиковала статьи реформаторского направления.

В 1966 г. газету Madrid возглавил представитель «Опус Деи» Рафаэль Кальво Серер. С этого момента газета превратилась в орган апертуристов — сторонников реформирования режима изнутри. В начале 1970-х, после того как власти закрыли газету, роль главного органа реформаторов перехватил иллюстрированный журнал Cambio 16 («Перемены 16»), названный по числу совладельцев. По форме это был испанский Newsweek, по содержанию — площадка для дискуссий о постепенной демократизации страны. А консервативная газета АВС еще с конца 1940-х оппонировала с монархических позиций самым непримиримым и агрессивным фалангистам.

«В условиях отсутствия легальных партий эти журналы превратились в рупор групп и течений либерально-буржуазной оппозиции», — пишет в справке, составленной для советского МИД под конец жизни Франко, молодой советский дипломат Игорь Иванов, будущий российский министр иностранных дел. И сопоставляет тиражи. У самой читаемой ежедневной частной газеты La Vanguardia Española («принадлежит семейству магната Годо, представляет интересы крупной каталонской буржуазии») тираж 222 000 экземпляров, у монархической ABC — 200 000, у католического Ya — 150 000, в то время как тираж газеты Arriba (официального органа правящего Национального движения) сократился с 57 000 в 1940-е гг. до 16 000 в начале 1970-х.

Всего в последние годы режима в стране выходило 72 частных издания. Трибунал общественного порядка и другие суды время от времени штрафовали частные журналы и газеты или приостанавливали их выпуск, иногда конфисковывали тиражи, но каждый раз это приводило только к росту продаж и увеличению количества подписчиков.

Относительно независимые частные издания имели преданных читателей и покровителей не только в деловых и университетских кругах, но и среди деятелей режима. Государство терпело эти очаги свободы слова не только для того, чтобы не загонять всю политическую и общественную дискуссию в подполье, но и потому, что многие представители номенклатуры не были догматиками и хотели противопоставить реакционным изданиям «бункера» умеренно прогрессивные. Если бы режим решил закрыть все частные газеты разом, он оставил бы без прессы не своих врагов, а вполне лояльных граждан и большинство собственных функционеров. Бывают режимы, которые на это решаются, но испанский остановился на пороге.

Преемник объявлен, борьба не окончена

Четверть века с конца 1940-х по середину 1970-х прошли в Испании под разговоры о скором конце франкистского режима, который вот-вот падет под давлением международной критики, внутренних противоречий, американского вмешательства, дворцовых интриг. А может, собственные либералы, монархисты, буржуазия, Запад заставят Франко уйти, передать власть дону Хуану или другому новому главе государства, провести выборы. Все это время Франко сохранял полноту власти, сберегал основные черты политического строя в неприкосновенности и делал все, чтобы режим пережил его. Для этого нужно было провести подготовку, и Франко через не хочу занимался строительством институтов, призванных его пережить, делегировал все больше практических полномочий членам правительства и осторожно начал вводить в круг своей единоличной власти других действующих лиц.

И все же Франко мучительно тянул с объявлением преемника, опасаясь «политической хромоты». В 1962 г. с приходом второй волны технократов у Франко в правительстве появился заместитель — генерал Агустин Муньос Грандес, бывший командир «Голубой дивизии», убежденный фалангист и противник монархии. Если бы с Франко в то время что-то случилось, Муньос, к замешательству всего мира, как минимум на время возглавил бы правительство, а возможно, и государство. Одиозного ветерана на посту заместителя главы правительства сменил покровитель технократов и сторонник монархического проекта адмирал Луис Карреро Бланко.

Опоры режима клонились в разные стороны, и, чтобы Франко мог и дальше рассчитывать на их поддержку, его проект будущего должен был выглядеть компромиссом между интересами разных элитных групп. Согласно органическому закону, разделение постов главы государства и правительства выглядело одной из основ будущего компромисса. Главой государства должен стать присягнувший Франко король, главой правительства — один из соратников диктатора, который будет обеспечивать преемственность политического курса при новом коронованном главе страны. При этом король, который по определению не может устроить всех, не получит полной власти.

Франко давно перестал рассматривать возвращение на трон главы дома испанских Бурбонов — дона Хуана, графа Барселонского. Не только потому, что дон Хуан был либералом, интриговал, а порой и открыто выступал против Франко, но еще и по той причине, что его восшествие на трон выглядело бы возвращением старой монархии по законам престолонаследия. Франко хотел не реставрации, а учреждения новой монархии. Будущий монарх должен был принести клятву верности основным законам режима и признать, что обязан троном не происхождению, а победе националистов в гражданской войне и личному выбору Франко. Вот тогда это будет не восстановленная старая, а новая, франкистская монархия, даже если ее возглавит кто-то из представителей династии.

По совету Карреро Бланко Франко обратил внимание на молодое поколение испанских Бурбонов. Отправляя сыновей в Испанию, дон Хуан понимал, что делает их заложниками отношений династии и диктатуры, но в его глазах шанс вернуть трон того стоил.

В 1956 г. юный Хуан Карлос во время игры с оружием случайно убил своего младшего брата Альфонсо. Это произошло, когда они гостили у родителей в португальском Эшториле. Альфонсо был младше Хуана Карлоса на три года, так что поводов для теорий заговора было немного. И все же после трагической смерти одного принца от руки другого многим казалось, что шансы дона Хуана или Хуана Карлоса занять трон упали до нуля. Люди любят светлые сказки, а не трагедии о принцах: граждане могли не захотеть видеть во главе страны семью, чья история омрачена таким несчастьем, а национальный лидер не станет подбирать из нее преемника.

Незадолго до этого трагического события Франко ответил отказом на просьбу дона Хуана отправить Хуана Карлоса в Лувенский католический университет, находящийся в Бельгии: высшее образование принц должен получить в Испании. Впрочем, даже дон Хуан вынужден был признать, что Франко подошел к обучению его сына ответственно. Патриотическое воспитание и прочая идеология занимали в программе сравнительно скромное место. Хуан Карлос сначала вместе с братом, потом без него учился в специально созданной школе-пансионе с детьми из других семей испанской элиты. Затем он прошел полный курс в военной академии в Сарагосе (которую до войны возглавлял сам Франко) и дополнительные полугодовые курсы в академиях флота и военно-воздушных сил и получил гражданское университетское образование, но уже на дому.

На рубеже 1950-х и 1960-х университеты были слишком пропитаны протестными настроениями, а в 1962 г. Хуан Карлос стал к тому же семейным человеком и не мог жить студенческой жизнью в кампусе, как во время военной учебы. Гражданское университетское образование строилось по той же схеме, что и военное: два года изучения экономики, политики и права и сокращенные курсы агрономии, горного и инженерного дела. Военное образование было ценно и тем, что выпускник давал присягу государству и его лидеру, отдавая себя в распоряжение действующего режима.

Преподавателей на всех этапах отбирали не из числа невежественных фанатиков или крикливых идеологов. Это были люди, лояльные режиму, но рационально мыслящие, с бесспорными профессиональными компетенциями. За программу университетского образования Хуана Карлоса отвечал Торкуато Фернандес-Миранда, невысокий человек с аккуратными усиками, высоким лбом, большими ушами и коротким подбородком, знаток государственного права, недавний ректор университета в Овьедо, а ныне функционер министерства образования.

Миранда был одним из видных интеллектуалов режима. Во время гражданской войны он, как и многие другие, добровольцем присоединился к армии Франко — не потому, что увлекался фашизмом, а поскольку был ревностным католиком и жалел церковь, которую безжалостно разоряли республиканцы. Миранда оказал огромное влияние на Хуана Карлоса и учил его теории государства и права совсем не как будущего диктатора. Он же приучал своего воспитанника к мысли, что во всех законах франкистской Испании имеются пункты, которые позволяют принимать поправки, и таким образом можно изменять законы, не нарушая их.

Другим влиятельным педагогом Хуана Карлоса был Лауреано Лопес Родо, технократ из «Опус Деи», один из инициаторов экономических реформ и правая рука Карреро Бланко в правительстве. По настоянию Лопеса Родо принц три раза в неделю в течение трех лет практиковался в разных отделах министерства финансов. Карреро Бланко и Лопес Родо лоббировали интересы Хуана Карлоса в разных элитных группах, преодолевали сопротивление фаланги, приучали Франко к мысли, что Хуан Карлос — лучший из возможных кандидатов в преемники. Между собой они называли это «операция "Принц"».

Франко и сам не был против кандидатуры Хуана Карлоса. Национальный лидер не имел сыновей, в долгом католическом браке по любви с астурийской аристократкой Кармен Поло родилась единственная дочь Кармен Франко, и он со временем начал испытывать к Хуану Карлосу что-то вроде отеческой привязанности, а принц относился к нему с почти сыновним почтением. К политической конкуренции между Франко и доном Хуаном это добавило семейную — подобие соперничества двух государственных мужей за роль идеального отца.

Натянутыми становились и отношения отца с сыном. Дон Хуан все больше подозревал, что Хуан Карлос примет от Франко власть в обход его собственных династических прав, хотя до конца не верил в такое предательство со стороны сына. Вдобавок дон Хуан надеялся, что властолюбивый Франко умрет, не назвав преемника, и тогда монархисты в рядах режима призовут его возглавить страну в трудное переходное время, а международное сообщество их поддержит. Противники Хуана Карлоса в окружении Франко, наоборот, подозревали юного принца в том, что, получив власть, он немедленно передаст ее отцу.

Несмотря на окрепшую привязанность к Хуану Карлосу, Франко действовал по отношению к нему и его семье так же, как поступал с фракциями собственного режима: искал противовес. И нашел его среди ближайших родственников Хуана Карлоса и дона Хуана. У дона Хуана был старший брат, глухонемой Хайме, который по просьбе их отца, бежавшего от республики короля Испании Альфонсо XIII, отрекся от своих прав на престол. В результате интриг Франко он отозвал свое отречение. Сын Хайме Альфонсо де Бурбон-и-Дампьер, ровесник Хуана Карлоса, и вовсе был энергичен и вполне здоров и тоже приехал в Испанию получать образование под надзором аппаратчиков режима.

Теперь в распоряжении Франко были старшие и младшие «высочества» из семей двух потомков последнего испанского короля, не считая карлистских претендентов, с которыми тоже велась политическая игра. Хуан Карлос оставался основным кандидатом в преемники, но рядом был конкурент, который мог занять его место и обрастал собственной группой поддержки.

Волокита с назначением преемника питала надежды либерального лагеря сторонников дона Хуана и консерваторов, предпочитавших других претендентов. Приближалось 30-летие победы Франко в гражданской войне и его собственное 80-летие, по миру катился бурный 1968 г., а в соседней Португалии на фоне устроенного для Салазара трагикомического спектакля его незваный преемник Каэтану начал перестройку. Все эти события подталкивали Франко к решению вопроса о преемнике.

Тогда же у Хуана Карлоса родился сын Филипп, это делало его более солидным кандидатом на роль монарха. Карреро Бланко, Лопес Родо и другие участники «операции "Принц"» уверяли Франко, что час настал, и тот с ними нехотя соглашался. Наконец 22 июля 1969 г. Франко в соответствии с полномочиями, данными ему законом от 1947 г. о передаче поста главы государства, официально объявил своим преемником Хуана Карлоса, присвоив ему титул «принц Испании». Это был разрыв с традицией, по которой наследник испанского престола именовался принцем Астурии. Новый титул еще раз подчеркивал, что речь идет не о возрождении старой монархии, а об учреждении новой.

В тот же день преемника утвердили в кортесах. Франко в белом мундире прибыл в зал заседаний, законодатели вскочили с мест и встретили вождя бурной овацией. Тем не менее во время поименного голосования 491 прокурадор высказался за, 18 — против, 9 воздержались.

Среди слуг режима оставалось немало противников и восстановления монархии, и кандидатуры Хуана Карлоса как будущего коронованного преемника. Против голосовали даже некоторые убежденные монархисты, считавшие выдвижение Хуана Карлоса в обход династических прав его отца нелегитимным, и несколько карлистов — своего рода монархистов-старообрядцев: они поддерживали Франко и одновременно отстаивали права той ветви королевской семьи, которая утратила власть еще в начале XIX в.

На деле сомневающихся было гораздо больше, чем тех, кто открыто осмелился не поддержать выбор каудильо. Официальное выдвижение Хуана Карлоса всеми было истолковано как решающая победа технократов и тех, кто поддерживал их вариант продления режима.

Хуан Карлос торжественно поклялся соблюдать законы франкистского государства и принципы правящего Национального движения. Эта клятва должна была еще раз подчеркнуть, что троном будущий король обязан не происхождению, а воле вождя и победе его сторонников в гражданской войне. Теперь в случае ухода Франко Хуан Карлос автоматически становился главой государства — королем Испании. Официальная часть завершилась неформальным домашним благословением: после церемонии Хуан Карлос с семьей отправился в Галисию погостить у семьи Франко.

В преддверии столь важного события Франко еще весной подписал амнистию тем, кто совершил преступления до 1 апреля 1939 г. Теперь, за исключением особых случаев, неподсудным оказалось все, что творили в гражданскую войну не только свои, которых и так не преследовали, но и враги-республиканцы.

Вскоре после церемонии Хуан Карлос написал отцу письмо, в котором объяснял, что в обход отцовских прав принял предложение стать королем, чтобы вернуть на испанский трон династию Бурбонов: разве не для этого его 20 лет назад ребенком отправили в мрачную диктаторскую Испанию? Разгневанный отец отверг его объяснения и не отрекся от своих притязаний на трон. Большинство оппозиционеров тоже видели в нем единственного законного короля.

Демократизация страны станет для Хуана Карлоса не только вопросом выживания монархии, но способом удовлетворить личное самолюбие: всем этим людям, воротившим нос от «франкистского принца», он покажет, что не хуже отца способен справиться с освобождением страны от диктатуры. Тем более что эмигрант отец действительно знал Испанию хуже сына, который здесь жил, учился и объездил ее всю вдоль и поперек. Для отца и его окружения демократизация Испании — это правильные схемы и лозунги, для сына — соблюдение интересов живых людей разных взглядов.

Во время поездок принца по стране случались неожиданные вещи. Дважды пилоты-фалангисты возвращали Хуана Карлоса из бизнес-класса, куда его пересаживали бортпроводники, в экономкласс, и преемник национального лидера смиренно покорялся. Такие эпизоды свидетельствовали о спорном статусе будущего преемника в обществе и о том, что часть системы, даже не на высоком уровне, не смирилась с выбором вождя.

В отличие от многих диктаторов, Франко не скрывал свою личную жизнь. Его жена и дочь, внучки, их мужья и дети были постоянными героями светской хроники. Все вместе они представляли большую и дружную католическую семью, каждого члена которой нация знает по имени и в лицо.

Не только назначение преемника свидетельствовало о том, что Франко смирился с положением стареющего, уходящего правителя, но и усиление политической роли его семьи. Пока он был здоров и полон сил, он успешно держал семью вне политики — во всяком случае после того, как в период становления режима изгнал из власти своего не в меру амбициозного свояка Серрано Суньера.

В поздние годы диктатуры ситуация изменилась. Слабеющий Франко все больше времени проводил в своем дворце Эль-Пардо и в летних резиденциях, все сильнее на него влияли постоянные обитатели дворца — его жена, религиозная и консервативная Кармен Поло, их дочь Кармен Франко, муж дочери Кристобаль Мартинес-Бордиу, маркиз де Вильяверде (светский плейбой и кардиохирург, сделавший первую в Испании пересадку сердца, — как напоминали многие, не слишком успешную: пациент прожил с пересаженным сердцем сутки) и личный врач Франко Висенте Хиль.

Семья не любила Хуана Карлоса, чужака, с которым Франко вел себя как с родным, и противостояла главным лоббистам принца — технократам и Карреро Бланко, зато сблизилась с ультраконсервативными политиками «бункера». В поздние годы жизни Франко его семья превратилась в одну из влиятельных группировок режима. Важным инструментом влияния стали регулярные чаепития, которые Кармен Поло устраивала во дворце Эль-Пардо для жен высоких сановников. На этих чаепитиях обсуждались политические и кадровые вопросы.

В 1972 г. произошло важное для реакционной фракции режима политическое событие: семьи Бурбонов и Франко породнились. Внучка Франко Кармен вышла замуж за двоюродного брата Хуана Карлоса — Альфонсо де Бурбона-и-Дампьера. Этот убежденный франкист и сторонник диктатуры устраивал реакционную часть режима гораздо больше Хуана Карлоса. Решение о преемнике Франко принял совсем недавно, и после свадьбы у консерваторов появилась надежда это решение изменить и направить транзит власти по новой династической линии. Ведь помимо идейной близости Альфонсо к ним речь шла о превращении династии испанских Бурбонов в династию Бурбонов–Франко, а это была бы намного более тесная связь будущей монархии и нынешнего режима. Члены семьи Франко разделяли эти надежды, и прежде всего сама его супруга Мария дель Кармен Поло: конечно же, она хотела видеть внучку королевой Испании, а зятя — наследником Франко и королем.

Ни тем, ни другим не удавалось переубедить каудильо поменять решение о преемнике, но они не опускали рук. Франко был поразительно равнодушен к идее основать собственную королевскую династию. Похоже, он считал, что неудачное правление потомков может навредить его историческому наследию, а удачное — затмить его, в то время как великий Франко в истории должен остаться один. Тем не менее на проходящих во дворце мероприятиях донья Кармен Поло стала, к недовольству Франко, оказывать собственной внучке королевские почести, демонстративно приседать перед ней в книксене и побуждать к этому других дам и прилюдно, в нарушение протокола, называла ее мужа принцем (с особенным удовольствием — в присутствии законного теперь «принца Испании» Хуана Карлоса).

Чтобы не провоцировать трения между Франко и членами его семьи, глухонемой Хайме, отец Альфонсо и дядя Хуана Карлоса, вновь отрекся от династических прав. Однако взлет Альфонсо, который теперь был не только испанским Бурбоном, но и членом семьи национального лидера, заставил Хуана Карлоса чаще появляться на официальных мероприятиях в качестве преемника и совершать больше поездок по стране и за рубеж, на которые сам Франко не был способен из-за возраста и политической изоляции. Но и Альфонсо де Бурбон-и-Дампьер развернул бурную представительскую деятельность и поступил на государственную службу: отправился послом Испании в Швецию и прослужил там четыре года.

Семья Франко и консерваторы, используя связи на местах и в фаланге, делали все, чтобы Хуана Карлоса принимали в поездках по Испании как можно скромнее, а Альфонсо — как можно торжественнее. Хуан Карлос даже после официального объявления его преемником жил в атмосфере интриг и заговоров, словно какой-нибудь средневековый принц, и вынужден был скрывать свои мысли и действовать предельно осторожно. О его контактах и даже звонках спецслужбы докладывали Франко, а агенты семьи в их рядах — семье.

Вопрос о преемнике, три десятилетия мучивший политический класс Испании, был решен. Как и опасался Франко, решение удовлетворило не всех его сторонников, не говоря об оппозиции. Для нее Хуан Карлос оставался марионеткой Франко, ведь он с детских лет воспитывался в ближнем кругу диктатора с единственной целью — помочь каудильо править из могилы.

В архиве российского МИД сохранилась запись беседы от 7 мая 1973 г. международного обозревателя «Известий» с известным испанским бизнесменом Сантивери. Сантивери говорит, что «Франко крайне озабочен интригами в семейном окружении», так как «жена, дочь и внучка Франко желают протащить на королевский трон Альфонсо». По этому поводу «Хуан Карлос испытывает известное беспокойство за свое будущее и предпринимает шаги, чтобы расширить число своих сторонников среди либералов и даже демократически настроенных кругов интеллигенции». Так, преемник в поисках поддержки в борьбе с консервативным Альфонсо де Бурбоном-и-Дампьером сблизился с реформаторами и умеренной оппозицией — не только по душевной склонности, но и из практических соображений.

От казни коммуниста до сближения с СССР

В разгар экономических реформ в Мадриде казнили члена ЦК компартии Испании Хулиана Гримау, который нелегально вернулся в страну. Гримау обвинили в преступлениях времен гражданской войны, когда он возглавлял политическую полицию республиканских властей в Барселоне и, по показаниям свидетелей, принимал участие в пытках и казнях не только националистов, но и политических конкурентов из числа левых.

После того как суд вынес Гримау смертный приговор, в мире развернулась кампания за его отмену. Испанские власти получили 800 000 телеграмм со всех концов света, на всех континентах прошли демонстрации у посольств Испании, от западных лидеров поступали личные просьбы заменить казнь тюрьмой, телеграммы отправили даже папа Иоанн XXIII и Никита Хрущев (впервые советский генсек вступил в прямой контакт с испанским диктатором). К удивлению Франко, среди участников кампании были и консервативные лидеры, которых он глубоко уважал, вроде британской королевы Елизаветы и французского президента Шарля де Голля.

Со времен преступлений Гримау прошло четверть века, и репрессии, которые устраивали побежденные республиканцы, в ретроспективе выглядели как сопротивление тирании. К тому же Вторая мировая война поставила воевавших против Франко на верную сторону истории. Мало кто на Западе отрицал, что Гримау был замешан в бессудных расправах, но казнь сколь угодно жестокого «чекиста» его бывшими противниками в гражданской войне, замешанными в не менее жестоких преступлениях, выглядела крайне несправедливой.

Заседание правительства под руководством Франко, прошедшее 19 февраля 1963 г., продолжалось десять часов. Министр иностранных дел Фернандо Кастиэлья, даром что бывший командующий «Голубой дивизии», советовал прислушаться к мировому общественному мнению, но Франко настоял на казни. Штатный отряд гражданской гвардии отказался стрелять, сославшись на устав, и генерал-капитану Мадрида пришлось набрать отряд добровольцев. Они нашлись.

Всего несколько лет спустя Франко уже не считал коммунистов главными врагами Испании, а Москва — испанский режим фашистским. Две стареющие автократии продемонстрировали абсолютно верное понимание современных реалий, когда перестали видеть друг в друге смертельную угрозу. Стимулом для смены режима и желанным примером для несогласных и в Испании, и в СССР были либеральные демократии Запада, а не альтернативный тоталитарный проект, правый или левый.

О восстановлении дипломатических отношений между Испанией и СССР, прерванных после падения республики, при жизни Франко не могло быть и речи. Но в 1967 г. Москва и Мадрид договорились открыть порты для судов обеих стран, а в 1969 г. в Мадриде появилось представительство Черноморской судоходной компании, политическая секция которого, возглавляемая профессиональным дипломатом Сергеем Богомоловым, де-факто стала мини-посольством СССР.

К началу 1970-х испанский бизнес искал новые возможности для развития, а обновленная бюрократия понимала: чтобы полностью снять международную изоляцию и стать «нормальной страной», нужно развивать отношения не только с Западом, но и с советским блоком, как это делают демократии Западной Европы. Даже президент США Никсон прилетел в Мадрид напрямую из Белграда, где правил красный маршал Тито, не делая разницы между ним и «белым» генералиссимусом Франко. При технократе из «Опус Деи» Лопесе Браво, который в «одноцветном» правительстве сменил пост министра промышленности на должность министра иностранных дел, Испания завязала отношения с ГДР, коммунистическим Китаем и самим Советским Союзом.

Москва тоже была заинтересована в осторожном возобновлении контактов. В 1960-х здесь начали осознавать, что плохо понимают современные Испанию и Португалию. После разрыва отношений советские дипломаты из МИД на Смоленской и могущественного международного отдела ЦК на Старой площади долго руководствовались простым подходом: при любой возможности обличать последние фашистские диктатуры Европы. В Москве на происходящее в Испании смотрели глазами испанских политических эмигрантов — республиканцев и коммунистов. Главным источником знаний были публикации в газете Mundo Obrero («Рабочий мир»), официальном органе Коммунистической партии Испании, звездным колумнистом которого была героиня гражданской войны сталинистка Долорес Ибаррури. Картина, которую рисовали эти публикации, не менялась десятилетиями: фашисты зверствуют, рабочие страдают, коммунисты борются, рано или поздно чаша народного терпения переполнится и режим падет.

К середине 1960-х в СССР оставалось около 4000 испанских эмигрантов, из них лишь несколько десятков активно занимались политикой, но вся советская дипломатическая и пропагандистская машина по инерции работала под их влиянием и в их интересах. В Москве начали этим тяготиться. Приближался физический конец Франко, а с ним так или иначе должны были произойти перемены — значит, нужно было лучше узнать реальную Испанию.

Ни в МИД, ни в ЦК КПСС в то время не было отдела, занимающегося Иберийским полуостровом. Специалистов по Испании и Португалии вообще было немного, в их роли выступали, кроме эмигрантов, отечественные специалисты по Латинской Америке. Таким молодым латиноамериканистом, переброшенным на испанское направление, был будущий министр иностранных дел России Игорь Иванов, который в начале 1970-х работал в относительно либеральном Институте мировой экономики и международных отношений. При Брежневе институт был одним из центров относительно свободного, не полностью догматического обсуждения мировых проблем. Когда в 1972 г. Испания и СССР решились повысить уровень отношений и обменяться торговыми миссиями, Иванова направили в Мадрид работать в торгпредстве. Дипломатическую секцию торгпредства возглавил тот же Сергей Богомолов, который до этого в ранге зампреда работал в представительстве Черноморской компании.

«Я уже был членом коммунистической партии, кое-что читал, и в моем восприятии я ехал в кровавую диктатуру, где людей сажают, расстреливают, вешают, — говорил в личном разговоре автору этой книги Игорь Иванов. — А приехал в нормальную европейскую страну. Выходишь в аэропорту и видишь обычных современных людей, современные машины». Консьерж дома, в котором молодому советскому дипломату сняли квартиру, за бокалом вина признался, что воевал в «Голубой дивизии», но сейчас ему стыдно и он прекрасного мнения о русских.

Советских дипломатов поражало, что к ним доброжелательно относятся и охотно идут на контакт с ними не только оппозиционеры и простые люди (хотя жители фашистского государства вроде бы должны таких контактов избегать), но и представители власти, в том числе самые высокопоставленные. Это происходило в те же годы, когда Евтушенко, находясь проездом в Испании, писал свое «может дорого стоить фраза». Он представлял себе местную диктатуру по советским шаблонам, а дипломаты сталкивались с иной реальностью.

Другим поводом для удивления стали встречи с оппозицией. Оппозиция была нелегальной, как бы в подполье, но ее видные представители ходили по улицам, преподавали в университетах, проводили публичные мероприятия. Советские дипломаты встречались в кафе с коммунистами, социалистами, лидерами независимых профсоюзов. Правда, за соседним столом, не слишком скрываясь, порой сидел наблюдатель, пряча за газетой внушительного размера диктофон. Супруга Игоря Иванова работала над диссертацией в Мадридском университете Комплутенсе у профессора-коммуниста Рамона Тамамеса, временно эмигрировавшего в США после участия в студенческом марше за демократию, а теперь вернувшегося.

Первой задачей советских дипломатов было установить контакты с представителями разных политических кругов и понять, что может произойти в Испании после ухода Франко. По словам Иванова, поначалу для Москвы это была миссия в тылу врага: «На месте нюхать, проверять, смотреть, куда склонится чаша весов — влево или вправо, кто будет преемником, согласится ли на преемника общество, что вероятнее — смена режима или его сохранение, как себя вести Советскому Союзу, когда в Испании начнется новый этап». Советские дипломаты встречались с западными коллегами и обсуждали статьи в официальной печати: правильно ли они прочли важную информацию между строк? У московских дипломатов было преимущество: богатый опыт чтения между строк советских газет.

Обнаружилось, что у последней фашистской диктатуры в Испании и развитой социалистической в СССР есть даже общие внешнеполитические интересы. В декабре 1973 г. замминистра иностранных дел СССР Алексей Манжуло принимал испанского системного либерала, финансиста и бывшего посла в США и Ватикане Антонио Гарригеса (запись беседы сохранилась в архиве МИД). Оба дипломата пришли к выводу, что сближению Москвы и Мадрида «может способствовать отношение Испании к недавним событиям на Ближнем Востоке». Ведь «Испания поддерживает хорошие отношения с арабскими странами и запретила США использовать базы на территории Испании для помощи Израилю». Под недавними событиями подразумевалась арабо-израильская «война Судного дня», в которой СССР был на стороне арабов.

У молодой советской дипломатической миссии не могло не возникнуть и технических трудностей. Это не было полноценное посольство, количество персонала было строго ограничено, а значит, нет техников, шифровальщиков, спецсвязи и в арендуемом здании не развернуть необходимое оборудование. Раз в месяц дипломаты ездили в советское посольство в Париж и оттуда отправляли телеграммы. Поначалу объем информации, которого в Москве ждали из Мадрида, был не очень велик и редких поездок в Париж хватало.

Глава 4

Поздняя осень

Декабрь 1970 г. Шесть лет до падения режима.

Рубеж 1960–1970-х можно считать началом транзита власти, каким его задумал Франко. Провести транзит по плану и сохранить в неприкосновенности свое наследие ему в итоге не удалось. И все же если бы в последний период жизни Франко не занялся через не хочу частичной деперсонализацией режима, отделением государства от себя лично, наращиванием институциональной мускулатуры — этими неприятными предсмертными хлопотами о собственном наследии, — переход к парламентскому строю наверняка был бы более трудным и беспорядочным, а может быть, и кровавым. Последнее наверняка произошло бы, если бы Франко вместо укрепления институтов режима боролся за удержание прежнего уровня личной власти, как делал португальский диктатор Салазар.

Укрепляя институты режима, призванные ограничить власть преемника, Франко любил повторять фразу «все схвачено, и схвачено на славу». В действительности связанные им институциональные узлы не спасли режим, и Франко, вероятно, отшатнулся бы в досаде и недоумении от той Испании, какой она стала вскоре после его смерти. Но нескольких вещей, которых он боялся больше всего, с ней не случилось: она осталась единой страной, не стала республикой, не подпала под влияние коммунистов и Москвы, обошлась без новой революции и гражданской войны.

Последний период правления Франко

Если условно разделить правление Франко на периоды, последний начался в 1969 г. В стране появился официальный преемник, будущий глава государства, принц Испании Хуан Карлос. Политический фаворит Франко адмирал Карреро Бланко стал вице-премьером с явной перспективой возглавить правительство, которое с каждым годом становилось все более самостоятельным.

Тогда же Франко позволил экспериментировать с выборами законодателей и, подписав органический закон, в принципе согласился с тем, что в стране возможно политическое разнообразие в виде объединений (ассоциаций) — разумеется, на платформе правящего Национального движения, рядовые республиканцы — участники гражданской войны были амнистированы. Предварительную цензуру отменили еще раньше, а очередной конфликт элит дал повод вновь омолодить правительство и почти полностью передать власть в руки технократов.

Однако этот условный последний период по части репрессий оказался более жестоким, чем предыдущее десятилетие. После 1960-х, когда благополучие граждан росло, режим смягчался, а Франко постепенно отходил от дел, многие ожидали, что в 1970-х либерализация ускорится, а вождь, возможно, передаст власть преемнику. Не произошло ни того, ни другого. На политические и экономические трудности государство ответило насилием в масштабах, про которые его граждане начали забывать, а Франко остался на посту до гроба.

Возможности догоняющего экономического роста исчерпывались по мере того, как Испания приближалась по уровню жизни к Западной Европе и переставала быть европейским третьим миром — развивающейся страной на развитом континенте. Экономический рост, а вместе с ним подъем уровня жизни, замедлился. Еще больше замедлил его мировой топливный кризис. Негласный договор режима с гражданами — политические свободы в обмен на благосостояние — зашел в тупик. Тогда же возродился баскский вооруженный сепаратизм. Он нанес удар по связке между автократией и безопасностью, уже закрепившейся было в умах жителей страны. Диктатура перестала выглядеть гарантом мира и стабильности и стала источником проблем, создающих опасность для жизни всех граждан, начиная со слуг режима.

Предчувствие скорого ухода вождя заставило оппозицию действовать смелее. Ей нужно было напомнить обществу о себе, чтобы люди узнали и приняли во внимание ее видение будущего страны. В ответ активизировались реакционеры. Борьба между ретроградами и реформаторами внутри государственного аппарата тоже обострилась. Режим Франко испытывал те же перегрузки, что и любая власть, столкнувшаяся со стагнацией.

Чтобы сохранять текущий уровень поддержки во время замедления экономического роста, приходится двигаться быстрее. Остается ответить на вопрос куда. Реакционная часть истеблишмента считала, что надо вернуться назад, к более суровым временам патриотической мобилизации против внешних и внутренних врагов. Реформаторские круги, напротив, придерживались мнения, что надо двигаться в сторону политической либерализации: только так можно удержать элиту режима на плаву и сохранить поддержку граждан. Одни предлагали превратить страну в утес посреди бурного моря, другие — в корабль. Дряхлеющий Франко словно бы замер в нерешительности. Он явно не был готов инвестировать свой тающий политический вес в новые реформы — наоборот, перед приближающимся уходом он был озабочен тем, чтобы созданная им система пережила его.

Испанские университеты находились под сильным впечатлением от французских событий 1968 г. В январе 1969 г. Энрике Руано, студент юрфака Мадридского университета Комплутенсе, задержанный за распространение брошюр запрещенных независимых профсоюзов, выбросился с седьмого этажа здания испанской политической полиции. Доказывая, что это было именно самоубийство, власти опубликовали отрывки из дневников погибшего, где встречались суицидальные мысли. Друзья Энрике Руано и его товарищи по романтической подпольной организации «Народный освободительный фронт» настаивали, что это было убийство и Энрике выбросили из окна сотрудники спецслужб. Начались беспорядки в университетах, в Барселоне был сожжен испанский флаг.

В ответ на волну студенческих и рабочих протестных акций и вооруженных выступлений баскских националистов Франко объявил чрезвычайное положение и приостановил действие прав, которые только что дал жителям органический закон. Во Франции 1968 г. закончился отставкой могущественного де Голля, и Франко не хотел, чтобы в Испании похожим образом завершился 1969-й. Глава режима дал понять: граждане могут получить права сверху, по милости власти, но лишатся даже тех прав, что имеют, если попытаются расширить их сами при помощи протестов.

«Бункер», семья и фалангисты поддержали режим чрезвычайного положения, но Карреро Бланко и технократы добились его быстрой отмены, опасаясь, что это сорвет «операцию "Принц"» и задержит провозглашение Хуана Карлоса преемником. Их поддержал министр информации и туризма Фрага, который в вопросе будущего устройства режима перешел на сторону технократов. Он объяснял Франко, что туристы не поедут в страну, в которой действуют законы военного времени, туристический сезон будет сорван и пополнения казны не будет.

Франко прислушался к его доводам, но не отказался от мысли приостанавливать действие своей полуконституции, когда понадобится. Теперь он объявлял ЧП на отдельных территориях — чаще всего в провинциях басков. Это давало возможность проводить обыски, задержания и суды без предписанных законами формальностей.

Рубеж 1960–1970-х в Испании выглядел как странная череда репрессий и послаблений. Общество, а вместе с ним власть, уже не было готово к массовым жестоким наказаниям. Послабления злили реакционеров, а бессистемность репрессий возмущала граждан.

Возвращение сепаратизма

Для патриотической мобилизации пригодилась бы новая война, которой, казалось, неоткуда взяться. В бывшей республиканской оппозиции даже коммунисты официально отказались от вооруженной борьбы и объявили, что смена режима будет исключительно мирной. И тут в конце 1960-х вернулась эпоха вооруженного баскского сепаратизма, которая закончится только в новом, XXI в.

В 1967 г. националистическая группировка ЭТА перешла к террористической войне. Это было настолько кстати для сторонников патриотической мобилизации во власти, что появившиеся тогда версии о связи баскских радикалов с реакционерами в рядах режима не исчезают по сию пору. Но были между ними отдельные случаи «взаимопомощи» или нет, у возрождения баскского сепаратизма имелись свои корни.

Ускоренное промышленное развитие баскских провинций привело к изменению их этнического состава, и националисты боялись, что баски останутся в родных краях в меньшинстве, а репрессивное языковое законодательство, отсутствие преподавания и вещания на местном языке делали эту ситуацию особенно опасной. Кроме того, рубеж 1960–1970-х — время активизации ультралевых и националистических групп от «Красных бригад» до боевиков Ольстера по всей Европе.

Лучшее доказательство, что война баскских радикалов против Испании — не проект реакционных франкистов, — то, что она продлилась гораздо дольше, чем диктатура Франко. Война тянулась долго потому, что огромная часть баскского общества поддерживала насильственные методы борьбы. Этаррес (члены ЭТА) убивали полицейских и жандармов, военных и гражданских чиновников, а заодно басков из числа «коллаборационистов», облагали бизнес «революционным налогом», нападали на собственников предприятий, на которых бастовали рабочие, — демонстрировали, что ведут не только национальную, но и классовую войну. И все это происходило не только при диктатуре, но и при переходе к демократии и при самой демократии.

Как обычно, даже во время прицельных атак страдали случайные люди, а иногда нападениям сознательно подвергались туристические и гражданские объекты. Тем не менее в поздние годы диктатуры часть оппозиции какое-то время видела в радикальных басках тактических союзников в борьбе с режимом. Даже те, кто был против насилия, боялись оттолкнуть всех басков, осудив террористов, выступавших от имени своего народа. Со временем пути испанцев, которые хотели демократии, и радикальных басков, требовавших независимости, разошлись.

Баскское националистическое движение постоянно разделялось и перегруппировывалось, дробилось на фракции более миролюбивые и воинственные. Всякий раз, когда одна часть баскских националистов переходила к легальной борьбе, другая обвиняла бывших соратников в предательстве. Со временем воинственных националистов остудило постепенно нараставшее отвращение к насилию самого баскского общества. Действия ЭТА оттолкнули даже тех испанцев, которые стремились не к мягкому транзиту власти, а к жесткому краху режима.

И все же этаррес внесли свой вклад в общее настроение конца эпохи Франко. Теракты ЭТА помогли разорвать в умах испанцев связь между отсутствием свободы, с одной стороны, и порядком и спокойствием — с другой. Диктатура больше не гарантировала безопасность. Так что как бы ни пытались сторонники ужесточения диктатуры извлечь из баскского террора пользу, вреда он им принес больше.

Те из оппозиционеров, кто был рад, что террористы бьют по франкистский стабильности, совершили ошибку и тоже создали долгосрочную проблему. Отказываясь осудить насилие в отношении главных хранителей режима — силовиков, оппозиционеры превращали их в сплоченный коллектив противников демократических реформ, питали антидемократический скепсис людей в погонах, сопротивление которых станет главной проблемой демократического транзита.

Столкнувшись с вооруженным вызовом, власть вознамерилась показать, что еще способна железной рукой наводить порядок. В декабре 1970 г. начался Бургосский процесс. Среди 16 обвиняемых баскских боевиков и их сообщников оказались двое священников. По этой причине апостольский администратор Бильбао при поддержке Ватикана добился открытых судебных слушаний.

В присутствии публики и журналистов глава трибунала полковник Мануэль Ордовас выслушал рассказы обвиняемых о пытках во время следствия и о том, что баскские провинции — это территория беззакония и полицейского произвола. Заседания по делу тут же закрыли, но опубликованные прессой показания и смертный приговор шести обвиняемым привели в смятение Испанию и мировое сообщество. Намечалась первая после расстрела коммуниста Гримау в 1963 г. политическая казнь в Испании, да еще и групповая. Приговор стал поводом для шумной протестной кампании за рубежом.

Франко, как всегда в таких случаях, в ответ организовал демонстрацию народной поддержки. Он собрал огромный патриотический митинг у королевского дворца на площади Ориенте. Толпа выкрикивала его имя, зиговала и пела фалангистский гимн. Однако технократы убедили его, что казнь помешает движению в сторону европейской интеграции, и Франко лично заменил смертные приговоры тюрьмой. Только после этого министру иностранных дел Лопесу Браво удалось подписать торговое соглашение с ЕЭС.

Национальные чувства каталонцев проявлялись более сдержанно, чем басков. В 1971 г. на неофициальной, но весьма представительной Ассамблее Каталонии собралось 300 делегатов, представляющих разные классы и политические взгляды. В кастильских регионах Испании классовый инстинкт все еще удерживал буржуазию от прямого сотрудничества с левыми оппозиционерами, в Стране Басков революционная идеология вела боевиков-националистов на борьбу против своей же буржуазии. В Каталонии национализм не принял радикальных форм и местные левые сравнительно мирно сошлись с местной буржуазией на националистической почве.

Церковь отстраняется от диктаторов

Как поведет себя будущий король после смерти вождя, оставалось только гадать, зато католическая церковь начала отдаляться от Франко при его жизни. Франко считал себя преданным сыном церкви и одновременно ее покровителем: он спас ее от коммунистов и анархистов, когда счет христианским мученикам в Испании, как в императорском Риме или большевистской России, шел на тысячи. Два с лишним десятилетия, с 1930-х по 1950-е, католическая церковь была одной из опор и привилегированных корпораций режима. Но в 1960–1970-х церковь начала дистанцироваться от диктатур по всему миру. Она больше не желала связывать свой авторитет с диктаторами каких-либо стран, понимая, что они не вечны, а церкви предстоит иметь дело с народами этих стран при любых режимах.

Еще в первой половине 1950-х консервативные иерархи выступали критиками Франко справа — обличали военно-экономический пакт с Америкой как продажу католической идентичности Испании за протестантские доллары. После одной из проповедей Сегуры-и-Саэнса, ультраконсервативного кардинала Севильи, разгоряченные прихожане попытались сжечь местную протестантскую церковь, и это был не единственный случай преследования протестантов в Испании. Тогдашний президент США Гарри Трумэн был в ярости. Но теперь Франко столкнулся с церковной критикой с неожиданной стороны.

В 1958 г. умер папа Пий XII, вступивший на престол в 1939 г. Избрание Иоанна XXIII, имеющего более либеральные взгляды, открыло для католической церкви новую эпоху. Почти одновременно с этим в 1957 г. образовалось Европейское экономическое сообщество — общий рынок, предшественник Европейского союза. Иоанн XXIII созвал Второй Ватиканский собор, который завершился самыми масштабными реформами в католической церкви за много столетий.

В церквях начали проводить службу на современных языках вместо латыни, священники переоблачились из шитых золотом риз в скромные одеяния и на время службы вместе с престолом повернулись лицом к пастве. Провозглашенное Ватиканом aggiornamento — политика открытости церкви навстречу новым веяниям — касалось свободы совести, убеждений, политической деятельности и даже творчества.

Иоанн XXIII умер, не успев завершить реформы, его дело продолжил Павел VI, разделявший убеждения предшественника. Он прожил достаточно долго, до 1978 г., и довел реформы до конца. «Aджорнаменто» привело к тому, что церковь приняла демократии западного типа за норму, а авторитарные режимы, даже консервативные и религиозные, стала считать отклонениями.

Первый год понтификата Иоанна XXIII совпал со скандальными португальскими выборами 1958 г. и изгнанием оппозиционного кандидата генерала Делгаду. Архиепископ города Порту Антониу Феррейра Гомиш тогда же написал Салазару письмо с требованием политических реформ. Дерзкого архипастыря, возвращавшегося из поездки в Рим, развернули на границе. Архиепископ «северной столицы» Португалии, не покидая формально своей кафедры, стал политическим эмигрантом в стране, власти которой официально провозглашали себя защитниками веры.

Салазар был задет и разозлен: он спас церковь от унижений антиклерикальных властей португальской республики и поднял до мирового значения провинциальный экстатический культ явления Богоматери в Фатиме. Скромная провинция на радость Ватикану стала центром всемирного католического паломничества, а ее название вошло в пропагандистскую формулу португальского режима из «трех Ф». Фатима представляла в этой триаде религиозность португальцев, второе «Ф» — футбол — означало народность в ее современной форме, а третье — грустные романсы фаду — в традиционной. Когда в африканских колониях Португалии начались войны с повстанцами, церковь раскололась и по африканскому вопросу. Во многих храмах начали служить молебны о мире, которые власть во время войны рассматривала как предательство. За антивоенные взгляды уволили несколько епископов и священников, были и аресты клириков и прихожан.

В это же время в Испании множатся храмы, в которых в духе Второго Ватиканского собора начинают проводить службы не только на кастильском языке, но и на пораженных в правах баскском и каталанском языках, использовать элементы региональной музыкальный культуры, вроде фламенко, или современную молодежную музыку. Парадокс времени заключается в том, что одним реформаторам оказались не по душе реформы других. Технократы из «Опус Деи» настороженно отнеслись к ватиканской перезагрузке. Один из них, знаменитый министр торговли Альберто Ульястрес, даже выступил с открытой критикой новшеств Второго Ватиканского собора.

Чтобы не утратить влияние на рабочих, церковь стала развивать собственные профсоюзные организации. Окормлявшие их священники часто принимали сторону рабочих в конфликтах с властью. В Каталонии и особенно в Стране Басков священство проникалось националистическими настроениями паствы, из рядов которой оно часто и происходило. Новое поколение священников, как и бюрократов, не участвовало в гражданской войне и не представляло какую-либо из воевавших сторон. В 1968 г. Епископская конференция Испании осудила официальные вертикальные профсоюзы, подчиненные партии власти, и призвала к легализации независимых профессиональных объединений. Опрос 18 000 испанских священников, проведенный в 1969 г., показал, что четверть из них считали себя социалистами и только 2,5% — фалангистами.

Конкордат с Ватиканом, заключенный в 1953 г., был одной из тех внешнеполитических побед Франко, которыми он гордился, но переговоры 1969 г. о продлении конкордата зашли в тупик: Франко не хотел лишаться королевской привилегии утверждать епископов и при этом все чаще отказывался одобрять назначение на испанские кафедры клириков, отстаивающих права граждан. Используя пункт конкордата о том, что вспомогательные викарные епископы не нуждаются в утверждении главой государства, Ватикан в обход Франко назначал своих викариев или временных местоблюстителей кафедр. Во время уличных протестов храмы и монастыри все чаще становились убежищами для тех, кого преследовала полиция, а священники — объектом полицейских репрессий.

Церковь открыто отозвала моральную легитимацию, которую давала режиму Франко с 1930-х. Публичного покаяния от испанского лидера она не требовала, но и свое благословение с него сняла. Официально Испания Франко считалась католическим государством, национальный католицизм был одним из пунктов его государственной идеологии, и размолвка с церковью ставила режим в неудобное положение.

В 1971 г. Испания отпраздновала 35 лет власти Франко. Официальный лозунг юбилея звучал бодро и максимально неопределенно: Esta vez porque si! («Просто потому что да!»). Но лозунги в почти миллионной толпе на патриотическом митинге в честь очередного юбилея выдавали противоречия в рядах сторонников режима: Falanga si Movimiento no! («Фаланге — да, Движению — нет!») или Ni rojos, ni Rey, ni Opus Dei! («Ни красных, ни короля, ни "Опус Деи"!»).

В этот юбилейный год умер консервативный архиепископ Мадрида, и Ватикан назначил на освободившуюся кафедру кардинала Висенте Энрике-и-Таранкона, участника Второго Ватиканского собора. Тот был известен своими христианско-демократическими взглядами и заступничеством за гонимых. Национальная епископальная конференция, которая избрала его своим главой, объявила, что исключает церковь из числа победителей в гражданской войне, и принесла покаяние за то, что церковь не смогла в той войне стать миротворцем. С этого момента в глазах реакционеров столичный архиепископ из подозрительного либерала превратился в настоящего врага.

Множество консервативных клириков продолжали поддерживать режим, но в целом его отношения с церковью разладились. В городе Самора на северо-западе Кастилии даже завели специальную тюрьму для лиц духовного звания, в которой содержалось больше сотни заключенных. В официально католической Испании арестованных священнослужителей теперь было больше, чем в коммунистических странах Восточной Европы. Разумеется, священников на душу населения здесь тоже было больше.

Самая громкая ссора с церковью произошла под самый конец правления Франко. Правительство решило выслать из страны епископа Бильбао Антонио Аньовероса Атауна, который отстаивал национальные права басков. В Бильбао уже отправили за ним военный самолет. Архиепископ Мадрида Энрике-и-Таранкон пригрозил членам правительства, словно средневековым вельможам, отлучением от причастия, если высылка состоится. В ответ правительство направило ему ноту с предупреждением, что в этом случае разорвет дипломатические отношения с Ватиканом и вышлет папского нунция.

Франко, опасаясь полного развала конкордата и того, что чиновники его правительства останутся без причастия, отказался от высылки. Вместо этого Аньоверос приехал на епископскую конференцию в Мадрид и сделал в присутствии коллег примирительное заявление — это было частью компромисса, достигнутого властью и церковью. Все заметили, что в Мадриде монсиньор Аньоверос расхаживал в баскском берете. Одновременно по государственному телевидению шел англо-американский исторический фильм «Бекет» о противостоянии хорошего епископа и плохого короля. Охранители были разгневаны поведением церкви и государственного ТВ.

Карреро Бланко во главе правительства. Процесс 1001

Болезнь Паркинсона и другие недуги Франко прогрессировали, и в июне 1973 г. он сделал еще один шаг в сторону передачи власти и укрепления институтов. Впервые за почти четыре десятилетия он перестал совмещать посты главы государства и правительства, и его ближайший соратник, адмирал Луис Карреро Бланко, из вице-премьера превратился в премьер-министра. Карреро покровительствовал технократам-реформаторам и был причастен к смене экономической модели страны, теперь ему приходится думать, что делать с гражданами, которых все меньше интересовало сохранение политического режима.

К началу 1970-х вертикальные профсоюзы окончательно уступили контроль над рабочим движением нелегальным независимым профсоюзам. На профсоюзных выборах рабочие стали избирать в официальные профкомы представителей неофициальных профсоюзов. Работодатели все чаще предпочитали иметь дело не с номинальными, а с реальными рабочими лидерами, а бо́льшая часть церкви перешла на сторону рабочих. Дошло до того, что собрания независимых профсоюзов, иногда с сотнями участников, проходили в храмах, а их активисты, скрываясь от полиции, жили в монастырях. В июне 1972 г. в монастыре под Мадридом полиция задержала десятерых руководителей нелегальных «рабочих комиссий», один из задержанных профсоюзных активистов был священником.

Незадолго до этого во время разгона первомайской демонстрации, организованной нелегальными профсоюзами, убит полицейский. Консерваторы требуют навести порядок. Карреро Бланко набирает кабинет министров, который отвечает задаче наведения порядка, а не реформ. В нем меньше технократов-реформаторов и больше сторонников жесткой линии, чем в последнем правительстве под руководством самого Франко. Зато у этого кабинета есть одна особенность: практически все министры, как и сам Карреро Бланко, сторонники Хуана Карлоса как будущего главы государства. Разве что на ключевой пост министра внутренних дел семье удается протащить Карлоса Ариаса Наварро: он противник Хуана Карлоса, зато дружен с Кармен Поло, супругой Франко. Он единственный прямой назначенец Франко в правительстве Карреро.

Тремя годами ранее власть пыталась преподать урок баскским националистам на суде в Бургосе, теперь громкий процесс затеян, чтобы показать рабочим лидерам: цена нелегальной профсоюзной деятельности остается высокой. Арестованных профсоюзных активистов после года предварительного заключения судят в Мадриде, им грозят большие тюремные сроки. Открытие процесса назначено на 20 декабря 1973 г., в тот же день Карреро Бланко на заседании кабинета собирается представить программный документ, обосновывающий возвращение к жестким авторитарным методам прежних времен. В документе фигурирует и «осажденная крепость», и полный запрет враждебных идеологий, и даже утверждается, что чуждая идеология может распространяться через музыку и танец, и поэтому телевидение должно показывать настоящих мужчин, а не длинноволосых существ неопределенного пола.

Перед заседанием правительства Карреро едет причаститься в иезуитскую церковь св. Франсиско Борха. Он делает это каждый день по дороге на работу и вопреки рекомендациям министерства внутренних дел не меняет маршрут и время этой ежедневной поездки. В 9:36 утра под машиной премьер-министра взрывается часть улицы, названной в честь художника XVII в. Клаудио Коэльо. Взрыв огромной силы подбрасывает «додж» испанской сборки на 20 м и перекидывает через крышу пятиэтажного монастырского здания во внутренний двор (своеобразный посмертный постриг политика-католика), так что полиция не сразу находит автомобиль.

На месте взрыва глубокая воронка моментально заполняется водой из разорванных труб. Соседи и хозяева припаркованных рядом автомобилей рассказывают репортерам о своем везении, ведь они могли тоже пострадать. Баски-террористы из ЭТА готовили операцию «Людоед» пять месяцев: арендовали подвал, рыли туннель под улицей, закладывали десятки килограммов украденной на военном складе взрывчатки. «Это не могло остаться незамеченным, но их не остановили», — рассуждают конспирологи.

Министры съезжаются на утреннее заседание правительства к 10:30, и большинство только там узнает о смерти премьера. Министр внутренних дел Ариас Наварро едет к Франко за инструкциями, радио и телевидение передают классическую музыку, улицы пустеют. Испанцы встревожены: что это — война, смерть Франко, переворот? В первых сообщениях о смерти Карреро Бланко не названа ее причина, но правда распространяется быстро: это теракт. Ультраправые собираются на митинг перед Дворцом правосудия, где идет процесс над профсоюзными лидерами, и требуют мести и введения военного положения. Оппозиционеры уверены: грядет «ночь длинных ножей».

Близкий к «бункеру» командующий Гражданской гвардией генерал Иньеста Кано рассылает по стране приказ открывать огонь по демонстрантам и «подрывным элементам». Заместитель Карреро, наставник Хуана Карлоса Торкуато Фернандес-Миранда, вместе с главами других силовых ведомств заставляет Кано отменить несогласованный приказ и помещает главу жандармов под домашний арест.

Посольства США и стран Европы дают понять, что не хотят насилия и мести по отношению к оппозиции, и получают соответствующие заверения испанских властей. Генсек запрещенной компартии Сантьяго Каррильо, живущий в эмиграции во Франции, с удивлением принимает звонок из Мадрида «от имени главы государства». На том конце провода, во-первых, хотят услышать, что коммунисты не поддерживают терроризм, во-вторых, успокаивают: «ночи длинных ножей» не будет.

Только после полуночи правительство сообщает испанцам о теракте. Перед нацией выступает Фернандес-Миранда: «Наша боль не смутит нашего спокойствия. Мы забыли войну, чтобы строить мир, но мы не забыли и не забудем нашу победу». На похороны Карреро Бланко прилетает вице-президент США Джеральд Форд, который вскоре станет президентом.

Всерьез обсуждается вопрос, может ли отпевать покойного мадридский архиепископ Висенте Энрике-и-Таранкон, ведь он сочувствует врагам отечества. Презрев угрозы реакционной части режима, епископ твердо решает лично отслужить панихиду. Во время похоронной процессии с гробом на лафете ультраправые встречают появление главы столичной церкви неодобрительным гулом и выкриками: «Власть — армии!». Архиепископ невозмутимо движется за гробом. В толпе выделяется высокая, на голову выше остальных, прямая, будто шпагу проглотила, фигура принца Хуана Карлоса в шинели — идеальная мишень. На чрезвычайном заседании правительства в день похорон многие видят, как Франко плачет: «Обрезали последнюю нить, которая связывала меня с жизнью». Все это происходит в канун Рождества.

Нет худа без добра

Все ждут, что новым премьером будет Фернандес-Миранда или кто-то из технократов-тяжеловесов, например Лопес Браво, занимающий пост министра иностранных дел. Внезапно Франко назначает главой правительства министра внутренних дел, друга своей жены Карлоса Ариаса Наварро, невыразительного старичка с полковничьими усиками щеточкой. Сторонники перемен потрясены. Ариас Наварро — старорежимный франкист. К тому же он — министр внутренних дел, который не уберег Карреро Бланко от террористов. Государственные медиа стараются смягчить негативное впечатление от назначения, подчеркивая: зато это первый гражданский премьер-министр Испании при Франко.

Назначение Ариаса Наварро на пост премьер-министра — первое серьезное кадровое решение, которое Франко принимает не самостоятельно. Состарившийся лидер потерял свою главную опору последних десятилетий в лице Карреро Бланко и теперь еще сильнее подвержен влиянию «кухонного кабинета» — собственной семьи, которая все больше озабочена вопросами своей безопасности, статуса и власти, когда Франко не станет.

Любой кабинет министров теперь может стать первым после смерти Франко. Ни Хуан Карлос, ни его кандидаты (он предлагает Фрагу или Миранду), ни даже кандидаты самого Франко не кажутся семье способными обеспечить ей гарантии безопасности и сохранения статуса. Другое дело — Ариас, конфидент жены вождя, добрый приятель лидеров «бункера» и настоящий сторонник жесткой линии. Только что враги убили премьера, тут не до либерализма. Первый кандидат семьи вообще лидер «бункера» Хирон, но все понимают, что более прагматичная фракция во власти костьми ляжет, но его не пропустит. Чтобы протолкнуть Ариаса на премьерский пост, семья организует целую домашнюю спецоперацию.

Любой кабинет теперь может стать и первым кабинетом Хуана Карлоса, но пока с ним советуются в последний момент и только для галочки. Смерть Карреро Бланко, руководителя «операции "Принц"», возрождает надежды семьи на то, что можно поменять преемника и вместо Хуана Карлоса сделать им его кузена Альфонсо де Бурбона-и-Дампьера, мужа внучки Франко, который теперь живет во дворце Эль-Пардо и является неотъемлемой частью дворцовой клики.

У гибели Карреро Бланко есть одно важное последствие. Одряхлевший Франко собрался было в ближайшее время передать пост главы государства преемнику, как передал только что пост главы правительства, но теперь вопрос вновь отложен: уйти после теракта означает проявить слабость, и кто без Карреро Бланко будет опекать нового главу государства и следить за политической линией?

В традиционном новогоднем обращении («Внимание, испанцы! Говорит глава государства!») Франко произносит загадочную фразу: «Нет такого зла, которое не обратилось бы во благо». Нет худа без добра. Это единственная фраза, вписанная рукой Франко перед выступлением в текст, напечатанный спичрайтерами. Вся страна обсуждает, что он имеет в виду. После трансляции обращения начинается ночной новогодний концерт. Эстрадный ансамбль, выглядящий как слишком хорошо выглаженная, причесанная и избыточно посыпанная блестками ABBA, исполняет шлягер «Жизнь продолжается».

Ариас формирует новое правительство, не советуясь с Хуаном Карлосом. Он лишь наносит официальному преемнику сухой протокольный визит. Всем ясно, что новый премьер намерен держать принца в стороне от реальной политики. Может быть, своей загадочной новогодней фразой Франко хотел сказать, что теперь, без Карреро, схему преемничества можно переиграть? Или имел в виду, что теперь, когда «Опус Деи» осталась без покровительства Карреро Бланко, можно избавиться от ее засилья в кабинете министров и вообще закрыть период технократической оттепели, которую сейчас, когда страна идет вразнос и началась война с сепаратистами, многие считают ошибкой? Или что Карреро был не тем человеком, который справился бы с задачей сохранения режима, когда преемник Франко получит власть?

В кабинете Ариаса на важных постах нет союзников Хуана Карлоса. Впервые с конца 1950-х в правительстве отсутствует Лопес Родо — ключевая фигура экономических реформ. После поста министра иностранных дел, который он едва успел занять, Родо едет послом в Австрию — несоразмерное и унизительное назначение при той политической роли, которую он играл в последние годы. Нет в правительстве и Фернандес-Миранды, наставника принца, который в предыдущие четыре года работал на посту министра-секретаря правящей партии.

Дух 12 февраля. Консерватор оборачивается либералом

Незадолго до этих событий группа реформаторски настроенных интеллектуалов и функционеров начинает публиковать в католическом журнале Ya статьи под коллективным псевдонимом Tacito. Испанский «Тацит» пишет о том, что революционный переход власти в руки оппозиции невозможен, но и продолжение режима без изменений тоже немыслимо. Значит, нужна плавная трансформация. Идея многим импонирует: испанцы помнят гражданскую войну, боятся новых потрясений, а после десятилетия экономического чуда им есть что терять.

К удивлению «бункера», правительство Ариаса более сбалансировано, чем можно было ожидать: в нем есть пара либеральных министров, а на вторых и третьих ролях — представители группы «Тацит», авторов статей в журнале Ya. К балансу Ариаса, как и самого Франко, подталкивает логика удержания власти.

12 февраля 1974 г. премьер Ариас произносит в кортесах неожиданно либеральную речь. Он говорит, что груз политического обновления не может лежать на плечах одного человека — «нашего лидера», что пришло время, когда единство страны должно выражаться не в подчинении граждан власти, а в их участии в политике, и предлагает узаконить политические объединения, вернуть выборы мэров городов и увеличить долю избранных гражданами законодателей с тогдашних 17 до 35%.

Некоторые фразы из речи Ариаса становятся крылатыми: «наша цель — складывать, а не вычитать», «нужно учитывать мнения, а не принуждать к ним», следует «объединять силы, а не распылять». После этой речи журналисты начинают писать о «духе 12 февраля», имея в виду надежды на либеральный поворот режима при новом премьере. В подготовке речи участвовала группа «Тацит». «Бункер», который считал Ариаса своим, теперь видит в нем чуть ли не предателя. Семья тоже встревожена: выяснилось, что недостаточно назначить охранителя главой правительства.

От премьер-министра, сменившего Франко на этом посту, ждут действий. Карреро Бланко пробыл премьером слишком недолго и не успел представить свою демоверсию Испании после Франко, значит, очередь следующего. Ариас противопоставлял себя сторонникам Хуана Карлоса (февральскую речь он тоже произнес без ведома официального преемника), теперь ему надо продемонстрировать визионерство, энергию, показать, что он не просто консерватор и бывший силовик у власти (глава Генерального управления безопасности, потом назначенный мэр Мадрида, министр МВД, в давнем прошлом — жестокий усмиритель республиканской Малаги), а современный политик, способный показать, куда и как двигаться. В «перезревших» режимах что ни затевай, получается попытка реформ: сам Франко через это проходил.

Иллюстрируя либеральный «дух 12 февраля», из эмиграции возвращается живой классик испанской литературы республиканский писатель Рамон Хосе Сендер, который покинул родину в 1936 г. Он готов преподавать в университете, если ему разрешат говорить то, что он думает.

Королевский театр открывает сезон пьесой 1926 г. «Тиран Бандерас» Рамона Валье-Инклана о крахе жестокого диктаторского режима. «Речь идет о латиноамериканской диктатуре», — на всякий случай уточняет государственная пресса.

Возвращение Луиса Бунюэля в официальную испанскую культуру закончилось скандалом с фильмом «Виридиана». Теперь его сын Хуан Луис приступает в Мадриде к съемкам фильма «Женщина в красных сапогах» с Катрин Денев в главной роли и с ненавистными Франко эротическими сценами.

Четвертый год подряд в курортном Ситжесе проходит Международный фестиваль фильмов ужасов и фантастики. Всемирно известный испанский танцор Антонио Гадес, директор собственного танцевального театра, во время съемок фильма «Треуголка» обвинен в богохульстве и приговорен к двум месяцам тюрьмы. Через две недели Франко лично помилует артиста при условии, что тот на камеру попросит прощения у образа Богородицы.

Фундаментальное когда-то деление на победителей и побежденных значит все меньше. В 1974 и 1975 гг. в Испании празднуют столетие двух больших поэтов — братьев Мануэля и Антонио Мачадо. Первый принял режим Франко, второй бежал от него и умер вскоре после падения республики. Теперь юбилеи обоих отмечают официально. Произведения расстрелянного националистами поэта Федерико Гарсиа Лорки давно вернулись на испанскую сцену и в книжные магазины. Не печатают лишь его гомоэротические «Сонеты темной любви», но против их публикации не только государство, но и семья гения.

Дальнейшее премьерство Ариаса развивается как два параллельных процесса: осторожной либерализации режима и жестокой борьбы с теми, кого «демократия с прилагательными» — особая, национальная форма суверенной демократии — не устраивает. Ариас мечется между собственными консервативными инстинктами и необходимостью завоевать симпатии граждан, сохранить баланс элит, угодить Франко. Тот не в восторге и переспрашивает у близких: что это за «дух 12 февраля», разве дата основания режима — не 18 июля?

Одновременно с либеральными экзерсисами Ариаса Франко четко обозначает рубежи, с которых не намерен отступать. Он утверждает смертный приговор двум ультралевым боевикам: потомственному республиканцу Сальвадору Пуч Антику и восточному немцу Георгу Михаэлю Вельцелю, который при аресте назвал себя поляком Хайнцем Чесом и осужден под этим фальшивым именем. Оба виновны в гибели полицейских. Просьбы Ватикана, иностранных лидеров и послов не помогают: обоих казнят старинным испанским способом при помощи гарроты — металлического обруча с винтом, ломающим шейные позвонки. Государственная пресса уверяет, что гаррота гуманней электрического стула, виселицы и гильотины, используемых в западных демократиях.

Меньше чем через два месяца после казни и всего через три после либеральной программной речи премьер-министра Ариаса охранители получают важное, как им кажется, доказательство того, что с врагами режима нельзя церемониться. В апреле 1974 г. группа офицеров среднего звена и левых взглядов при поддержке столичной толпы свергает правительство в соседней Португалии. Антикоммунистический режим-близнец, построенный на идеях особого пути, традиционных ценностей и на критике либерализма, правил в Лиссабоне с 1933 г., но рассыпается за один день.

Министр печати Пио Кабанильяс, главный либерал в правительстве Ариаса, шлет в Лиссабон съемочную группу. Репортаж не пускают в эфир, но тысячи испанцев сами отправляются в Лиссабон посмотреть на революцию, побыть в ликующей толпе, подышать воздухом внезапной свободы. С ними едут агенты испанских спецслужб и добровольные соглядатаи ультраправых — изучать, как в случае чего бороться с такой напастью. Отец Хуана Карлоса дон Хуан по-прежнему живет в Португалии: он поддержал революцию и гордится дружбой с генералом Спинолой, который стал президентом после свержения диктатуры.

Летом того же года после неудачной попытки аннексировать Кипр пала хунта «черных полковников», которая с 1967 г. правила Грецией. В некоммунистической части Европы Франко остается единственным диктатором.

Трудно быть преемником. Крах марселистской весны

Португальская революция — пример того, что преемнику труднее удержать власть, чем основателю режима. Она же — наглядная иллюстрация того, что действия преемника общество сравнивает не с прошлым, а с воображаемым будущим. Более либеральному, чем основатель режима, преемнику кажется, что он принес в страну свободу, а настроенной на перемены части общества — что он последнее препятствие на пути к ней. Наконец, правление Каэтану демонстрирует, что личные достоинства лидера совершенно необязательно должны вылиться в преимущества его правления.

Новый лидер Португалии профессор Марселу Каэтану был намного либеральнее Салазара и искренне хотел, чтобы португальцы жили в более свободной стране. Он был лучше образован и тоньше воспитан, чем совершившие апрельскую «революцию гвоздик» капитаны. Однако для демонтажа диктатуры ему не хватило тех самых свойств, какие Салазар проявил при ее строительстве. Каэтану не желал быть авторитарным. Он хотел, чтобы перемены родились из консенсуса между реформаторами и консерваторами, европеистами и африканистами, но волк никак не ложился с ягненком гарроты — металлического обруча с винтом, ломающим шейные позвонки. Государственная пресса уверяет, что гаррота гуманней электрического стула, виселицы и гильотины и достичь идиллии не удавалось.

В результате страна оставалась диктатурой, хоть и менее жестокой, чем раньше, и продолжала вести колониальные войны. Вдобавок Каэтану сам не понимал, как далеко он готов зайти на пути трансформации режима, и избегал ответа на два проклятых вопроса: готов ли он легализовать запрещенную оппозицию и уступить власть на выборах. Он хотел дать португальцам столько свободы, сколько они смогут переварить, но мерил на глазок и в действительности был готов дать ее столько, сколько мог переварить сам.

Все ожидали, что после смерти Салазара Каэтану осмелеет, перемены ускорятся и «весна» перейдет в «лето». Произошло обратное. Каэтану словно оробел, оставшись единоличным главой режима, зато собрались с духом консерваторы. Пока Салазар был жив, сохранялась иллюзия, что старый мир продолжается. Теперь, когда отец-основатель умер, они поняли, что остались на страже сложившегося порядка одни. Контрнаступление возглавил друг и соратник Салазара министр иностранных дел и убежденный имперец-африканист Алберту Франку Ногейра.

Помимо давления справа, начались атаки слева. Репрессивность режима уменьшилась, и левые экстремисты начали тестировать революционные методы борьбы. В 1970 г. они взорвали 14 вертолетов прямо на базе ВВС, вывели из строя боевой корабль и армейскую связь накануне саммита НАТО в Лиссабоне.

Начало вооруженных акций противников режима мобилизовало консерваторов и повлияло на поведение осторожного Каэтану. Добрый реформатор увидел злой облик борцов за свободу. Забастовки, которые стали организовывать освобожденные от опеки правительства профсоюзы, напугали чиновников и предпринимателей. Местный «бункер» забил тревогу, противники перемен принялись саботировать марселистскую весну и, где возможно, отодвигать Каэтану от принятия решений, а сам он начал терять энтузиазм. Сопротивление реформам в персоналистском режиме приняло форму «антимарселизма»: надо избавиться от Марселу Каэтану, и жизнь наладится.

Каэтану по-прежнему хвалил прогрессивные начинания и одобрял реформаторские инициативы, но откладывал серьезные реформы до лучших времен, ссылаясь на то, что во время войны не до них и ультраконсерваторы все равно не дадут их провести, а попытки навязать реформы силой расколют общество. Своим либеральным критикам Каэтану отвечал, что ускоренная либерализация приведет к революции, которая сметет самих же либералов, что настоящую демократию могут выдержать только очень богатые страны, а Португалия к таким не относится. К тому же просвещенное и компетентное управление может существовать в недемократическом государстве не хуже, чем в демократии, подчиненной прихотям толпы.

К 1973 г. Каэтану сворачивал даже те демократические эксперименты, на которые решился в конце 1960-х. За несколько дней до голосования на вторых при Каэтану парламентских выборах — их назначили на октябрь 1973 г. — объединенная оппозиция сняла своих кандидатов, жалуясь на давление чиновников, неравный доступ к СМИ и невозможность наблюдать за подсчетом голосов. Все 120 мест в парламенте вновь заняли депутаты партии власти. Уже в 1970 г. Португалию вновь покинул оппозиционный юрист, защитник обвиняемых по политическим статьям Мариу Соареш, похожий на повзрослевшего и немного полысевшего барочного херувима. Его вызвали в политическую полицию DGS, бывшую PIDE, и предложили выбор между отъездом и арестом. Соареш выехал через Италию во Францию, преподавал там в университетах и основал в эмиграции Социалистическую партию Португалии.

Непопулярная война и обиженная армия

Франко отличался от Салазара среди прочего тем, что быстрее отказался от империи. В 1957 г. он вернул под власть султана испанскую часть Марокко после того, как французы предоставили независимость своей части.

В 1920-е Франко прославился на родине как завоеватель и усмиритель Марокко, эта война сделала его известным, самым молодым в Испании и во всей Европе генералом. Мечты о расширении африканской части империи чуть не толкнули его к вступлению в мировую войну на стороне Гитлера. Как бывший завоеватель, Франко знал, сколь тяжело дается покорность нелояльного населения и как рискованны завоевательные войны, победы в которых укрепляют власть, а поражения ослабляют. После того как Франция не смогла сохранить свое Марокко и начала терять Алжир, шансы Испании удержать африканские территории были ничтожны, а проигранная война могла стоить Франко власти.

Без молодого генерала Франко не было бы испанского Марокко, поэтому у зрелого диктатора Франко хватило авторитета для того, чтобы мирно отпустить колонию, не рассорившись с неуступчивой частью армии. Десять лет спустя он так же ушел из Испанской (Экваториальной) Гвинеи и после недолгих попыток сопротивления отдал марокканцам Сиди-Ифни — старинный испанский анклав на атлантическом побережье. К середине 1970-х у Испании из африканских владений оставались огромная, но пустынная Испанская Сахара и два города на средиземноморском побережье Африки, Сеута и Мелилья, которые считались историческими частями Испании.

Португалия к середине 1970-х была последней из европейских колониальных империй. У гражданского юриста Каэтану не хватало ни авторитета, ни силы воли, чтобы разрешить спор африканистов и европеистов в своем окружении в пользу европейского выбора и отказа от Африки. Несмотря на разговоры о федерализации империи, Каэтану продолжил войны в Анголе, Мозамбике и Гвинее.

Консервативные патриоты эти войны героизировали, однако оппозиция, либеральные журналисты и просто критически настроенные обыватели все больше смотрели на собственных солдат и офицеров, воюющих в Африке, как на карателей, убийц мирного населения и душителей чужой свободы. Зарубежные СМИ регулярно публиковали материалы о португальских зверствах в колониях, войны стали причиной некоторых зарубежных санкций и частичной дипломатической изоляции Португалии. Официальные лица страны и государственные журналисты отвечали на это ответными обличениями, но престиж африканских экспедиций в обществе и, главное, в армейской среде упал.

Офицеры и солдаты португальской армии почти не имели шансов миновать службу в Африке, а хотели туда попасть далеко не все. Многие из тех, кто там оказывался, приходили к выводу, что ведут несправедливую войну против местного населения, регулярно сталкивались с плохим снабжением, коррупцией, воровством и просчетами государственного аппарата. Они на своем опыте убеждались, что авторитарное правление далеко не синоним эффективности.

Португальские вооруженные силы скатывались к будущему поражению — позору для военных, какого не желает ни одна армия на свете. Офицеры винили в этом политиков, которые плохо организовали снабжение армии и не могут договориться с местными движениями за независимость о политическом решении проблемы. Поражение США во Вьетнаме в начале 1970-х еще больше деморализовало португальских военных: если сама Америка не может справиться с повстанцами в джунглях, значит, и у португальских войн хорошего конца не будет. Разочарованные и уставшие солдаты и офицеры становились легкой добычей левых и ультраправых агитаторов.

Солдаты не хотели ехать в Африку, семьи не желали их туда отпускать. Как раз в 1960-е Португалия совершила демографический переход. Три десятилетия подряд, в 1930-е, 1940-е и 1950-е, население Португалии росло на 10–13% в год, в 1960-е выросло только на 4%, а в 1970-е население впервые начало уменьшаться. Португалия перестала быть страной, где крестьянки рожают солдат. Детей стало меньше, ценность человеческой жизни возросла. При этом португальская армия была самой массовой в Европе в пересчете на количество населения, а доля ВВП, потраченная на военные расходы, — самой большой среди натовских стран (до 7,5% в конце 1960-х).

Официальной доктриной оставалась идея, что Португалия — не белая европейская метрополия с черными колониями, а особая единая межконтинентальная цивилизация. В действительности, как писали в Белый дом американские дипломаты из Лиссабона, Африка после начала войн за независимость стала для метрополии убыточной. Самая прибыльная территория, Ангола, была способна оплачивать до 60% расходов на поддержание португальского контроля и на собственное развитие, остальные — еще меньше. Португальцы видели, что французы, англичане и даже испанцы расстались с колониями, а живут лучше.

Реформы Каэтану освободили от жесткой авторитарной опеки все звенья государственного аппарата, но не создали того демократического контроля, который могли бы обеспечить конкуренция партий и свободные СМИ. Страх наказания, в том числе за коррупцию, уменьшился, цена несогласия даже для военных понизилась, особенно в колониях, где армии воевали самостоятельно, вдали от столичных чиновников. В офицерской и солдатской среде стали возникать оппозиционные организации, в том числе левые и марксистские.

Непосредственной причиной португальской революции, состоявшейся 25 апреля 1974 г., стало острое чувство несправедливости в среде офицеров среднего звена. Во времена бурного экономического роста, совпавшего с началом колониальных войн, престиж армии поблек.

Дети элиты пошли учиться на менеджеров и юристов, и вакансии лейтенантов освободились. Салазар ввел бесплатное обучение в военных академиях, сделал их доступными для выходцев из небогатых семей. Таким способом он намеревался пополнить армейские ряды новыми кадрами, обязанными карьерой лично ему. Кроме благодарности за доступ к социальному лифту, эти молодые люди принесли в офицерский корпус жизненный опыт небогатой провинциальной Португалии и оказались гораздо более восприимчивыми к левым идеям.

Большинство офицеров этого салазаровского призыва ко времени правления Каэтану дослужились до званий капитанов и майоров. Чтобы усилить собственные позиции в армии, Каэтану решил разбавить армейский корпус более либеральными выпускниками гражданских вузов. В июле 1973 г. он подписал новые декреты о милисиануш (milicianos).

Сама система милисиануш — призыва выпускников университетов на кратковременную военную или гражданскую службу — появилась еще при Салазаре. Но теперь молодые гражданские специалисты после полугодовых курсов военной подготовки получали офицерское звание — как правило, капитанское — со всеми причитающимися выплатами и льготами, с мундиром и погонами, до которых выпускники военных школ дослуживались за 10–12 лет после нескольких двухгодичных командировок в Африку. C точки зрения кадровых капитанов, это была оскорбительная несправедливость.

Уже в сентябре 1973 г. 136 кадровых офицеров среднего звена собрались на тайную встречу недалеко от римского храма Дианы в городе Эвора. Участники встречи подъезжали к якобы сломавшемуся на дороге грузовику и от копавшегося в моторе водителя получали указание, куда следовать дальше. 9 сентября 1973 г., за два дня до правого военного переворота в Чили, неожиданно многочисленные любители Античности создали «Движение капитанов», не предполагая, что всего через шесть месяцев будут управлять страной.

Политическая полиция знала о подозрительном собрании военных, но Каэтану не хотел ссориться с армией и начинать чистки. Некоторых из активистов новорожденного движения отправили служить в дальние гарнизоны. Это только способствовало его популяризации в разных частях империи. К весне 1974 г. в «Движении капитанов» состояло около 300 действующих офицеров — почти 10% офицерского корпуса вооруженных сил метрополии, и от административной задачи — отмены декретов о милисиануш — движение перешло к политическим требованиям мирного завершения колониальной войны и демократизации государства.

После того как оппозиция осенью 1973 г. ушла с выборов, надежды на мирную демократизацию исчезли. «Движение капитанов» принимает революционный план: военные сами должны убрать правительство, неспособное решить проблемы колоний и справедливого распределения офицерских званий, а также демократизации страны.

В движении нет никого званием выше полковника, а значит, ему не хватает авторитета, чтобы в случае успеха повести за собой всю армию. Заговорщики ищут уважаемого генерала, разделяющего их взгляды и способного возглавить предприятие. Они быстро выходят на генералов Франсишку да Кошта Гомиша и Антониу ди Спинолу (последний примерял на себя роль португальского де Голля).

Во Второй мировой войне победили Советский Союз и западные демократии, правые диктатуры проиграли. По этой причине пережившие мировую войну правые диктаторские режимы утратили часть легитимности в глазах своих граждан, не говоря о мировом сообществе. Однако элиты авторитарных стран считали ничем не ограниченную демократию слишком опасной. Этот взгляд разделяло большинство в испанской и португальской верхушке, обе элиты искали, как совместить частичную демократизацию с жесткой управленческой вертикалью.

На помощь пришел де Голль. Затяжная колониальная война в Алжире привела к политическому кризису во Франции, чьи демократические традиции и статус державы-победительницы никто не ставил под сомнение. Консервативные французские военные — сторонники сохранения империи — устроили в 1958 г. путч и потребовали вручить власть действующему министру обороны, лидеру французского антифашистского сопротивления, прославленному генералу де Голлю. С этой идеей согласились многие политические партии, так что парламент действительно утвердил де Голля главой чрезвычайного антикризисного правительства.

С этой должности де Голль вскоре был избран президентом, расширил президентские полномочия, поменял конституцию и управлял страной до конца следующего десятилетия, сочетая демократические и авторитарные методы. Правда, путчистов он разочаровал — предоставил Алжиру и еще множеству французских колоний независимость, попытавшись преобразовать империю в содружество франкоязычных наций.

Зато идея сильного президента или премьера из числа военных, «как де Голль», сочетающего демократическую легитимность и авторитарные методы, стала популярна во многих странах, где хотели жесткой власти, но без классической военной или однопартийной диктатуры старого образца. К этой идее, кроме Спинолы в Португалии, будут обращаться глава греческой хунты Пападопулос и разные военные и политики Испании в период перехода страны к демократии.

Генерал Спинола был давним сподвижником Салазара, добровольцем сражался за Франко на испанской гражданской войне и служил португальским наблюдателем при вермахте на Восточном фронте, в том числе под Сталинградом. В шестидесятые Спинола воевал в Анголе, в начале 1970-х стал военным губернатором в Португальской Гвинее. Здесь он столкнулся с тем, что страна де-факто принадлежит повстанцам, а Португалия контролирует только города и дороги между ними, и то не круглые сутки.

В Гвинее Спинола первым среди колониальных губернаторов начал подключать местных сторонников независимости к управлению в надежде в будущем перестроить империю в федерацию. У Спинолы была подходящая, «историческая» внешность — вытянутое лицо, обрамленное массивными, словно бы отдельно подвешенными, как бомбы к старому бомбардировщику, щеками и постоянным моноклем под одной из кустистых бровей. Публикация его книги «Португалия и будущее», где он предлагал трансформацию империи в конфедерацию, вызвала скандал. От него не спас и статус самого прославленного полководца современной Португалии. Консерваторы настаивают на наказании Спинолы и его начальника, главы генштаба Кошту Гомиша, и 15 марта 1974 г. обоих увольняют.

Увольнение начальника генштаба и его прославленного заместителя раскололо армию, зато помогло найти общий язык недовольным капитанам и опальным генералам. Оба уволенных дали предварительное согласие «Движению капитанов» взять на себя руководство в случае удачного выступления, но так, чтобы это не было сопряжено с нарушением воинской присяги.

18 марта «Движение капитанов» разослало в воинские части свой манифест. План операции — результат коллективного творчества, неофициальный глава авторского коллектива — майор Отелу Сарайва ди Карвалью, человек с коротко остриженной седеющей головой, решительным и одновременно недоверчивым выражением лица. Ему 38 лет, он из семьи провинциального банковского работника, окончил военную академию и служил в Африке под командованием Спинолы. Перед восстанием «Движение капитанов» переименовано в «Движение вооруженных сил». Выступление назначено на четыре утра 25 апреля.

От армейского путча к народной революции

В одиннадцать вечера 24 апреля и вскоре после полуночи две радиостанции (одна развлекательная, другая церковная) передали условленные песни — сигналы к выступлению. В четыре утра мятежники занимают главные здания и перекрестки столицы. В восстании участвуют полтора десятка частей — боевых и из военных школ и училищ. В двадцать минут пятого несколько солдат и офицеров прерывают ночной эфир музыкальной радиостанции «Радиоклуб Португеш» и передают первое обращение «Движения вооруженных сил», а за ним еще несколько по радио и телевидению. Они объявляют цели восстания и просят граждан оставаться дома. Но граждане не слушают: они симпатизируют восстанию и не хотят сидеть по домам. Люди выходят на улицы и убеждаются, что военные пришли свергнуть режим Каэтану-Салазара.

Заждавшиеся смены надоевшей за полвека власти лиссабонцы толпами выходят поддержать военных, раздают солдатам сигареты, молоко, еду и красные гвоздики, которые стали символом апрельской революции. Цветы вставляют в дула автоматов и танков, под погоны и кокарды военных. Кроме гвоздик, девушки раздают солдатам поцелуи. Мятеж военных в считаные часы перерастает в уличную гражданскую революцию. «Революция гвоздик» — первая «цветочная революция», в будущем их переименуют в цветные. В Москве ей были рады не меньше, чем на Западе.

Одна за другой верные правительству части движутся в центр, чтобы разделаться с мятежниками, но солдаты отказываются стрелять и даже переходят на сторону восставших. Открыть огонь по революционерам отказываются и матросы фрегата, который был направлен в устье реки Тежу.

Несколько министров правительства, укрывшихся в здании минобороны, выбираются, пробив дыру в стене кабинета министра. Они перебираются туда, где нашел убежище сам Каэтану, — в казармы национальной гвардии на старинной площади Карму. Дыра в кабинете министра теперь тоже один из символов революции.

Вслед за министрами к казармам приводит своих солдат обаятельный революционный капитан Салгейру Майя. Его простое честное лицо с гагаринской улыбкой затмит в национальной памяти остальные лица революции. Площадь уже забита революционно настроенными гражданами и любопытствующими, штурм невозможен без гражданских жертв. В три часа дня Майя объявляет в мегафон ультиматум: если казармы не сдадутся, он начнет штурм — и подкрепляет сказанное автоматным огнем по окнам. Еще через час он ставит перед воротами легкий танк и начинает обратный отсчет. Появляются двое парламентеров от генерала Спинолы. Майя пропускает их внутрь, начинаются телефонные переговоры между Каэтану, Спинолой и штабом революционных капитанов.

В пять часов истекает срок ультиматума, гвардейцы складывают оружие, Майя поднимается к Каэтану и требует сдать власть. «Я понимаю, что больше не руковожу страной», — отвечает Каэтану, но просит о возможности передать власть «какому-нибудь генералу, а не в руки толпы». Генерал у восставших наготове. Командование «Движения вооруженных сил» поручает Спиноле принять власть у Каэтану. Для Спинолы все складывается наилучшим образом: он не нарушил присягу и не участвовал в перевороте до момента, пока Каэтану сам не отказался от власти.

Каэтану понимает, что в перевороте участвует меньшая часть армии. Можно попытаться вызвать верные ему части из других округов. Но он видит, что солдаты, не замешанные в перевороте, отказываются сражаться против его участников. Требование мятежных капитанов — найти политическое решение для завершения африканских войн — поддерживает вся армия. Восставшее меньшинство выражает мнение большинства.

Еще Каэтану видит праздничную толпу жителей столицы на площади Карму. Они кричат «Свобода!» и «Победа!», обнимаются с солдатами, дарят им цветы. Люди выглядят такими счастливыми, какими он ни разу не видел их за годы своего правления. Чтобы подавить мятеж, придется их разгонять, а то и убивать. Но он, Каэтану, не убийца, а политик-реформатор, который хотел дать гражданам разумную свободу. Он не заслужил того, что происходит. Он не тиран, экономика страны в относительном порядке. Никто из этих людей не впал за время его правления в крайнюю нищету, напротив, почти все они стали богаче и даже свободнее. Посмотрите, как они хорошо одеты и причесаны; они сыты и покупают солдатам цветы и угощение. Разве они посмели бы раньше так выйти на площадь? Это несправедливая революция, которой он не заслужил. Случайная революция, которой могло не быть. Надо было обращать больше внимания на оппозиционных военных, о которых ему докладывали. Может быть, следовало действовать на опережение, усилить охрану столицы. Он слишком доверился военным министрам, упустил сговор мятежников со Спинолой.

В шесть часов вечера генерал Спинола прибывает на площадь Карму, капитан Майя провожает его к Каэтану. Спинола в своем обычном монокле принимает от имени только что созданного Совета национального спасения власть у Каэтану в ходе импровизированной церемонии. Потом оба больше часа разговаривают наедине: Спинола задает вопросы, Каэтану дает советы.

Революционный транзит власти выглядит в этот момент мирным, даже дружеским, если бы не военная техника за окном. По приказу Спинолы капитан Майя вывозит Каэтану с министрами из казарм на бронетранспортере. Люди на улице колотят по броне и кричат: «Победа!» Каэтану испуган, но держится с достоинством. Через полтора часа езды по запруженным толпой улицам Майя привозит пленников в командный пункт ДВС на севере Лиссабона.

Революция могла завершиться без жертв, но четыре человека погибают возле штаб-квартиры политической полиции PIDE/DGS. Ее сотрудники меньше других рассчитывают на милость революционеров и открывают огонь из окон по демонстрантам, пытающимся штурмовать здание. Директор PIDE, ультраправый силовик Фернанду Силва Паиш, десять лет назад бывший одним из организаторов убийства главы оппозиции генерала Делгаду, хочет подтолкнуть власть к сопротивлению. Впрочем, когда революционные морпехи утром 26 апреля занимают здание, он лично снимает со стены портрет Салазара. PIDE/DGS упразднена одним из первых декретов новой власти, а ее офицеры отправлены в тюрьму в ожидании суда.

Капитан Майя провожает свергнутого диктатора-реформатора и его министров к военному самолету, который вылетает на португальский остров Мадейра. Месяц спустя Каэтану разрешат эмигрировать в Бразилию.

На следующий день после восстания Совет национального спасения въезжает в барочный президентский дворец в Белене, генерал Спинола принимает титул президента. В Португалии появляется временное правительство во главе с беспартийным либералом, юристом и (к ужасу Франко) масоном Аделину да Палма Карлушем. В состав временного правительства входят самый известный политэмигрант, глава Социалистической партии Мариу Соареш, генсек коммунистической партии прославленный политзаключенный Алвару Куньял и ветеран оппозиции Энрике ди Барруш, брат Терезы ди Барруш, жены свергнутого Каэтану.

Новая власть упраздняет все институты старого режима, легализует запрещенные партии и разрешает создавать новые. 27 апреля капитан Салгейру Майя возвращается в свою часть в городок Сантарен в том же капитанском звании, в каком участвовал в восстании, но большинство его соратников предпочитают остаться в столице и заняться политикой.

Революция, которая покончила с полувековым режимом, занимает сутки. Все опоры режима оказались ненадежны, неверны ему, ослаблены и бесполезны. ЦРУ в записке для Белого дома красочно описывает восхождение генерала Спинолы к власти как демонстрацию «силы меча, помноженной на силу пера»: прославленный португальский военачальник написал книгу года, и вот результат — он во главе страны.

Уже в первые дни после революции обнаруживаются противоречия между президентом Спинолой и капитанами из ДВС. Движение требует выпустить всех политзаключенных, Спинола согласен только на тех, кто невиновен в политическом насилии, но в итоге амнистирует всех.

Теперь в Португалии вместо вертикали авторитарной власти выстроена революционная горизонталь. Есть президент и первое временное правительство, но кроме них страной правят Совет национального спасения и «Движение вооруженных сил» во главе с координационной комиссией. Во всех этих органах представлены люди самых разных убеждений. Всех объединяла мысль, что пора покончить с прежним режимом. Теперь, когда режим рухнул, в головах победителей зреют разные планы о будущем страны. Те, кто покончил с диктатурой, втягиваются в соперничество друг с другом. Португальцы с изумлением осознают, что перед ними вместо узкого коридора возможностей внезапно открылось пугающее разнообразие дорог, идущих в совершенно противоположных направлениях.

Крах греческой хунты. И монархии

Греческая хунта, подобно португальской диктатуре, пала на этапе либерализации. Либерализовать режим попытался ее глава, премьер-министр Георгиос Пападопулос, чтобы привлечь на свою сторону граждан и элиту. Предложенная им декорация не удовлетворила сторонников возвращения к демократической норме, но перестала мобилизовывать поклонников твердой руки. Ни Аполлону свечка, ни Дионису кочерга.

Роковую ошибку Пападопулос совершил весной 1973 г., когда отменил для неуспевающих студентов отсрочку от призыва в армию. Студенты в Греции — самая политизированная часть общества, а политический активизм — одна из стандартных причин их неуспеваемости. Неограниченное время учебы давало студентам возможность учиться в свободные от политики часы. Как военные считали себя оплотом порядка, так студенты видели себя хранителями свободы.

В глазах университетского сообщества отмена отсрочки была не наказанием за двойки, а покушением на дух и традиции студенчества. 136 политически активных студентов были насильно призваны в армию. Сначала взбунтовались студенты юрфака Афинского университета и на несколько дней захватили здание факультета («каталипси», захват кампуса, — одна из традиционных форм греческого студенческого протеста).

Летом произошло восстание на флоте. Его подавили, но миноносец «Велос» с непокорным экипажем ушел в Италию — туда, где жил в добровольном изгнании король Константин II. У Константина всегда были тесные связи с флотом, и его немедленно обвинили в организации заговора. Пападопулос воспользовался случаем, чтобы избавиться от монархии и занять место, которое в Испании занимал Франко, — полноправного и единоличного главы государства. Он отрешил от власти «предателя-короля», провел молниеносный плебисцит, изменил конституцию, принятую всего пять лет назад, и провозгласил Грецию республикой, а себя — ее президентом.

Лингвистическая двусмысленность отмены монархии состояла в том, что республика и демократия по-гречески обозначаются одним и тем же словом. Кампанию за низложение монархии Пападопулос провел под лозунгом Zito i dimokratia — «Да здравствует республика (она же демократия)». Обещал вам демократию — получайте.

Переместившись из премьерского кресла в президентское, Пападопулос забрал себе все реальные полномочия, а премьером назначил союзника по путчу — не слишком удачливого консервативного, но гражданского политика Спироса Маркезиниса. Премьер в штатском — вот вам еще одно свидетельство возвращения к нормальной жизни.

Чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, что грядет нормализация жизни в стране, Пападопулос объявил амнистию, отменил военное положение, еще сохранявшееся в двух крупнейших городах — Афинах и Салониках, и обещал провести президентские выборы в следующем, 1974 г. Президента, который обладал бы самой широкой властью, должны были избрать на рекордные для Европы восемь лет. Пападопулос был одним из разрушителей греческой парламентской демократии, так смотрите, он же ее и восстанавливает в виде президентской республики с полновластным президентом из военных — им же самим, Георгиосом Пападопулосом, греческим де Голлем! Вот что нужно стране: демократия в твердых руках офицера.

Греки не очень любили короля Константина II, но не больше они любили полковника Пападопулоса — в лучшем случае начали к нему привыкать. Зато соратников Пападопулоса по перевороту насторожила непрошеная либерализация, в частности отмена военного положения, которая, по их мнению, не сулила ничего хорошего; и они как в воду глядели.

14 ноября 1973 г. студенты, возмущенные насильственным призывом неблагонадежных в армию, заняли кампус Политехнического института в центре Афин по соседству с Национальным археологическим музеем. К студентам тут же присоединились оппозиционеры и активисты самых разных направлений, не имеющие отношения ни к Политехническому, ни к учебе вообще. На следующий день стены института и окрестных зданий были исписаны дерзкими лозунгами в поддержку демократии, против фашистской хунты, Америки, НАТО и капитализма, а из кампуса начала вещать, призывая к восстанию, самодельная радиостанция: будущие инженеры пусть и не отличники, но передатчик собрать смогли.

Засевшие в кампусе объявили себя Ελεύθεροι Πολιορκημένοι, «в осаде, но свободными», по названию известной каждому греку поэмы Дионисиоса Соломоса, посвященной осаде турками города Месолонги. В той осаде умер поэт лорд Байрон (от инфекции, не от пули), доброволец-интернационалист, а с точки зрения Стамбула — иностранный боевик. Так студенты вызывающе сравнили правительство «православных эллинов» с турецкими угнетателями. Сочувствующие горожане носили осажденным еду, а анархисты использовали кампус как базу для атак на близлежащие госучреждения.

В ночь с 16 на 17 ноября в центре Афин погасили уличные фонари. В три часа ночи ворота Политехнического института в классицистической ограде XIX в. проломил танк. Начался штурм, который несколько минут освещала в прямом эфире студенческая радиостанция, пока не замолчала. О числе погибших спорят до сих пор. Расследование, назначенное после падения хунты, установило, что в день штурма погибли 24 гражданских лица — не в кампусе, а в перестрелках вокруг него. Раненых было больше сотни.

Восстание, которое теперь принято считать предвестником скорого конца режима, в тот момент выглядело иначе. Для респектабельных военных Пападопулос был плох тем, что устроил кровопролитие в центре столицы, для сторонников жесткой линии — тем, что вообще допустил восстание. Через неделю после восстания генерал Димитриос Иоаннидис, глава ESA, жестокой спецслужбы диктатуры, совершил переворот внутри переворота — отстранил Пападопулоса и его гражданского премьер-министра Маркезиниса от власти и вернул военное положение на территории всей страны.

Пападопулоса заперли под домашним арестом на его роскошной вилле в Аттике. На пост президента Иоаннидис пригласил уважаемого в армии генерала Федона Гизикиса, шесть лет назад поддержавшего переворот полковников. Сам Иоаннидис предпочел остаться тем, кем слыл до этого, — «диктатором-невидимкой», которому принадлежит реальная власть. Диктатура армии сменилась диктатурой спецслужб.

Есть много примеров того, как восстание против диктатуры завершается не свержением, а ужесточением режима, и события в Греции в конце 1973 г., казалось, иллюстрировали именно этот случай. Тем не менее всем было ясно, что дела у военной диктатуры пошли вразнос. После того как раскол между сторонниками мягкой и жесткой линии вылился во внутренний переворот, новой версии хунты нужен был впечатляющий успех, чтобы легитимировать себя в глазах граждан.

Греция оказалась на развилке, которую могла пройти иначе, чем прошла. Чтобы поднять пошатнувшийся престиж режима, Иоаннидис и его союзники решили присоединить к Греции Кипр. Если бы поглощение удалось, они стали бы героями греческой нации. Но оно провалилось, и хунта полковников превратилась в идеальный пример падения авторитарного режима в результате военной авантюры, которая оказалась ему не по силам. Точно так же через семь лет после неудачной попытки силой вернуть оспариваемые у Британии Фолклендские (Мальвинские) острова пала аргентинская военная хунта.

На Кипре шел давний конфликт между греческим большинством и турецким меньшинством. Попытка свергнуть кипрского президента, архиепископа Макариоса, и воссоединить остров с Грецией привела к турецкой военной интервенции. Хунта не решилась на полноценную войну с огромной соседней державой. Вместо «эносиса» — объединения Кипра с Грецией — произошло разделение острова на непризнанное турецкое государство на севере Кипра и официальное греческое на юге.

Греческие военные потеряли в глазах общества право на власть, это было ясно и им самим. Унизительное поражение и хаотичная мобилизация лишили их поддержки армии. Третий армейский корпус, дислоцированный на севере Греции, объявил правительству ультиматум. Генерал Гизикис, которого «серый диктатор» Иоаннидис назначил президентом, явил пример воскрешения декоративных институтов в критической ситуации. Пользуясь президентскими полномочиями, он отправил в отставку правительство хунты и передал власть гражданским политикам. Полковники даже не пытались призвать армию на помощь; они понимали, что после кипрской катастрофы их не послушают.

Из добровольного изгнания в Париже вернулся лидер консерваторов Константинос Караманлис — принять власть из рук армии. Он прилетел в Афины на белом самолете французского президента Жискара д'Эстена, чтобы возглавить правительство национального единства. В аэропорту его встречала ликующая толпа. Граждане, еще недавно уставшие от демократии и семь лет назад равнодушно принявшие военный переворот, с энтузиазмом приветствовали возвращение гражданских политиков.

Правительство Караманлиса отменило цензуру, выпустило политических заключенных, легализовало профсоюзы и партии, включая коммунистическую, которая стала легальной впервые с 1947 г. 17 ноября 1974 г., в годовщину восстания в Политехническом, прошли выборы, на которых победила партия Караманлиса «Новая демократия» (или «республика» — ведь на греческом это одно и то же). Караманлис организовал повторный референдум о государственном устройстве, на котором 70% граждан, к огорчению Константина II, уже в условиях политической свободы проголосовали за ликвидацию монархии.

Брат Софии, ставшей из греческой принцессы испанской, лишился трона и даже права жить на родине, а вместе с ним и весь греческий королевский дом. Константин остался в Италии, а кем-то вроде греческого де Голля вместо неудачливого Пападопулоса стал Константинос Караманлис. Во всяком случае, он, подобно де Голлю, вывел Грецию из-под военного командования НАТО и даже поставил вопрос о выводе американских военных баз, зато немедленно возобновил членство в Совете Европы и начал переговоры о вступлении в ЕЭС. Пападопулос, которого ранее арестовали бывшие соратники по хунте, теперь вместе с ними в ожидании суда был взят под арест новыми демократическими властями.

Роковой переход власти от военной хунты к гражданскому правлению прошел в Греции празднично и мирно. Транзит получился драматичным, но без хаоса, поскольку в Греции сравнительно недолгой автократии предшествовали два десятилетия демократической конкурентной политики. За эти десятилетия в стране сформировался обширный и влиятельный политический класс, заинтересованный в парламентской демократии. У Испании и Португалии после 40 лет диктатуры такого политического класса не было. Если бы тамошние правители внезапно отказались от власти, ясного ответа на вопрос, у кого бы она оказалась, не существовало. В этом и состояла главная проблема более устойчивых иберийских автократий в сравнении с греческой.

«Как в Португалии»

Крах диктатур в Греции и особенно в соседней Португалии ободряет испанскую оппозицию. Оказывается, диктатуры, даже полувековые, как португальская, могут закончиться в один день: сначала выступление прогрессивных военных и горожан, затем изгнание деятелей режима, временное правительство с участием всех партий, включая запрещенные.

Особенно вдохновлены левые и прочие нелегальные оппозиционеры, ведь в Португалии происходит желанная ruptura — полный разрыв между старым режимом и новой политической реальностью. Летом 1974 г. 20 000 испанских рабочих со всей Европы и из самой Испании съезжаются в Женеву на коммунистический митинг слушать выступления генсека компартии Сантьяго Каррильо и пламенные речи ее почетного председателя Долорес Ибаррури. Ораторы призывают к всеобщей забастовке с политическими требованиями, учреждению временного правительства, свободным выборам и референдуму о республике.

Реформаторы из номенклатуры делают из португальской революции свои выводы. Обществу, если оно настроено на перемены, недостаточно робких, затянутых, декоративных реформ вроде португальской весны Марселу Каэтану. Разочаровавшие людей реформаторы пользуются еще меньшей поддержкой граждан, чем диктаторы — основатели режимов. Настоящие перемены — единственный для действующей политической элиты способ сохранить престиж, власть и влияние в будущем, и, если не договориться с оппозицией, может случиться так, что она будет заниматься переменами одна, без участия тех, кто сейчас управляет страной.

Охранители уже после либеральной речи нового премьер-министра Ариаса, произнесенной 12 февраля 1974 г., чувствуют необходимость сплотиться и не позволить «слить» режим. Апрельская революция в Португалии мобилизует их еще сильнее. Их вывод: Каэтану играл в реформы, либеральничал, пустился в эксперименты с выборами, переименованием правящей партии, в разговоры о федерализации империи, породил несбыточные ожидания и проиграл, а вместе с ним рухнуло все здание.

Падение режима полковников в Греции, случившееся летом того же года, окончательно подтверждает догадки «бункера». Полковники пали после того, как Пападопулос ослабил хватку и принялся изображать гражданского президента. Уже 28 апреля, через три дня после «революции гвоздик», один из лидеров «бункера» Хирон Веласко публикует в официальном органе Национального движения, газете Arriba, манифест: не допустим никакого «духа 12 февраля», во власть проникли вредоносные элементы, которые разлагают режим изнутри. Лидеры «бункера» разворачивают в правой прессе атаку на опасных номенклатурных либералов: «Час командиров (вождей, caudillos) и воинов настал!» — пишут консервативные издания, намекая, что армия должна предотвратить португальский сценарий и остановить либеральную эрозию режима.

Однако и армия не едина: как и в португальской, в ней есть сторонники демократии, во всяком случае не все там ее непримиримые противники. Одно дело — дослужившиеся до высших постов участники гражданской войны, «голубые генералы», как их называют по цвету рубашек фаланги и по имени знаменитой дивизии, другое — молодые офицеры вроде сокурсников Хуана Карлоса по военным академиям. Испания, в отличие от Португалии, не ведет затяжных колониальных войн, армия не перенапряжена и не боится, что ее сделают ответственной за поражение в войне, которую невозможно выиграть.

У испанской армии меньше стимулов рваться в политику, офицеры заняты карьерой, как и гражданская бюрократия. Многих можно назвать военными технократами. Эти офицеры не готовы по первому звуку идеологической трубы нарушить армейский нейтралитет и устроить еще одно 18 июля — спасти режим, созданный армейским путчем, посредством нового путча. Другое дело, если возникнет угроза распада страны, начала новой гражданской войны или коммунистическая опасность, — тогда они на страже.

Один из парадоксов военной диктатуры Франко состоит в том, что он удалил армию из политики. До Франко каждый генерал мог считать себя спасителем отечества, запугивать политиков, угрожать переворотом, а то и брать власть. Давление армии на политику называлось «звон сабель». Но стоило генералу Франко получить власть, он принялся делать все, чтобы эта традиция прервалась. Новому правителю не нужны были генералы, которые считали себя вправе влиять на управление государством. И со временем таких генералов становилось все меньше. Однако теперь, когда Франко дряхлел, многие хотели разбудить генералов и вернуть армию в политику. Парадоксальным образом это были не только «бункер» и ультраправые, но и сторонники демократический революции, которые искали в армейских рядах своих революционных капитанов и своего Спинолу, чтоб «как в Португалии».

Глядя на португальский пример, испанские оппозиционеры высматривают популярного среди военных генерала, сторонника демократизации, который мог бы возглавить переходное правительство и нейтрализовать армию в момент смены режима. Им кажется, они находят подходящего кандидата. Это Мануэль Диес-Алегриа, глава генерального штаба, потомственный военный и одновременно интеллигент с длинным французским лицом, похожий на безусого де Голля: тоже хороший признак, усы носят консерваторы.

Диес-Алегриа — герой гражданской войны, но на Восточный фронт воевать за Гитлера не пошел, зато изучил военное и гражданское право. Подобно португальцу Спиноле, Диес-Алегриа сочетает силу пера и меча. Он автор публикаций на тему взаимоотношений армии и общества. Спинола носит монокль, и генерал Диес-Алегриа после португальской революции в качестве прозрачного намека получает по почте один монокль за другим: пора становиться испанским Спинолой.

Летом «бункер» находит повод убрать генерала, набирающего опасную популярность, с поста главы генштаба. Диес-Алегриа побывал в коммунистической Румынии и встретился с ее главой Чаушеску. А главное, утверждают разоблачители, он встречался там с опаснейшим из оппозиционеров и предателей, генсеком запрещенной испанской компартии Сантьяго Каррильо, а это явный заговор. Поездка действительно была, ее, по слухам, даже неофициально одобрил глава правительства Ариас, но, разумеется, она частная и оформлена как туристическая.

Оппозиция интересуется настроениями в армии, реформаторское крыло режима — мнением оппозиции, в том числе коммунистов. И те и другие заинтересованы во взаимных контактах. Но глава генштаба антикоммунистического правительства в роли туриста в коммунистической столице — уже подозрительно. Правда, Чаушеску не вполне обычный коммунист. Его режим жестче, чем в большинстве стран советского лагеря, но сам он вышел из-под прямого влияния Москвы. Он не только коммунист, но и, можно сказать, романский националист: хочет сделать Румынию влиятельной частью латиноязычного мира, к которому принадлежит и Испания, насаждает в школах французский язык, а в Бухаресте строит здания в духе древнего Рима. Он еще в 1967 г. восстановил дипломатические отношения с Испанией, в то время как другие соцстраны ждут конца диктатуры.

Чаушеску действительно пригласил генерала Диес-Алегриа по договоренности с генсеком испанской компартии Каррильо. Вдохновленный португальским примером Каррильо видит себя во главе демократической революции. А главная задача будущих революционеров — нейтрализовать армию.

Чаушеску расспрашивает генерала о настроениях в войсках и пытается осторожно выяснить, готов ли тот возглавить правительство, которое покончит с диктатурой. Диес-Алегриа старается не реагировать на столь провокационные идеи. Чаушеску не решается лично предложить ему встречу с Каррильо, это делает румынский функционер. Генерал отказывается. Глава испанского генштаба и руководитель испанской компартии летят из Румынии одним рейсом до пересадки, так и не встретившись. Но разговоров о том, что генерал и коммунист виделись в Бухаресте, избежать не удается. Консервативные коллеги требуют отставки ненадежного командующего.

Франко принимает очередное соломоново решение. Диес-Алегриа уволен, и почти одновременно с ним увольняют реакционного командующего гражданской гвардией генерала Иньесту Кано, который в день убийства Карреро Бланко отдал несогласованный приказ стрелять по подрывным элементам, а теперь в первых рядах выступает за возвращение армии в политику.

На этом проблемы с армией не кончаются. Военная разведка раскрывает «Военный демократический союз», вдохновленный португальским «Движением капитанов». В испанский «Союз» поначалу входят несколько офицеров, связанных скорее с либеральной, чем с левой оппозицией. Осенью 1974 г. проходит первое собрание «Союза». Когда весной следующего, 1975 г. начинаются аресты его членов, «Союзу» симпатизируют уже несколько сотен офицеров. Цель одних — революция на манер португальской, других — не столько совершить переворот, сколько удержать армию в казармах, когда политики займутся демократизацией.

Из публикаций об аресте первых девятерых членов «Союза» испанцы узнают, что даже в армии есть недовольные. И это не обойденные по службе неудачники, а офицеры с блестящими карьерными перспективами. Один военный летчик даже бежит на своем боевом самолете из Испанской Сахары во Францию и осуждает режим на пресс-конференции в Париже.

Правительство решает не раздувать проблему в глазах общества и не раздражать военных массовыми чистками. Так поступил и Каэтану в Португалии. В причастности к «Союзу» подозревают от 200 до 400 офицеров, еще сотни знали о нем и не донесли, но обвинения предъявлены девятерым. В марте 1976 г. суд приговорит их в общей сложности к 43 годам тюрьмы и навсегда уволит из вооруженных сил. В итоге офицеры проведут под арестом несколько месяцев и подпадут под амнистию. Но еще долгие годы новая, уже демократическая власть откажется восстанавливать в званиях и в рядах вооруженных сил офицеров — членов «Союза», чтобы не раздражать консервативную часть армии. Ведь подпольный союз в войсках, даже созданный с благими намерениями, — нарушение присяги, а среди военных множество тех, кто не хочет служить рядом с изменниками.

В восстановлении званий и должностей членам «Союза» в последний раз откажут в 2002 г., и только в 2009-м парламент специальным законом признает вклад членов «Союза» в переход Испании к демократии и наградит 14 из них Крестом военных заслуг.

Унижение преемника

Летом революционного 1974 г. принц Хуан Карлос переживает унизительный эпизод в качестве преемника. Франко нужно лечь в больницу для лечения флебита. Он поручает Ариасу подготовить все необходимое для временного вступления Хуана Карлоса на пост главы государства без провозглашения королем. Многие надеются, что состарившийся вождь окончательно сдаст принцу пост, как год назад передал адмиралу Карреро Бланко должность главы правительства.

«Бункер» и семья категорически против. Ариасу, главе кортесов Родригесу де Валькарселю и лечащему врачу Франко Висенте Хилю приходится силой прорываться в палату больного, чтобы подписать необходимые бумаги: их пытается не пустить зять Франко кардиохирург Кристобаль Мартинес-Бордиу. После этого эпизода доктора Хиля, который был почти полноправным членом семьи, изгонят из нее и заменят другим врачом.

Главный праздник режима, годовщина национальной революции 18 июля, впервые за почти четыре десятилетия проходит без каудильо. Отсутствие вождя на трибуне — сигнал номенклатуре и оппозиции: пора всерьез готовиться к жизни без Франко. 19 июля Хуан Карлос в качестве главы государства успевает подписать новое соглашение о дружбе и сотрудничестве с США. Это знак международного признания на высшем уровне и ясный намек со стороны президента Форда: Франко может не возвращаться.

Сперва кажется, что вернувшийся с лечения Франко действительно оставит принца главой государства, а сам будет наблюдать и поправлять его из-за кулис. 31 июля под председательством Хуана Карлоса и в присутствии Франко проходит обычное еженедельное заседание правительства. После него принц уезжает отдыхать на Майорку, а премьер-министр Ариас отправляется в короткий отпуск в Астурию.

Премьер не может поверить своим ушам, когда всего через несколько часов зять Франко докладывает по телефону, что каудильо возвращается к руководству государством. Потом звонит сам Франко и коротко сообщает: «Ариас, я выздоровел». Таким же коротким звонком вождь извещает о своем решении Хуана Карлоса. Остальные члены правительства узнают обо всем по телевизору.

Хуан Карлос возвращается в изолированный от политической жизни небольшой дворец Сарсуэла на окраине Мадрида, бывший охотничий замок Филиппа IV, героя портретов Веласкеса. Это победа «бункера» и семьи. Сосуществование без полномочий с чужим правительством и недружественным премьером было для Хуана Карлоса не самым радостным опытом, но то, как его за ненадобностью отослали назад, предупредив меньше чем за сутки, выглядит политической катастрофой.

3 сентября государственное телевидение показывает, как Франко в белой бейсболке и рубашке при галстуке, в серых брюках и бежевом свитере играет в гольф, твердым шагом следуя за мячом в окружении соратников, на лицах которых написано счастье. Радости и умиления нет лишь на лице прекрасного юноши, который носит за вождем сумку с клюшками. Он точно знает, что ему предстоит жить без Франко, но при ком?

Из дворца Эль-Пардо сообщают, что муж внучки Франко Альфонсо де Бурбон-и-Дампьер вовсю использует преимущества жизни в одном доме с диктатором. Он ежедневно видится с Франко, регулярно приходит к нему со своими сыновьями — правнуками диктатора — и оттягивает на себя часть тех почти отеческих чувств, которые вождь прежде испытывал к Хуану Карлосу.

Еще весной, несомненно, под впечатлением от португальской революции Хуан Карлос просит племянника Франко, своего друга детства Николаса Франко Паскаля дель Побиля, вступить в контакт с представителями оппозиции и выяснить, не раскрывая, от кого исходит поручение, что они думают о нем как о преемнике и о переходе к конституционной монархии. Имя и должность друга (Николас — генеральный секретарь правящего Национального движения) помогают выполнить задание без помех со стороны спецслужб.

Принц и его эмиссар приятно удивлены тем, как охотно глава запрещенных социалистов Фелипе Гонсалес откликается на идею вступить вместе с другими оппозиционными группами в переговоры с реформаторски настроенными представителями режима. Но что с коммунистами? Их генсек Сантьяго Каррильо сперва принимает анонимное предложение о встрече с «представителем режима» — как он сам говорит позже, «из любопытства».

Встреча происходит в парижском ресторане Le Vert Galant. Каррильо приходит первым, затем появляется племянник Франко. Каррильо не знает, от чьего имени тот говорит, но предполагает, что это группа недовольных застоем функционеров, которые ищут спасения для себя и страны в реформах. Поэтому Каррильо открыто отзывается о принце в пренебрежительном тоне, как о прямом продолжателе дела Франко.

Итог миссии для Хуана Карлоса не самый радостный: оппозиционеры не верят в его способность и желание возглавить реформы или просто игнорируют его как несамостоятельную слабую фигуру. На митингах испанских левых в Европе звучат речи о том, что после смерти Франко режим под руководством слабого короля и сильной фаланги может стать еще более репрессивным, поэтому нужна не монархия, а демократическая республика. В роли будущего «народного монарха» переходного периода оппозиционеры и даже реформаторски настроенные представители режима скорее видят дона Хуана, который живет в революционной Португалии.

«По имеющимся данным, в личном плане Хуан Карлос придерживается умеренно либеральных взглядов, — пишет в своей справке 1-й отдел советского МИД. — Однако он проявляет осторожность и не выступает с политическими заявлениями. Оппозиционные группировки Испании считают, что Хуан Карлос слишком тесно связан с франкизмом и тем самым серьезно скомпрометировал свои шансы осуществить в Испании процесс "либерализации". Кроме того, они утверждают, что Хуан Карлос "слишком слабый" деятель для решения сложных внутренних и внешних проблем, стоящих перед страной. 14 июня сего года отец принца выступил с заявлением, в котором отвергается законность перехода власти после Франко к Хуану Карлосу».

Сдержанный характер, сложное положение при дворе диктатора, враждебность «бункера» и фаланги, интриги семьи, желание Франко до конца дней не бросать дел, пренебрежение со стороны премьер-министра Ариаса и многих политических тяжеловесов заставляют и без того немногословного Хуана Карлоса вести замкнутый образ жизни: он — человек-загадка, чьи политические взгляды известны немногим.

Во время зарубежных визитов, бесед с иностранными журналистами и контактов с западными лидерами Хуан Карлос ведет себя откровеннее. Он говорит, что монарх должен выражать чаяния всего народа и что сам он видит будущую монархию по-настоящему представительной. Ему необходимо, чтобы мировое сообщество, прежде всего США и Европа, заранее признало его будущее правление, и принцу удается произвести хорошее впечатление.

Президент ФРГ социал-демократ Густав Вальтер Хайнеман поначалу холодно принимает «франкистского принца», но их отношения теплеют после того, как на формальный вопрос о будущих планах Хуан Карлос неожиданно отвечает, что хочет быть «королем республики». Преемнику удается понравиться американским конгрессменам и даже британским лейбористам — давним врагам режима Франко. На родине он время от времени смягчает впечатление от своего общения с иностранцами сдержанными заявлениями в духе господствующей идеологии и участием в соответствующих мероприятиях, но никогда не поднимает руку в фашистском приветствии и не подпевает фалангистскому гимну.

Либеральные высказывания Хуана Карлоса, рассчитанные на зарубежную аудиторию, не компрометируют его как преемника в глазах Франко. Состарившийся основатель режима и сам всю жизнь говорил иностранцам одно, а дома другое. Для него подобная гибкость — свидетельство того, что преемник успешно осваивает премудрости государственного управления.

Разъединенная оппозиция

К концу правления Франко многие оппозиционеры осознают, что режим меняется быстрее, чем оппозиция. Все больше деятелей режима выходят за ограду лагеря победителей в давней войне, чтобы представлять широкие слои населения. А уверенная в своей моральной правоте республиканская оппозиция осталась там, где была, — в лагере проигравших и жертв, наслаждающихся нравственным превосходством. Теперь и оппозиционеры пытаются адаптировать идеологические платформы своих партий к новой реальности и вслед за режимом привлечь к себе более широкий круг граждан — в том числе за пределами своих традиционных групп поддержки.

Испанская социалистическая рабочая партия (PSOE) — одна из старейших в Европе. Она была основана в 1879 г., «когда был Ленин маленьким». В составлении ее первой программы участвовал лично Карл Маркс. Летом 1972 г. на партийном съезде в Тулузе происходит внутрипартийный переворот. Руководство в партии переходит от ветеранов-республиканцев, живущих в эмиграции, к молодым социалистам, которые подпольно работают на родине. Они лучше эмигрантов понимают сегодняшнюю Испанию.

До съезда в Тулузе правление влиятельного Социнтерна мучается вопросом, какую из соперничающих испанских социалистических партий считать своей. Новый лидер Фелипе Гонсалес из Севильи с партийным псевдонимом Исидор и простым, располагающим лицом интеллигента из народа добивается для партии признания Социнтерна.

Генсек компартии Сантьяго Каррильо еще в начале 1960-х отодвинул от управления легендарную антифашистку и сталинистку Долорес Ибаррури, еще раньше партия отказалась от вооруженной борьбы и признала, что грядущая смена режима должна быть мирной. Компартия Испании давно пополняет свои ряды и собирает в соседней Франции многолюдные митинги. Большинство их участников теперь не политические эмигранты — республиканцы, а испанские гастарбайтеры и жители Испании, приезжающие во Францию на немыслимых в прежние времена личных автомобилях: вот он, новый облик испанского пролетария.

В адрес запрещенной компартии звучат два серьезных обвинения. Во-первых, она не столько партия, сколько пятая колонна — инструмент вмешательства СССР в дела Испании и Запада. Ей плевать на родину, а важно угодить хозяевам в Москве. Во-вторых, ей безразлична демократия. Коммунисты, выступающие за свержение режима, хотят не демократии, а диктатуры, только своей: посмотрите на «народные демократии» Восточной Европы.

Чтобы противостоять этим обвинениям, Каррильо отдаляется от Москвы. В 1968 г. он оказывается в ряду тех европейских коммунистов, которые осудили ввод советских войск в Чехословакию. Чтобы еще больше развеять опасения на свой счет, Каррильо отодвигает на задний план тезис о революции исключительно левых партий, которая должна покончить с режимом Франко, и начинает говорить о «пакте свободы» — союзе всех демократических сил против диктатуры. Основные пункты пакта — освобождение политзаключенных, восстановление гражданских прав и свобод, выборы в учредительные кортесы.

Когда Франко летом 1974 г. ложится в больницу, Каррильо уверен, что старый диктатор при смерти и вот-вот встанет вопрос о власти. Каррильо спешно создает в Париже «Демократическую хунту» — объединение коммунистов, левых карлистов (полевевшей части сторонников альтернативной ветви испанских Бурбонов), Социалистической народной партии под руководством популярного у интеллигенции профессора-диссидента Энрике Тьерно Гальвана (он перевел на испанский язык труды философа Витгенштейна) и еще нескольких видных либеральных оппозиционеров, среди которых издатель закрытой властями газеты Madrid монархист Рафаэль Кальво Серер.

Либерал Кальво Серер становится одним из главных спикеров хунты, которая благодаря таким, как он, не выглядит пугающе красной. Оппозиционная хунта ведет переговоры о том, чтобы во главе ее встал дон Хуан, но Хуану Карлосу удается убедить отца не делать этого: преемнику вряд ли дадут возглавить страну, если его отец будет в одной организации с коммунистами.

В Париже на пресс-конференции оппозиционной хунты Каррильо объясняет: будущей Испанией и ее переходом к демократии не могут управлять только бывшие республиканцы, это дело всех демократически настроенных испанцев. «Люди меняются, и я рад, что могу быть сегодня вместе с теми, против кого мы сражались вчера», — говорит генсек коммунистов и уверяет, что путь к свободе и, если до этого дойдет, к социализму лежит только через выборы и институты классической демократии.

И все же Каррильо не удается главное: объединить на основе своей хунты всю оппозицию. В хунту отказывается войти главный конкурент компартии — Социалистическая рабочая партия Испании, которая ожила после смены руководства с эмигрантского на внутреннее на съезде в Тулузе. У них есть принципиальные разногласия: Каррильо считает, что Испания должна переходить к демократии под руководством временного правительства, состоящего только из представителей демократических сил, но без бывших франкистов, а режим обязан передать власть этому правительству после всеобщей забастовки, которая парализует страну. Новое руководство Социалистической рабочей партии, которое, в отличие от старого и от Каррильо, живет в стране, приходит к выводу, что в разбогатевшей Испании нет условий для революционного свержения власти, даже мирного, а значит, переход к демократии потребует переговоров с реформаторски настроенными представителями режима.

Из-за этих разногласий, но главное, из-за конкуренции за первенство в оппозиции социалисты под руководством Гонсалеса, а вслед за ними и многие другие оппозиционеры — социал-демократы, либералы, христианские демократы — не присоединяются к хунте. Оппозиция противостоит власти двумя соперничающими колоннами.

Каррильо ошибся насчет скорой смерти диктатора. Презентация хунты мировому сообществу приходится на день, когда выздоровевший Франко под восторженные возгласы сторонников покидает больницу на черном лимузине.

Патриотическая самодеятельность

Ультраправые считают, что режим размяк, в его верхушке много потенциальных предателей дела Франко, и берут возмездие врагам государства в свои руки. В начале 1970-х появились или активизировались организации правых боевиков — «Партизаны короля», Национал-социалистическая партия Испании, «Команды антимарксистской борьбы» и прочие. Кроме ультраправых общественников в их составе действуют наемники и «отпускники» — силовики в отставке или участвующие в них в свободное от работы время.

Апологетом негосударственного насилия становится идеолог «бункера» Блас Пиньяр, печатным органом — его издание «Новая сила», а жертвами угроз и нападений — оппозиционные активисты, сочувствующие им священники и интеллектуалы, баскские и каталонские националисты, современные художники и журналисты — в общем, все, кто стал слишком много себе позволять.

Отряды добровольных защитников режима размывают монополию государства на насилие. А участие в них полицейских, многие из которых искренне разделяют крайне правые убеждения, наводит на мысль, что правительство руками самодеятельных активистов выполняет грязную работу, которую стыдится делать само. Безнаказанность нападающих укрепляет это убеждение.

Весной 1974 г. на киноэкраны выходит фильм «Кузина Анхелика» режиссера Карлоса Сауры. Главный герой везет прах матери из Барселоны в родную Сеговию, сердце консервативной Кастильи. На родине его окружают мрачные и комичные воспоминания о детстве во время гражданской войны. Например, о фалангисте, которому врач загипсовал сломанную руку в фашистском приветствии. Охранители в этом персонаже усматривают пародию на себя, премьеру фильма пытаются сорвать, люди в масках нападают на кинотеатры. Прокат картины не запрещен, но после нескольких атак владельцы залов сами от нее отказываются. И все же фильму сопутствует кассовый успех, а Саура получает внеконкурсную награду в Каннах. Ультрапатриоты видят в этом очередное доказательство иностранного заговора против Испании.

Вместе с правым террором возродился и крайне левый. Появились малочисленные, но агрессивные левацкие организации, которые создавали левой оппозиции те же репутационные проблемы, что ультраправые — умеренным представителям режима. Националистический террор басков, хоть и маскируется под борьбу против диктатуры, все больше пугает не только власть, но и ее противников.

Не успевает Франко вернуться из больничной палаты, как террористы ЭТА взрывают в Мадриде кафе «Роландо» возле здания Генеральной дирекции безопасности, которую в 1960-е возглавлял нынешний премьер-министр Ариас, — любимое место отдыха полицейских чинов. Погибло 13 обычных посетителей, среди них ни одного полицейского, 80 человек ранены. Правительство второй раз за год собирается на похороны в полном составе; первый был после убийства Карреро Бланко.

Нынешний теракт — не прицельный удар по функционеру диктатуры, а слепой акт устрашения, организаторы которого заведомо допускают гибель гражданских лиц. Симпатии общества оказываются на стороне власти. Граждане готовы сплотиться против террористов даже с опостылевшим правительством. Потрясенная ЭТА молчит месяц, а потом ее представители начинают лепетать, что взрыв кафе — провокация ультраправых. В эту версию не верит даже гонимая несистемная оппозиция.

Зато полиция обнаруживает связи организаторов взрыва с коммунистами. Чтобы отмести все обвинения, Каррильо просит связанных с партией юристов вопреки традиции не участвовать в защите обвиняемых в политически мотивированных преступлениях. Теперь не все, что против режима, хорошо. Теракт раскалывает саму ЭТА на политическую часть, которая отказывается от террора, и военно-политическую, которая продолжает считать его главным средством борьбы.

«Бункер» во главе с Бласом Пиньяром и Хосе Антонио Хироном нападает на осторожную либерализацию Ариаса с первых дней его премьерства, а после теракта для этого появляется дополнительный повод. Лидеры «бункера» готовят досье: вырезают рекламные фото с девушками в купальниках, добавляют картинки из запрещенного в Испании журнала Playboy и приходят к Франко с докладом о засилье порнографии в газетах при либеральном министре информации и туризма Пио Кабанильясе. В только что освободившейся Португалии бестселлеры — эротические и коммунистические издания, налицо порочная связь между сексом и коммунизмом.

Пио Кабанильяса увольняют 24 октября. Для этого есть еще одна важная причина: министр позволил прессе обсуждать бизнес-аферу на рынке оливкового масла, в которой замешан старший брат вождя, его давний соратник, а заодно успешный и многогранный предприниматель Николас Франко. Одновременно правительство покидают и другие либеральные и настроенные на перемены министры и замы, в том числе члены группы «Тацит». Перед уходом Кабанильяса государственное телевидение передает несколько раз за день шуточную песенку «Это праздник Бласа». Шлягер написан без всякой связи с событиями, но все понимают намек: «бункер» празднует победу.

Для отпора тем, кто разлагает государство изнутри и толкает Испанию в сторону португальского сценария, в ноябре создается «Национальная организация ветеранов» под руководством известного деятеля «бункера» Хосе Антонио Хирона — человека с квадратной головой и сползающими по углам рта под подбородок усами. Когда Хирон произносит речи, слова поднимаются и лопаются, будто медленно всплывающие со дна огромные пузыри. Создание «Союза ветеранов» спустя почти 40 лет после войны всеми понято однозначно: сплотились люди, которые постараются не допустить в Испании перемен и «цветочных революций», их война не столько позади, сколько впереди.

Тогда же, в ноябре, полиция арестовывает большую группу лидеров оппозиции, собравшихся на встречу в Мадриде. Среди задержанных новый глава Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалес, вместе с ним известный перебежчик из рядов режима, его бывший идеолог Дионисио Ридруэхо и несколько социал-демократов. Хоакин Руис-Хименес, бывший министр образования, 20 лет назад уволенный в результате первых после гражданской войны студенческих волнений в Мадриде, покинул собрание до начала арестов. Он демонстративно приходит сдаваться в участок.

Все это люди, широко известные в Испании и за рубежом. Происходит международный скандал, арестованных быстро выпускают. Арест явно не санкционирован правительством, скорее это акт сторонников жесткой линии среди силовиков, совершенный в надежде, что их услышит Франко: вот до чего правительство Ариаса довело страну, враги открыто встречаются в столице. Становится еще очевиднее, что после того как Франко по состоянию здоровья и возрасту отошел от ручного управления, внутри режима формируется несколько центров принятия решений.

Руководство новоявленного «Союза ветеранов» принимают и благословляют лично Франко и премьер Ариас. Как можно не благословить ветеранов? Ариас, отдав на съедение своим бывшим друзьям по «бункеру» генерала Диес-Алегриа, министра Кабанильяса и просвещенных бюрократов из группы «Тацит», все еще надеется выиграть последний бой и провести через кортесы закон о политических объединениях. Политические объединения — это апертуризм (внутрисистемное реформаторство) без монархизма. Еще генсек Национального движения Солис Руис пытался противопоставить «операции "Принц"» свою модернизацию партии власти, которая должна была стать сильнее, современнее и влиятельнее после разбивки на «объединения».

Это все тот же старый спор между персональным и партийным режимом, возрождающийся в новых условиях. Франко относится к объединениям скептически: для него это первый шаг к партиям, а партии — путь к погибели. В ноябрьском телевизионном выступлении Ариас просит для своего проекта доверия, обращаясь, очевидно, не только к гражданам, от которых мало что зависит, но к коллегам-аппаратчикам и самому Франко.

Торможение осторожной либерализации Ариаса, нападки на «дух 12 февраля», чистка либералов и апертуристов в правительстве связаны не только с мировым энергетическим кризисом, взрывом в кафе «Роландо», баскской террористической войной и забастовочным движением, но и с осенними событиями в революционной Португалии.

Глава 5

Португалия. Шипы революции

Лето 1974 г. — осень 1975 г. Два года до падения режима Франко.

Придя к власти, португальская оппозиция попадет в ловушку собственной беспощадной критики режима. Она обличала его не только в связанных с ним мерзостях португальской жизни, но и во всем на свете. Почему не все португальцы живут богато и счастливо? Почему не зарабатывают как немцы и французы? Почему не все имеют автомобиль и проводят отпуск на море? Потому что им мешает режим — единственная настоящая беда Португалии. И вот режим испаряется за сутки, и его обличители внезапно оказываются у власти. Граждане с нетерпением ждут чуда, а чуда не происходит. Оппозиция не потрудилась объяснить им, что некоторые проблемы Португалии слабо связаны с режимом и не могут быть исправлены простой заменой политической верхушки.

«Дикие» забастовки и люстрации

Первое временное правительство, пытаясь сотворить чудо, совершает обидную ошибку. Вскоре после революции оно повышает минимальную зарплату до 3300 эскудо — примерно 130 тогдашних долларов США. Для некоторых отраслей это повышение сразу на четверть, для других — на треть, а есть те, для которых это означает удвоение зарплаты.

Догадываясь, что резкое повышение денежной массы в обороте вызовет инфляцию, власть замораживает цены на базовые продукты, услуги и транспорт. Возникает товарный дефицит — очереди за хлебом, бензином, маслом, сардинами. Людям приходится бегать по магазинам в поисках товаров, которые еще вчера были в свободном доступе. Правительство пытается справиться с очередями и угрожает реквизицией торговцам, которые не обеспечат продажу дефицитных товаров.

Для больших корпораций и иностранных инвесторов резкое повышение зарплаты означает сокращение прибыли. Теперь производить в Южной Корее и Сингапуре точно выгодней. Помимо этого, арабское нефтяное эмбарго против Запада в разы подняло цены на нефть и увеличило издержки. Компании начинают увольнять работников или просто приостанавливают производство. Правительство подозревает бизнес, особенно иностранный, в контрреволюционном заговоре. Подозрительное отношение к Западу и его капиталу теперь черта не только старой диктаторской Португалии, но и нынешней свободной.

Новая власть сразу разрешила любые профсоюзные объединения, но опыта цивилизованной профсоюзной борьбы у них мало. Освобожденные профсоюзы движимы отраслевым эгоизмом, ожиданием чудес и амбициями своих лидеров. Начинается волна «диких» забастовок — не согласованных между отраслями, напрочь лишенных солидарности, выдвигающих невыполнимые требования. Даешь 30-часовую рабочую неделю! Даешь зарплату в пять раз выше государственного минимума!

Опасаясь рабочих волнений, некоторые корпорации, например работающая в Португалии американская ITT или местный конгломерат CUF, повышают зарплаты своим работникам до 10 000 эскудо, оставляя за собой право проводить сокращения. Некоторые считают это провокацией, своего рода итальянской забастовкой капиталистов: так они хотят рассорить рабочих и навредить революции, ведь резкий скачок зарплат в одних компаниях рождает зависть у работников других.

Руководство лиссабонского метро под давлением профсоюзов поднимает зарплаты втрое. Средства для этого оно изыскивает, повысив стоимость проезда. Правительство не может позволить резкого скачка цен на проезд в городском транспорте. Оно пытается убеждать и разъяснять, что зарплаты в 3300 эскудо — это пока потолок для бюджета, но даже не все партии, входящие во временное правительство, соглашаются с этим. Партии не хотят рисковать популярностью перед выборами в Учредительное собрание, которые должны пройти в следующем году.

Первые месяцы после революции обернулись непривычным для населения бывшей автократии забастовочным хаосом. Кроме метро, периодически встают живописные лиссабонские трамваи, часто не работают почта, телеграф и даже телефонная связь, останавливаются производства. Любые самые эгоистические формы протеста не пресекаются: новая власть боится прибегать к репрессиям, чтобы не походить на старую.

Сразу начинаются разговоры, что при старом режиме было лучше. Революционные офицеры с разочарованием обнаруживают, что народ — это не только счастливая толпа с гвоздиками, но и аполитичный обыватель, которого вполне устраивал поздний бюрократический фашизм, если при нем регулярно платили зарплату и все работало.

Португалию заполняют слухи. Бастующие коммунальщики якобы травят воду в лиссабонском водопроводе, стариков будут убивать инъекцией в ухо, чтобы экономить на пенсиях, а детей отправят на воспитание в детские лагеря на Кубу к Фиделю Кастро. Революционная власть обличала предыдущий режим за то, что он не дает народу свободно высказываться и отстаивать свои права. Теперь народ говорит, чего хочет, и выдвигает требования, а вчерашние обличители не знают, что с этим делать. «Комитеты бдительности», созданные сторонниками партий, входящих во временное правительство, пытаются бороться со слухами, забастовками и перебоями в снабжении. Не слишком успешно.

После вала «диких» забастовок обрываются производственные цепочки, предприятия остаются без сырья и комплектующих и не могут расплатиться друг с другом. Иностранные поставщики, глядя на происходящее, не торопятся выполнять обязательства по контрактам. Некоторые из них теперь требуют стопроцентной предоплаты, которую предприятиям неоткуда взять: прибыли нет, а банки из-за нестабильности отказывают в кредитах. Многие производства отправляют рабочих в вынужденные отпуска. В головах левых политиков и офицеров из ДВС крепнет мысль о том, что справиться с трудностями можно при помощи планирования и регулирования социалистического типа. Их оппоненты, напротив, винят во всем засевших в правительстве коммунистов.

За несколько месяцев тон статей о Португалии в западной прессе меняется с восторженного на скептический: газеты пишут о правовой неопределенности, эксцессах беспорядочной профсоюзной борьбы, государственном вмешательстве в экономику, о признаках неуважения к частной собственности, о многовластии, выражающемся в существовании нескольких конкурирующих центров принятия решений. И главное, растет влияние Москвы и коммунистов.

Все это видят и иностранные инвесторы, а прежние преимущества — самые низкие в Западной Европе зарплаты и жесткий контроль профсоюзов, обеспечиваемый авторитарным режимом, — исчезли. Революционные капитаны упрекают инвесторов: «Вы впадаете в истерику от того, что мы потребовали платить португальским рабочим более достойные зарплаты, но они все равно намного ниже тех, что вы платите американским и западногерманским». «Но выше, чем платят корейским и тайваньским», — отвечают капиталисты.

Капитаны обвиняют в саботаже и крупный бизнес, и мелких лавочников вроде владельцев пекарен, которые не хотят отпускать хлеб по регулируемым ценам, и, разумеется, подрывные элементы в рядах центральной и местной бюрократии. Разворачивается процесс «оздоровления», иначе говоря — люстрации. И если поначалу она касается явных сторонников свергнутого режима, занимавших ответственные посты, теперь изгоняют тех, кто «на словах приветствовали революцию, а сами вредят».

Наказывать и увольнять начинают обычных безыдейных управленцев, бюрократов низшего и среднего звена, которые служили бы и новой власти. Кадровый резерв на случай массовой революционной чистки у «Движения вооруженных сил» отсутствует, места уволенных «вредителей» занимают военные, случайные люди и протеже офицеров.

От чисток местной власти больше всего выигрывают те силы, у которых еще при старом режиме сложилась разветвленная структура партийных комитетов в городах и селах. Среди них лидируют коммунисты с сетью подпольных ячеек и профсоюзным объединением «Интерсиндикал». Их представителями революция замещает прежних мэров и муниципальных советников. Во многих городах и селах это означает резкое полевение местной власти и ее действий.

Пока местная правая пресса вместе с западной приписывает коммунистам подрывную деятельность в интересах Москвы, компартия и «Интерсиндикал» собирают огромную демонстрацию трудящихся, выступающих против забастовок. Работников уговаривают заключать с работодателями коллективные договоры, ориентируясь на установленный государством повышенный минимум зарплат 3300 эскудо. Ведь всего полгода назад, в сентябре 1973 г., такие же беспорядочные стачки водителей грузовиков, владельцев и продавцов магазинов в Чили стали прологом к военному перевороту Пиночета и правой диктатуре. Местные коммунисты и их союзники в Москве боятся, что Португалия пойдет по пути Чили.

Крах португальского де Голля

Оказалось, что люди, которые смогли свергнуть режим, не обязательно умеют управлять страной. Недавние союзники по революции по-разному видят выход из нарастающего хаоса. Левые офицеры из ДВС — в народовластии и социалистических преобразованиях, примкнувшая к революции часть элиты — в новой твердой руке, например революционного президента генерала Спинолы, который может стать демократическим диктатором, местным де Голлем.

Сторонники Спинолы совершают одну за другой три попытки остановить развитие революции по социалистическому пути. Первая — дворцовый переворот. Вторая — массовый гражданский протест. Третья — военный мятеж. Неудача очередной попытки, по законам политической физики, все больше отбрасывает страну влево.

Уже летом 1974 г. генерал Спинола попытался вернуть революционных капитанов в казармы, причем в основном не в столичные. Премьер-министр первого временного правительства Палма Карлуш, ставленник Спинолы, без консультаций с левыми министрами и руководством «Движения вооруженных сил» потребовал особых полномочий на три месяца, чтобы ускоренно провести президентские выборы. Его план — создать президентскую республику с сильным Спинолой во главе.

Премьера обвиняют в попытке контрреволюционного мятежа в интересах Спинолы. Предрекая стране неминуемую катастрофу, Карлуш покидает свой пост. Новым премьер-министром становится один из левых идеологов ДВС, участник «революции гвоздик» капитан Вашку Гонсалвиш, человек с копной волос, вечно отброшенной назад будто невидимым встречным ветром истории.

Предчувствуя неминуемое столкновение со Спинолой, революционные капитаны создают собственную силовую структуру — Оперативное командование вооруженных сил на континенте (COPCON). У революционного офицерского меньшинства теперь есть нечто вроде революционной гвардии. В подчинении COPCON полк сухопутного спецназа в 1000 человек, батальон морской пехоты примерно в 500 человек и 2200 десантников. Вместе с частями обеспечения это около 4000 человек из почти 100 000 военных всех родов войск. Командующим COPCON назначен Отелу Сарайва ди Карвалью, автор плана революции 25 апреля и предводитель самого левого течения в «Движении вооруженных сил».

Осенью Спинола предпринимает попытку положить конец двоевластию и предотвратить сползание Португалии к государственному социализму. Поскольку левые постоянно утверждают, что действуют от имени народа, он сам обращается к народу. В середине сентября город заполняется листовками с призывами выйти в центр Лиссабона в поддержку президента Спинолы. Листовки подписаны «молчаливым большинством». Демонстрация «молчаливого большинства» назначена на три часа дня 28 сентября, но из-за «многовластия» неясно, разрешена она или нет, — левый премьер-министр Гонсалвиш ее запрещает, более умеренные члены Совета национального спасения объявляют разрешенной.

После боя быков, на который пришли и Спинола (он был встречен овацией), и премьер Гонсалвиш (освистан), начинается демонстрация с требованием чрезвычайных полномочий для Спинолы. Некоторые демонстранты пытаются штурмовать штаб-квартиру компартии: красные тряпки злят не только быков. Сторонники президента пешком и на автомобилях движутся из провинции в столицу.

Левые перегораживают дороги и улицы баррикадами, части COPCON строят блокпосты, дружинники с красными повязками останавливают и бесцеремонно обыскивают машины. В полдень части ДВС захватывают национальное радио и объявляют, что демонстрации не будет и что у некоторых участников «марша молчаливого большинства» найдено оружие. Из президентского дворца в Белене сообщают, что демонстрация перенесена на вечер.

Появляется информация, что Спинола силой удерживает в президентском дворце своих оппонентов — премьер-министра Гонсалвиша и командующего COPCON Карвалью, которых он вызвал для консультаций. Части COPCON берут дворец в кольцо, а 1-й артиллерийский полк (RALIS) наставляет на него орудия. Теперь уже сам Спинола — пленник своих гостей.

Хотя десятки тысяч участников похода «молчаливого большинства» стоят на въездах в столицу перед революционными блок-постами, Спинола понимает, что проиграл. Он подает в отставку, его место занимает его бывший начальник, уволенный вместе с ним из армии прежней властью глава генштаба Кошта Гомиш. Новый президент обещает решительнее идти путем революционных преобразований. У него нет ни запоминающегося монокля, ни харизмы, ни авторитета Спинолы. Он — умеренная компромиссная фигура, солидный генерал, вместе со Спинолой попавший в опалу накануне революции и возвращенный ею в строй.

Лицом революционной власти вместо буржуазного Спинолы становится премьер-министр временного правительства, порывистый Вашку Гонсалвиш, известный своими левыми взглядами. Он сразу запрещает некоторые правые партии, несколько их активистов арестованы за подготовку переворота, который, по утверждению правительства, должен был произойти под прикрытием «марша молчаливого большинства». Всего пять месяцев спустя после революции в Португалии снова есть запрещенные партии и политические заключенные.

После «путча молчаливого большинства» из Совета национального спасения и правительства изгоняют многих умеренных деятелей — сторонников классической буржуазной демократии, которых теперь тоже называют правыми. В январе 1975 г. один из лидеров ДВС, член Госсовета капитан Вашку Лоренсу, сообщает на пресс-конференции, что Португалия будет развиваться по социалистическому пути — правда, по своему собственному, а не как в странах соцлагеря. Эту мысль повторяют на разные лады другие члены революционных органов власти.

ЦРУ в своих записках в Белый дом еще с зимы пишет о готовящемся коммунистическом перевороте. В действительности сперва происходит путч с противоположным знаком. В марте 1975 г. несколько воинских частей поднимают мятеж, чтобы вернуть Спинолу к власти и «спасти революцию». Сам Спинола прибыл в одну из них загримированным в частном автомобиле с охраной и, уже на месте приняв свой обычный вид — мундир, фуражка и монокль, — напутствует десантников. В его портфеле лежит напечатанное обращение к нации: «Я вновь призван взять в свои руки судьбу страны».

Западные журналисты преуменьшают опасность путча, считая, что это обреченная на провал отчаянная авантюра одиночек. Зато правительство и левая печать видят во вчерашнем революционном президенте не иначе как португальского Пиночета. Впрочем, несостоявшегося. Левые партии и профсоюзы вновь строят баррикады и блокпосты, а гвардейцы COPCON берут под охрану правительственные здания.

Мятежным частям не удается поднять за собой армию. В Лиссабоне разворачивается грандиозный митинг в честь победы революции над путчем. Столько красных флагов одновременно вряд ли видела другая западная столица! Митинг продолжается до утра. Толпа демонстрантов идет к американскому посольству и требует отозвать посла США Фрэнка Карлуччи: это он вместе со спинолистами интриговал против революции.

Спинола бежит в Испанию, а оттуда в Бразилию. Он становится не столько португальским де Голлем, сколько маркизом Лафайетом. Авторитарные власти Бразилии принимают бывшего революционного генерала неохотно. В эмиграции Спинола основывает MDLP — «Демократическое движение за освобождение Португалии» и возвращается со своим проектом в Европу искать поддержки у западных политиков и крупных португальских бизнесменов. Но судьбу революции решает уже не он.

Попытка силой скорректировать левый уклон революции дает обратный результат. Один из лозунгов революции, «O povo esta com o MFA!» («Народ с ДВС!»), перекликается с хорошо известным советскому человеку лозунгом «Народ и армия едины!». До мартовского путча шли дебаты, должно ли «Движение вооруженных сил» официально стать частью новой политической системы или наблюдать за ней со стороны. Теперь сомнения отброшены: ДВС — ветвь власти.

Ассамблея ДВС упраздняет Государственный совет и Совет национального спасения и создает Революционный совет Португалии из 24 офицеров, наделенный законодательными полномочиями. Революционный совет запрещает еще три консервативные партии и принимает присягу очередного, четвертого за год, временного правительства. Лидеры четырех крупнейших прогрессивных партий, Социалистической, Коммунистической, Народно-демократической и Португальского демократического движения, приглашены в него министрами без портфелей.

Фабрики рабочим

Сентябрьская и особенно мартовская неудача Спинолы означают крах попыток либерально настроенной части элиты удержать революцию в рамках буржуазной демократии и капиталистической экономики.

Правительство представляет план мирного перехода к социализму. В нем предусмотрены выкуп государством 51% акций большинства добывающих отраслей, создание госкомпаний в стратегических сферах экономики, запрет иностранных инвестиций в оборону и СМИ, аграрная реформа. Новая власть пытается сочетать освобождение трудящихся и рынка: отменен салазаровский промышленный кодекс, который требовал разрешения властей для создания частных предприятий. Но социалистических начинаний больше. Государство берет под контроль предприятия, собственники которых после революции покинули страну. Но даже компании, оставшиеся частными, вынуждены работать в новых условиях революционного самоуправления трудящихся, а собрания работников получают право оспаривать увольнения.

На заводах, стройках, транспортных предприятиях, в учебных заведениях, офисах и в деревнях множатся комитеты и комиссии. Они обеспечивают рабочий и крестьянский контроль за производством, прибылью и зарплатами, закупками и продажами, наймом работников и увольнением, организовывают выход рабочих на митинги в поддержку революции. Комиссии жильцов в городах и селах следят за порядком, а заодно борются с вредными слухами. Представители трудящихся не останавливаются перед нарушением закона — например, удерживают собственников и управляющих на предприятиях, пока не добьются нужного решения.

За причастность к сентябрьским событиям арестованы не только правые политики, но и бизнесмены. Один из них — Жорже Бриту, глава и крупнейший акционер «Межконтинентального португальского банка». Его обвиняют в том, что банк финансировал выступление «молчаливого большинства» и вывел за границу крупные средства. Члены совета директоров туристического гиганта Torralta оказались в камере предварительного заключения за «спекуляции валютой» и за то, что менеджеры в отделениях компании в разных странах якобы отговаривают туристов ехать в нестабильную Португалию. Сотрудники Torralta считали, что обязаны предупредить клиентов о новой реальности: представители народа берут под контроль не только предприятия, но и гостиницы и курортные объекты, которые теперь тоже народные, а не для богатеньких иностранцев, а революционная власть принимает «План политических действий», который одобряет это, говоря ленинскими словами, революционное творчество масс.

После мартовских событий в тюрьмы отправлено еще около сотни человек, половина из которых — гражданские лица, не участвовавшие в путче. Среди них выделяются банкиры. Их обвиняют в саботаже, выводе денег за рубеж и финансировании запрещенных партий. «Их единственное преступление в том, что они капиталисты», — негодует западная пресса. «Конечно, банкиры не очень рады коммунистам. Но португальский народ не был рад банкирам», — отвечает в интервью британскому корреспонденту генсек компартии Алвару Куньял. Компартия здесь скорее торжествующий наблюдатель, чем творец реформ, но настоящие творцы вдохновлены ее лозунгами.

Аресты, вместо того чтобы навести страх на бизнесменов и принудить их к лояльности, ускоряют утечку капиталов и мозгов. Страну покидает олигарх Антониу Шампалимо, глава крупнейшего многоотраслевого холдинга Португалии, владелец седьмого по размеру состояния в Европе. Шампалимо дружен с генералом Спинолой и помогает его «Демократическому движению за освобождение Португалии». Уезжают десятки других крупных собственников и топ-менеджеров. Все они сделали состояния и карьеры при диктатуре, большинство готовы работать и при демократии, но не при социализме.

У революционных капитанов складывается впечатление, что бизнес им враждебен. Самые идейные считают, что крупная частная и иностранная собственность вообще несовместима с революционной программой «Движения вооруженных сил». Через день после мартовского путча Революционный совет издает декрет о национализации 14 крупнейших частных банков. На стенах и дверях банковских отделений активисты размашисто пишут краской «Банк народа».

Известие о национализации вызывает панику у вкладчиков. У отделений банков выстраиваются очереди. Все скорее удивлены, когда банки открываются и работают как обычно. Но это обманчивая обыденность: один за другим западные банки прекращают операции с национализированными португальскими банками до прояснения обстановки.

После банков национализированы страховые компании, предприятия электроэнергетики, нефтепереработки, металлургии, железные дороги, авиакомпания TAP, две крупнейшие судоходные компании, цементная, целлюлозная и даже табачная промышленность. Проще перечислить отрасли, которые остаются в частных руках.

Отъезд бизнесменов и менеджеров обезглавил экономику. Зато у эмигрантов проще отобрать собственность. Этим занимается не только государство, но и рабочие активисты снизу. На национализированном металлургическом заводе «Алверке» советские журналисты обнаруживают родное до слез объявление профкома: «Просьба подготовиться к собранию "Роль тяжелого машиностроения в португальской революции"». Комитет рабочих «Алверке» проверяет бухгалтерскую отчетность, расход материалов и электроэнергии, устанавливает нормы выработки, добивается увольнения членов руководства, «связанных с фашистами».

Девятьсот рабочих автосборочного завода «Энтрепошту» теперь подчиняются рабочей комиссии из 12 человек. Комиссия собирается за час-полтора «до заводского гудка» и решает вопросы, чем занять рабочих в условиях сбоя поставок, где найти деньги на покупку комплектующих и на зарплаты. Завод собирал дорогие японские «Датсуны», собственники отказались перейти по требованию профкома на выпуск более дешевых машин, начали сворачивать производство и увольнять рабочих. Банки отказывают в кредитах, заводы — в деталях, инженеров переманивают предприятия авторитарной, но стабильной Бразилии. Рабочие прогнали администрацию и взяли дело в свои руки: ремонтируют грузовики, выпускают газовые плиты, собирают автоприцепы, налаживают связи с кооперативами в деревне и пытаются делать для них сельхозтехнику — практически вручную, от заказа к заказу.

На португальских предприятиях появляется термин «битва за производство». В любой битве есть враги и союзники. Враги — это бывшие собственники и иностранные инвесторы, которые не верят в рабочее самоуправление, банки, которые не дают кредиты, бездушные бюрократы-саботажники, все еще не изгнанные из власти. Союзники — новые друзья из соцлагеря, которые приходят на помощь. Гигантские верфи Setenave поставлены под государственный контроль. Их владелец, португальский олигарх Жоржи ди Мелу, бежал из страны. В мировом судостроении кризис, а старые заказчики обходят революционную верфь стороной. И тут на помощь приходит Польская народная республика. Вторая по размеру страна СЭВ и Варшавского договора размещает на верфи несколько крупных заказов.

Владелец рыбоконсервного предприятия в городе Портиман на юге страны уехал весной 1975 г. На нем висят кредиты, банки не дают новых, прежние западные покупатели не возобновляют договоров, производство работает три-четыре дня в неделю, и то до обеда. Но рабочие не допустили закрытия завода. Они находят новых покупателей консервированных сардин в соцстранах — Болгарии и Чехословакии. Теперь завод нанимает новых работников, повышает зарплаты, субсидирует обеды трудящихся в столовой и строит детский сад.

Таких примеров десятки. Но все они не могут спасти португальскую экономику, которая является частью мирового капиталистического хозяйства: ее производственные цепочки и прибыли — на Западе. Советские пропагандисты носятся с историями о братской помощи, но для противников социалистического поворота португальской революции это очевидное политическое вмешательство Москвы, замаскированное под бизнес.

Земля крестьянам

Еще в феврале 1975 г. в южной провинции Алентежу появляется первый крестьянский кооператив — «Красная звезда». Восемьдесят семей получили бывшие охотничьи угодья местного латифундиста и, по словам одного из крестьян, «чтобы не перессориться друг с другом», возделывают землю совместно. В кооператив приходят и безземельные батраки, и бывшие арендаторы, и 11 семей с собственными тракторами — их цену владельцам обязуются постепенно возместить. Пайщики намерены делить все доходы поровну. Кооперативом руководят три комиссии по пять человек: техническая, административная и коммерческая.

После разгрома мартовского путча начинается передел земли. Структура земельной собственности в Португалии крайне архаична для Европы конца ХХ в.: 1000 семей владеют четвертью всей обрабатываемой земли. На юге страны, где распространены огромные латифундии, революционная власть ограничивает размер одного поместья 500 га, остальное она намерена экспроприировать с выкупом у прежних владельцев и передать крестьянам.

До компенсации доходит не всегда. Крестьяне не ждут, когда власти раздадут им новые наделы, они сами делят земли помещиков. К моменту, когда наконец выходит закон об аграрной реформе, крестьяне захватили уже около 70 латифундий общей площадью 140 000 га — в основном на юге страны. «Невмоготу ждать», — жалуются крестьяне журналистам. «Закон о реформе запоздал», — говорят апологеты захватов.

Советские репортеры собирают истории: в одном поместье хозяева перестали обрабатывать землю и нанимать работников, в другом уехали за границу, в третьем в духе нового времени заключили с крестьянами коллективный договор с гарантированной зарплатой, а сами тайком стали искать покупателей на имение и технику, при этом семена успели продать. Крестьяне узнали об этом и забрали себе поля, а заодно тракторы и лошадей. На изъятых землях создаются кооперативы с громкими революционными названиями.

Кое-где помещики пытаются сопротивляться. При помощи местных авторитетов — касиков под антикоммунистическими и религиозными лозунгами собирают группы добровольцев и наемников (в терминологии левой печати — банды), которые отбивают имения у крестьян. Исход конфликта крестьян с собственниками и касиками часто зависит от того, есть ли поблизости воинские части под командованием командиров с левыми политическим взглядами, которые могут прийти крестьянам на помощь.

Теперь в южных провинциях новый почин: «красные уик-энды». Рабочие, студенты и солдаты отправляются в кооперативы проводить политинформацию, обучать грамоте, ремонтировать технику, помогать в сборе урожая. Как только деревня становится социалистической, а собственность коллективной, нужна помощь горожан, чтобы сеять, полоть, поливать, транспортировать продукцию.

Журналисты из СССР и стран соцлагеря публикуют репортажи и целые книги, в которых расхваливают прогрессивный португальский опыт. Правда, их смущают ультралевые сторонники социализма, больше похожие на лохматых неопрятных хиппи. Им противопоставляют настоящих революционеров — дисциплинированный рабочий класс под руководством португальской компартии и ее генерального секретаря товарища Алвару Куньяла. Западные журналисты и политики уверены, что СССР влияет на события через послушную ему компартию и хочет превратить натовскую Португалию в европейскую Кубу.

СССР только что силой не отпустил Чехословакию из своего лагеря, теперь Запад старается удержать Португалию в своем: обретенные политические свободы не должны привести к смене геополитической ориентации. Помощь Португалии западные правительства готовы оказывать только после того, как новая власть докажет приверженность рыночной экономике и демократическим ценностям. А пока революционные капитаны получают плохие оценки за поведение и не понимают, почему должны ограничивать свой выбор какими-то рамками. «Установления традиционной буржуазной демократии недостаточно для удовлетворения чаяний народа», — утверждал один из идеологов ДВС Мелу Антуниш.

Тревожно для западных союзников Португалии меняется картина ее внешнеполитических отношений. Мелу Антуниш, который после мартовского путча стал министром иностранных дел, сближается с соцлагерем и «Движением неприсоединения». В Лиссабоне закрывают посольства Южной Родезии (диктатура белого меньшинства в бывшей британской колонии) и Чили (проамериканская диктатура Пиночета), зато устанавливают дипломатические отношения с Северной Кореей и коммунистическим Северным Вьетнамом, которому США проигрывают войну. В марте в Лиссабон наносит визит маршал Иосип Броз Тито, бессменный глава Социалистической Федеративной Республики Югославия, а в октябре — Николае Чаушеску, красный румынский диктатор.

На осень готовится поездка президента Португалии в СССР к Брежневу, это будет первый в истории визит главы Португалии в Россию. Министр иностранных дел капитан Мелу Антуниш едет в Багдад к лидеру другого прогрессивного военного режима президенту Ирака Саддаму Хусейну. Контакты с Западом в революционном 1975 г. ограничиваются визитами министров иностранных дел ФРГ и Франции. Запад пока не рвется устраивать встречи на высшем уровне с лидерами революционного режима, будущее которого туманно.

Макроэкономические показатели страны ухудшаются. Валютные резервы уменьшаются за год с $3,8 млрд до $3,2 млрд, промышленное производство снижается на 35%. Дефицит платежного баланса достигает $580 млн (в 1973 г., в последний год правления Каэтану, был профицит $320 млн). Бастующих пытаются умиротворить деньгами — неудивительно, что инфляция, несмотря на периодическую заморозку цен, взлетает до 25%, самого высокого показателя в Европе. Доходы от иностранного туризма уменьшились с $320 млн в 1973 г. до $250 млн в 1974-м, а в 1975 г. в сфере туризма прогнозируют катастрофу.

Безработица растет, рабочие закрывшихся или приостановленных предприятий пополняют ряды политического пролетариата — аудитории почти ежедневно проходящих митингов, на которых ораторы требуют от власти еще более суровых мер против хищников-капиталистов. Но все чаще начинают открыто высказываться и те, кто считает причиной бедствий некомпетентность революционной власти в экономических вопросах и ее социалистические эксперименты.

Учредительное собрание

В этой обстановке в Португалии проходят первые свободные выборы за полвека — в Учредительное собрание. К ним не допущены разогнанные правые и консервативные партии и функционеры свергнутого режима.

Выборы назначены на первую годовщину апрельской революции и совпадают с ее празднованием. В новом составе Учредительного собрания доминируют четыре партии. Из них две левые: социалистическая, набравшая 38% голосов, и коммунистическая с 12,5%. Обе обещают вести страну к социализму. У них на двоих больше половины депутатских мест и есть еще несколько ультралевых депутатов. Все это выглядит как победа левых сил и одобрение народом социалистического курса ДВС и Гонсалвиша, но реальность сложнее.

После некоторых колебаний социалисты отклонили предложение коммунистов идти на выборы единым Народным фронтом. Между ними усиливаются противоречия. Социалисты под руководством Мариу Соареша отстаивают социализм с рыночной экономикой, буржуазной демократией и без чрезмерного сближения с Москвой. Они критикуют коммунистов за то, что буржуазная демократия тем нужна только как трамплин к власти. Соареша поддерживают респектабельные лидеры западноевропейских социал-демократических партий.

При этом коммунисты контролируют профсоюзное движение, имеют больше всего отделений на местах и членов партии (500 000, почти 5% населения страны). В ларьках с прессой лучше всего после эротических журналов, запрещенных при старом режиме, продаются коммунистические газеты. Еще осенью 1974 г. бестселлерами лиссабонских книжных магазинов стали три книги Ленина, книги о политической полиции (PIDE) и истории Мозамбика и Гвинеи-Бисау, написанной местными борцами с колониализмом, и книга генсека португальской компартии Алвару Куньяла «К победе!».

Однако стакан только наполовину… лев. Коммунисты по итогам выборов даже не вторая по значимости, а третья сила. Вторая, с 26,5% голосов, — Народно-демократическая партия, лидер которой Франсишку Са Карнейру, депутат парламента времен марселистской весны, выступает за умеренную социал-демократию с частной собственностью и без марксизма, совместимую с традиционными католическими ценностями. Четвертая партия — «Социально-демократический центр» во главе с профессором-юристом Диогу Фрейташем ду Амаралом (его отец работал личным секретарем Салазара).

Оба лидера при старом режиме были умеренными оппозиционерами, противостояли власти, но поддерживали инициативы ее реформаторского крыла. (Ультралевые активисты громили офисы обеих немарксистских партий и устраивали беспорядки на их митингах, а в машине Са Карнейру была найдена бомба.) Председателем Учредительного собрания избран оппозиционер со стажем — присоединившийся к социалистам Энрике Ди Барруш, брат жены свергнутого Каэтану.

Правительство и ДВС интерпретируют результаты первых свободных выборов в свою пользу: народ высказался за социализм. Их критики возражают: в то время как коммунисты получили всего 12% голосов, правительство явно руководствуется их идеями, то есть действует вопреки воле большинства граждан, а на развалинах правой диктатуры вырастает левая. Революционная власть спешит подтвердить эти опасения и дает понять, что пойдет против учредительного собрания, если этого потребует народ. Вряд ли она знает о матросе Железняке и его фразе «караул устал», ставшей сигналом для разгона Учредительного собрания в России в 1917 г., но явно готова это повторить.

Франсишку Са Карнейру, несмотря на то, что пропагандирует возможность совмещать социал-демократию с католическими ценностями, живет в гражданском браке с издательницей Сну Абекассиш — той самой, которая когда-то пригласила в салазаровскую Португалию Евгения Евтушенко. После революции Сну начала издавать брошюры и книги политических партий и полюбила одного из партийных лидеров. Сама она разведена, но жена Са Карнейру не дает развода, и вот теперь ему и Сну приходится бороться за право появляться вместе.

Целоваться тайком под мостом, как в стихах Евтушенко про старый режим, они не хотят. Шокируя консервативную даже после революции Португалию, Сну и Франсишку демонстративно появляются вдвоем, даже когда их зовут по отдельности. Матери и супруги революционных капитанов отказываются приходить, если будут «эти двое». Критику в собственной партии Са Карнейру пресекает, пригрозив отставкой. Но «аморальным поведением» конкурента пользуется глава Социалистической партии Мариу Соареш. Они разрывают когда-то дружеские отношения. Зато стремительно освобождающееся от старых взглядов общество все больше симпатизирует смелой паре.

Жаркое лето

Выборы в Учредительное собрание показывают, что революция стала причиной не только идейного, но и территориального раскола. Юг проголосовал за социалистов и коммунистов, в провинции Алентежу коммунисты и вовсе получили большинство. Север поддержал партии бывших умеренных оппозиционеров и номенклатурных диссидентов. Здесь проголосовали бы и за противников революции, если бы их допустили до выборов. В сердце страны — революционная столица (критики назвали ее «лиссабонской коммуной») с буржуазным центром в окружении красного индустриального пояса промышленных кварталов.

Пока крестьяне юга создают кооперативы на землях, отобранных у прежних собственников, на севере земледельцы объединяются в вооруженные отряды, чтобы защититься от кооператоров. Крестьяне португальского севера — не арендаторы и не батраки в латифундиях, а собственники небольших наделов, они боятся, что коммунисты отберут у них землю. На севере один за другим проходят митинги под лозунгами «Долой ДВС!», «Смерть коммунистам!», «Служите народу, а не Москве!» (povo-Moscovo на португальском рифмуется), рабочие устраивают демонстрации, призывая вернуть на заводы прежних владельцев (левые говорят, что демонстрации оплачивают бывшие хозяева предприятий), и вместе с крестьянами громят отделения левых партий и профсоюзов.

Протестующие выгоняют мэров — коммунистов и демократов, поставленных революционной властью, осаждают местные отделения коммунистической и других левых партий, срывают флаги и таблички. Если местный комитет удается захватить, выбрасывают из окон агитационную литературу, плакаты, книги Маркса, Ленина, Алвару Куньяла, сваливают все в кучу и поджигают, избивают и даже убивают партийных активистов.

«Фашизм перешел в контратаку, — пишет советская печать. — Где еще вы видели костры из книг?» А британский журналист ведет телерепортаж о сопротивлении коммунистам на фоне лежащего на земле и истекающего кровью человека, которому никто не пытается помочь. Для западной и консервативной прессы происходящее — народное сопротивление попыткам установить коммунистическую диктатуру. К концу лета отделения компартии, киоски с коммунистической печатью, кабинеты мэров-коммунистов практически по всему северу страны разгромлены, подверглись нападению или побывали в осаде. У зарождающейся гражданской войны появляется название: «жаркое лето».

Чтобы просвещать контрреволюционный север, эту местную Вандею, власть объявляет программу «культурной динамизации». Солдатские бригады ездят по северным поселкам с агитацией, подкрепляя ее конкретными делами: чинят дороги, строят поилки для скота или проводят открытые уроки в школах. Демонстрируют, что не надо бояться человека с ружьем и гвоздикой в стволе. Кто-то из местных жителей прислушивается к агитаторам, другие видят в них непрошеных гостей, приехавших запудрить мозги и заманить в коммунизм. Офицеры и солдаты бригад культурной динамизации из Лиссабона здесь чужие.

К антикоммунистическим и антиправительственным лозунгам добавляются сепаратистские. Жители северных провинций грозят отделиться от захваченной коммунистами столицы. В атлантических владениях Португалии, на Мадейре и Азорских островах, появляются собственные сепаратистские движения. Это не национальный, а политический сепаратизм: жители островов, хоть и португальцы, не хотят подчиняться красной столице. США важно сохранить базу на Азорских островах, даже если остальная Португалия покинет западный лагерь. Местный сепаратизм рассматривается как крайнее средство для этой цели. Министр обороны США Джеймс Шлезингер всерьез рассуждает о том, насколько труднее станет проводить операции 6-го флота США, если Португалия подпадет под влияние Москвы и в ее портах будут базироваться советские подводные лодки.

Архиепископ Порту Феррейра Гомеш был героем сопротивления диктатуре Салазара. У сопротивления революции свой герой в рясе — архиепископ северного города Браги Франсишку Мария да Силва. После проповеди да Силвы с требованием вернуть церкви радиостанцию Renascença (ту, которая год назад передала в эфир песню — сигнал к революции; теперь ее захватили крайне левые активисты) толпа поджигает городской комитет коммунистической партии вместе с теми, кто находится внутри, и не подпускает пожарных. Дать отпор коммунистам призывает северян консервативная католическая организация «Мария да Фонте», названная в честь легендарной предводительницы крестьянского восстания XIX в. Руководитель организации — журналист Валдемар Парадела де Абреу, бывший оппозиционер, разочаровавшийся в революции.

Как и во время конфликтов крестьян с помещиками на юге, исход столкновений на севере зависит от того, есть ли поблизости часть, которой командует офицер левых взглядов. Но на такую помощь не всегда стоит рассчитывать, потому разговоры, что коммунисты создают отряды самообороны из рабочих, бедных крестьян и студентов, а в отделениях компартии есть оружие, часто оказываются правдой.

В событиях «жаркого лета» участвуют отряды ультраправого антикоммунистического подполья вроде «Армии освобождения Португалии». Ее основал Барбьери Кардозу, бывший заместитель директора политической спецслужбы PIDE/DGS. Во время революции он был на натовском совещании в Брюсселе и оказался единственным высокопоставленным чином PIDE, избежавшим ареста. Франко демонстративно не вмешивается в дела Португалии, однако Кардозу руководит «Армией освобождения» из Мадрида. Несмотря на идейные разногласия, тактическим союзником «Армии освобождения» становится «Демократическое движение за освобождение Португалии» под руководством генерала Спинолы, хотя Спинола презирает бывшего спецслужбиста и его молодчиков, а тот — революционного генерала-отступника.

Капитаны совершили революцию, чтобы найти колониальным войнам политическое решение. Выясняется, что единственный способ завершить колониальную войну — капитулировать. Рвущимся к власти африканским патриотам все равно, хорошие у них заокеанские хозяева или плохие, диктатура в метрополии или демократия. Они считают своими врагами любых португальцев. Даже тех, кто родились и прожили всю жизнь с ними рядом и были добрыми соседями.

В апреле 1974 г. жители городов португальской Африки, черные и белые, выходят на улицы приветствовать революцию. Но оказывается, что революцию они понимают по-разному: португальцы — как политическое освобождение, а африканцы — как национальное. Португальцев жестоко выгоняют из Мозамбика. В Анголе одновременно с войной против колонизаторов идет гражданская война трех освободительных партизанских армий друг против друга за будущую власть.

Метрополию, прежде всего столицу Лиссабон, наводняют сотни тысяч обозленных беженцев-реторнадуш из Анголы, Мозамбика, Гвинеи, с португальских островов у берегов Африки. Они бросили дома, работу, бизнес, их вклады в колониальных валютах обесценились. Они требуют компенсировать им потерянное имущество, приравнять сгоревшие сбережения к вкладам в португальских эскудо, дать жилье и работу и возмущаются тем, что на исторической родине на них смотрят как на бывших колонизаторов, требующих привилегий. Многие реторнадуш в Африке состояли в отрядах самообороны, они — идеальные новобранцы для контрреволюционного сопротивления.

Временное правительство пускает в Анголу кубинцев. Летом командующий COPCON и Лиссабонским военным округом Отелу Сарайва ди Карвалью во время визита в Гавану приветствует отправку кубинских войск в Анголу, формально еще португальскую, чтобы там под руководством советских военных специалистов кубинцы помогали просоветской фракции в гражданской войне. Вот она, революционная солидарность, которая выше национальной. Кубинцы останутся в Анголе до 1991 г. А пока Карвалью в чегеваровском берете вместе с Кастро принимает военный парад и признается, что приехал перенимать опыт построения социализма.

По мере того как португальские вооруженные силы все глубже погружаются в политику, солдаты и офицеры приобретают необычный для европейской армии вид: не снимая формы одной из армий НАТО, они обрастают бородами, усами и отпускают длинные волосы. Они редко ходят строем, зато даже в городах носят камуфляж, разнообразные береты, кепи, высокие штурмовые ботинки. Они больше похожи на победивших латиноамериканских повстанцев, чем на регулярную армию европейской страны.

Раскол революционной власти

Раскалывается не только страна, но и революционная власть — сначала временное правительство, потом «Движение вооруженных сил». Раскол назревал давно, но разразился из-за разногласий по важнейшему вопросу для любой власти — свободы слова.

В первое время после революции свобода прессы кажется абсолютной, советские журналисты неприятно поражены тем, как вольготно чувствуют себя здесь репортеры западных изданий. Но «медовый месяц» длится недолго: революционная власть начинает душить своих критиков. Сторонники «текущего революционного процесса» применяют против них ту же рейдерскую схему, что и против собственников предприятий.

Комитеты работников под разными предлогами смещают руководство СМИ и заменяют его на революционное. Например, рабочие выражают недоверие редакции одной из крупнейших газет — Diário de Notícias. Назначены новые главный редактор и его заместитель. Заместителем становится писатель и журналист Жозе Сарамагу, при старом режиме тайно состоявший в коммунистической партии, будущий нобелевский лауреат по литературе. Сарамагу тут же увольняет 24 журналистов, не согласных с новой редакционной политикой поддержки правительства.

В июне ультралевые точно так же захватывают газету Republica, одно из старейших и самых уважаемых оппозиционных изданий в стране. После революции газета сблизилась с Социалистической партией и обличает диктаторские методы правительства Гонсалвиша. ДВС посылает войска и опечатывает здание редакции до разрешения конфликта. Газета, которая даже при диктатуре критиковала власть, перестает выходить через год после революции.

В знак протеста социалисты покидают временное правительство. Из солидарности с ними из него выходят народные демократы Са Карнейру. Теперь в правительстве не представлены партии, на выборах в Учредительное собрание получившие 65% голосов. Зато остаются коммунисты.

Высший революционный совет поручает премьер-министру Вашку Гонсалвишу сформировать новое, пятое по счету временное правительство на непартийной основе и набрать на место ушедших представителей партий «компетентных и патриотически настроенных деятелей, которые способны поставить интересы нации выше партийных». Как и при диктатуре, несогласные оказываются еще и недостаточными патриотами.

Все уверены, что Гонсалвиш сформирует правительство из своих единомышленников-марксистов. Вот он, переход к коммунистической диктатуре. Премьер-министр выглядит будущим Робеспьером португальской революции, потенциальным диктатором, который ставит свои прогрессивные идеи выше демократических свобод. Митинг за свободу слова, который социалисты пытаются собрать в Лиссабоне, сорван коммунистами, ультралевыми и солдатами COPCON.

Едва Гонсалвиш собирает «непартийное» правительство, как раскалывается само «Движение вооруженных сил». В ДВС соперничают три течения: левое, умеренное и ультралевое. Девять членов Высшего революционного совета выступают с открытым письмом в защиту демократических принципов революции. Письмо появляется в Jornal novo («Новой газете») — органе предпринимательского сообщества. Авторы представляют умеренное течение ДВС. Они не попутчики, из конъюнктурных соображений заскочившие в поезд нового режима, они — одни из творцов революции и основателей ДВС.

«Группа девяти» осуждает слишком быстрые темпы национализации и эксцессы аграрной реформы, констатируя разрыв, образовавшийся между большинством португальского народа и находящимся в меньшинстве революционным авангардом, и заявляет, что социализм надо строить поэтапно, а его португальская версия неотделима от демократии, гражданских свобод и права частной собственности.

Правительство пытается наказать авторов письма — отправить их в дальние гарнизоны. Гонсалвиш делает еще один шаг, чтобы стать португальским Робеспьером, а глава «группы девяти» министр иностранных дел Мелу Антуниш вот-вот станет португальским Дантоном. Но, в отличие от французского предшественника, португальский Дантон побеждает. Умеренных неожиданно поддерживают ультралевые, в том числе командующий силами COPCON генерал Отелу ди Карвалью. К «девятке» присоединяется и самый обаятельный из творцов революции, капитан Салгейру Майя, который брал центр столицы, а потом арестовал свергнутого Каэтану.

В воинских частях начинаются открытые обсуждения «письма девяти». Целые подразделения на митингах объявляют, что выходят из подчинения командиров, лояльных премьер-министру Гонсалвишу, и будут выполнять приказы «группы девяти». Все очевиднее, что Вашку Гонсалвиш не может управлять правительством в таких условиях. Его пытаются перевести на другую работу — возглавлять генштаб вооруженных сил. Но большинство в ДВС не принимает и этого нового назначения. Генерал Карвалью публикует открытое письмо Гонсалвишу, где в насмешливом тоне прощается с ним как с политиком и военным командующим: «Не смешите меня рассуждениями о союзе правых и ультралевых, советую вам отдохнуть и успокоиться, поразмыслить и почитать». «Робеспьер» Гонсалвиш навсегда уходит из власти.

Новым премьером становится моряк, адмирал Жозе Пиньейру ди Азеведу, под командованием которого морпехи в день революции штурмовали штаб-квартиру политической полиции PIDE. Но особое положение армейского руководства все больше раздражает общество. Партии, кроме коммунистической, собирают митинги и требуют от военных передать власть гражданским политикам: военные свергли диктатуру, но это не значит, что им надо и дальше управлять страной.

В этой запутанной обстановке проходит первая в истории поездка главы Португалии в Россию. С государственным визитом в СССР едет президент Кошта Гомиш. В программе революционного президента — посещение Троице-Сергиевой лавры и встреча с патриархом Пименом. Важно показать португальскому телезрителю, встревоженному социалистическим уклоном революции, что в Советском Союзе церковь не запрещена.

Разворот революции

Левые не смирились с отставкой своего лидера Гонсалвиша. Бастующие строители берут в осаду правительство, располагаясь вокруг министерских зданий на одеялах, устанавливая палатки, разводя костры, устраивая полевые кухни. Сочувствующие приносят им воду, вино и продукты. Позже сказали бы, что в центре Лиссабона майдан.

Осада снята через три дня, после того как правительство против своей воли удовлетворяет требования бастующих. В ответ на прошедшие в армии чистки от кадров, преданных отстраненному Вашку Гонсалвишу, восстают несколько воинских частей. Некоторые поднимают красные флаги. Вокруг восставших гарнизонов живым щитом располагаются рабочие — сторонники компартии и радикальных левых. Одной из причин неповиновения военных стала планируемая правительством демобилизация. Капитаны желали прекратить колониальную войну — и вот Португалии без колоний уже не нужна большая армия. Солдаты и офицеры левых взглядов резонно опасаются, что увольнения начнутся с них.

Правительство угрожает уйти в отставку и требует от Высшего революционного совета навести порядок. Ревсовет, одновременно запугивая правительство, идет на важную уступку — увольняет лидера ультралевого течения в ДВС Отелу Карвалью с поста командующего столичным военным округом. Карвалью только что помог умеренным избавиться от Гонсалвиша, теперь избавляются от него самого. Отставка популярного командира, автора плана апрельской революции, провоцирует мятеж еще в нескольких частях под командованием ультралевых офицеров. Страна говорит о том, что начался тот самый красный, коммунистический путч, которого все ждали и боялись.

Разозленные и напуганные жители севера строят баррикады на автострадах и железных дорогах, соединяющих север с красной столицей и югом. Баррикады охраняют суровые ополченцы — кто с оружием, кто с орудиями крестьянского труда. Они ссылаются на решения Национального пленума землевладельцев, который открылся в Рио-Майор — первом городе, в котором сожгли отделение компартии в начале «жаркого лета». На блокпостах северян — надписи «Здесь начинается Португалия». Отечество в опасности, и оно за ними. Пленум землевладельцев отправляет делегатов к президенту и угрожает прервать снабжение Лиссабона газом и электричеством, а заодно оставить город без воды. Столичные коммуникации, проходящие к северу от столицы, в руках восставших.

Примкнувшие к левому мятежу десантники захватывают несколько воинских частей и два штаба в Лиссабоне — авиации и столичного военного округа. К восставшим присоединяются еще несколько столичных частей, в том числе 1-й артиллерийский полк (RALIS), который годом ранее помог отстранить от президентской должности генерала Спинолу. Артиллеристы берут под контроль дорогу, которая связывает Лиссабон с севером. Теперь страна разрезана пополам дважды: со стороны севера — правыми ополченцами, со стороны столицы — левыми солдатами.

Силы левого ноябрьского мятежа гораздо многочисленней, чем правого мартовского в поддержку Спинолы. Но у нынешнего нет плана, лидера и ясной партийной поддержки. Взбунтовавшиеся военные уверены, что их вот-вот возглавит командующий COPCON революционный генерал Карвалью, глава ультралевого течения в ДВС. К полудню Карвалью появляется в штабе COPCON, где царит радостное возбуждение.

Однако собравшиеся и сами ясно не понимают, что означает происходящее: начало социалистической революции рабочих, крестьян и военных или просто успешную демонстрацию силы левых, урок правым, которые убрали премьера Гонсалвиша и пытаются избавиться от Карвалью. Программа-максимум — всеобщее вооруженное восстание, программа-минимум — принудить правительство оставить командующего COPCON на своем посту. Другие левые части готовы примкнуть к восстанию, если их призовет «генерал Отелу». Но он молчит и дисциплинированно является во дворец к президенту Кошту Гомишу за дальнейшими распоряжениями.

Многие коммунисты сочувствуют восставшим военным, но партия решает сохранить нейтралитет. В четыре часа дня президент Кошту Гомиш связался с генсеком Коммунистической партии Португалии Алвару Куньялом, чтобы прояснить его позицию. Куньял заверяет, что не будет вмешиваться в противостояние военных. Одно дело — вывести народ на улицы в поддержку правительства и против правого путча, как в сентябре и марте, другое — для содействия левому мятежу и против правительства. Несистемная коммунистическая партия оказывается гораздо более системным игроком, чем полагают ее противники.

Коммунисты будут потом говорить об обреченной на провал плохо подготовленной левацкой авантюре, чуть ли не провокации, которая могла привести к разгрому компартии и похоронить достижения революции. Но дело в другом. Коммунисты амбициозны, они не умеют поддерживать то, что не является делом их рук. В ноябрьских событиях тон задают ультралевые, а для коммунистов они не столько союзники, сколько конкуренты. Наконец, в отличие от испанской компартии под руководством Сантьяго Каррильо, направившего соратников по пути «еврокоммунизма», португальская компартия Алвару Куньяла остается послушной младшей сестрой Коммунистической партии Советского Союза.

В Москве же не видят предпосылок для успешного вооруженного восстания в одной из стран Западной Европы. Разграничительная линия между блоками в Европе давно проведена, и менять ее рискованно. Граница между капитализмом и социализмом в Европе — результат не революции, а Второй мировой войны. Она восходит не к Петрограду 1917-го, а к Ялте 1945 г. Советское руководство не верит, что сытые и одетые в джинсы пролетарии западноевропейских стран способны на социалистическую революцию. Москве в этом отношении гораздо более перспективными кажутся страны третьего мира, например вчерашние португальские колонии.

Дело не только в скепсисе Москвы. Мятеж ставит португальских коммунистов перед серьезным выбором: сохранить нейтралитет и остаться легальной партией или поддержать восстание ультралевых военных и порвать с формирующейся политической системой, рискуя потерять все в случае провала. Компартия только что вышла из-под запрета, едва успела оправиться от гонений, тюрем, пыток, и всего через полтора года идти обратно в подполье?

Сейчас у компартии свои пресса и радио, штаб-квартиры в столице и на местах. Она имеет фракцию депутатов в Учредительном собрании, и нет сомнения, что создаст фракцию в парламенте и, вероятно, получит министерские кресла в правительстве. Партии подчиняются лидеры независимых профсоюзов, среди ее членов есть мэры городов и главы кооперативов. Можно потерять все это, сделав неправильный выбор. Официального кумира компартии Владимира Ленина это полвека назад не остановило, но Куньял — не Ленин.

В столкновении левых и умеренных военных коммунисты сохраняют нейтралитет, а Социалистическая партия Соареша выводит на улицы десятки тысяч сторонников демократии. Президент Кошта Гомиш объявляет в Лиссабоне военное положение и призывает мятежников вернуться в казармы. Восставшие в растерянности. Многие из них верили, что помогают революционной власти, которую правые посредством шантажа принудили к уступкам. Но оказывается, президент Гомиш против восстания и легендарный Карвалью не возглавляет его, а продолжает подчиняться президенту.

В шесть вечера всклокоченный капитан Дуран Клементе, взявший на себя руководство захваченной столичной телестудией, выходит в прямой эфир. Он в очередной раз сбивчиво объясняет народу цели мятежников и просит поддержки. Прямо во время эфира картинка гаснет, затем вместо капитана на экране появляется голливудский актер Дэнни Рэй в незамысловатой американской комедии. Телевышку отбил верный президенту спецназ, и сигнал переключен из лиссабонской студии на студию в Порту, где телевидение в руках правительства.

В течение ночи и следующего дня спецназ зачищает объекты, захваченные восставшими. Есть убитые и раненые. Ночью разгоняют демонстрацию, поддерживающую мятежников, у президентского дворца Белем. В полдень колонна бронемашин под командованием обаятельного капитана Майя выдвигается к позициям восставших артиллеристов. Герой революции принуждает сложить оружие других ее героев. Более полусотни арестованных военных отправляют в тюрьму подконтрольного правительству северного города Порту. Последними 28 ноября сдаются десантники. Только после этого Отелу Карвалью исключают из Высшего революционного совета и из генерала разжалуют в майоры — звание, в котором он начал революцию. Революционная гвардия COPCON расформирована, ультралевые газеты и радиостанции, поддержавшие мятеж, закрыты.

Народно-демократическая партия Са Карнейру и Социалистическая партия Соареша обвиняют коммунистов в попытке установить диктатуру вместе с другими «партиями меньшинства» и требуют запретить компартию. Даже Государственный департамент и ЦРУ в депешах президенту Форду признаю́т, что это было бы несправедливо.

Умеренные португальские революционеры, победившие правых и левых уклонистов, спасают коммунистов от запрета партии. Лидер умеренных и организатор «письма девяти», министр иностранных дел Мелу Антуниш, командовавший операцией спецназа по подавлению мятежа, заявляет, что настоящая демократия в Португалии без компартии невозможна. Все партии, кроме коммунистической, проводят грандиозные митинги в честь победы демократии над попыткой установить тоталитарную коммунистическую диктатуру. Компартия официально не поддержала путч, но в празднике, посвященном его подавлению, тоже не участвует.

Глава 6

Последний год Франко

Осень 1974 г.

Бурный год португальской революции — это последний год жизни Франсиско Франко. Испанцы наблюдают за тем, как политические бури захлестывают соседнюю страну и как угасает их собственный лидер. Многим кажется, что это он удерживает государство от сползания в пропасть по португальскому образцу.

Избавленная от предварительной цензуры пресса, прежде всего частная, чувствует себя достаточно свободно, чтобы освещать португальскую революцию если не восторженно, как хочется многим, то хотя бы не в исключительно мрачных тонах, да и отношения между соседними автократиями давно не идеальны. Барселонская La Vanguardia Española пишет о конце «самого старого в Европе авторитарного режима», 48 лет которого «растворились, как сахар в жидкости». Симпатизирующие демократии испанские журналисты стараются подчеркнуть, что революция прошла мирно, без мести и сведения счетов, а мечты революционеров не так оторваны от реальности, как хотелось бы их противникам.

Но уже летом и особенно осенью 1974 г., после отставки генерала Спинолы, тон меняется. «Эпидемия безумных забастовок под самыми фантастическими предлогами оказалась самой большой угрозой для португальской демократии. Или демократия наведет порядок в трудовых отношениях, или забастовочный хаос с ней покончит», — пишет та же La Vanguardia два месяца спустя после революции. «Национальное единство времен революции умерло, и левые теперь хозяева положения», — оценивает ситуацию монархическая АВС. Типичный испанский заголовок тех месяцев — «От роз апреля к шипам осени».

Принц Хуан Карлос и испанские реформаторы в номенклатуре одинаково толкуют происходящее в Португалии: если реформы не провести вовремя и решительно, растет вероятность революционного сценария. Тогда место избавителя от диктатуры занимает радикальное меньшинство, которое действует по праву освободителей, а представители прежней элиты, в том числе ее реформаторского крыла, оказываются на обочине, и даже прежняя оппозиция может пасть вместе с режимом. Сторонники демократии в Испании видят на португальском примере, что за свободу приходится бороться не только с диктатурой, но и с революцией.

Поборников эволюции ободряют итоги выборов в Греции. Главными жертвами хунты были левые, а победил на первых свободных выборах вернувшийся из Парижа респектабельный консерватор Константинос Караманлис. У его партии «Новая демократия» 54% голосов, в то время как у социалистов Андреаса Папандреу, которого полковники пытались не допустить к власти при помощи переворота, 13,6%, а у коммунистов и вовсе 10%. И это несмотря на то, что выборы прошли в символический для левых день — годовщину восстания студентов в Афинском политехническом институте.

Избиратель увидел разницу между жертвами старого режима и новой властью. Значит, выборы после смены диктатуры на демократию не так уж страшны даже для действующей элиты. Правда, греческая диктатура была сравнительно недолгой, ей предшествовали два десятилетия бурной политической жизни, за которые сформировался влиятельный политический класс. В Испании публичных политиков нет уже 40 лет, есть функционеры — огромный класс не политиков, а правящих бюрократов. Испания в этом отношении больше похожа на Португалию, чем на Грецию.

Испанцам не льстит такое сходство. К Португалии здесь относятся свысока даже оппозиционеры — это соседняя родственная, но все-таки провинциальная страна, которой Испания не станет подражать. Гвоздики — это, конечно, очень мило, но в большой Испании все будет иначе — масштабнее и серьезней.

У официального преемника Франко принца Хуана Карлоса свой, династический взгляд на события. Он видит в греческом переходе к демократии худший сценарий собственного будущего. На референдуме после выборов греки отказываются от монархии в пользу республики. Греческая монархия пала вместе с хунтой, потому что не смогла себя ей должным образом противопоставить. Так же после войны пала савойская королевская династия в Италии из-за того, что не сумела дистанцироваться от Муссолини, а до нее остался без трона Альфонсо XIII, дед самого Хуана Карлоса, связав себя с диктатурой Примо де Риверы. Крепла решимость принца действовать в нужный момент публично и недвусмысленно.

Оппозиция готовится к транзиту власти

Под конец 1974 г. руководство правящего Национального движения одобряет предложенный премьер-министром Ариасом Наварро проект закона о политических объединениях. Диктатура стремится перейти к контролируемой форме политического плюрализма, а Ариас — утвердить свой авторитет, став проводником успешной реформы, и таким образом взять верх над группой, сплотившейся вокруг официального преемника. Одобренные Франко условия диверсификации политический жизни суровы: минимальная численность объединения — 25 000 человек, минимальный охват — 15 провинций.

Проект содержит положение, включенное по личному требованию Франко: любое объединение может быть создано только в рамках Национального движения с одобрения его высшего совета и им же распущено в любой момент. Речь идет не о том, чтобы допустить в политику оппозицию, даже ту, которая не настаивает на смене режима, а о том, чтобы легализовать обострившиеся разногласия в партии власти. Даже для реформаторов в рядах режима этого мало, оппозиция и вовсе не воспринимает такую либерализацию всерьез. Похожий проект разжалованного генсека движения Солиса казался убогим еще пять лет назад, но «бункеру» и его союзникам новшество по-прежнему видится опасным.

На рубеже 1974–1975 гг. страна жила двойной жизнью. В то время как Ариас пытается раздробить Национальное движение и на его основе создать подобия или эмбрионы партий, настоящие, но запрещенные законом партии действуют практические открыто: их лидеров все знают, они общаются с прессой и иностранцами, проводят собрания. Видные бизнесмены все чаще встречаются с умеренными оппозиционерами у себя дома или в конференц-залах отелей. Один из поводов уволить либерального министра информации и туризма Кабанильяса — интервью с лидером запрещенных социалистов Фелипе Гонсалесом, опубликованное в крупной газете.

Во время новогоднего обращения 1975 г. Франко плохо выговаривает слова, его голова дрожит, губы не слушаются. Он уже почти 39 лет возглавляет страну, и в последние годы болезнь Паркинсона и другие недуги вождя скрывать все труднее. Появление политических объединений мало кого впечатляет: это уже известные существующие внутри Национального движения группировки консерваторов и фалангистов.

Ариас пытается спасти свой проект, убеждая бывшего министра информации и туризма Мануэля Фрагу, который в 1960-е открыл страну и отменил предварительную цензуру, создать центристское реформаторское объединение. Фрага выставляет условие: в программе его объединения должен быть пункт о независимых профсоюзах и законодательном органе, избранном прямым всеобщим голосованием. Это больше, чем Франко готов позволить. Фрага отказывается от предложения Ариаса и возвращается в Лондон, где служит послом после проигранного технократам «Опус Деи» номенклатурного сражения, развернувшегося вокруг компании Matesa.

Зато в Мадрид из Севильи переезжает Исидор — молодой глава Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалес. Его партия не присоединилась к «Демократической хунте» коммуниста Каррильо и готовится создать собственное объединение оппозиционных сил. В документах Социалистической рабочей партии будущий переход к демократии описан иначе, чем у коммунистов и их хунты. Социалисты Гонсалеса в принципе согласны на транзит власти с участием реформаторов из номенклатуры. В программе сказано и о поддержке «проявлений свободы» внутри существующей авторитарной реальности. Очаги свободы в прессе, культуре, экономике должны расширяться, занимать все больше места и соединиться в единое свободное пространство.

Летом 1975 г. Социалистическая рабочая партия Испании во главе с Гонсалесом наконец создает собственное оппозиционное объединение — «Платформу демократической конвергенции». Кроме самих социалистов из PSOE к «Платформе» присоединяются небольшая и тоже социалистической ориентации партия бывшего официального идеолога режима Дионисио Ридруэхо, христианские демократы, возглавляемые бывшим министром образования Хименесом, и влиятельная, но сравнительно мирная Баскская националистическая партия (PNV).

Эти два оппозиционных объединения, хунта и «Платформа», соперничают за то, кому общество вручит власть, когда она выпадет из рук одряхлевшего режима, кто примет капитуляцию франкистов, объявит свободные выборы и будет контролировать их ход. Хунта поначалу исходит из того, что режим рухнет под давлением массовых забастовок и демонстраций и разговаривать с его функционерами не о чем. «Платформа» допускала переговоры с реформаторски настроенными бюрократами о передаче власти.

Генсек компартии Каррильо предлагает создать на основе этих объединений единый Народный фронт, используя бренд, под которым левые республиканцы выиграли выборы накануне гражданской войны. Он предполагает, что его более организованная хунта и самая многочисленная в оппозиции партия, коммунистическая, станут в Народном фронте главной движущей силой. Социалисты отклоняют его предложение: они опасаются лидерских амбиций Каррильо и осознаю́т, что союз с коммунистами и возрожденный призрак Народного фронта — одного из символов кровавого прошлого — может расколоть общество и затруднить сотрудничество с демократически настроенными представителями власти.

Коммунисты и социалисты хотели бы вернуть республику, но в их оппозиционные объединения входят либералы, христианские демократы и даже монархисты, поэтому на вопрос о возрождении монархии оппозиция отвечает уклончиво: он будет решен волей народа, но, впрочем, монархия как государственное устройство на период перехода к демократии возможна и на роль монарха больше подходит оппозиционный дон Хуан, чем «франкистский принц» Хуан Карлос.

По всей Испании идут подписные кампании и демонстрации с требованием амнистии политическим заключенным. В баскских провинциях к ним относят и вооруженных боевиков-националистов, чьи руки запятнаны кровью. Министр образования временно закрывает исторические университеты Вальядолида и Саламанки, но к тому моменту уже все испанские университеты — площадки политической агитации. Многие студенты вообще больше ничем не занимаются. Как их греческие сверстники, они чувствуют себя ответственными за возвращение прав и свобод.

Университетский протест прежде всего левый, но в кампусах появляются хотя и менее многочисленные, но весьма решительные ультраправые патриотические группы. Обстановка в университетах, где политика немного похожа на игру, напоминает Португалию или даже канун испанской гражданской войны. Но и за пределами университетов общество поляризуется в ожидании скорой смерти Франко.

Политические силы различных направлений стремятся быть в полной готовности, чтобы вырвать инициативу из рук конкурентов, когда наступит последний час вождя. Ультраправые активисты нападают на редакции вольнодумных газет, галереи современного искусства, книжные магазины демократической направленности и даже на церкви, настоятели которых замечены в сочувствии к оппозиции. Своих противников эти активисты называют красными — rojos. Ультраправые дают понять оппозиции: не надо судить о прочности власти по немощному лидеру, у режима есть решительные твердые сторонники, которые не дадут Испании вступить на португальский путь.

В первой половине года в стране обсуждают новый гражданский кодекс, который наконец-то юридически уравнивает права мужчин и женщин и выводит из гражданского права архаическое понятие «главы семьи». Летом этот кодекс принимают. Продажа контрацептивов и тем более аборты, правда, все еще запрещены.

1975 г. ООН объявила Годом женщины, по этому поводу и по случаю принятия нового кодекса испанские банки выпускают рекламные ролики, в которых современная успешная женщина самостоятельно открывает банковские счета и заботится о семейных финансах. Это привлекательно, но скучновато по сравнению со множеством женщин — участниц яростных митингов и забастовок на улицах португальских городов. Правда, в освобожденной от диктатуры Португалии женщин на командных постах тоже не видно: революционные власти оказались не менее маскулинными, чем свергнутые авторитарные.

4 февраля 1975 г. впервые в истории франкистской Испании театры устраивают забастовку. В первую очередь бастуют звезды театральной сцены, но без них играть невозможно. Забастовка затрагивает не только городскую интеллигенцию и буржуазию, но и семьи важных чиновников, привыкшие к престижному культурному досугу.

Непосредственный повод — спор с властями о том, кто будет представлять театры на переговорах с работодателями, официальный вертикальный профсоюз или избранная актерским сообществом независимая комиссия из 11 человек. Мир художественной интеллигенции давно один из самых оппозиционных, редкая постановка не содержит политических намеков. Все устали жить в условиях цензуры и терпеть выходки агрессивных патриотов. К тому же политика — тоже тот еще театр. Актеры, режиссеры, художники, композиторы не могут оставаться в нем просто зрителями. Забастовка длится девять дней. Когда театры открываются, публика встречает выходящих на сцену актеров бурной овацией — больше за забастовку, чем за спектакли.

В отличие от запрещенных партий, у нелегальных профсоюзов есть пространство для маневра. Враги левой республики стремились выглядеть представителями не только буржуазии, но и трудящихся, поэтому профсоюзы были у режима на особом счету. Их верхний эшелон — назначенцы властей, функционеры — устраивают профсоюзные праздники с парадами атлетов, народными танцами и руководством страны на трибунах. Зато в нижнем эшелоне, на предприятиях, представители неофициальных профсоюзов, в том числе социалистического «Всеобщего союза труда» и коммунистических «рабочих комиссий», давно проникли в легальные профсоюзные структуры.

Официальные профкомы вынуждены с этим мириться. В трудовых спорах бизнесменам и менеджерам компаний приходится общаться с реальными представителями работников. В мае 1975 г. кандидаты независимых нелегальных профсоюзов получают большинство на профсоюзных выборах и фактический контроль над профкомами на местах. Складывается абсурдная для режима ситуация. За официальными профсоюзами закреплена треть мест во всех местных советах и в законодательных органах страны — кортесах, два представителя этих профсоюзов заседают в важнейшем консультативном органе при главе государства — Совете королевства. И вот эти профсоюзы с их квотами оказываются частично захвачены представителями независимых нелегальных.

Двойная жизнь профсоюзов прекрасно иллюстрирует распад правящей корпорации на сторонников перемен и хранителей прошлого. Официальное профсоюзное начальство заинтересовано в том, чтобы Франко прожил как можно дольше, а после его смерти все менялось как можно меньше. Ведь в случае настоящей либерализации профсоюзные функционеры потеряют места, уступив их независимым профсоюзным лидерам. Напротив, сторонники перемен хотят привести форму в соответствие с содержанием, которое обновилось естественным путем.

Старший претендент на трон дон Хуан, находясь в революционной Португалии, делает резкое заявление: конец франкизма близок, и, если народ призовет его, дона Хуана, он готов возглавить переход к демократии, при котором монархия будет обеспечивать национальное согласие и движение к Европейскому сообществу. В отличие от своего сына и официального преемника Хуана Карлоса, дон Хуан в глазах оппозиции представляет монархию, не связанную с франкизмом, — это его важное конкурентное преимущество.

Отправив сына в Испанию, где тот воспитывался в кругу друзей и близких диктатора, Дон Хуан четыре десятилетия тщательно сохранял дистанцию между собой как представителем монархии и режимом и теперь считает, что по праву заслуживает стать народным королем свободной Испании. Власти официально запрещают ему въезд в страну, но сейчас, накануне предсказанного им краха режима, ему это только на руку. С Хуаном Карлосом по поводу запрета на въезд отца не советуются, и он оказывается в положении героя античной трагедии, зажатого между чувством и долгом, семьей и государством.

События «жаркого лета» в Португалии скорее пугают, чем вдохновляют испанцев. «Как в Португалии» не хотят не только представители власти, но и простые граждане. Они привыкли, что во всем, кроме политических и творческих свобод, их жизнь все больше похожа на европейскую. Португальский вариант предлагает им крах диктатуры вместе с крушением привычного образа жизни.

Испанские оппозиционеры чувствуют эти настроения. Не самый частый случай в истории: оппозиция борется за поддержку граждан, не поднимая, а понижая ставки, не раздувая, а сдерживая требования. Лидер испанской компартии Сантьяго Каррильо видит, как португальских коммунистов обвиняют в работе на Москву. Португальская компартия действительно очень традиционная и просоветская, коммунизм для нее — не только идеология, но и география: у него есть конкретный адрес — «Москва, Кремль», и португальские коммунисты высоко ставят интересы советской внешней политики. Каррильо спешит показать, что коммунизм, к которому он стремится, не тоталитарный московский, а демократический европейский.

В июле 1975 г., в разгар португальского «жаркого лета», Сантьяго Каррильо вместе с главой компартии Италии Энрико Берлингуэром при поддержке лидера французских коммунистов Жоржа Марше представляет публике доктрину «еврокоммунизма» — западноевропейскую версию коммунизма «с человеческим лицом». Три генеральных секретаря декларируют независимость курса своих партий от Москвы и признают политические институты западных демократий — систему выборов, парламенты, независимые суды и прессу. Они обещают добиваться своих целей, укрепляя, а не разрушая эти институты. Больше не надо бояться испанского коммуниста: теперь он не с ружьем, а с бюллетенем. В Москве раздосадованы, но рвать отношения с братскими партиями на западе Европы не решаются. Другое дело — при случае внести в их ряды раскол в своих интересах.

Назад в прошлое

Испанцы и так все меньше боятся коммунистов и все больше — баскских националистов, боевое крыло которых придерживается стратегии «акция–репрессии–возмездие». Чем больше терактов, тем злее и беспощаднее силовики, тем чаще этнические баски одобряют ответное насилие боевиков. 25 апреля в баскских провинциях объявлено чрезвычайное положение на три месяца. Всего из десяти ЧП, введенных с 1967 г., девять приходятся на провинции басков. На этот раз аресты принимают такой размах, что не хватает полицейских участков и задержанных свозят на арену для боя быков в Бильбао. В июле режим ЧП отменяют, но на смену ему принимают антитеррористический закон, который дает расширенные права силовикам, охотно ими пользующимся.

Власти созрели для нового показательного процесса, который должен успокоить граждан и напомнить о высокой цене протеста, тем более политического насилия. Осенью начинается суд над 15 боевиками, участвовавшими в вооруженных акциях и революционных ограблениях. Поначалу смертный приговор вынесен 13 подсудимым. 25 сентября на заседании правительства смягчают приговор четырем женщинам и четверым мужчинам (один из них инвалид) и подтверждают смертную казнь для оставшихся пятерых.

Отменить смертные приговоры вновь просят лидеры иностранных государств, в том числе западноевропейских, от которых Испания зависит экономически. Папа римский Павел VI обращается к Франко с просьбой о помиловании осужденных на смерть, произнося речь с балкона Ватиканского дворца на площади Святого Петра в Риме перед толпами паломников со всего мира. Он не отрицает преступлений приговоренных, но просит милости, а не жертвы. Дон Хуан берется передать через Хуана Карлоса напрямую Франко просьбы иностранных лидеров о смягчении приговора. Но Франко убежден в необходимости демонстративной казни, которая должна доказать воспрянувшим баскским и левым боевикам, что государство умеет не прощать.

Во всех европейских столицах проходят демонстрации против Франко. В Лиссабоне протестующие штурмуют и поджигают испанское посольство. Приговоренные знают о международной кампании за отмену приговора и до конца надеются на помилование — возможно, даже под ружьями палачей. В шесть утра папа Павел VI звонит Франко, но каудильо накануне настрого запретил себя будить. На рассвете 27 сентября конвой перевозит приговоренных из тюрьмы на военное стрельбище под Мадридом. Группа журналистов тщетно пытается пробиться к месту казни. В 9:20 они слышат выстрелы за оградой. Расстреляны трое мадридских заключенных. Часом раньше казнили приговоренных в Бургосе и Барселоне.

Испания продолжает жить как обычно, в то время как европейские страны накрывает волна бурных демонстраций против испанского режима. Демонстранты атакуют посольства Испании почти во всех столицах. В Швеции и Нидерландах демонстрации протеста возглавляют премьер-министры. Глава испанского правительства Ариас выступает по телевидению с отповедью: нам известно, кто все это организует и финансирует. «Не знаю, что нас поражает больше, — говорит испанский премьер, — насилие демонстрантов или безответственность властей, которые его покрывают, потакая радикальному меньшинству».

Мадрид покидают послы большинства стран Западной Европы. Президент Мексики Луис Эчеверриа (там тоже авторитарный режим с единственной правящей партией, но президенты сменяются регулярно) требует исключить Испанию из ООН. Швеция выносит резолюцию с осуждением Испании. В ответ Испания отзывает для консультаций своих послов из нескольких западных столиц, а Ариас провозглашает, что политическим одиночеством его страну не испугать. Над страной нависает призрак международной изоляции, выход из которой был главным достижением послевоенной дипломатии Франко.

Смягчившийся в предыдущее десятилетие режим, столкнувшись с протестами, активностью оппозиции и насилием региональных националистов и левых радикалов, не меняет своего нового, более либерального, чем раньше, экономического курса, но возвращает страну в прошлое к политическим репрессиям, своим истокам.

Последние казни, одобренные Франко, — это, кроме всего прочего, попытка завершающего жизненный путь лидера сплотить и мобилизовать бюрократию, отрезать собственную помолодевшую номенклатуру от оппозиции и от Запада, освежить «пакт крови», который когда-то лег в основание режима. Франко торопится «подморозить Испанию» перед своей смертью, чтобы тем, кто захочет либерализовать режим, пришлось проделать долгий путь и чтобы возможный будущий компромисс был как можно дальше от классической многопартийной демократии. Сторонники революционного насилия и вовсе должны усвоить, что цена их действий — собственная жизнь. Решение во что бы то ни стало казнить приговоренных связано и с возрастом вождя. Он, похоже, опасается, что после его смерти заклятых врагов государства амнистируют: тогда они не получат заслуженного наказания и их пример не послужит уроком для других.

Для демократически настроенных испанцев перспективы выглядят мрачнее, чем несколько лет назад. Дряхлый диктатор, ненадолго из-за болезни отошедший от власти, буквально вернулся из могилы, чтобы казнить и запрещать. Впрочем, многие граждане искренне возмущены двойными стандартами Запада и развернувшейся кампанией против их родины. Разве не очевидно, что Испания — гораздо более нормальная страна, чем Португалия, которую только что все хвалили?

1 октября 1975 г., в день, когда 39 лет назад Франко встал во главе государства, на патриотический митинг в поддержку правительства собираются около миллиона человек. Административная мобилизация работает вовсю, но многие пришли добровольно. Молодые патриоты с написанными от руки антизападными лозунгами забираются на памятник Филиппу IV в центре площади Ориенте. Настроение толпы напоминает времена изоляции в конце 1940-х, когда Испанию не пускали в ООН.

Традиционная речь Франко, произнесенная голосом, слабость которого не скрывают, а, скорее, подчеркивают мощные рупоры, тоже звучит в духе не 1960-х, а 1940-х. Он вещает о заговоре коммунистов, масонов, анархистов и о лицемерии зарубежных стран. Речь покорно слушают стоящие рядом Хуан Карлос и принцесса София. Тысячи голосов поют фалангистский гимн «Лицо к солнцу», десятки тысяч рук взмывают в фашистском римском салюте. Собравшиеся аплодируют полицейским как героям, жертвующим жизни ради мира в Испании. Группа разгневанных патриотов идет устраивать ответный погром в посольстве Португалии, их с трудом сдерживает полицейская цепь.

В тот же день новоявленная левая террористическая организация убивает четверых полицейских. Это ее первый теракт, и она называет себя в его честь GRAPO — «Группы антифашистского сопротивления имени 1 октября». В течение октября баскские террористы убивают еще нескольких военных, полицейских, гражданских гвардейцев и мэра одного из городов: всего за 1975 г. 16 жертв.

Все ждут, кто со страхом, а кто с надеждой, что Франко, на старости лет вновь превратившийся в международного изгоя, продолжит ужесточать режим.

Франко борется за жизнь, Марокко — за Испанскую Сахару

12 октября Франко в последний раз показывается на людях во время торжественного акта в Институте испанской культуры. Он едва держится на ногах. Простуда, которую он подхватил на большом патриотическом митинге против коварного Запада, нанесла необратимый удар слабому здоровью вождя.

Первый инфаркт Франко, случившийся 15 октября, от мира скрывают. Для этого есть особая причина. 16 октября король Марокко Хасан II призывает своих подданных выйти на «Зеленый марш» (под зелеными знаменами ислама и красными марокканскими флагами), чтобы присоединить к королевству последнюю испанскую колонию в Африке, Испанскую Сахару, которую здесь считают исконно марокканской землей. Не будет же цивилизованная европейская Испания, у которой и без того множество международных проблем, стрелять в толпу безоружных людей. Это напоминает первый крестовый поход — не рыцарей, а паломников, — только развернутый в обратную сторону: мусульмане идут во владения христиан.

17 октября СМИ сообщают, что Франко болен гриппом. Несмотря на предупреждения врачей, что он может внезапно умереть, если не станет соблюдать режим абсолютного покоя, Франко настаивает на том, чтобы председательствовать на еженедельном заседании правительства. Когда министры входят в зал дворца Эль-Пардо, бледный Франко уже сидит во главе стола. На груди под рубашкой у него спрятан прибор, который позволяет медикам контролировать работу сердца, а за дверью двое врачей-реаниматологов читают кардиограмму. Франко дает разрешение врачам в любой момент прервать заседание: после остановки сердца у них будет 30 секунд на то, чтобы вернуть его к жизни. Заседание длится 40 минут, и по настоянию докторов на нем не обсуждают Испанскую Сахару.

Во дворце Эль-Пардо для Франко оборудована палата интенсивной терапии. 18 октября он пишет от руки завещание. 19 октября Испания выносит на обсуждение Совета безопасности ООН вторжение Марокко под прикрытием гражданских лиц в Сахару. Испанский представитель в ООН рисует мрачную картину: на границе Марокко и Испанской Сахары находятся минные поля, король Хасан гонит людей на мины, к тому же участники марша непременно начнут умирать в пустыне от голода и жажды.

Верхушка испанского режима опасается не только международного осуждения, но и того, что война в Сахаре может обернуться тем же, чем стали колониальные войны для Португалии. Если армию против ее желания заставить воевать в Африке, да еще и стрелять по толпе гражданских, она возьмет да и устроит революционный переворот — тем более когда Франко недееспособен.

21 октября Хосе Солис Руис, которого незадолго до этого вернули на пост министра — генерального секретаря Национального движения, отправляется в Рабат к королю Хасану с секретным поручением. Солис должен договориться, чтобы марокканцы либо отложили «Зеленый марш», либо ограничились символической победой: пусть марш войдет на территорию Испанской Сахары всего на несколько километров, не доходя до позиций испанских войск, остановится и даст время для переговоров. Королю Хасану по секрету рассказывают о состоянии Франко. Хасан соглашается послать переговорщиков в Мадрид, но ставит Испании все тот же ультиматум: либо она уходит из Сахары сама, либо марш двинется вглубь колонии.

Теперь, когда о состоянии Франко знают в Марокко, возможны утечки в прессу. 21 октября власти делают первое официальное заявление о том, что Франко слег с сердечным приступом. Новость все воспринимают скорее с облегчением, индекс мадридской биржи растет. С этого дня вокруг дворца Эль-Пардо дежурят съемочные группы. Правительство опасается вакуума власти, и Хуану Карлосу вновь предлагают исполнять обязанности главы государства.

Хуан Карлос соглашается при единственном условии: на этот раз передача власти должна быть окончательной и бесповоротной. В прошлый раз, летом 1974 г., когда Франко оперировали флебит, все закончилось для принца унижением: выздоровевший Франко в последний момент сообщил ему, что возвращает себе власть. Принц опасается, что еще одно временное исполнение обязанностей без реальных полномочий повредит восстановлению испанской монархии и ему лично как будущему главе государства. Премьер-министр Ариас и выступающий от имени семьи Кристобаль Мартинес-Бордиу, зять Франко, пытаются настоять на временной передаче полномочий, но безуспешно: принц непреклонен. Франко соглашается на окончательную передачу поста, но, пока он жив, без провозглашения Хуана Карлоса королем.

От мысли оставить власть семье и вместо Хуана Карлоса сделать преемником мужа своей внучки Альфонсо де Бурбона-и-Дампьера Франко отказался еще раньше: не до того, слишком поздно, это спровоцирует несвоевременный хаос в верхах. К тому же Франко известно, что его зять, превратившийся в неформального лидера семейного клана аристократ и плейбой Кристобаль Мартинес-Бордиу, изменяет его дочери. С неверностью отца связаны тяжелые детские воспоминания самого вождя. «Изменяет жене, изменит и ее отцу, и отечеству», — решает Франко и оставляет в силе прежний план передачи власти Хуану Карлосу под присмотром старых соратников.

Из Сахары организованно эвакуируют испанское гражданское население. Никто не хочет иметь дело с разозленными и униженными беженцами вроде португальских реторнадуш, хотя в случае Испанской Сахары речь идет всего о нескольких сотнях человек. Испанское правительство считает: сейчас, когда Франко при смерти и будущее туманно, единственная задача — не допустить колониальной войны и «португализации» армии, а для этого надо договориться с Марокко и уйти достойно.

США за спиной своего испанского союзника поддерживают марокканцев: Испания все равно не удержит Сахару, а в Марокко прозападный король. Альтернатива — независимость, которой добивается местный Фронт Полисарио, а за ним стоит просоветский Алжир. Сахара — еще и один из второстепенных фронтов холодной войны. Генсек ООН Курт Вальдхайм летит в Мадрид договариваться.

Франко в домашней реанимации, но в сознании. 25 октября он сообщает, что слагает полномочия главы государства и передает их Хуану Карлосу. Принц вновь и. о. главы государства, но на этот раз между ним и Франко достигнута договоренность: как бы ни обернулось дело, полномочия передаются окончательно. До этого принца несколько дней уговаривает премьер-министр Ариас: в столь опасный момент стране нельзя оставаться без официального главы.

Первое действие Хуана Карлоса на посту главы государства выдержано в духе классического франкизма: он посещает испанские войска в Сахаре. Армия не должна чувствовать себя брошенной политическим руководством. Военный министр высказывается за визит, премьер-министр Ариас — против. Решение принца — не только дань имперской традиции, оно поднимает в армии его авторитет, который пригодится будущему королю в ближайшее время.

В Сахаре король обещает войскам, что им не придется ни позорно отступать, ни стрелять в безоружных людей. Американский военный атташе в Мадриде пишет в Вашингтон, что армия оценила жест Хуана Карлоса. Эта поездка приносит принцу и первые внутриполитические дивиденды: военные министры, трое по числу родов войск, предупреждают лидеров «бункера» Бласа Пиньяра и Хосе Антонио Хирона, чтобы те не использовали ветеранские организации в политических целях, то есть в переходный момент не вредили Хуану Карлосу, которого, как всем известно, «бункер» ненавидит.

350 000 марокканцев перемещаются в Тарфаю — последний город Марокко перед границей с Испанской Сахарой. Испанские войска отходят на десять километров от границы, чтобы марш мог войти на территорию Испанской Сахары и, таким образом, честолюбие короля Хасана и его сограждан было удовлетворено. Это ничейная, буферная зона, за ней мины и армейские позиции. 5 ноября толпа людей с зелеными, марокканскими и даже американскими флагами и Кораном в руках переходит границу.

В Мадриде верят, что марокканцы выполнят тайное соглашение с Солисом и ограничатся символическим вторжением. Но король сообщил, что отвергает секретное соглашение и марш будет двигаться дальше. В последний момент Хасан все же приостанавливает марш, рассчитывая на экстренные переговоры о судьбе Западной Сахары, которую он предлагает разделить между Марокко и Мавританией. Борцы за независимость из проалжирского Фронта Полисарио не приглашены на переговоры о судьбе своей родины. Испания соглашается на переговоры, и король Хасан просит участников марша на время разойтись по домам: их миссия выполнена.

Месяц до конца ноября 1975 г. испанцы читают в газетах и слушают в новостях бюллетени о состоянии здоровья вождя. В начале ноября его оперируют — сначала в наскоро сооруженной хирургической палате во дворце Эль-Пардо, потом в больнице, дважды за три дня. Организм Франко оказывается необыкновенно сильным, но все, включая его самого, понимают, что он умирает.

У смертного одра каудильо происходит первое столкновение будущих наследников власти. Хуан Карлос встречается с тремя военными министрами — армии, авиации и флота. Ему нужно их согласие на то, чтобы от их имени передать дону Хуану просьбу не делать после смерти Франко заявлений, которые затруднили бы Хуану Карлосу вступление в должность главы государства, то есть не ставить войска перед выбором, кому присягать. Военные министры согласны, и в Париж с поручением к дону Хуану отправляется генерал Диес-Алегриа, несостоявшийся испанский Спинола.

Премьер Ариас не был уведомлен о встрече принца с членами собственного кабинета, и когда узнает о ней, подает в отставку. Он считает, что принц сговаривается с армией за его спиной. В критический момент страна на 36 часов, пока Ариаса Наварро уговаривают отозвать заявление об уходе, остается без главы правительства. Он возвращается при условии, что военные министры извинятся и символически предложат ему отправить их в отставку. Консерваторы хвалят Ариаса за то, как он поставил выскочку-принца на место.

14 ноября Франко переносит еще одну операцию и вновь побеждает смерть, но его состояние необратимо. В тот же день во дворце Сарсуэла, резиденции Хуана Карлоса, подписано трехстороннее соглашение. Испания, вопреки решению ООН отложить сахарский вопрос, передает управление теперь уже бывшей Испанской Сахарой временной администрации из представителей Марокко и Мавритании. Редкий случай, когда бывшая метрополия не предоставляет своей африканской колонии независимость, а позволяет соседям по континенту разделить ее. Фронт Полисарио не признает соглашения, берет под контроль часть земель в глубине страны и при поддержке Алжира начинает войну за независимость уже не от европейских, а от африканских правителей. Умирающему Франко о потере последней колонии в Африке не сообщают.

Franco ha muerto

Франко борется за жизнь больше месяца. Ранним утром 20 ноября его сердце останавливается. Хуан Карлос узнает об этом от нового личного врача Франко: ни Ариас, ни семья не сообщают официальному преемнику о смерти того, кому он должен наследовать. Через час принц сам звонит Ариасу с упреками, они долго препираются. Сначала новость о смерти главы государства и короткое выступление министра информации передают СМИ. В десять утра по телевидению после заставки с траурной музыкой выступает премьер-министр Ариас Наварро. Усиливая естественную подавленность и растерянность нарочито печальным выражением лица, отчего его вполне искренняя скорбь кажется несколько наигранной, он произносит: «Испанцы, Франко умер». «Сиротство Испании — время боли и грусти, но не отчаяния и уныния», — говорит он.

До этого дочь Франко Кармен передала Ариасу завещание, которое отец надиктовал ей в больничной палате, и премьер трагическим голосом зачитывает его, достав дрожащими руками из внутреннего кармана пиджака (не показав предварительно ни Хуану Карлосу, ни главе кортесов: у кого завещание, тот и распорядитель наследия). Франко просит прощения у тех, кто считал его врагом, и уверяет, что простил их. Он благодарит соратников и призывает не забывать, что недруги Испании и христианской цивилизации начеку и только и ждут его ухода. Наконец, Франко завещает гражданам страны хранить мир, единство и целостность Испании и поддерживать короля Хуана Карлоса, как они поддерживали его самого. На словах «Выше, Испания!» Ариас плачет.

Как бывало с другими правителями, ходят слухи, что известие о смерти Франко задержали, чтобы оно совпало с памятной датой: днем казни республиканцами основателя фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы, великомученика режима. Официальные комментаторы подчеркивают это символическое, даже мистическое совпадение, но на большинство испанцев оно производит мало впечатления: переживший свое время правитель скончался в день гибели противоречивого героя давно ушедших времен. Медики публично опровергают, что семья или политики требовали от них подогнать дату смерти к политически важной дате.

В стране объявлен месячный траур. Вечером Хуан Карлос и принцесса София едут во дворец Эль-Пардо на домашнюю панихиду — не только соблюдая протокол, но и потому, что за годы преемничества между Хуаном Карлосом и покойным действительно установилась почти семейная связь. В отличие от общения принца с Ариасом, здесь все проходит достойно: семьи Хуана Карлоса и Франко действительно скорбят, к тому же члены семьи каудильо понимают, что их дальнейшая судьба зависит от преемника, а тот старается быть великодушным и объявляет вдове, что она может продолжать жить во дворце сколько захочет.

Служит панихиду, несмотря на свое диссидентство, столичный архиепископ Висенте Энрике-и-Таранкон. Потом тело Франко перевозят в парадный дворец Ориенте для прощания народа с диктатором. С раннего утра 21 ноября в домовую церковь бывшего королевского дворца тянется бесконечная очередь. Набальзамированное тело выставлено в открытом гробу. Большинство граждан пришли проводить того, кто управлял ими почти 40 лет. К почтению примешивается любопытство и ощущение причастности к историческому моменту.

Но есть и те, кого приводит во дворец зрелище мертвого врага, и те, для кого прощание — возможность публично продемонстрировать лояльность. Кому и чему? Западная пресса выражает надежду, что король Хуан Карлос превратит страну в современную демократию. В баскских провинциях пьют шампанское, не скрываясь. Однако преобладающее настроение в стране — растерянность, даже страх: что с нами будет без него?

Утром 23 ноября начинается церемония похорон. Под военный марш выносят гроб, накрытый флагом. Огромная толпа скандирует: «Франко! Франко!» — так же, как приветствовала вождя живым. Люди машут белыми платками. Перед гробом, установленным на платформе военного грузовика, проходит военный парад. Один из тех, кто командует парадом, — генерал танковой кавалерии Миланс дель Боск, будущий организатор последней на сегодняшний день в истории Испании попытки военного переворота.

Из иностранных лидеров на похоронах присутствует только чилийский диктатор Аугусто Пиночет, который два года назад по примеру Франко возглавил военный переворот против левого правительства. Франко хоронят в построенном при его жизни и по его собственному плану мавзолее — гигантской вырубленной в скале базилике в Долине павших под Мадридом, рядом с гробом Хосе Антонио Примо де Риверы («и умерли в один день»), в окружении могил солдат и офицеров, погибших на войне против республики. Впрочем, рядом с ними в крипте размещаются могилы республиканцев, которые Франко вопреки воле своих самых ревностных сторонников добавил к мемориалу в начале своей необъявленной оттепели. Смерть Франко совпала с полным переходом Испании на цветное телевещание. Все траурные мероприятия транслируются в прямом эфире в цвете.

Из преемников в короли

Тело Франко еще выставлено для прощания, когда Хуан Карлос — практически над гробом предшественника — именем Божьим на Святом Писании вновь присягает в кортесах на верность законам режима и принципам правящего Национального движения. На кадрах хроники видно, что слова клятвы он выговаривает без энтузиазма, но первым делом нужно подтвердить стабильность и преемственность правления.

В своей первой речи перед законодателями, произнесенной сразу после присяги, Хуан Карлос не упоминает 18 июля 1936 г. как день основания государства, которое он возглавил, но вспоминает своего отца, дона Хуана, чье имя ненавистно консерваторам, и говорит о начале «нового этапа» в жизни страны. Прокурадоры принимают речь короля сдержанно, зато после того как Хуан Карлос заканчивает выступление и покидает трибуну, все депутатское собрание поворачивается спиной к нему и лицом к балкону, где сидит в элегантном траурном платье Кармен, дочь Франко. Ей устраивают овацию.

27 ноября Хуана Карлоса официально возводят на престол в мадридской церкви Сан-Херонимо-эль-Реаль. На коронации присутствуют западноевропейские лидеры. Ни один из них и их предшественников не посещал Мадрид при Франко, даже не был на его похоронах. Решение приехать дается европейцам не без труда. Ведь Хуан Карлос — официальный продолжатель дела Франко, только что в очередной раз присягнувший на верность ему. Многих Хуан Карлос лично уговаривает приехать. Особенно ценно присутствие президента Франции Валери Жискара д'Эстена: его и просить приходится дольше других. Завлечь француза удается, пообещав эксклюзив: завтрак тет-а-тет с будущим королем накануне коронации.

Испания снова стала монархией, как и обещал Франко, но восстановленной на условиях умершего диктатора. Визит европейских лидеров — аванс и одновременно сигнал: они приехали в Испанию Хуана Карлоса, потому что надеются, что он будет править иначе, чем Франко. Хуан Карлос понимает: Европа согласится считать его легитимным монархом, а не преемником диктатора, только в том случае, если он пойдет по пути демократических реформ. От этого зависит судьба монархии и династии Бурбонов в Испании. Зато консервативное большинство в кортесах, правительстве и Национальном движении видит в Хуане Карлосе не полновластного наследника, имеющего право распоряжаться наследством, а символического преемника, который будет следить за его сохранностью под их надзором.

Во времена, когда Хуан Карлос был вероятным, а потом и официальным преемником, он часто спрашивал Франко, как поступить в той или иной ситуации. Франко любил отвечать, что его советы бесполезны, ведь преемник не сможет править так же, как он, да и люди к тому времени сильно изменятся. Этот уклончивый ответ консерваторы и реформаторы толкуют по-разному, как и мандат молодого короля.

Сторонники статус-кво считают, что речь идет об объеме полномочий: сменивший национального лидера король не сможет и близко подойти к обладанию той полнотой власти, какой пользовался Франко, и призван выполнять скорее представительские функции, в то время как реальная власть должна остаться в руках грандов режима. Реформаторы полагают, что даже сам Франко понимал, что управлять старыми методами будет невозможно, и какая-то либерализация при Хуане Карлосе неизбежна. С этим согласны и многие консерваторы. Маркиз де ла Флорида, заместитель главы реакционной «Конфедерации ветеранов», сообщает в личной беседе американскому послу, что поддержит постепенную либерализацию при условии, что радикальная оппозиция — прежде всего коммунисты — останется вне закона.

Впрочем, объединение «Новая сила» другого вождя «бункера» Бласа Пиньяра собирается сопротивляться либерализации в любой форме. Это пугает даже руководство партии власти, которое безуспешно пытается распустить «Новую силу». Первую аудиенцию у взошедшего на трон короля получает Хосе Антонио Хирон, глава «Конфедерации ветеранов». Он понимает, что важно попытаться завоевать сердца и успокоить нервы лидеров «бункера», прежде чем затевать любые перемены.

Крайне левые и баскские боевики отказываются видеть разницу между Хуаном Карлосом и Франко и не собираются сворачивать борьбу. Для нелегальной оппозиции в лице коммунистов и социалистов молодой король тоже пока еще последователь Франко. Негласно ему готовы дать шанс, но публично главный лозунг оппозиционеров — «Нет франкистскому королю!». Коммунисты пытаются с ходу начать жизнь после Франко всеобщей забастовкой. У мадридской тюрьмы Карабанчель, построенной руками узников-республиканцев, во время коронации проходит внушительная демонстрация с требованием амнистии. Ее разгоняют, чтобы протесты не портили торжество, и первый же день нового правителя Испании омрачен репрессиями.

Неконституционный монарх. Советские дипломаты, оппозиция и король

Настал тот момент, ради которого Москва отправила своих дипломатов в Мадрид разбираться, что на самом деле происходит в Испании. То, что они увидели, противоречило представлениям, сложившимся в Москве. «Когда мы стали постепенно готовить Москву к тому, что возможно восстановление монархии, там это было принято очень негативно», — рассказывает Игорь Иванов. Против были и международный отдел ЦК КПСС, и испанские политические эмигранты. Последние даже опубликовали статью в газете Mundo Obrero о том, что советские дипломаты в Мадриде не вникли в ситуацию и вообще не сильны в понимании испанских политических процессов.

Коммунистическая и Социалистическая рабочая партии Испании были республиканскими, как и значительная часть буржуазной демократической оппозиции и либеральной общественности. Восстановление монархии руками диктатора представлялось им нелепостью, и в Москве разделяли этот взгляд: «Какое может быть восстановление монархии в конце ХХ в.? Монархии — анахронизм, они должны отмирать, а не восстанавливаться. Невозможно, чтобы монарх получил из рук диктатора трон, а общество, тем более оппозиция, это приняло». В Москве власти убеждали себя, что восстановление монархии невозможно или такая попытка будет обречена на скорый конец, ведь она расколет, а не примирит общество.

Постепенно советским дипломатам в Мадриде удалось доказать центру, что восстановление монархии в Испании возможно и оно не противоречит интересам Москвы, а, напротив, может стать оптимальным вариантом перехода к демократии. Одновременно меняется отношение к восстановлению монархии и у испанской оппозиции.

Вслед за советскими дипломатами и испанскими оппозиционерами партийные функционеры в Москве принимают монархию как меньшее зло и наиболее мирный способ для Испании перейти от франкистского прошлого к иному будущему. И когда монархия в Испании восстановлена, советская пресса не усердствует с обличениями.

Способствует этому и дальновидное поведение двора и монархических кругов. Сам Хуан Карлос до и после восшествия на престол, его отец дон Хуан, представители монархического истеблишмента, часто презрев разницу в возрасте и положении, устанавливают хорошие личные отношения с советскими представителями и объясняют им свою позицию.

Почти для всех новый король, раньше молчаливой тенью сопровождавший Франко на официальных мероприятиях, политическая загадка. Даже для ближнего круга и самого себя. Он точно знает, что хочет перемен, но как именно их проводить, ему не вполне ясно. В похожем положении оказался Марселу Каэтану, сменивший Салазара в Португалии за семь лет до этого. Двигаться слишком быстро — значит восстановить против себя консерваторов и спровоцировать реакцию правых. Действовать слишком медленно — разочаровать оппозицию, настроенных на перемены сограждан и ту часть бюрократии, которая видит рецепт выживания в политических реформах, а это может привести к революционному сценарию, в котором чересчур медлительному реформатору не останется места.

Из зарубежных поездок в качестве преемника в США и Европу Хуан Карлос вынес, что от него ждут либерализации и демократизации Испании, хотя готовы проявить понимание, если процесс займет какое-то время и будет иметь национальные особенности — например, пройдет поначалу без легализации коммунистов. Молодому королю очевидно, что монарх, посаженный на трон одной из сторон гражданского конфликта, не может по примеру современных конституционных монархов быть арбитром в схватке и общенациональным авторитетом, стоящим выше текущей политики. В проповеди, произнесенной на коронации, непослушный глава мадридской церкви кардинал Энрике-и-Таранкон призывает Хуана Карлоса стать королем всех испанцев.

Сам Хуан Карлос говорил о том же в своей тронной речи в кортесах. При этом ему было ясно, что восстановление демократии не должно выглядеть как реванш проигравшей стороны и сопровождаться местью бывшим победителям, находящимся у власти. Идея Хуана Карлоса состоит в том, чтобы вырастить демократию из существующего режима, не нарушая его законы, а используя их. Об этом он думал, пока молчал на торжественных мероприятиях, стоя рядом с Франко, под эту задачу подбирал союзников и даже составлял их список — свой кадровый резерв.

В первый период его властвования ближайшие союзники преемника — некоторые из его бывших наставников: инициатор экономических реформ член «Опус Деи» Лауреано Лопес Родо, Торкуато Фернандес-Миранда, который преподавал принцу юридические и политические науки, и генерал Альфонсо Армада, его военный педагог, адъютант, а теперь секретарь королевского дома. Все трое кажутся самыми влиятельными людьми на этом этапе, и каждый метит на должность премьера-тяжеловеса при молодом преемнике. Все трое окажутся не там, где предполагали.

Полномочия Хуана Карлоса шире, чем любого современного ему европейского монарха. Он не царствует, а правит. Он может председательствовать на заседаниях кабинета министров. Ему позволено управлять страной при помощи королевских указов и не утверждать законы, принятые в кортесах. Он вправе вносить законопроекты и созывать референдумы. Увольнять премьер-министра при согласии большинства из 17 членов Совета королевства и выбирать нового из тройки кандидатов, предложенной тем же Советом. Наконец, король — реальный, а не символический главнокомандующий вооруженными силами. В остальной Европе подобные монаршие полномочия давно остались в прошлом.

С другой стороны, Хуан Карлос поклялся соблюдать основные законы страны и принципы Национального движения и принимать ключевые решения вместе с Советом королевства и другими институтами режима. Например, любое его действие как главы государства должно получить поддержку одной из четырех фигур: премьер-министра, председателя кортесов, главы Совета королевства или профильного министра. И все они стремятся использовать возможность влиять на нового главу государства.

Хуан Карлос остается во дворце Сарсуэла на окраине столицы, где жил ранее, когда был наследником власти. Более роскошный дворец Эль-Пардо пока еще занимает семья Франко, но король и не стремится в нем поселиться. В представительских, особо торжественных случаях он использует для приемов королевский дворец на площади Ориенте в центре Мадрида.

В честь коронации Хуан Карлос первым делом объявляет амнистию. Все смертные приговоры автоматически заменены тюремными сроками, и новых казней больше не будет. По амнистии помилованы или получили меньшие сроки 4000 заключенных, из них 235 политических. Выходят на волю все десять человек, осужденных на «процессе 1001», устроенном над лидерами нелегального профсоюза «Рабочие комиссии», после начала которого террористы взорвали Карреро Бланко. Освобожден популярный лидер «Рабочих комиссий» обаятельный Марселино Камачо, который находился в тюрьме с 1966 г. с коротким перерывом на 1972 и 1973 гг. Девять осужденных членов «Демократического военного союза» выйдут на свободу весной во время следующей амнистии.

Оппозиция тем не менее утверждает, что две трети политических заключенных по-прежнему остаются в тюрьмах. Некоторые из вышедших на свободу, например тот же Камачо, вскоре вновь арестованы. Опять начались демонстрации и кампании сбора подписей с требованием амнистии всем политическим осужденным. Глава Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалес говорит, что готов дать королю месяц на то, чтобы доказать его реформаторские намерения.

Правительство без Франко. Явление Суареса

Первые месяцы без Франко скорее обманули ожидания тех, кто надеялся на быстрые перемены. Многие ждут, что король назначит главой правительства своего наставника, либерального монархиста Торкуато Фернандес-Миранду или реформатора Лопеса Родо. Но Хуан Карлос 4 декабря вновь утверждает премьер-министра Ариаса Наварро. Сторонники демократизации глубоко разочарованы. Однако королю первым делом нужно продемонстрировать преемственность власти, а премьер-министр Ариас уверен, что Франко назначил его минимум на пять лет надзирать за ее транзитом. Без скандала и раскола в верхах он не уйдет, а такое начало правления королю нежелательно. Внезапная отставка премьера-консерватора может насторожить и сплотить противников перемен.

Вдобавок перед королем стоит важная, хотя и менее значительная проблема. Проблему зовут Алехандро Родригес де Валькарсель. Ультраконсервативный Родригес де Валькарсель возглавляет два института, которые, по замыслу Франко, должны гарантировать сохранение режима: кортесы и Совет королевства. Без согласия первого органа были невозможны серьезные законодательные изменения, без одобрения второго — кадровые, в том числе смена премьер-министра. В частности, из-за необходимости убрать де Валькарселя Хуан Карлос оставляет премьером Ариаса. Убрать обоих означает проводить слишком агрессивную кадровую революцию, которая может встревожить систему. Король напрямую просит де Валькарселя уйти с постов.

Старый консерватор недоволен, но не может сказать «нет» в лицо главе государства: все его политические инстинкты, сформированные при диктатуре, противятся такому бунту. Подобным способом в первое время Хуан Карлос выстраивает отношения с консерваторами: просит их об услуге, и те не могут отказать, ведь им кажется невозможным одновременно выступать в роли хранителей режима и бунтовать против его нового главы, служить которому завещал покойный лидер.

Король хочет видеть во главе Совета королевства и кортесов своего учителя, знатока франкистского права Торкуато Фернандес-Миранду, сторонника реформирования режима с опорой на существующее законодательство. Включить Фернандес-Миранду в число кандидатов и уговорить проголосовать за него Хуан Карлос просит лидера «бункера» Хосе Антонио Хирона, главу «Союза ветеранов», и своего давнего недоброжелателя премьер-министра Ариаса и других ортодоксов.

Они польщены его доверием, а собственный консерватизм им комфортнее реализовывать через подчинение, чем через бунт, и они выполняют поручение. Ариас был даже рад, что сильный конкурент в борьбе за пост премьера отправляется в не имеющие реальной власти кортесы. Премьер уверен, что речь идет о сделке: он помогает королю поставить на нужные должности Фернандес-Миранду, а король оставляет ему премьерство. Фернандес-Миранда, который хотел сам возглавить правительство, в конце концов соглашается, что будет полезнее королю во главе консервативных Совета королевства и кортесов.

Новое утверждение Ариаса премьером не означает, что все останется как было. В обновленном кабинете появляются трое влиятельных номенклатурных реформаторов. Бывший министр информации и туризма, впоследствии посол в Лондоне Мануэль Фрага становится министром внутренних дел. Второго реформатора можно даже назвать оппозиционером. Это «лидер разрешенной оппозиции», как его называют в своих справках советские дипломаты, либеральный монархист Хосе Мария де Ареильса, который с поста посла Испании в Париже ушел в умеренную оппозицию — возглавил личный совет дона Хуана, своего рода правительство находящегося в эмиграции претендента на трон. Теперь он променял старшего претендента на его вступившего на престол сына, вернулся в ряды режима и становится министром иностранных дел. Группу реформаторов дополняет Антонио Гарригес — министр юстиции, функционер христианско-демократических взглядов.

Из кадрового резерва, который будущий король составлял в последние годы жизни Франко, в правительство попадают Родольфо Мартин Вилья, ставший министром труда, и участник кружка «Тацит» Альфонсо Осорио. Последний возглавляет аппарат правительства и готовит материалы к заседаниям кабинета. Ариас по-прежнему премьер, но теперь это не вполне его правительство. Как он в 1973 г. после гибели Карреро Бланко отодвигал принца от политики, так теперь коронованный принц связывает ему руки. Однако Ариас настолько уверен в своем праве на кресло премьера, что на первом заседании нового кабинета едва упоминает о том, что вновь утвержден королем в этой должности, — да и зачем, ведь его когда-то назначил сам Франко!

С предыдущим правительством Ариаса новый кабинет роднит одно важное обстоятельство: в нем вновь нет знаменитых реформаторов-технократов из «Опус Деи». Особенно бросается в глаза отсутствие инициатора экономического чуда 1960-х Лауреано Лопеса Родо. В прошлом составе правительства это означало поражение Хуана Карлоса. Теперь он сам не спешит продвигать Родо. «Приберегает для поста премьера», — думают многие, но у преемника, ставшего главой государства, другие планы. Он чувствует, что перерос роль ученика, зато Лопес Родо не вышел из роли учителя. Став премьером, он будет считать себя ответственным за транзит власти, в то время как молодому королю во главе правительства нужен не наставник, а соратник.

Министром — генеральным секретарем Национального движения король назначает Адольфо Суареса, бывшего главу государственного телевидения, обаятельного молодого карьериста из рядов правящей партии. Мало кому приходит в голову, что услужливый, энергичный провинциал с внешностью скорее киноактера, чем чиновника, через два года сыграет не меньшую роль в переходе Испании к демократии, чем сдержанный аристократ Хуан Карлос.

Адольфо Суарес — классический представитель поколения карьеристов в номенклатуре. Он из тех, кто не связан «пактом крови» времен гражданской войны. 18 июля 1936 г., в день, когда генералы подняли восстание против правительства Народного фронта, ему было четыре года, в день победы над республикой — семь лет. Словосочетание «режим 18 июля» — одно из официальных названий испанского политического строя — для него скорее абстракция. Он, вероятно, предпочел бы делать карьеру в более либеральной Испании, но досталась какая есть.

Суарес — коренной кастилец из-под Авилы, городка в сердце Испании, окруженного средневековыми крепостными стенами и расположенного в надежной и консервативной части страны. Он вырос в солидной буржуазной семье: отец был юристом, мать — многодетная религиозная домохозяйка. Суарес на радость родителям окончил факультет права в старинном Университете Саламанки, испанском Оксфорде. Там он познакомился со своим будущим покровителем Луисом Эрреро-Техедором, и когда тот стал губернатором Авилы, вслед за ним перешел на работу в правящее Национальное движение, по ступеням которого быстро двигался вверх.

Это идеальное начало карьеры успешного функционера диктатуры. Второй ее план сложнее. Суарес не был блестящим студентом и отчасти поэтому пошел по партийной линии. Его семья в Авиле была известна республиканскими симпатиями, а отец в молодости — дружбой с Клаудио Санчесом Альборносом, республиканским политиком, в 1960-е главой республики в изгнании. В те же 1960-е Суарес-старший запутался в финансовых делах, покинул семью и уехал в Мадрид, где без особого успеха пытался их поправить.

Тогда же Эрреро-Техедор из провинциальной Авилы ушел на повышение, и оставшийся без покровителя Суарес потерял работу и карьерные перспективы. Он тоже отправился в Мадрид, жил где попало, ел плохо, несколько раз ему пришлось подрабатывать носильщиком на вокзале и доставлять товары на дом. Это был короткий период в его жизни. Но и тогда оставалась надежда вновь зацепиться за какого-то влиятельного столичного деятеля и начать политическую карьеру заново.

В то время Суарес почти буквально воплощал тип, часто встречающийся в европейской литературе от Стендаля до Гончарова: молодого провинциала, приехавшего покорять столицу, пусть и в ущерб моральным принципам, который смотрит на столичную публику снизу вверх, восхищенно, и в то же время презирает ее с высоты своего трудного опыта. Суарес многие годы ведет себя именно так. Он знакомится с женами и друзьями потенциальных покровителей, снимает квартиры и дачи поближе к влиятельным людям, старается будто случайно встречаться с ними в неформальной обстановке и оказывать разные услуги.

Суаресу удалось восстановить отношения с Эрреро-Техедором и завести новые полезные знакомства. Как следствие необъявленной оттепели 1950-х, его происхождение и даже недолгий арест отца франкистами в начале войны не помешали сделать успешную карьеру в партии власти. Конфликт отцов и детей не всегда движет вторых в сторону нового: отталкиваясь от республиканского прошлого отца, сын выбирает не оппозиционную деятельность, а карьеру в рядах режима.

Его покровитель Эрреро-Техедор, в конце сороковых устраивавший на улицах Мадрида парады иностранных «ветеранов» — не смирившихся с поражением солдат армий, воевавших против союзников, тем не менее считал, что режим нужно адаптировать к новым временам. Подобно Солису и Ариасу, он хотел создать на базе правящей партии «политические объединения», то есть постепенно переходить к чему-то вроде многопартийности, которая должна была усилить партию власти, улучшить ее имидж, повысить гибкость и выживаемость системы.

Адольфо Суарес, искренне верующий и практикующий католик, разумеется, сблизился и с «Опус Деи» — пристанищем молодых религиозных функционеров франкистской Испании. Однако инстинкт политического карьериста удерживал его от того, чтобы полностью примкнуть к какой-либо фракции режима. Он без колебаний выбрал карьеру по партийной линии. Хотя фалангисты и члены «Опус Деи» терпеть не могли друг друга, Суарес умудрялся быть своим и для одних, и для других.

В 1968 г. Суарес стал губернатором живописной старинной Сеговии, расположенной по соседству с родной Авилой. Тогда же он познакомился с Хуаном Карлосом, и оба понравились друг другу. Принц в 1969 г. рекомендовал Суареса на пост главы государственного телевидения и радио, и тот сумел его отблагодарить. Живущий где-то на обочине режима Хуан Карлос при Суаресе, возглавлявшем телевидение, буквально вошел в каждый испанский дом. Безвластная представительская деятельность преемника, которого многие не воспринимали всерьез, освещалась регулярно, подробно и доброжелательно. Особенно признателен был принц за то, что вопреки желанию «семьи» государственное телевидение не вело прямой трансляции со свадьбы его конкурента на роль преемника — Альфонсо Бурбона-и-Дампьера — с внучкой Франко.

Кроме внимания к преемнику, Суарес во главе телевидения запомнился идущими в прайм-тайм передачами, посвященными вооруженным силам. Гостями этих передач были известные генералы. В знак извинения за то, что отрывает генералов от дома в вечернее время, Суарес отправлял их женам букеты цветов. Столичные политические круги, золотая молодежь и интеллигенция снисходительно относились к рвению молодого провинциала. Развлекательные программы при Суаресе мало отличались от передач Западной Европы и для патриотов в рядах режима были слишком безыдейными.

Когда Эрреро-Техедора назначили генсеком Национального движения, он позвал своего давнего протеже Суареса на роль заместителя. Через несколько месяцев Эрреро-Техедор погиб в автомобильной аварии. Для дряхлого Франко это был знак свыше: распил партии власти на «объединения» надо прекращать. Высокопоставленные друзья пристроили Суареса в государственную телефонную компанию. А теперь, после смерти Франко, Суарес занял место своего давнего покровителя у руля партии власти. Но ненадолго: вскоре он станет главной фигурой испанских реформ.

Тяжелее всех в новом правительстве приходится Мануэлю Фраге: реформатор во главе репрессивного министерства внутренних дел должен показать, что у общественного порядка теперь новое, человеческое лицо. Друзья предупреждают Фрагу: эта работа его погубит. Они почти угадали. Силовики продолжают репрессии, Фрага защищает подчиненных и сердится, что оппозиция его не понимает. Уже 20 декабря, в день окончания траура по Франко, Фраге приходится разгонять в Мадриде демонстрантов, требующих всеобщей амнистии. Но тот же Фрага вносит первый после смерти Франко проект конституционной реформы. Проект предполагает сделать кортесы двухпалатными: верхняя палата по-прежнему сформирована по принципам корпоративного государства, а нижнюю будут избирать прошедшие определенный ценз граждане прямым тайным голосованием. Это пусть ограниченные, но парламентские выборы, и это означает легализацию политических объединений. Номенклатурный реформатор со стажем, Фрага уверен, что перемены — его миссия и крест.

То, что в правительстве есть несколько министров-реформаторов, само по себе не приводит к реформам. Реформаторы связаны по рукам и ногам бездеятельностью и нерешительностью премьер-министра Ариаса Наварро. Его речи звучат то чуть более либерально, то вновь сурово и архаично, но реальных перемен не происходит: Ариас готов на некоторое смягчение правосудия, частичную амнистию и либерализацию уголовного кодекса и, разумеется, на укрепление роли правящей партии за счет формирования на ее основе политических объединений.

В феврале 1976 г. Ариас учреждает Смешанную комиссию, где министры правительства и руководство Национального движения должны обсуждать его скромные реформаторские планы, но на заседании кортесов, когда утверждают его переназначение премьером, произносит речь о том, что общая задача — хранить политическое наследие Франко, без ревизионизма адаптируя его к сегодняшнему дню. Он буквально чувствует себя представителем покойного вождя на земле. Рабочий кабинет Ариаса по-прежнему украшен огромным портретом Франко, рядом с которым вывешен вызывающе маленький портрет нового главы государства Хуана Карлоса.

Опасения сбываются: Франко продолжает править из гроба. Король и реформаторски настроенные представители режима живут под давлением растущих ожиданий граждан и чувствуют все больше вопросительных взглядов из-за рубежа: «Когда уже?» Министр иностранных дел Ареильса, функционер, проделавший путь из власти в оппозицию и обратно, объезжает европейские столицы и успокаивает общественность Запада: не переживайте, надо потерпеть, вы же не хотите, чтобы у нас было как в Португалии?

Глава 7

Свобода без гнева

Начало 1976 г. Год до падения режима Франко.

Вскоре после смерти Франко впервые на киноэкране в отечественном, испанском фильме появляется обнаженная женщина. Это актриса Мария Хосе Кантудо в картине Хорхе Грау «Дальняя комната». В феврале 1976 г. министерство информации и туризма разрешило показывать обнаженное тело, если это оправдано художественным замыслом. После такого послабления режиссерские замыслы множатся день ото дня. Известная каждому испанцу Марисоль, звездная девочка-вундеркинд 1960-х, актриса и певица, к этому времени уже подросла и тоже провожает покойного лидера, снявшись обнаженной для обложки журнала Entrevista («Интервью»).

Ни реформ, ни стабильности

На новых монетах еще чеканят франкистский герб, но профиль короля Хуана Карлоса уже повернут влево, в то время как профиль Франко смотрел вправо. Вот она, смена курса. И консерваторы, и демократы ловят малейшие признаки перемен вроде этого поворота профиля. Задача Хуана Карлоса — двигаться в сторону реформ так, чтобы не оттолкнуть консерваторов, не разочаровать оппозицию и не спровоцировать военных. Общество тоже хочет сочетать перемены и стабильность: людей пугает пример Португалии и память о гражданской войне.

Но «португализация» может произойти без спросу. В первой половине 1976 г. забастовочное движение в Испании достигает пика. Бастующие выдвигают экономические требования, но организаторы забастовок — независимые нелегальные профсоюзы, так что политический контекст налицо. Особенно чувствительны стачки на городском транспорте и железных дорогах, на почте, в строительстве и металлургии. В январе во время забастовки работников метро составы водят военнослужащие железнодорожных войск под охраной гражданской гвардии. Бастующие почту и железные дороги правительство мобилизует принудительно. В рядах режима все больше тех, кто понимает, что мобилизация и принуждение не спасут ситуацию, нужно выстраивать новые отношения с обществом. Реформаторски настроенные министры-апертуристы все чаще контактируют с представителями оппозиции, не ставя в известность главу правительства Ариаса.

В Каталонии, где региональная и национальная общность сильнее классовой и партийной, оппозиция уже едина и представлена «Каталонской ассамблеей». Здесь борьба за демократию и автономию — части одного процесса: автономия Каталонии возможна только при демократии в Испании. Об этом королю Хуану Карлосу во время его первого визита в Барселону говорит даже председатель официозного Совета Барселоны каталонец-фалангист Хуан Антонио Самаранч. Он же — назначенный Франко председатель Национального олимпийского комитета Испании, а в скором будущем первый посол Испании в СССР и председатель Международного олимпийского комитета, активный лоббист проведения Олимпиады-80 в Москве и противник ее бойкота. Франкист, каталонский националист и при этом друг советского народа — неординарное сочетание предикатов, которое как нельзя лучше характеризует переходный период, когда силы прошлого и будущего причудливо перемешаны в настоящем.

Посреди ответной речи Хуан Карлос переходит на каталанский. Впервые в новейшей истории Испании глава страны обращается к каталонцам на их языке. Собрание взрывается аплодисментами. Речь короля передают в прямом эфире, и многие каталонцы замирают в этот момент у экранов, изумленные и растроганные. Выездное заседание правительства тоже проходит в Барселоне. На нем учреждают комиссию, которая должна разработать особый правовой режим для каталонских провинций. С ходу предлагается писать имена в документах на каталанском.

Хуан Карлос возвращается в Мадрид из Барселоны гораздо более легитимным монархом всех испанцев, чем до поездки. Не только потому, что многие каталонцы начинают ему симпатизировать: переход на каталанский в официальной речи обнадеживает большинство испанцев, ждущих перемен после смерти старого диктатора.

В Стране Басков ситуация обратная каталонской. Яростный баскский национализм не объединяет тамошнюю оппозицию, а разделяет на множество групп. Одни согласны на баскскую автономию в составе Испании, другие рвутся к независимости, а среди них есть сторонники как мирных действий, так и вооруженной борьбы. С точки зрения радикальных националистов, демократия в Испании даже вредит их интересам, уходить от диктатуры проще. Именно поэтому баскские боевики будут год за годом игнорировать либеральные перемены в стране.

Все еще нелегальная Социалистическая рабочая партия под руководством Фелипе Гонсалеса собирает в Бильбао первый за 40 лет легальный митинг. На участников нападает не полиция, а члены Баскской социалистической партии: им не нужны испанские социалисты, проводящие открытые собрания, ведь это свидетельствует о переменах.

Всего за 1976 г. на счету ЭТА 18 жертв. Среди них — влиятельные баски, готовые пойти на компромисс с Мадридом. Это еще одна причина раскола среди баскских националистов: многие осуждают убийство своих. Пользуясь моментом, номенклатурный либерал Мануэль Фрага, занимающий нелиберальную должность министра внутренних дел, объявляет войну ЭТА. Он считает, что его миссия — возглавить правительство настоящих реформ после Ариаса, а для этого надо показать твердость.

Результат получается обратный. Воспитанная при диктатуре полиция не умеет наводить порядок, не применяя насилие без разбора. Во время массовых беспорядков в баскском городе Витории убиты пятеро рабочих и около сотни ранены. В городе строят баррикады. Только что испанская номенклатура гордилась мирной сменой главы государства, и вдруг все видят картины «как в Португалии».

Во время расстрела демонстрации в Витории министр Фрага находится в деловой поездке в Германии. Адольфо Суарес как министр — генеральный секретарь Национального движения в критический момент исполняет обязанности главы МВД. Ему удается настоять на мягком варианте действий: он убеждает правительство вместо объявления очередного военного положения с жандармами на улицах ввести дополнительные полицейские силы из соседних городов. Для них жители Витории не чужие.

Разрастание протеста удается предотвратить. Фрага приезжает в город и навещает раненых. Убитых отпевают сразу 18 священников, за гробами идут на кладбище 100 000 человек со всей Страны Басков. Велик риск, что толпа набросится на вооруженных полицейских и на гражданских гвардейцев, мимо которых проходит. Становится ясно, насколько верным было решение Суареса, чтобы полицейские были максимально своими, здешними.

Гибель протестующих в Витории подрывает веру в то, что первое правительство Хуана Карлоса — действительно правительство перемен: говорят о демократии, а практикуют методы диктатуры. Придумывают «объединения», чтобы не произносить слово «партии», а легализации реальных партий — социалистов, не говоря о коммунистах — не видно. События в Витории ослабляют аппаратные позиции Фраги, ведь это он как глава МВД создал серьезный репутационный кризис для нового главы государства, и укрепляют позиции Суареса, помогавшего его разрешить.

Возвращение коммуниста. Объединение оппозиции

В соседней Португалии коммунисты легализованы в первые же недели революции. После выхода из подполья их партия оказалась самой многочисленной, а сеть отделений — самой обширной в стране. Благодаря этой сети они взяли под контроль множество сельских и городских муниципалитетов, откуда изгнаны представители свергнутого режима. За полтора года коммунисты создали самую сильную федерацию профсоюзов и успели поработать во всех шести временных правительствах. Они запустили процессы передела земли и коллективизации в деревнях, были вдохновителями национализации и установления рабочего контроля на предприятиях. Они попытались отдалить страну от НАТО и сблизить с советским блоком.

Коммунисты изрядно напугали церковь, бизнес, португальского обывателя и даже интеллигенцию. После провалившегося в ноябре левого армейского мятежа компартию спасли от запрета ее высокопоставленные противники в Революционном совете, высказавшиеся в том духе, что без легальной коммунистической партии настоящей демократии в Португалии не будет. В самом деле, сложно объявить страну свободной и при этом запрещать партию, которая была нелегальной при диктатуре. Над этим задумываются и испанские реформаторы: переход к демократии окажется бесспорным, если те, кого запрещали при диктатуре, будут легализованы.

Главный нелегал Испании, генсек компартии Сантьяго Каррильо, при переходе к демократии мечтает о роли не менее важной, чем у португальских соратников, но без их ошибок. Его партия — самая гонимая при диктатуре, на этом держится ее морально-политический авторитет: наиболее пострадавшие должны иметь решающее слово при переходе от несвободы к свободе. Его главный конкурент, молодой лидер Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалес, сместил эмигрантское партийное руководство и живет в стране.

Франко умер, грядут важные события, и Каррильо решается тайно приехать в Испанию, чтобы готовить к ним партию. При Франко это могло стоить ему если не жизни, то свободы, но и сейчас это опасная авантюра. Каррильо въезжает по подложным документам. Он рискует вдвойне: его могут не только арестовать полицейские, но и узнать и убить ультраправые, возможно, по наводке реакционно настроенных силовиков. Рискует и бизнесмен Теодульфо Лагунеро, который везет его на своей машине из Франции.

7 февраля 1976 г. Каррильо впервые почти за 40 лет пересекает испанскую границу. Все проходит неожиданно легко. Границы западноевропейских диктатур, в отличие от большинства коммунистических на востоке Европы, открыты, испанскую пересекают тысячи машин ежедневно. Через несколько километров подпольщики натыкаются на пост гражданской гвардии. Жандармы останавливают машину, чтобы проверить, нет ли в ней контрабандных сигарет, которые испанцы часто везут из Франции. Всех просят выйти. Каррильо держится за голову, изображая, что у него мигрень, чтобы на сильном ветру не слетел парик.

Его не узнали. Большинство испанцев вообще знают своего главного коммуниста только по имени. Каррильо бежал из Испании в 1939 г. и въезжает в Барселону в 1976 г., он видит изменившуюся страну, мало отличающуюся от благополучной демократической Франции, в которой он дольше всего жил в эмиграции.

Даже коммунисты не знают, что он тайно поселился в Мадриде. Зато Клаудио Санчес-Альборнос, престарелый глава правительства Испанской республики в изгнании, после 40 лет эмиграции возвращается в Испанию открыто. В молодости он дружил с отцом Адольфо Суареса, нынешнего главы правящей партии. Сама по себе смерть Франко для многих бывших республиканцев — повод вернуться. Но самые осторожные и принципиальные остаются за пределами страны, ожидая падения режима.

То, что Каррильо видит в Испании, заставляет его отказаться от планов устроить революцию. Человеку свойственно не замечать того, что не вписывается в его картину мира, особенно если этот человек — политик, оппозиционер и строит свою карьеру на критике существующей власти. Но Каррильо достаточно умен, а перемены слишком разительны, чтобы их не замечать. Он никогда ничем кроме политики не занимался, и инстинкт политика подсказывает ему, что пора меняться самому.

Много лет назад компартия отказалась от насильственного свержения режима, понимая, что народ не желает новой гражданской войны. Политическая программа мирной смены власти выглядит так: всеобщая забастовка под руководством компартии и других прогрессивных сил парализует страну, наследники Франко теряют контроль над ситуацией и передают власть временному правительству, состоящему из авторитетных оппозиционеров, а оно проводит первые свободные выборы. Чем дольше Каррильо нелегально живет в Мадриде, тем яснее он понимает, что и такая мирная революция может оказаться утопией. Компартия и в целом оппозиция сильны, но не настолько, чтобы опрокинуть режим, который, конечно, слаб, но не собирается сдаваться.

Две силы могут разрушить королевский план мирной демократизации: реакционные военные справа и коммунисты слева. Хуан Карлос хочет объясниться с Каррильо, выведать его намерения и по возможности на них повлиять. Король ищет посредника и находит его в лице румынского коммунистического диктатора Николае Чаушеску, того же, через которого оппозиция и сам Каррильо пытались два года назад узнать, не согласится ли генерал Диес-Алегриа после смены режима стать испанским Спинолой, просвещенным военным во главе временного правительства. Хуан Карлос и Чаушеску познакомились в 1971 г. в гостях у иранского шаха Резы Пехлеви на пышном праздновании 2500-летия персидской монархии (ее вскоре сметет исламская революция).

У еврокоммуниста Каррильо сложные отношения с Кремлем, но сердечные — с одиозным, зато отдалившимся от Москвы диктатором Чаушеску, крупнейшим спонсором испанской компартии. Хуан Карлос отправляет в Румынию с устным посланием для Каррильо своего личного секретаря Мануэля Прадо-и-Колона, прямого потомка Христофора Колумба (по-испански Кристобаля Колона). Румынский посол во Франции просит Колумба-младшего взять билет на любой самолет из Парижа и подойти к условленному киоску в парижском аэропорту. Королевский секретарь так и поступает и на специально присланном лайнере (в салоне всего несколько представителей румынских спецслужб) летит в Бухарест.

После 36 часов ожидания в строго охраняемой гостевой резиденции диктатора эмиссар испанского монарха встречается с Чаушеску и передает через него устное послание Хуана Карлоса генсеку Каррильо. Суть послания в следующем: компартия Испании будет одной из легальных партий в политической системе Испании, но не сразу. Нужно проявить терпение и подождать, когда это станет возможным. Если же компартия скомпрометирует себя неразумными действиями, легализовать ее будет трудно.

По окончании аудиенции агенты румынской безопасности обнаруживают, что Прадо-и-Колон записывал разговор на компактный магнитофон. Они отбирают запись и держат королевского посланника в полной изоляции и без связи двое суток, но потом все-таки отправляют его регулярным рейсом через Вену в Мадрид. Спустя несколько недель Чаушеску передает Каррильо послание нового главы Испании. На предложение Хуана Карлоса Каррильо отвечает, что коммунисты твердо намерены добиваться легализации одновременно с остальными партиями.

Оппозиция всячески демонстрирует, что ее терпение кончается. Зато не иссякло терпение народа: граждане не идут свергать власть, они больше склонны взывать к здоровым силам внутри режима и внимательно следят за расстановкой сил наверху. К тому же оппозиция по-прежнему не может объединиться, а война между фракциями победивших оппозиционеров в Португалии произвела на испанцев тягостное впечатление.

После встречи с реальной Испанией и знакомства с настроениями ее граждан Каррильо адаптирует свою стратегию к новой ситуации. Он больше не требует возрождения республики, отставки Хуана Карлоса и формирования временного правительства из людей, не связанных с режимом: переговоры с демократически настроенными представителями режима возможны, а демократия в Испании может быть построена при участии нового короля. Вместо ruptura democratica, мирной демократической революции (такие позже назовут бархатными), коммунисты все чаще говорят о ruptura pactada — переходе к демократии на основе договора. Теперь программы «Демократической хунты» Каррильо и «Демократической конвергенции» под руководством социалистов Гонсалеса мало чем отличаются, и организации заключают союз. В марте 1976 г. они объединяются в «Демократическую координацию», в просторечии ее называют Platajunta, «Широкая хунта».

Правда, часть христианских демократов покидает «Широкую хунту», напуганная перспективой сотрудничества с коммунистами: широк испанский человек, надо бы сузить. В своем манифесте объединенная оппозиция требует легализовать одновременно все политические партии без исключения. Оппозиционные партии добровольно связывают легализацию свою и самой неприемлемой для режима партии — коммунистической. Презентация «Широкой хунты» проходит в Париже. Основной мотив мероприятия: вы говорили, что испанская оппозиция никогда не объединится, но вот она едина.

Смягчение требований объединенной оппозиции и ее готовность к диалогу раскалывают правительство. Министр иностранных дел, дипломат и сам в прошлом «разрешенный оппозиционер» Ареильса и молодой генсек правящей партии Суарес за контакты с объединенной оппозицией, но премьер-министр Ариас и министр внутренних дел Фрага сопротивляются. «Франко никогда не стал бы с ними разговаривать, и мы не будем», — аргументирует Ариас.

Мануэль Фрага, заслуженный реформатор, стоящий во главе МВД, видит себя во главе будущего правительства перемен, ведь он, в отличие от технократов из «Опус Деи», еще в прошлом десятилетии утверждал, что одними экономическими реформами не обойтись. Теперь он готовит свой проект политической реформы: ищет компромисс между противниками и сторонниками переговоров с оппозицией.

Служба во главе силового ведомства явно ожесточила Фрагу с тех времен, когда он был блистательным министром информации и туризма. 19 марта он отправляет под арест представителей оппозиционных партий, которые дают пресс-конференцию в Мадриде, и разгоняет демонстрацию в их поддержку. Приказ об этом отдает тот самый человек, который десять лет назад принес в страну иностранные вольные нравы и отменил цензуру.

Впрочем, вскоре он выпускает всех арестованных, кроме коммунистов, и разрешает провести под видом научной конференции первый за 40 лет съезд исторического профсоюзного объединения «Всеобщий союз труда», связанного с социалистами и, разумеется, формально запрещенного. Восемьсот делегатов поют «Интернационал» и спорят в густом сигаретном дыму. После этого Фрага тайком встречается с лидером социалистов Гонсалесом: ради этой встречи министр внутренних дел лично едет домой к одному из членов запрещенной партии. На встрече он ведет себя так, будто уже возглавил правительство. Он говорит Гонсалесу, что демократизация должна идти постепенно и время для легализации социалистов придет лет через восемь, а коммунистов не узаконят никогда. В этом суть его компромисса между властью и оппозицией и между реакционерами и либералами в рядах режима.

Нормализация Португалии

25 апреля, во вторую годовщину «революции гвоздик», в Португалии проходят вторые свободные выборы. На этот раз избирают не членов Учредительного собрания, а парламент и президента.

После провала ноябрьского левого путча военное положение с патрулями и блокпостами сохранялось неделю. В середине декабря горячего 1975 г. из тюрем выпускают узников революционной власти — деятелей запрещенных революцией правых и умеренных партий, политических активистов и бизнесменов, обвиненных в участии в сентябрьских событиях 1974 г. («марше молчаливого большинства») и мартовских 1975 г. (путче Спинолы).

Заодно на волю выходят чиновники и министры правительства Каэтану и Салазара и даже служащие PIDE кроме девяти ее бывших руководителей. Начинается капиталистическая реставрация. Собственники требуют вернуть им предприятия и постепенно получают их назад, несколько кооперативов распущены. Владельцам земли и предприятий послан четкий сигнал: новых экспроприаций не будет.

Самые неугомонные строители новой жизни считают это концом революции, а оставшиеся у власти умеренные революционеры — избавлением от безответственных соратников, которые толкали армию к расколу, а общество — к гражданской войне. Целью революции по-прежнему считается построение социализма, но власти дают всем остыть и понять, что привычный уклад жизни — собственники и наемные работники, землевладельцы и арендаторы, американское кино и европейские туристы, церкви и таверны, членство в НАТО и стремление в ЕЭС — останется. А значит, для многих это уже вовсе не социализм.

Отношение советской печати к такому повороту событий двойственное. Жаль, конечно, что не получилось новой Кубы с европейской стороны Атлантики, но ведь не случилось и нового Чили. Советский человек в недоумении: что это за социализм с частными магазинами? Но фашизм-то все-таки скинули, коммунистов из тюрем выпустили, товарищ Куньял выступает в парламенте и готовится к новым выборам — не то что в соседней Испании, где «пока еще Франко».

Одновременно с выборами проходит референдум по новой португальской конституции. Учредительное собрание работало над ней в чрезвычайных условиях: путчи, уличные беспорядки, давление революционных офицеров, прессы, правительств, своего и иностранных. Так могло бы работать Учредительное собрание в революционной России, если бы его не разогнали большевики.

В итоге получается самая необычная конституция западного мира. В ней на разные лады говорится о построении социалистического общества и экономики. В конституции зафиксированы буржуазные свободы и стремление к обобществлению средств производства, представительство рабочих в советах директоров и ограничения деятельности частного и иностранного капитала.

Устроившие революцию военные, которые фактически руководят страной, не торопятся уходить. Под их давлением в конституцию вписывают статьи о Революционном совете, который имеет практически такие же полномочия, как и правительство. В Ревсовет, кроме президента и премьера, входят глава генштаба, командующие родами войск, а также 14 офицеров, избранных «Движением вооруженных сил» в рамках своеобразной военно-революционной демократии. Чтобы защитить завоевания революции, запрещено вносить в конституцию какие-либо изменения в течение пяти лет.

На парламентских выборах с 35% голосов побеждает Социалистическая партия, основанная бывшим диссидентом и адвокатом политзаключенных Мариу Соарешем. Весь бурный 1975 г. его партия убеждала граждан, что социалистические реформы в экономике совместимы с классическими буржуазными свободами. Коммунисты получили 15% голосов по стране и 21% в столице, а в трех провинциях на юге, где бурно шла аграрная реформа, они победили. Зато в провинциях консервативного севера выигрывает партия бывшего деятеля марселистской весны, реформатора из номенклатуры Франсишку Са Карнейру, несмотря на его шокирующий гражданский брак с издательницей Сну Абекассиш при живой законной жене.

Социалисты не хотят договариваться ни с правыми, ни с коммунистами и решают сформировать правительство в одиночку, рассчитывая в будущем заключать временные союзы по каждому законопроекту. Первое постоянное правительство демократической Португалии — неустойчивое правительство меньшинства.

Первым избранным президентом становится тоже военный — глава генштаба Антониу Рамалью Эаниш, который в ноябре руководил подавлением левого мятежа. Его поддержали победившие на выборах социалисты, а за ними другие умеренные партии. Эаниш с 61,5% голосов намного опередил кандидата от коммунистов, легендарного политзаключенного Октавиу Пату, а также главу шестого временного правительства адмирала Пиньейру ди Азеведу и одного из лидеров «революции гвоздик», попавшего в опалу ультралевого Отелу Сарайва ди Карвалью, который, впрочем, набрал неожиданно много голосов — 16,5%.

Одни ждут от первого демократического правительства окончательной нормализации жизни в стране и построения рыночной демократии западноевропейского типа, другие — перехода к социализму с португальской спецификой. Удовлетворить эти противоположные ожидания невозможно, а еще приходится бороться с последствиями мирового нефтяного кризиса, выводить экономику из революционного спада, успокаивать инвесторов и кредиторов, НАТО и ЕЭС и перестраивать межконтинентальную империю в небольшое европейское государство. Новых путчей не происходит, но слухи об их подготовке не прекращаются.

Генерал Спинола возвращается в Португалию. Еще год назад, после мартовского путча, первого революционного президента называли фашистом и обещали при первой возможности арестовать. Теперь же он спокойно селится с семьей в богатом предместье Лиссабона. Перед возвращением он, правда, распустил свое «Демократическое движение за освобождение Португалии», а осенью начинает публиковать мемуары. Его политическая биография окончена.

Катастрофа Ариаса

В Португалии свободные выборы, новый премьер и президент, а испанское правительство продолжает возглавлять Ариас Наварро, назначенный еще Франко. В первые месяцы на посту главы государства Хуану Карлосу надо было продемонстрировать стабильность и преемственность власти, но теперь Ариас — помеха реформаторским планам короля. Хуан Карлос стремится укрепить свою власть как короля всех испанцев, такова его стратегия возвращения монархии в национальную и европейскую жизнь. Но нельзя стать королем всех испанцев и держать во главе правительства премьер-министра, который представляет только бывших победителей в гражданской войне.

В начале своего премьерства Ариас, утверждая себя в качестве независимого политика на фоне стареющего Франко, выступил с неожиданно либеральной программной речью и вернулся к разговору о политических объединениях. Но сейчас от «духа 12 февраля», дня произнесения той памятной речи, мало что осталось. Теперь Ариас преподносит себя как хранителя наследства Франко на фоне несмышленого наследника, готового это наследство промотать. В любом случае слова, которые подкупали своей смелостью и новизной при дряхлом диктаторе, мало кого удовлетворяют при новом молодом главе государства.

Ариас знает, что он — помеха планам короля, но уходить не собирается. Он считает, что выполнил свою часть сделки, помог Хуану Карлосу поставить во главе кортесов и Совета королевства его политического ментора, Торкуато Фернандес-Миранду, и теперь останется премьером на пять лет, вроде бы обещанные самим Франко. Реформаторски настроенное окружение Хуана Карлоса, его отец дон Хуан, послы западных демократий советуют избавиться от Ариаса, пока он не угробил надежды на нормализацию страны, связанные с молодым королем. Тот делает за Ариаса его работу и сам встречается с несколькими умеренными оппозиционными лидерами из числа уважаемых либералов.

В апреле Хуан Карлос дает откровенное интервью бельгийскому журналисту для американского еженедельника Newsweek. По ходу разговора король убийственно отзывается о премьер-министре: «Ариас — это катастрофа». Испанские СМИ приводят выдержки из американской публикации, сам журнал продается в Испании. Пресс-служба короля статью не комментирует, зато подлинность интервью пытается опровергнуть министерство информации. Публичный выпад в адрес собственного премьера в мировой печати — это одновременно желание переложить на него ответственность за то, что пока почти все остается как при Франко, и попытка спровоцировать его подать в отставку.

Ариас в упор не замечает откровенных сигналов главы государства. Он по-прежнему считает, что в большей степени должен выполнять свой долг перед покойным Франко и сохранять созданные институты, чем подчиняться новому главе режима, которого считает необходимым скорее контролировать. Отношения между молодым королем и старым премьером теперь хуже прежних. Ариас и раньше в узком кругу пренебрежительно отзывался о Хуане Карлосе, а теперь перестает бывать у него во дворце Сарсуэла и звонить ему и даже не отвечает на звонки короля и не перезванивает в ответ. Он не показал королю текст своего телеобращения, а критикам отвечает, что и Хуан Карлос не показывает ему свои речи.

В начале июня Хуан Карлос совершает визит в Вашингтон, где его очень тепло принимают. Он выступает перед конгрессом, демонстрируя свой прекрасный английский, дает интервью крупнейшим американским газетам, рассказывая о планах либерализации политической системы Испании. Президент Форд и госсекретарь Киссинджер поддерживают планы короля, в том числе его намерение избавиться от Ариаса, но советуют — особенно Киссинджер — двигаться постепенно, чтобы не дестабилизировать ситуацию. Перед их глазами пример Португалии, которую левые офицеры чуть не превратили в европейскую Кубу.

Ариас сам дает повод для своей отставки. Подобно другим противникам монархического транзита власти, он давно стремился ослабить преемника, усилив роль правящей партии и других институтов режима. Теперь, когда Франко умер, эти институты, а не Хуан Карлос, должны выполнять функции настоящего преемника, стать коллективным Франко. Правящая партия, которая, разделившись на течения, становится основой здоровой конкуренции всех конструктивных политических сил страны и таким образом удовлетворяет внутренний и внешний спрос на политическое обновление, безусловно, будет набирать силу и оттеснит короля на периферию власти. А если неконструктивные, внесистемные оппозиционные силы так и останутся «во тьме внешней, где плач и скрежет зубовный», так туда им и дорога.

К лету Ариас готов приступить к тому, что считает вершиной своих реформаторских усилий, — он выносит на голосование новый закон о политических объединениях. Докладчиком выступает генсек Национального движения Адольфо Суарес. Он говорит об исторической возможности перейти к демократической монархии и убеждает в необходимости выборов. Законопроект поддерживает самый влиятельный номенклатурный реформатор Мануэль Фрага, министр внутренних дел.

Выступление Суареса удалось. Но сформировать объединения опять не получается. Большинство в кортесах хоть и голосует за новый закон, отказывается принять поправки в уголовный кодекс, необходимые для легализации политических объединений. Законодатели боятся, что после принятия поправок смогут легализоваться левые силы, побежденные в гражданской войне. Поскольку нужные поправки не приняты, политические объединения на практике не могут быть легализованы без выполнения сложных предварительных условий, и закон остается на бумаге.

Это провал Ариаса. Он претендовал на то, что действует от имени консервативных институтов режима, коллективного Франко, который должен обеспечить изменения формы, сохранив суть. И вот этот самый коллективный Франко отклоняет его проект. Это выглядит как насмешка над реформаторскими потугами Ариаса, который для институтов режима оказался сомнительным экспериментатором, а для короля — непробиваемым ретроградом; чужой среди чужих и среди своих.

Теперь у Хуана Карлоса есть предлог. Он вызывает Ариаса к себе, чтобы попросить его уйти в отставку. Косметическое реформирование режима не удалось. Робкие шажки в сторону преобразований лишь снижают чувство опасности у противников власти, многих раззадоривают, но никого не удовлетворяют — выводят страну из старого равновесия, но не создают нового. Рассказы об этой аудиенции, состоявшейся 1 июля 1976 г., разнятся. Более официальный и распространенный вариант гласит, что Ариас с полуслова понимает короля, которому тяжело даже начать разговор, и подает в отставку. Другой — что Хуану Карлосу приходится требовать от Ариаса уйти в отставку, а тот спорит и переходит на крик.

Игорь Иванов, будущий министр иностранных дел России, а в то время молодой дипломат в советском торгпредстве, только что открытом в Мадриде, говорит, что в Москве поначалу не верят в возможность трансформации испанского режима изнутри. Фашизм не может стать хорошим, тем более по собственной инициативе. Изменение политического устройства возможно только при смене политических сил во главе страны. Однако советские дипломаты в Мадриде приходят к иному выводу: перемены неизбежны, и в них примут участие представители режима. У дипломатов складывается впечатление, что критически значимая часть номенклатуры готова к серьезным, не косметическим изменениям. «Мы увидели, что длительное единовластие не обязательно приводит к цементированию власти, скорее наоборот, делает ее сверху крепкой, а внизу хрупкой. И что режим — давно уже не застывший монолит и будет искать выход из этой ситуации через трансформацию».

Нежданный премьер

Смена поколений на высоких постах — самый безболезненный для авторитарного режима способ двинуться в сторону реформ. К нему прибегал даже Франко. Теперь этим путем идет Хуан Карлос, сам представитель нового поколения. Ариас наконец ушел, согласно органическому закону, король должен выбрать нового премьер-министра из тройки кандидатов, представленных Советом королевства. Самыми вероятными считаются Мануэль Фрага, звездный реформатор 1960-х, а теперь министр внутренних дел, и Хосе Ареильса, «разрешенный оппозиционер», министр иностранных дел, бывший посол Испании в Вашингтоне и в Париже, либеральный монархист. Лауреано Лопес Родо, отец экономического чуда, многим кажется вероятным кандидатом, хоть и не работает в правительстве. И ничто не мешает королю переместить с поста спикера кортесов в премьерское кресло своего наставника в политике Торкуато Фернандес-Миранду.

Но король не выбирает ни одного из них. Во-первых, он считает, что все эти сертифицированные номенклатурные либералы не пройдут через консервативные Совет королевства и кортесы, которые только что нашли хитрый способ завернуть реформу консерватора Ариаса. Но главное, все трое — заслуженные системные реформаторы минимум на поколение старше Хуана Карлоса, они будут проводить реформы каждый по-своему, а не так, как надо молодому королю, и при этом поглядывать на него по-наставнически снисходительно. Иными словами, Хуан Карлос не хочет повторения отношений с предыдущим премьером, даже имея во главе правительства либерала вместо консервативного Ариаса.

Совет королевства официально предлагает королю кандидатов, но сначала его члены согласовывают с королем, кого ему предложить, — так ведь работают автократии. К радости членов Совета королевства, в «тройку» — шорт-лист из трех имен для окончательного выбора королем после предварительного согласования — не включают никого из этих влиятельных реформаторов со стажем. Правда, в списке члены Совета неожиданно для себя видят имя министра — генерального секретаря Национального движения, главного фалангиста, молодого и не слишком авторитетного Адольфо Суареса. Кроме него в тройку входят один из авторов испанского экономического чуда 1960-х технократ из «Опус Деи» Грегорио Лопес-Браво и бывший министр труда консервативный христианский демократ Федерико Сильва Муньос. Последний — фаворит Совета королевства, большинство из 16 членов которого тоже консерваторы. К всеобщему удивлению, Хуан Карлос 3 июля 1976 г. выбирает Суареса.

В пять часов пополудни 3 июля 1976 г. король приглашает Суареса на кофе во дворец Сарсуэла. Они хорошо знакомы по тем временам, когда Хуан Карлос был преемником Франко, а Суарес по его рекомендации стал руководителем государственного телевидения и помогал гражданам узнать поближе возможного будущего главу страны. Недавно Суарес хорошо проявил себя во время кризиса в городе Витории. В шесть вечера он получает от короля в устной форме мандат на демократизацию режима: ее детали еще не оговорены, но это должна быть настоящая реформа политической системы. Через полчаса страна узнает о странном назначении. Акции испанских компаний на биржах падают.

Это назначение поначалу радует «бункер» и огорчает почти всех остальных. Выбор кандидатуры карьерного фалангиста, генсека монопольно правящей партии никак не выглядит шагом в сторону решительной демократизации. Суарес — чужак для самых прогрессивных людей страны как внутри системы, так и в оппозиции. Он не интеллектуал, не профессионал во власти, как технократы-экономисты, у него нет реформаторских заслуг, как у Фраги, или обширных контактов с оппозиционерами, как у Ареильсы. Он — молодой, ухоженный, услужливый провинциал, который в 23 года начал политическую карьеру в Национальном движении и прошел в нем все ступеньки до самого верха.

Критически мыслящая интеллигенция, аристократия и столичные политические круги смотрят на него свысока. Прогрессивные газеты разочарованно пишут, что назначение Суареса — ошибка и только укрепляет «франкизм после Франко». Официальные СМИ делают упор на молодость королевского избранника — кто принесет перемены, как не новое поколение? Кроме молодости и располагающей внешности новый премьер обладает еще одним важным активом: Суарес вырос внутри франкистской системы, которую призван трансформировать, хорошо знаком с ее законами, формальными и неофициальными, знает в ней каждый уголок.

Молниеносное назначение Суареса — спецоперация, разработанная королем и его бывшим учителем, главой кортесов Фернандес-Мирандой. Она потребовала сложных договоренностей с консервативными членами Совета королевства. Вместе с ортодоксальными франкистами Миранда убирает из тройки Фрагу, Ареильсу и еще нескольких влиятельных функционеров-либералов. Но список не может состоять только из деятелей прошлого, и члены Совета соглашаются на Суареса, не видя в нем реального претендента на пост. Они уверены, что Суарес — декоративный кандидат «для комплекта». Выходя с заседания Совета, Миранда бросает загадочную фразу: «Теперь я в состоянии предложить королю то, о чем он меня просил».

5 июля 1976 г. Суарес, как до него и сам король, клянется у Распятия в верности принципам Национального движения и законам франкистской Испании. Король рискует. Всем очевидно, что странный выбор сделан им лично, а не консервативными членами Совета или влиятельными либералами в рядах режима. Значит, провал Суареса может подорвать репутацию только что восстановленной испанской монархии.

Суарес начинает стремительно. Сразу после присяги он обращается к испанцам по телевизору. Молодой и обаятельный премьер в духе своего времени прямо перед камерой задумчиво закуривает, прежде чем обратиться к гражданам. Невероятный контраст по сравнению с сухим, вечно зажатым Ариасом, чей неподвижный классический бюст во время телеобращений нависал над пустым канцелярским столом.

Суарес расслабленно сидит на низком диване у модного журнального столика, на стеклянной столешнице — художественный альбом и пепельница, на втором плане множество книг, цветы, пестрая занавеска и уютная лампа. Интерьер выглядит естественным и обжитым, узнаваемым для каждого испанца среднего класса почти как собственный дом. Суарес жестикулирует, иногда улыбается, но большую часть выступления серьезен, поглядывает на лист бумаги с тезисами и явно волнуется. Он говорит о реформе: «Следующее правительство должно быть результатом выбора большинства испанцев». В этот момент он уже знает, что звездные реформаторы из представителей испанской номенклатуры отказались с ним сотрудничать.

Обойденные и обиженные номенклатурные либералы с премьерскими амбициями Мануэль Фрага и Хосе Ареильса покидают правительство. Суарес представляется им, как и многим в Испании, временным недоразумением, связью с которым лучше не портить репутацию. Король дважды звонит Фраге и уговаривает остаться на посту, но тот непреклонен. Работа в министерстве внутренних дел, где Фрага регулярно имеет дело с самыми вызывающими, безрассудными, а то и вовсе преступными формами борьбы с режимом, искажает его взгляд на оппозицию, делает Фрагу более осторожным и консервативным.

Теперь, когда проводить политические реформы, которые Фрага считал делом своей жизни, поручено не ему, Фрага еще сильнее сдвигается вправо. Раз он больше не главный либерал, он становится консервативным аудитором, критиком реформ, но не комически старорежимным, как Ариас или лидеры «бункера». Он собирает вокруг себя просвещенных, респектабельных франкистов и отрицает не сами политические реформы, а то, кем и как они проводятся, участвует в процессе реформирования в качестве главы внутренней консервативной оппозиции. Так системный либерал Фрага, оказавшись не на том месте, на которое рассчитывал, становится системным консерватором.

Назначив Суареса премьером, король теряет сразу трех старших друзей и покровителей из тех времен, когда он был кандидатом в преемники: легендарного технократа-реформатора Лопеса Родо, Фрагу, который в 1960-е из фалангистов, скептически относящихся к монархии, перешел в лагерь сторонников Хуана Карлоса и теперь снова отдаляется от него, Ареильсу, который был другом не столько Хуана Карлоса, сколько его отца дона Хуана. Но королю не нужны покровители, ему нужны союзники. Из бывших его педагогов пока рядом с ним остаются Фернандес-Миранда, возглавляющий кортесы и Совет королевства, и генерал Альфонсо Армада во главе секретариата королевского дома, своего рода королевской администрации.

В новом правительстве Суареса нет известных либерально настроенных функционеров или прославленных технократов из «Опус Деи». Из прежнего правительства остались по настоянию короля, который считает, что несет особую ответственность за вооруженные силы, только три военных министра: армии, авиации и флота. И вообще известные и амбициозные люди сомневаются, стоит ли участвовать в этом правительстве. Еще немного, и Суаресу придется полагаться исключительно на приятелей-однопартийцев из Национального движения, и кабинет реформ окажется правительством молодых фалангистов.

Одного тяжеловеса-реформатора король все же убеждает остаться в правительстве. Представитель христианско-демократического направления в номенклатуре, глава аппарата правительства и вице-премьер Альфонсо Осорио из группы «Тацит» остается на своем месте и убеждает других членов группы поддержать нового премьера. «Тациты», которые уже занимали посты в первом условно либеральном правительстве Ариаса, соглашаются работать в правительстве Суареса. Портфели в нем поделены между христианскими демократами, прогрессивными фалангистами, университетскими интеллектуалами с управленческим опытом и бюрократами с университетским.

Некоторые члены правительства связаны с бизнесом, который стал главным бенефициаром режима в годы экономических реформ, а теперь стремится к модернизации политики. Многих Суарес знает лично со времен своего губернаторства в Авиле, по работе в Национальном движении и на телевидении. Большинству членов нового правительства нет 50 лет, некоторым даже сорока. Это функционеры второго и третьего эшелона, чьи имена мало кому известны, хотя это имена управленцев со стажем из государственного и корпоративного сектора. Критика со стороны прессы, всеобщий скепсис и идущее ему наперекор личное доверие короля сплачивают правительство.

Почти полное отсутствие в кабинете людей более авторитетных и известных, чем Суарес, оборачивается своеобразным преимуществом. Подчиненные слушаются своего не слишком престижного премьера и готовы работать с ним как единая команда в рамках выбранной им стратегии.

Главное в этой стратегии — темп. Нужно опережать оппонентов, действуя быстрее, чем они успевают реагировать. Тяжеловесы либерального крыла, знаменитые министры с амбициями работали бы с оглядкой на накопленный политический капитал, связи, обязательства, годами складывавшийся имидж. А для реформаторов второго ряда единственный способ нарастить общественный вес — это успешно провести реформы. «Работайте без страха», — напутствует министров король на первом заседании нового кабинета, которое проводит лично.

Хуан Карлос отказывается от традиционной привилегии испанских монархов, за которую так держался Франко, — назначать на испанские кафедры епископов. Теперь это внутреннее дело церкви. И она сразу же становится стратегическим союзником нового короля и правительства.

В обращении к гражданам Суарес обещает политические реформы, референдум по ним и выборы через год. При позднем Франко тоже проходили ограниченные цензом выборы в местные органы и частично в кортесы. Случались и референдумы. Но все это были авторитарные мероприятия. Суарес явно имеет в виду иное: выборы, по итогам которых будет сформировано правительство. Буквально как в Португалии, только без революции и наверняка без коммунистов.

Контролируемая демократизация

Обещания Суареса звучат дерзко, но формально реакционерам придраться не к чему. Он — вчерашний генсек правящего Национального движения, премьер-министр, только что назначенный королем с соблюдением всех процедур, а тот — преемник самого Франко. Цепочка нигде не прервалась, повода для мятежа нет. Суаресу и Хуану Карлосу удается начать публичный разговор о неслыханных прежде политических новшествах, нигде не нарушив букву действующих законов.

Граждане поправили дела за годы испанского экономического чуда, но давно отвыкли от политической борьбы, зато помнят или им рассказывали в школе, как она 40 лет назад переросла в гражданскую войну, и наблюдают похожие события в Португалии. Обывателя устраивает непугающий вариант демократизации под контролем действующей власти.

Оппозиция не хочет отдавать демократизацию в руки представителей режима, но и не способна вырвать ее из них. Чтобы не остаться в стороне, оппозиция, в принципе, согласна на переход к новой политической системе при помощи переговоров с властью. Граждане одобряют конструктивное участие оппозиции в реформах. Без него нововведения начнут буксовать и вместо настоящих преобразований родится что-то вроде очередных «политических объединений». Стоящая над душой у власти оппозиция, которая грозит перехватить инициативу, этого не позволит. Давление улицы подгоняет правительство. Первый же митинг, разрешенный по принятому летом 1976 г. более либеральному закону о собраниях, оборачивается массовым шествием в центре Мадрида, где вместе с заявленными экономическими лозунгами звучит политический: «Амнистия! Свобода!»

Так начинается соревнование между правительством и оппозицией за контроль над демократическими реформами. Оппозиция норовит уличить правительство в том, что его намерения несерьезны, а перемены декоративны. Правительство обличает оппозицию в нарушении общественного согласия и политическом эгоизме. Это немного похоже на будущее соревнование двух советских реформаторов — Горбачева, который остался во главе КПСС, и Ельцина, вышедшего из правящей партии и атакующего режим извне. Но испанские реформаторы во власти держатся уверенней.

Суарес не прочь расколоть оппозицию на радикальную и более сговорчивую. Хотя законов, легализующих партии, еще нет, всем партиям правее коммунистов новое правительство сразу же позволяет действовать открыто. В кортесы опять вносят поправку к уголовному кодексу, которая должна вывести из-под ответственности создание политических объединений. Мягкая редакция поправки теоретически позволяет легализовать коммунистов, жесткая — оставляет вне закона «партии, подчиненные международной дисциплине и ориентированные на построение тоталитарного общества». Иными словами, партии, у которых есть иностранные кукловоды. Этим условиям тендера коммунисты в глазах критиков не соответствуют.

Принята жесткая редакция, но даже она встречает сопротивление: 245 прокурадоров за нее, но 175 против — рекордное количество за все время существования дисциплинированного франкистского парламента. О том, чтобы провести мягкий вариант через кортесы, не может быть и речи. Реформаторы сразу же сталкиваются с тем, что их ресурс не безграничен.

Оппозиция публично преуменьшает значимость начинаний Суареса, уверяет, что это всего лишь очередная попытка «приодеть» режим поприличней, построить демократию без демократии. В течение августа Суарес встречается с оппозиционными политиками, в том числе лидером Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалесом. Аудиенция проходит тайно, в частном доме.

Новое руководство социалистов понимает, что революции в Испании не будет и свободные выборы, даже с участием представителей нынешнего режима, но без ограничений для участия оппозиции, — огромный шаг вперед. Социалист Гонсалес впечатлен тем, как франкист Суарес обходителен и готов слушать политического противника. Они становятся приятелями и сохранят теплые отношения надолго. Своей партии Гонсалес сообщает, что Суарес искренне хочет демократии «без прилагательных» — не «особой», «испанской», «национальной» и так далее, а как у всех. Однако часть оппозиции по-прежнему считает, что проводить выборы, когда весь административный ресурс — телевидение, избиркомы, местные органы власти и полиция — находится под контролем франкистов, бессмысленно.

Параллельно Суарес встречается с противниками перемен из числа влиятельных функционеров. Их он старается убедить, что коль скоро изменения неизбежны, лучше поддержать его план, чем довести дело до революции и остаться за бортом государственного корабля.

Когда-то во главе телевидения Суарес был успешным пиарщиком Хуана Карлоса. Теперь ставший королем Хуан Карлос возвращает долг: он ездит по стране и агитирует за реформы, предложенные правительством. Особенно удается поездка в Галисию, где король, повторяя барселонский успех, произносит часть выступления на галисийском языке.

Свобода без гнева

Представители политических партий и правительства учатся спорить публично и объяснять гражданам свои действия. Журналист Хосе Луис Балбин в начале 1976 г. запустил телепрограмму La Clave («Ключ»). Она подчеркнуто современная: логотип написан крупными желтыми пиксельными буквами на синем фоне — так выглядит текст на экранах тогдашних компьютеров. Передача выходит на втором канале испанского телевидения, чуть в стороне от самого массового зрителя. Гостям показывают сюжет, потом они обсуждают его, в конце ведущий рекомендует зрителям список литературы для более глубокого изучения вопроса.

Зарождающаяся испанская демократия очень интеллигентна. Программа «Ключ» поднимает запретные темы вроде легализации компартии, абортов и частного образования и даже начинает дискуссию о роли Франко в испанской истории. Зритель впервые видит живое столкновение разных точек зрения по вопросам, на которые ему раньше давали единственно правильные ответы, в лучшем случае прозрачно намекали на разногласия.

В том же 1976 г., в период «преддемократии», в Испании появляются новые газеты и журналы. Среди них будущие гиганты прессы El Pais и La Opinion и вместе с ними Avui — первый журнал на каталанском языке. Ежемесячный журнал Cambio 16 («Перемены 16»), в котором обсуждаются реформы режима изнутри, издаваемый 16 близкими к власти сторонниками реформ, становится ежедневной газетой Diario 16 («Ежедневник 16»).

К перезапуску издания рок-группа Jarcha записывает песню «Свобода без гнева», которая становится хитом: «Старики говорят, что в этой стране была война и что есть две Испании, которые еще хранят старые злые страхи… но бывает свобода без гнева, а если нет, так будет». «Свобода без гнева» — это практически программа молодого короля Хуана Карлоса и премьер-министра Адольфо Суареса. Ее противопоставляют португальской «разгневанной» свободе.

Впервые со времени победы Франко в гражданской войне в Каталонии официально празднуют национальный день — La Diada. Праздник ограниченного в правах на протяжении 40 лет национального меньшинства — очередное доказательство серьезности намерений Суареса. Но и консерваторы удерживают важную позицию в национальном вопросе: баскский флаг, икуринья, все еще запрещен. Аргумент силовиков: «Наши товарищи гибли, снимая сепаратистский флаг, который террористы использовали как ловушку, мы не можем отдавать ему честь». Несмотря на запрет флага, умеренное политическое крыло ЭТА задумывается о создании партии и участии в легальной политической жизни. Главного сторонника превращения ЭТА в партию немедленно убивают свои же непримиримые.

Оппозиционные группы и партии открыто собираются 4 сентября в отеле Eurobuilding в Мадриде, чтобы обсудить взаимодействие в новых условиях. Кроме членов «Широкой хунты», официально называющейся «Демократической координацией», присутствуют независимые группы христианских демократов и социалистов, региональные объединения и просто известные либералы и демократы.

Еще весной на менее масштабном собрании такого рода, где была сделана попытка представить «Широкую хунту» общественности в Мадриде, оппозиционеров задерживало МВД. Теперь все проходит спокойно. Председательствует Хоакин Руис-Хименес, один из самых известных франкистов-диссидентов, бывший министр образования, уволенный в конце 1950-х из-за студенческих волнений в Мадриде. Пресса широко освещает событие, цензура бездействует, как и полиция. Практические результаты собрания невелики: собравшиеся решают подготовить свой проект политической реформы и выбирают комитет для связей с правительством.

Значительны результаты мероприятия для Суареса: оппозиция, которая вроде бы собралась против него, обсуждает транзит к демократии внутри франкистского правового поля, хотя прежде выставляла его ликвидацию в качестве предварительного условия. Именно этого и хочет от оппозиции Суарес — согласия на переход к демократии в правовом поле диктатуры. На это пока не согласны коммунисты, которых власть предпочла бы оставить за бортом, чтобы не раздражать консервативных силовиков.

Вооруженные силы считают себя не только защитой от внешних угроз, но и хранителями статус-кво внутри страны, ведь режим родился из восстания здоровых сил армии против обанкротившейся республики, и армия готова повторить. Король просил Суареса не менять военных министров, и тот нехотя согласился. В результате за армию в правительстве, как и раньше, отвечает реакционный генерал, вице-премьер по вопросам обороны Сантьяго Диас де Мендивиль, который решает, что пришло время действовать.

Сантьяго и другие консервативно настроенные генералы встречаются с политиками «бункера» — главой «Новой силы» Бласом Пиньяром, шефом «Союза ветеранов» Хосе Антонио Хироном и бывшим командующим гражданской гвардией Иньестой Кано, уволенным после убийства Карреро Бланко за приказ стрелять по подрывным элементам. Цель встреч — показать, что консерваторы и армия едины и не спускают глаз с политиков.

Для консервативных военных сохранение режима — не политика, а патриотический долг. Король, бывший курсант трех военных академий, продвигавшийся по лестнице званий со своими однокурсниками, понимает армию не хуже, чем Суарес, прошедший все ступеньки партийной лестницы, правящую партию. Он объясняет Суаресу, что главные офицерские ценности — честность и прямота. У военных не должно сложиться впечатления, что политики что-то замышляют за их спиной, с армией надо объясниться. Все помнят, что обида офицеров на реформатора Каэтану, который не посоветовался с ними по важным для армии вопросам, запустила португальскую революцию.

Суарес тоже не хочет, чтобы армия чувствовала себя обойденной. По совету Хуана Карлоса он 8 сентября встречается с военными министрами, главами штабов, генерал-капитанами провинций — всего с 29 высокопоставленными военными. На этой неофициальной встрече премьер лично разъясняет им проект политической реформы, ее необходимость и неизбежность, рассказывает о полном одобрении проекта главой государства, королем Хуаном Карлосом, которому военные присягали на верность, и просит у генералов «патриотической поддержки».

Задача Суареса практически невыполнима: можно встретиться с военными, чтобы они не чувствовали себя обманутыми, но как сказать им всю правду — что речь идет о переходе к конкурентной демократии, похожей на ту, которую участники встречи помогали ликвидировать 40 лет назад? Суарес в целом верно объясняет им проект, но старается изъясняться так, чтобы у генералов сложилось впечатление: будет меняться форма, но не суть. Когда-то, возглавляя телевидение, он дарил их женам цветы и приносил извинения, что приглашает их мужей в студию в вечернее время. Теперь он дарит самим генералам букеты свежих, разноцветных слов, и многие генералы очарованы.

Очарованы они настолько, что главный вопрос — «А что у нас с легализацией коммунистов?» — один из них задает под конец, когда встреча практически завершилась, буквально в прихожей, на ходу и почти в шутку, настолько сам вопрос кажется несерьезным, неуместным и немыслимым. Суарес отвечает, что коммунистов с их нынешним уставом, конечно, никто не легализует. В частности, он имеет в виду свежую поправку в уголовный кодекс, которая разрешает легализацию политических объединений за исключением тех, которые подчинены международной дисциплине и ориентированы на построение тоталитарных обществ, а коммунисты как раз таковыми являются.

Суарес обманывает военных. Ведь его представители уже ведут тайные переговоры с генсеком коммунистов Сантьяго Каррильо об условиях, на которых компартия может вернуться в легальную политику. И одновременно не обманывает. Никто тогда не обращает внимания на эту его оговорку — «с нынешним уставом»; коммунисты — они и в Африке коммунисты. Но как раз в это время испанские коммунисты интенсивно меняются. Их генсек Сантьяго Каррильо провозгласил построение еврокоммунизма, независимого от Москвы (это уже не «международная дисциплина»), отказался от насильственной и даже мирной революции, согласен действовать в рамках классической буржуазной демократии (то есть больше не ориентирован на построение тоталитарного общества) и прощупывает почву, чтобы получить допуск к выборам вместе со всеми в обмен на признание демократизации в действующем правовом поле.

Ответ Суареса генералам надо понимать так: компартия не может быть легализована в нынешнем виде, но если коммунисты изменят свой устав и изменятся сами, тогда посмотрим. По сути, Суарес говорит генералам: «Разве можно легализовать такую партию?» — с упором на слово «такую». Вот если она вдруг станет другой! Прямого обмана здесь нет, весь процесс останется в рамках не только действующего права, но и общечеловеческой морали — настолько, насколько в нее помещается уклончивая формулировка, которую не торопятся разъяснить, помноженная на нерешенность вопроса. Ведь в этот момент Суарес и сам не знает наверняка, будут легализованы коммунисты или нет, и если будут, то когда. Просто хочет оставить дверь открытой.

Можно предположить: если бы Суарес рассказал о своих контактах с коммунистами и работе правительства над тем, чтобы главная оппозиционная партия изменила свои цели и методы, недоверия, которое сопровождало впоследствии отношения между армией и правительством Суареса, не возникло бы или его было бы меньше. Но в тот момент Суарес сосредоточен на главной цели: провести через правительство и кортесы закон о политической реформе, изменить политическую систему, не нарушая действующих законов, а в кортесах и правительстве заседают те же неуступчивые генералы и их многочисленные сторонники, для которых сама мысль о контактах с коммунистами — смертный грех.

Теперь, когда военные поставлены в известность и не возражают, можно двигаться дальше. После долгого обсуждения проекта политической реформы на заседании правительства его одобряют все министры, включая военных. 10 сентября Суарес рассказывает о проекте испанцам в специальном телеобращении. Всем ясно, что речь идет о самом радикальном повороте в истории режима — более радикальном, чем экономические реформы 1950–1960-х.

Правительство радуется рано. Вице-премьер по обороне генерал Фернандо де Сантьяго де Мендивиль категорически отказывается поддержать законопроект о свободе профессиональных союзов, который выносят на обсуждение правительства. Слишком многие помнят, что левые профсоюзы и партии участвовали в отъеме собственности и в репрессиях. Они же поставляли на фронт гражданской войны республиканских солдат. Независимость профсоюзов откроет путь легализации прокоммунистических «рабочих комиссий». С точки зрения генерала, это равносильно легализации компартии в профсоюзной сфере.

Для Суареса открытое сопротивление вице-премьера при согласии остального правительства — повод уволить реакционного Сантьяго де Мендивиля. Король и единственный тяжеловес в правительстве, глава его аппарата Альфонсо Осорио, не одобряют этого решения. Пребывание ультраконсервативного генерала Сантьяго в правительстве реформ действует на военных успокаивающе. Теперь, после его отставки, яснее оформляется разрыв между силовиками, которые, по их представлению, хранят державу, оберегая ее политический уклад и территориальную целостность, и безответственными гражданскими политиками, готовыми в угоду иностранцам, критиканам и журналистам рискнуть и тем и другим.

Суарес чувствует, что новая политическая система, к которой он движется, несовместима со старой армией, а генерал Сантьяго мешает начать реформу армии. На его место премьер приглашает рационально мыслящего и почти реформаторски настроенного генерала Гутьерреса Мельядо, тощего человека с худыми руками и ногами и с тонкими усами на длинном лице.

Мельядо мало чем отличается от франкистских генералов, власть которых он призван демонтировать. Он тоже ветеран гражданской войны. 18 июля 1936 г. он поднял свой полк против республики в самом Мадриде. Но армейский мятеж в столице не удался, и Мельядо оказался в республиканской тюрьме, чудом избежал расстрела и в Мадриде, который до конца войны оставался республиканским, вел разведывательную деятельность в пользу националистов. Сорок лет спустя генерал Мельядо относится к почившему Франко и старому режиму сдержанно, удручает его и техническое отставание испанской армии от армий демократических стран.

Армия принимает назначение Мельядо настороженно. По мнению многих, он не дозрел до такого высокого поста, как вице-премьер по обороне. Для должности, по сути, второго человека в армии после короля есть генералы старше и опытнее. Недовольные этим назначением считают, что Мельядо столковался с политиками и обошел более заслуженных кандидатов на историческом повороте — продался политикам за должность. К тому же Мельядо — разведчик и спецслужбист, а их фронтовые генералы считают ниже себя.

Происходит то, чего все давно ждут со страхом. Из армии, из самого сердца силовой корпорации, раздается громкий голос против начинающейся политической реформы, и это голос генерала Сантьяго, чье место занял Мельядо. Уволенный из правительства вице-премьер пишет открытое письмо и рассылает его другим генералам. Письмо тут же печатает орган «бункера» — газета El Alcazar.

Свою не вполне добровольную отставку генерал Сантьяго демонстративно подает как дело чести. «Правительство занимается тем, с чем я не могу согласиться, — пишет генерал. — Оно легализует левые профсоюзы, на которых кровь жертв в красной зоне Испании во время гражданской войны, и среди этих профсоюзов — коммунистические "рабочие комиссии". Дурные последствия этого шага скоро станут очевидны всем. Я считаю, что политическое вмешательство армии в данный момент приведет к нежелательным последствиям, но мои совесть и честь не позволяют мне оставаться в правительстве».

Это лучше, чем мятеж, но это типичный «звон сабель», которым испанские военные традиционно подбадривают друг друга, когда хотят послать грозное предостережение гражданским политикам. Под такой звон не первое столетие проходит вся политическая жизнь Латинской Америки, Азии, Северной Африки, Ближнего Востока и, разумеется, самой Испании, чья новейшая история — череда интервенций силовиков в политику.

Консервативная пресса превозносит письмо, многие военные выражают солидарность с его автором публично или частным образом. Занять пост Сантьяго де Мендивиля после того, как он покинул его «по соображениям чести», многие офицеры считают бесчестным поступком. Это подрывает авторитет нового вице-премьера по обороне генерала Мельядо. Генерал Иньеста Кано, бывший глава гражданской гвардии и убежденный противник либерализации, рассылает войскам собственное открытое письмо под названием «Урок чести». Письма обсуждают в частях — «как в Португалии».

Правительство Суареса пытается наказать обоих несогласных генералов и отправляет их в запас на основании статей устава, в давние времена принятых Франко, чтобы избавляться от нелояльных офицеров-монархистов. Но то, что работало при Франко, не работает при преемнике. Оказывается, Франко был прав, когда говорил Хуану Карлосу: «Зачем тебе мои советы? Ты не сможешь управлять как я». Указ об увольнении в запас должен подписать сам Хуан Карлос. Но для увольнения нет достаточных правовых оснований, и военная юстиция может отменить его по апелляции (выстраивая институты, режим еще при жизни Франко отделил правосудие от исполнительной власти). Тогда король окажется автором незаконного указа.

Администрация короля и вице-премьер Альфонсо Осорио понимают эту опасность и добиваются того, что дело сначала передают в суд офицерской чести, и суд постановляет, что оба генерала ничего не нарушили, напротив, вели себя образцово и достойно. В глазах недовольных генерал Мельядо выглядит выскочкой, который занял место не по чину и при помощи интриг пытался избавиться от двух старших товарищей, воспользовавшись их патриотической позицией. Оправданные генералы Сантьяго и Кано превращаются в авторитетных защитников франкизма из тех, что регулярно публикуются в El Alcazar.

Герой гражданской и Второй мировой войны генерал Мельядо все больше изолирован от консервативного сектора армии, но внезапно это помогает делу, ради которого Суарес позвал его в правительство. Мельядо начинает действовать без оглядки на консерваторов в мундирах. Он быстрее продвигает новых, близких ему лично или имеющих такие же взгляды, как он, людей на ключевые посты, а самых реакционных при малейшей возможности оправляет в отставку или в запас. Он постоянно нарушает принцип выслуги лет, на который молятся в испанской армии, и пропускает вперед офицеров, ориентируясь на их образование, опыт, стажировку в более современных армиях, знание новой техники. Например, заслуженный генерал Миланс дель Боск, командующий самой боеспособной бронетанковой дивизией, расквартированной в Брунете, пригороде Мадрида, уверен, что его обошли при назначении главы объединенного генштаба. А ведь дивизия Брунете считается той силой, которая в одиночку может совершить или предотвратить любой переворот.

Перед самоубийством кортесов

Правительство утвердило реформу, но ее пока не одобрили франкистский парламент и антифранкистская оппозиция. На рубеже октября–ноября 1976 г. объединенная в «Широкую хунту» оппозиция становится еще шире: в нее вступают пять региональных демократических фронтов. Теперь она называется «Платформа демократических организаций». На встрече, которая проходит 4 ноября на Балеарских островах, делегаты «Платформы» осуждают предложенный Суаресом референдум по закону о будущей политической реформе и приходят к выводу, что оппозиция должна его отвергнуть. Референдум нельзя признавать, пока политические партии не легализованы, в тюрьмах томятся политзаключенные, а радио, телевидение и весь аппарат государства работают на действующий режим. Решено призвать граждан к бойкоту.

Все еще нелегальные независимые профсоюзы агитируют устроить забастовку. Формально ее требования экономические, но забастовка — возможность для левых партий показать свою силу: вот что ждет власть, если оппозиция останется вне закона. До голосования в кортесах по проекту реформы остается четыре дня. Наиболее непримиримые оппозиционеры, прежде всего коммунисты, стремятся превратить забастовку во всеобщую: а вдруг это та самая революционная стачка, которая сметет старый режим и произведет желанный «политический разрыв»? Хотя сами не очень верят, что такое возможно.

Правительство принимает жесткие мобилизационные меры, которые поддерживают работу связи, транспорта, почты, арестовывает и изолирует на время стачки нескольких важных лидеров профсоюзного движения и одновременно идет на уступки бастующим по некоторым экономическим вопросам.

Самая масштабная за все время существования режима забастовка с участием почти миллиона человек не прерывает нормальную жизнь в стране так, как португальские забастовки последних двух лет. В забастовке, которая объявлена всеобщей, участвует заметная и все же малая часть из 20 млн работающих испанцев, а в следующей за ней однодневной забастовке — еще меньше. В итоге ноябрьские забастовки не подрывают, а скорее укрепляют позиции Суареса перед голосованием в кортесах: он справился, он держит страну в руках, протест не разрастается бесконтрольно.

Адольфо Суаресу остается провести проект политической реформы через совет правящего Национального движения и кортесы. Но как заставить кортесы, сформированные еще при Франко, проголосовать за демонтаж действующей политической системы? Не лучше ли их обойти или попытаться распустить?

От этой мысли отказываются сразу. Кортесы для Суареса и короля не только препятствие, их не стали бы разгонять или обходить, даже если бы могли. Суарес и Хуан Карлос убеждены, что мирный переход к демократии требует скрупулезного соблюдения действующих законов и процедур. Ведь они поклялись соблюдать эти законы и не должны выглядеть клятвопреступниками. Нарушив правила, они не смогут требовать соблюдения правил от других, в частности от оппозиции, а если правил нет, то все позволено. Король и премьер считают, что демократизация, спущенная декретом сверху, не будет принята всем обществом и может привести к гражданскому конфликту.

Между тем немалое число аппаратчиков умеренно реформаторских взглядов, в том числе членов кортесов, уже объединились под руководством политического тяжеловеса Мануэля Фраги в «Народный альянс», чтобы участвовать в обещанных Суаресом выборах, если им действительно суждено состояться. В том, что какие-то выборы в той или иной форме пройдут, мало кто сомневается: даже Франко в поздние годы с ними экспериментировал. В альянсе Фраги аж шесть бывших министров и целых 180 депутатов действующих кортесов, а еще губернаторы, мэры и уйма служащих помельче.

Фрага привык думать, что политическая реформа — его миссия и крест, и когда ее отдали малоизвестному Суаресу, он чувствует себя как заслуженные генералы, обойденные их коллегой Мельядо, и становится критиком чужой реформы. Он критикует Суареса с консервативных позиций, потому что Суарес явно хочет выделиться на фоне заслуженных реформаторов времен позднего франкизма тем, что готов идти дальше, быстрее, смелее них. Однако консерватизм Фраги — это не консерватизм «бункера». Оппозиция Фраги вопреки ожиданиям работает на реформу. Она помогает отделить сторонников продолжения диктатуры и ультраправых радикалов от рационально мыслящих, респектабельных консерваторов. Консерватизм теперь не равен ортодоксальному франкизму.

Существование такого альянса функционеров, готовящихся к выборам, размывает границу между нынешней и будущей политической системой. Альянс нацелен на граждан, которые хотели бы видеть Испанию реформированной наследницей нынешнего режима. Фрага убежден, что большинство испанцев и на свободных выборах переизберут представителей действующей власти. Его догадку подтверждают опросы; он называет их результаты «социологическим франкизмом», который будет держаться уже не принуждением сверху, а снизу — желанием стабильности и силой привычки. Вера в социологический франкизм, личная убежденность Фраги и то, что одни и те же представители власти состоят в старых институтах — в кортесах, Национальном движении, на госслужбе — и в новых вроде «Народного альянса», ослабляют страх номенклатуры перед политической реформой.

Суарес с союзниками пересчитывают расклад голосов в кортесах. С членами Совета и прокурадорами проводят предварительные беседы, рассказывают им о результатах опросов общественного мнения. Законодатели и сами читают прессу. Большинство журналистов — сторонники демократизации. Они охотно транслируют настроения той части общества, которая ждет перемен. У депутатов складывается впечатление, что, голосуя против проекта Суареса — а голосование открытое и поименное, — они пойдут против народного большинства, в том числе людей, настроенных лояльно и патриотически, и против своих будущих избирателей.

До руководства партии власти и депутатов кортесов настойчиво доносят простую мысль: реформу поддерживает тот самый король, которого выбрал в преемники лично Франко. Текст закона о реформе создан не оппозицией или где-то за границей, а правительством, глава которого возглавлял правящее Национальное движение. Не поддержать проект означает пойти против не только общественного мнения, но и исполнительной власти и самого главы государства.

Законодатели, получившие свои мандаты от авторитарной системы, не привыкли идти против власти, они приучены одобрять, хотя не всегда делали это единогласно. Вдобавок большинство из них уже пережили на своем веку трансформацию режима: Испания 1960-х не похожа на Испанию 1940–1950-х. Вместе с ними эту трансформацию пережил сам Франко, и, несмотря ни на что, Испания осталась его, то есть их Испанией. Переживут и в этот раз.

Наконец, законодателям обещают высокие проходные места в списках на предстоящих выборах. Прокурадорам особенно нравится, что количество депутатских мандатов в обеих палатах будущего парламента равно числу представителей в нынешних кортесах. Это выглядит как обещание сохранить места всем, ну или почти всем. Многим кажется, что они достойно представляют интересы своих округов и граждане вновь изберут их и на более свободных выборах. Большинство депутатов удается убедить: нужно уступить что-то, чтобы не потерять все. По хорошо спланированному стечению обстоятельств в дни обсуждения проекта группа наиболее реакционных прокурадоров находится в парламентской поездке по Латинской Америке.

Работу с законодателями Суаресу помогают проводить лично король Хуан Карлос со своим бывшим педагогом, а теперь председателем кортесов Торкуато Фернандес-Мирандой, основным автором текста законопроекта, и министры правительства. Каждому министру поручают переговорить с определенным кругом законодателей, близких ему лично или по службе. Суарес берет на себя самых трудных, наиболее строптивых собеседников. Суарес, король, министры лично поговорили почти с каждым из прокурадоров. Каждого призывают поддержать короля и всем дают понять, что от этого зависит покой в стране и их собственное политическое будущее. Совет правящего Национального движения одобряет реформу 80 голосами. Против 13 человек, шестеро воздержались.

Голосование-харакири

Утром 16 ноября 1976 г. — это без четырех дней год со дня смерти Франко — Суарес входит в здание кортесов, размахивая зажженной сигаретой. Он явно нервничает, хотя секретные списки, составленные по итогам разговоров с прокурадорами, говорят, что правительство выиграет голосование. На случай затруднений король напоминает Суаресу о своем праве напрямую поставить любой вопрос перед народом на референдуме.

Проект закона, кстати, включает статью о референдуме, на котором все граждане вслед за депутатами должны одобрить политическую реформу. Суть реформы проста: новый состав кортесов будет избран всеобщим, равным и тайным голосованием. В выборах смогут участвовать политические объединения и партии, и победители сформируют правительство, ответственное перед парламентом. Новый состав кортесов напишет новую конституцию. В проекте не сказано, что он отменяет семь действующих фундаментальных законов эпохи Франко, на верность которым клялись депутаты, министры и сам король. Однако новый закон «О политической реформе» тоже фундаментальный и будет превалировать над семью старыми.

Обсуждение проекта длится три дня, с 16 по 19 ноября. Докладчиком выступает Мигель Примо де Ривера, потомок и полный тезка испанского диктатора — предшественника Франко и племянник основателя фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы. Он с юности дружен с Хуаном Карлосом, и пригласить именно его представлять новый закон — идея короля. По убеждениям нынешний Примо де Ривера номенклатурный реформатор, сторонник демократизации режима изнутри, но само его имя, священное для режима, действует успокоительно на консервативных депутатов.

Мигель начинает с того, что верность присутствующих наследию Франко и Хосе Антонио бесспорна, однако настало время для более широкого участия испанского народа в политической жизни. Реформистски настроенные депутаты и послушные пассивные консерваторы, которых страшит мысль о публичных спорах с правительством и королем, дают себя убедить. Но представители «бункера» один за другим поднимаются на трибуну, чтобы разоблачить обман. «Мы тоже хотим реформ, — негодует Блас Пиньяр, — но предложенный закон означает не реформы, а конец режима 18 июля. Это не модификация режима, а разрыв (ruptura) с ним, хоть и ненасильственный. Это замена патриотического национального государства государством либеральным». С точки зрения противников реформы, все происходящее — лживый, казуистический спектакль, в котором внешне все по закону, буква соблюдена, но от духа Испании Франко не останется и следа.

19 ноября проходит поименное голосование. Председательствующий произносит имя депутата, а тот перед всеми — то есть королем, который за, правительством, журналистами, гражданами, европейскими политиками — говорит «да» или «нет». Осмеливаются сказать «нет» только самые упорные. Результат голосования: 425 за, 59 против, 13 воздержались. «Проект одобрен, сессия закрыта», — говорит спикер кортесов Торкуато Фернандес-Миранда.

Суарес закрывает глаза и устало откидывается на спинку депутатской скамьи. Через секунду он встает аплодировать вместе с большинством и принимать поздравления сторонников, которые, выходя из зала, жмут ему руку. Путь к демократизации Испании открыт, причем мирно, без революции, без всеобщей забастовки, без новой гражданской войны и даже без сдачи власти оппозиции. Впрочем, сохраняется риск, что взбунтуется армия. Тринадцать из голосовавших против — высокопоставленные военные.

Происходит то, что историк Пол Престон позже назовет коллективным политическим самоубийством кортесов, которое стало возможным благодаря привычке к послушанию, подкрепленной умело разбуженным чувством национальной гордости и заманчивыми обещаниями. Гордость и обещания сработали, потому что представителям поздней франкистской верхушки надоело быть изгоями в мировой и европейской элите. Они хотят, чтобы их Испания стала европейской страной не хуже других, и в этой будущей Испании король и Суарес обещают им не менее значимую роль, чем они играют в нынешней.

Лоялистам важно, что изменения не приводят к разрушению франкистской законности: тут и покойному вождю не в чем было бы их упрекнуть, он сам так поступал. Происходит то, чему учил юного Хуана Карлоса его наставник и главный автор законопроекта Торкуато Фернандес-Миранда: все законы режима могут быть изменены без разрушения действующего правового поля, так, что оно само изменится.

Вряд ли прокурадоры кортесов и руководство партии власти в подробностях представляют себе, что ждет их дальше. Некоторые позже будут считать себя обманутыми. Многие готовятся к будущему заранее: еще до принятия закона о реформе они спешно присоединяются к формирующимся «объединениям» и партиям. Но в одном, в главном Суарес их не обманывает: действующая авторитарная элита без всяких барьеров и преследований растворится в политической и деловой элите демократической Испании и составит вместе с бывшей оппозицией единый правящий класс. Произойдет не вычитание, а сложение истеблишмента — элиты режима и оппозиционных контр-элит.

На следующий день после исторического голосования — первая годовщина смерти Франко. Город обклеен его портретами, но первые полосы газет посвящены совсем не почившему лидеру. Diario 16 выходит с огромной передовицей «Прощай, диктатура!». Франко доживал последние годы в качестве уходящей натуры, он задержался, и видно, как страна торопится распрощаться с ним окончательно. Но не вся. Памятные мероприятия на площади Ориенте в годовщину кончины Франко сразу же превращаются в митинг против политической реформы. Собравшиеся выкрикивают оскорбления в адрес Суареса и призывают армию вмешаться и остановить предательство дела покойного вождя.

Глава 8

На перевале. Демонтаж

Конец 1976 г. — 1977 г. Падение режима Франко.

После голосования в кортесах объявлена дата референдума. Закон о реформе изменяет законы, одобренные на референдумах во времена Франко, значит, делать это следует голосованием всех граждан. Однако цель Суареса не только в том, чтобы уравновесить прошлые референдумы новыми. Законопроект Суареса, который сводит на нет диктатуру, поддержали авторитарные кортесы, но не демократическая оппозиция. В ее действиях кроме недоверия чувствуется ревность. Не власть, а оппозиция должна демонтировать диктатуру — в этом ее призвание, к этому она готовилась долгие десятилетия, ради этого дня жила, и вот переход наступает без ее решающего участия.

Оппозиция против референдума

Противники режима переживают зря. Без давления оппозиции, независимых профсоюзов с их забастовками, уличных демонстраций с требованием амнистии и свободы, господствующего среди граждан нежелания продолжать франкизм после Франко, без готовности оппозиционеров и верхушки вести переговоры реформа Суареса, короля и Фернандес-Миранды могла бы увязнуть и истлеть как вечный проект. Но теперь, когда ставший монархистом фалангист Суарес провел закон о реформе при поддержке законодателей диктатуры и в ее правовом поле, оппозиция ревнует свободу к представителям власти.

Референдум нужен Суаресу не только чтобы показать поддержку народа колеблющимся функционерам и сторонникам режима, но и чтобы продемонстрировать оппозиции собственную силу и широкую легитимность реформы. В случае успеха всенародного голосования правовым источником реформы будут не пожелания реформаторского крыла авторитарной номенклатуры, не франкистские кортесы, не правительство и даже не молодой прогрессивный король, а воля большинства граждан.

Объединенная оппозиция в замешательстве и не может придумать ничего лучше, чем призвать к бойкоту референдума, понимая, что проиграет. Раз Суаресу важно показать широкую поддержку реформы, ему нужна явка. Чем она меньше, тем слабее мандат Суареса на реформу, тем сильнее оппозиция. Это понимает и Суарес. Агитируя участвовать в референдуме, правительство пугает обывателя: уличная борьба, которую предлагает оппозиция, — это демагогия и насилие, референдум — это мир. Главный лозунг позднего Франко — мир как синоним стабильности, и большинство граждан не готовы расстаться с миром даже ради свободы. Пока диктатура была войной, ее ненавидели; когда она стала миром, ею вместе с ним начали дорожить.

Постепенное расширение объединенной оппозиции за счет более умеренных сил, в том числе бывших представителей номенклатуры, которое происходило в предыдущие месяцы и недели, смягчает ее запросы. Из оппозиционных заявлений исчезает требование, чтобы будущие выборы контролировало временное правительство, составленное из оппозиционеров. Шесть временных правительств за полтора года в Португалии дискредитируют саму идею.

В первый день декабря 1976 г. около 60 представителей оппозиционных сил собираются, чтобы окончательно определить стратегию накануне референдума. Спектр собравшихся максимально широк, от либералов и христианских демократов до региональных националистов и ультралевых. Все вместе приходят к общему выводу: инициатива в демократизации страны находится в руках власти.

После бурных споров в сигаретном дыму делегаты формулируют общий список требований. Если власть исполнит эти требования, оппозиция готова признать референдум и будущие выборы. Главные условия — легализация всех без исключения политических партий и профсоюзных организаций, нейтралитет государства во время референдума и будущих выборов, равный доступ к СМИ, роспуск правящего Национального движения и особые права для исторических автономий. Среди требований нет двух когда-то важнейших для оппозиции: немедленно дать испанскому народу выбрать между монархией и республикой, как поступила победившая демократия в Греции, и создать временное правительство с участием оппозиции, которое проведет первые свободные выборы, как произошло в Португалии.

Собрание формирует для переговоров с правительством «Комитет девяти». Его название созвучно португальской «Группе девяти», которая удержала страну от сваливания демократической революции к левой диктатуре. В испанском комитете двое социалистов (в том числе генсек Социалистической рабочей партии Фелипе Гонсалес) и по одному социал-демократу, либералу, христианскому демократу, каталонскому социалисту, баскскому националисту и галисийскому автономисту. Коммунист Сантьяго Каррильо на нелегальном положении (он живет в Мадриде без испанского гражданства по подложным документам, а въезд по настоящим ему запрещен), поэтому представлен посредником. Таков Ноев ковчег испанской оппозиции.

«Комитет девяти» требует немедленной встречи с главой правительства и начала переговоров. Суарес не отвечает: он хочет сперва провести референдум и, получив прямую поддержку народа, разговаривать с оппозиционерами с позиции силы.

Накануне референдума Гонсалес собирает съезд Социалистической рабочей партии, до сих пор не легализованной. Это первый ее съезд в Испании после конца республики. В числе гостей шведский премьер-министр социалист Улоф Пальме, лидер французских социалистов будущий президент Франции Франсуа Миттеран и глава Социнтерна — недавно покинувший пост канцлера ФРГ Вилли Брандт, обладатель Нобелевской премии мира за сближение двух немецких государств.

Партию Гонсалеса хорошо знают в эмиграции и в оппозиционной среде, но в народе ее успели подзабыть. Презентация партии в Испании адресована прежде всего народу. Гонсалес, обращаясь с трибуны съезда к однопартийцам, многие из которых после десятилетий гонений настроены на правосудие и возмездие, предлагает признать ценность либеральных шагов Суареса и начать переговоры с властью.

Правительство умело подталкивает лидера социалистов к компромиссу, призвав на политическое поле несколько менее крупных, но тоже именитых социалистических групп. В частности, в Испанию пускают Историческую социалистическую рабочую партию — то самое руководство социалистов в эмиграции, которое Гонсалес успешно сместил четыре года назад на съезде в Тулузе. Есть еще Народная социалистическая партия Энрике Тьерно Гальвана, популярного у столичной интеллигенции политика-интеллектуала. Однопартийцы Гонсалеса понимают: если они бойкотируют реформу и будущие выборы, их место попытаются занять другие социалисты. Гонсалес укрощает самых несговорчивых в партийных рядах и дает понять, что его партия будет участвовать в выборах следующим летом.

Коммунисты ставят перед фактом

Социалисты почти уверены, что будут участвовать в выборах, а коммунисты — что власть сделает все, чтобы их не допустить. Летом и осенью 1976 г. Суарес встречается лично с представителями почти всех партий и направлений, кроме коммунистов. С их лидером Сантьяго Каррильо премьер и король пока общаются через посредников и пытаются донести одну и ту же мысль: потерпите, не мешайте транзиту, когда перейдем, будет легче вас легализовать, преждевременная легализация коммунистов может сорвать переход к демократии.

Но Каррильо не хочет, чтобы к демократии переходили без него, чтобы он, когда-то надеявшийся задавать тон демократического транзита, быть среди лидеров первого свободного парламента и правительства, смотрел на рождение свободной Испании со стороны, в то время как его законное место будут занимать другие левые, вроде обновленной Социалистической рабочей партии во главе с молодым, ничем не проявившим себя Фелипе Гонсалесом. Отношения Каррильо и Гонсалеса в оппозиции напоминают отношения Фраги и Суареса в лагере франкистов-реформаторов. Каррильо — заслуженный борец с режимом, боец, эмигрант и подпольщик, знаменитый оппозиционер с 40-летним стажем. Он столько же в оппозиции, сколько Франко у власти, и даже дольше, и вдруг его место лидера главной оппозиционной силы — участницы демократического транзита занимает молодой, не нюхавший пороху провинциал из Андалусии Фелипе Гонсалес.

Стратегия лидера коммунистов Сантьяго Каррильо состоит в том, чтобы принудить правительство к прямым переговорам и в конечном счете легализовать партию к выборам. У Каррильо есть ресурс: легитимность. Компартия — самая гонимая, самая авторитетная, самая последовательная оппозиционная сила, и при этом самая многочисленная — числом членов она превосходит даже партию власти. Из всех политических сил Франко больше всего ненавидел и преследовал коммунистов, значит, теперь им принадлежит моральное право оценивать подлинность демократического транзита. Нельзя утверждать, что страна уже не живет при режиме Франко, если политическая сила, которую тот ненавидел больше всего, по-прежнему нелегальна.

Опираясь на заработанную в гонениях легитимность, Каррильо начинает выводить партию из подполья, не дожидаясь договоренностей с властями. На глазах у всех он устраивает проверки, выполняет ли власть собственные демократические обещания: «Мы, запрещенная, ненавистная вам партия, будем действовать не как подпольщики, а открыто, у всех на виду, — как бы говорит он. — Вам придется с этим смириться или скатиться в репрессии».

В конце июля Каррильо собирает в Риме открытый пленум своей партии. Открытый — значит такой, где никто не прячется и не маскируется. Репортажи с него ведут испанские СМИ. Теперь руководство запрещенной партии известно всем: хотите — арестовывайте, хоть прямо на границе по возвращении в страну. Испанское общество с изумлением узнает, что многие известные интеллектуалы и лидеры рабочего движения, знаменитости, которыми гордится страна — ученые, журналисты, писатели, режиссеры, актеры, — члены и даже функционеры коммунистической партии. Но открытый пленум — это и способ предложить власти компромисс: мы больше не подпольщики, вы знаете каждого из нас, значит, мы не собираемся, как баскские националисты, прибегать к политическому насилию и устраивать революцию.

На том же пленуме Каррильо подтверждает: компартия будет играть по правилам буржуазной демократии. Это послание не только Суаресу и королю, но и своим: многие соратники рвутся довоевать гражданскую войну, восстановить справедливость и наказать виновных. Сторонникам справедливости любой ценой твердо заявляют: вы не революционеры, вы теперь политики и будущие парламентарии, возможно, вашим врагам придется сидеть не на скамье подсудимых, а на одной с вами скамье в парламенте.

Прошло полгода с того момента, как Каррильо в парике впервые почти за 40 лет въехал в Испанию и с трудом ее узнал. С тех пор он не только подпольно живет в Мадриде, но и регулярно ездит во Францию — все так же по подложным документам. Он официально обратился за испанским паспортом к послу Испании в Париже — посла сняли с должности за личную встречу с Каррильо, а паспорт не дали. Зато осенью, после летнего открытого пленума в Риме, компартия делает еще один шаг к выходу из подполья: начинает раздавать в Испании членские билеты. Ни участников пленума, ни обладателей свеженапечатанных красных книжечек не арестовывают.

После этого Каррильо делает еще один жест принуждения к легализации, ставя режим перед свершившимся фактом. На пятый день после судьбоносного голосования в кортесах и за три недели до референдума о политической реформе на французском и шведском телевидении появляются репортажи, в которых лидер коммунистов Сантьяго Каррильо свободно разъезжает на автомобиле по Мадриду. Власти обязаны его арестовать, но не хотят, поэтому уверяют, что на самом деле Каррильо в Мадриде нет.

Между тем коммунисты не ограничиваются раздачей партбилетов, они ставят на улицах и в общественных местах прилавки со своими книгами и газетами, многие местные комитеты собираются, почти не скрываясь. Коммунисты стараются заставить правительство сделать выбор: легализуйте нас или признайте перед всем миром, что демократия, о которой вы говорите, неполная, ущербная. Ведь компартии есть во всех странах Западной Европы, а в Испании это еще и главная оппозиционная сила. Какая демократия без главной оппозиции?

Одновременно Каррильо, подобно социалисту Суаресу, беспощадно бьет по тем однопартийцам, которые рвутся первым делом восстановить справедливость, попранную победителями республики. На тайном собрании руководства КПИ, проходящем на старой мельнице, переделанной в то, что позже назовут лофтом, он сообщает изумленным соратникам: цель компартии — не разрушить систему, а ехать вместе со всеми в поезде политической реформы — по билету, а не зайцем.

10 декабря, за пять дней до референдума, компартия созывает 70 испанских и иностранных журналистов. Их разными маршрутами свозят в один и тот же дом в центре Мадрида. Там их изумленным взорам предстает сам нелегальный глава запрещенной компартии Сантьяго Каррильо, который устраивает свою первую мадридскую пресс-конференцию. На ней Каррильо не грозит революцией, а обещает в случае, если компартию легализуют и допустят к выборам, помочь правительству заключить новый социальный контракт с независимыми профсоюзами. Это самый смелый шаг Каррильо в его стратегии fait accompli — постановки правительства перед свершившимися фактами. Теперь правительство не может отрицать, что оппозиционер-нелегал находится в Мадриде, и должно либо арестовать его, либо смириться с его пребыванием в стране, то есть де-факто легализовать.

Министр госуправления и внутренних дел, номенклатурный реформатор Мартин Вилья обязан задержать Каррильо, который дважды нарушил закон: как частное лицо, нелегально пересек границу по фальшивому паспорту и, не скрываясь, прямо из столицы руководит политической деятельностью запрещенной партии. Сантьяго Каррильо рискует еще и потому, что больше не уверен в солидарности других оппозиционных сил. Чем ближе к выборам, тем больше каждый сам за себя. Остальные партии проявляют все меньше готовности отказаться от участия в выборах, если на них не допустят коммунистов, значит, надо добиваться легализации своими силами.

Арестуют Сантьяго Каррильо только 22 декабря, через неделю после референдума. До этого власти делают вид, что не могут его найти. Таким образом, к моменту голосования у всех складывается впечатление, что лидер самой ненавидимой прежним режимом оппозиционной партии может выступать в столице, и ему за это ничего не будет.

Первое голосование после Франко. Победа Суареса

За четыре дня до референдума и на следующий день после дерзкой пресс-конференции Каррильо боевики из крайне левой организации GRAPO похищают председателя Государственного совета, члена Совета королевства аристократа Антонио Марию де Ориола-и-Уркихо, одного из лидеров самой консервативной части франкистского истеблишмента. Ориол восемь лет был министром юстиции в поздние годы Франко и помогал лидеру экономических реформ Лопесу Родо продвигать Хуана Карлоса в преемники. В обмен на освобождение Уркихо GRAPO требует выпустить из тюрем 15 боевиков — ультралевых и басков.

В головах консерваторов и колеблющихся обывателей складывается ложная причинно-следственная связь: не успел главный коммунист при попустительстве властей появиться в Мадриде, как возрождается левый террор, печально памятный по временам республики. До дня тишины в Испании еще не додумались, и вечером накануне референдума взволнованный Суарес со слезами на глазах просит граждан прийти проголосовать за реформу, несмотря на шантаж радикалов.

Голосовать 15 декабря приходят 77% испанцев, 94% из них поддерживают политическую реформу Суареса, только 2,6% голосуют против. Игнорируют референдум 22% граждан, то есть каждый пятый. Это много, но недостаточно, чтобы лишить реформу легитимности. Те, кто призывал к бойкоту, понимают, что ошиблись. Оппозиция представляет результат и как свое достижение: это ее давление вынудило правительство встать на путь демократизации. Но все понимают, что это огромная победа Суареса и важный его актив в отношениях как с оппозицией, так и с консерваторами в рядах режима.

Парадокс переходного периода: чтобы привести людей на референдум, который демонтирует авторитарный режим, правительство использует весь административный ресурс этого режима. На явку работает телевидение и радио, центральный аппарат и местные отделения Национального движения, муниципальные советы, губернаторы, центральные и местные СМИ и даже почта. Впрочем, большинство было готово прийти и так. Голосованиями испанцы не избалованы, тем более всеобщими и равными.

После того как граждане поддержали проект политической реформы на референдуме, правительство практически перестает обращаться за одобрением к кортесам и управляет страной при помощи указов.

Последний арест Каррильо

Через неделю после референдума арестован лидер коммунистов Сантьяго Каррильо. До этого правительство притворяется, что не может его найти, чтобы не омрачать первое всенародное голосование. Сюжет о задержании лидера коммунистов показывают по телевизору. Только тогда большинство испанцев узнают, как выглядит глава самой страшной нелегальной партии страны. Это пожилой, бодрый интеллигент в очках, у него овальное лицо и волосы только на затылке.

Запоздалый арест — утешительный бонус для правых, очередной сигнал, что политическая реформа не означает легализации коммунистической оппозиции. Но что делать с задержанным? Арест Каррильо — политическая проблема, но не меньшая проблема — подрыв престижа силовиков. «Это было нужно для восстановления престижа сил правопорядка, чтобы они не считали правительство чужим», — объяснял в позднейших интервью министр внутренних дел и сторонник политической реформы Мартин Вилья.

Министр предлагает выслать коммуниста номер один во Францию. Не вполне ясно, по какому закону это сделать, зато очевидно, что через неделю он будет снова здесь. Устроить политический суд тем более немыслимо: такой процесс подорвет позиции Суареса как лидера политической трансформации. Отпустить? Это шаг к легализации компартии.

Похищенный аристократ-консерватор Ориол-и-Уркихо все еще находится в заложниках у ультралевых экстремистов, ему, возможно, угрожает смерть. Каррильо, схваченный органами безопасности, может стать объектом мести отдельных представителей тех самых служб, чье терпение он так долго испытывал. Но что произойдет в стране, если Каррильо пострадает или погибнет под арестом? Левые уже вышли на улицы требовать его освобождения. Пока они делают это мирно, но, если Каррильо погибнет, правительству придется подавлять настоящий бунт, этим будет заниматься армия и гражданская гвардия, и режим, который объявил о переходе к демократии, вновь свалится к диктатуре силовиков. Задача правительства — уберечь важного узника от самодеятельного насилия крайне правых внутри и вне государственного аппарата.

В штаб-квартире госбезопасности Каррильо видит портрет Франко и не находит портрета короля Хуана Карлоса — красноречивое свидетельство настроений спецслужб. Каррильо угрожают, его раздевают для обыска, с ним разговаривают грубо, как с преступником. Несмотря на поздний час, в допрос приходится вмешаться лично Мартину Вилье. Задержанного переводят в тюрьму Карабанчель, знаменитое место заточения политических заключенных во времена Франко, но не в камеру, а в тюремную больницу. Ровно через неделю его выпускают под залог. Каррильо возвращается в свою мадридскую квартиру, но уже легально, ведь законная процедура соблюдена, он правонарушитель, которому суд избрал меру пресечения в виде залога. Дома его ждут родственники, друзья и журналисты. Это шаг в нужном направлении, но такая легализация под залог Каррильо, разумеется, не устраивает.

В тот же день на последнем в году заседании правительство производит «унификацию правосудия». Расформирован Трибунал общественного порядка, который при Франко занимался политическими делами и судил боевиков. За 13 лет существования трибунал вынес 4000 приговоров, из них 3000 обвинительных, в том числе последние смертные приговоры, приведенные в исполнение за считаные недели до смерти Франко.

Тема прощения и примирения между двумя Испаниями попадает даже в рекламу: сын и отец на экранах телевизоров начинают спорить о политике, но берут по сигарете из общей пачки и замолкают, поняв, что хороший табак любимой марки объединяет их больше, чем разделяет прошлое. При этом для реакционной части истеблишмента и для оппозиционеров, настроенных на правосудие любой ценой, слово «примирение» все еще звучит как предательство.

В Мадриде на Рождество 1976 г. служат торжественную панихиду, посвященную третьей годовщине убийства премьер-министра Карреро Бланко. У дверей храма разгневанные франкисты вскидывают руки в фашистском салюте и выкрикивают оскорбления в адрес членов правительства: это они виноваты и в похищении Ориола-и-Уркихо, и в безобразиях, которые творятся в стране. Ультраправые патриоты набрасываются с упреками на главу кортесов Фернандес-Миранду, угрожают министру внутренних дел Мартину Вилье, вице-премьеру по обороне генералу Мельядо, осыпают проклятиями других министров-реформаторов.

В Испании процесс реформ запускает новую поляризацию общества, а в Португалию, которая год назад едва не свалилась в гражданскую войну, возвращается мирная жизнь. Налаживается снабжение, исчезают очереди, приходит в порядок госаппарат. Чиновников, судей, преподавателей, которых не задумываясь увольняли во время люстраций, восстанавливают на прежних местах, а от тех, кто проявил излишнее революционное рвение, стараются потихоньку избавляться. Даже легендарный капитан Салгейру Майя, который в день «революции гвоздик» арестовал самого диктатора Каэтану, отправлен из столицы к месту нового назначения, на Азорские острова.

Правительство социалиста Соареша возвращает собственникам десятки имений, которые крестьяне заняли, опережая земельную реформу. Заодно выясняется, что земли порой забирали не только у латифундистов, но и у землевладельцев среднего достатка и даже у богатых крестьян. Среди захваченных кооператорами земель есть участки, на которые их владельцы копили полжизни или брали кредиты. В начале осени в парламент внесен закон о возвращении собственникам предприятий, взятых под государственный или рабочий контроль. После трудных дебатов, прошедших в ночь под новый 1977 г., закон подписан.

Консенсус против насилия

К 1977 г. Адольфо Суарес, уже полгода исполняющий обязанности премьера, переезжает в пустующий дворец Монклоа в центре Мадрида, где Франко селил высоких иностранных гостей. Теперь дворец становится резиденцией премьер-министров Испании. Здесь Суарес наконец принимает представителей «Комитета девяти» — делегацию, избранную на декабрьском собрании объединенной оппозиции. После референдума он может говорить с оппозиционерами от имени большинства граждан. Но это не значит, что оппозиция ему больше не нужна.

Суаресу важно убедить оппозиционные партии участвовать в намеченных на этот год выборах. Без их участия выборы не признают настоящими ни в Испании, ни за границей, и демократизация режима изнутри провалится. Оппозиционеры настроены сохранить лицо и подчеркнуть свою независимость. Им важно добиться не разрешительной, а уведомительной регистрации партий. Не власть включает оппозицию в список разрешенных «политических объединений», где уже значатся группы выходцев из номенклатуры вроде «Народного альянса» Фраги, а партии, которые возникают и работают независимо от власти, не испрашивая ее дозволения, ставят ее в известность о своем существовании.

Представители оппозиции приносят на переговоры во дворец Монклоа условия, на которых они готовы признать предстоящие выборы демократическими. Среди них — восстановление каталонской автономии и официального статуса каталанского языка. Суарес и сам обещает каталонцам выборы в местный парламент и официальное двуязычие.

Каталонский флаг легализован в прошлом, 1976 г. 19 января 1977 г. впервые за 40 лет баскский флаг, икуринью, поднимают рядом с испанским флагом на балконе мэрии Сан-Себастьяна. Баски выходят на улицы праздновать. Гражданские губернаторы Сан-Себастьяна и Бильбао, столиц двух баскских провинций, подают в отставку в знак протеста. Но цель самых радикальных баскских националистов — не автономия, а независимая республика, желательно социалистическая. По этой причине и потому, что баскская ЭТА, в отличие от каталонской оппозиции, ведет вооруженную борьбу, многие баскские националисты остаются в тюрьмах, несмотря на несколько амнистий и легализацию национальных символов.

23 января правительство разгоняет в Мадриде демонстрацию, требующую амнистии для всех политических заключенных. Во время ее разгона погибает 19-летний студент. Он убит не полицией, а членом ультраправой группы «Воины короля-Христа». Эта гибель становится причиной новой демонстрации на следующий день, во время ее разгона полицией погибает еще один студент, а левая группировка GRAPO похищает второго заложника — главу военной юстиции генерала Эмилио Виллаэску Квиллиса. Это прямой вызов армии, которая и без того скептически смотрит на процесс демократизации.

Теперь в руках у GRAPO двое высокопоставленных заложников-консерваторов. Эти события, да еще в такой концентрации, напоминают не то что Португалию, а канун начала испанской гражданской войны, когда правительство республики теряло контроль над политической улицей. Эта цепь похищений, разгонов и смертей, сама по себе тревожная, оказывается только прологом к событию, которое способно похоронить всю политическую реформу разом.

Вечером 24 января на улице Аточа в Мадриде недалеко от главного столичного вокзала ультраправые боевики врываются в офис юридической организации, которая обслуживала компартию и связанный с нею профсоюз «Рабочие комиссии», и расстреливают всех, кого застали внутри. Пятеро из девяти человек, находившихся в помещении, убиты. Вместе с тремя юристами погибли студент и офисный работник. Среди раненых беременная женщина, она теряет ребенка. Даже в Португалии во время «жаркого лета» не случалось такого хладнокровного массового расстрела.

Левые и правые радикалы будто сговорились и действуют заодно, чтобы сорвать мирную демократизацию. Ни тех, ни других она действительно не устраивает. В моменты быстрых общественных изменений интенсивность политической окраски сближает больше, чем цвет: радикалы с противоположных полюсов противостоят власти и оппозиции, ищущим общий язык ради мирной трансформации страны. Сторонники примирения — предатели не только для реакционных франкистов, но и для их непримиримых противников.

Все теперь ждут или выступления армии, которая начнет наводить порядок, или баррикад, которые устроят жаждущие мести коммунисты. Франко предупреждал, что игра в демократизацию кончится в Испании новой гражданской войной, и вот ее первые эпизоды разыгрываются у всех на глазах. Две Испании, в существование которых одинаково верят непримиримые франкисты и бескомпромиссные оппозиционеры и которое реформаторы считают делом прошлого, вновь сталкиваются друг с другом.

Правительство не сразу дает разрешение на публичную гражданскую панихиду и шествие в память об убитых. Массовое скопление разгневанных, жаждущих возмездия людей — взрывоопасная среда. К тому же всем ясно, что это будет первое массовое шествие коммунистов в Мадриде со времен их поражения в гражданской войне. Вдруг оно обернется революционными беспорядками или, что не менее вероятно, вызовет насилие ультраправых? Но панихиды и шествия хотят совсем не только коммунисты, его требует вся юридическая корпорация страны. Нельзя отказать собственным юристам, и вообще замять такую трагедию не получится.

Церемония прощания с убитыми у Дворца правосудия и шествие с гробами на руках на кладбище действительно превращается в грандиозную политическую демонстрацию. Но это демонстрация не только коммунистов, хотя главные организаторы они. Плечом к плечу с ними идут другие оппозиционеры, многочисленные сторонники власти и не определившиеся с политическим выбором горожане. Они вышли против политического насилия, которое отвергают независимо от упаковки, провластной или оппозиционной. «Это был переломный психологический момент: или страна пойдет вразнос, или надо что-то сделать, что может ввести это противостояние в мирное политическое русло», — вспоминает Игорь Иванов, который был в тот день на шествии вместе с другими иностранными дипломатами.

Для коммунистической партии похороны юристов-коммунистов — это возможность показать не только силу, но и сдержанность. Толпа время от времени молча поднимает в воздух сжатые кулаки — запрещенный публичный жест левых и Народного фронта, — но все проходит мирно и с исключительным достоинством. Спокойствие коммунистов, которые без ненависти и агрессии скорбят по убитым товарищам, производит на испанцев благоприятное впечатление.

Зато на похоронах нескольких полицейских, убитых в те же дни левыми террористами из GRAPO, правые политические активисты выкрикивают оскорбления в адрес правительства и призывают армию к захвату власти. Правые выглядят хуже, злее, опаснее левых. Король и премьер пролетают на вертолете над улицами, по которым движется коммунистическое шествие, и поражены его спокойствием и организованностью. Похоже, что именно в этот день король Хуан Карлос и Суарес окончательно склоняются в пользу легализации коммунистов до выборов. Намерение крайне правых спровоцировать острый конфликт между правительством и коммунистами дает обратный результат.

Правительство делает все, чтобы убийство юристов не осталось безнаказанным. Всего через несколько дней находят исполнителей и непосредственного организатора нападения, которые, судя по всему, надеялись, что их прикроют силовики-единомышленники. Организатором оказывается функционер уходящего в небытие официального профсоюза транспортников. После нескольких тяжелых дней января Суарес выступает с телеобращением. Он заверяет испанцев, что продолжит реформы, которые граждане поддержали на референдуме. 11 февраля полиция освобождает из плена GRAPO обоих высокопоставленных заложников — руководителя Госсовета Ориола-и-Уркихо и главу военной юстиции генерала Виллаэску. Попытка радикальных сил с обоих флангов быстро сорвать политическую реформу и вместо выборов устроить гражданский конфликт проваливается.

Легализация партий

Официальная регистрация политических партий для будущих выборов начинается в феврале 1977 г. Одной из первых регистрируется Социалистическая рабочая партия, старейшая из непрерывно существующих партий страны, но под руководством молодого лидера Фелипе Гонсалеса, такого же представителя нового поколения оппозиции, как Суарес и король — новое поколение власти. Правительство выполняет условие оппозиционного «Комитета девяти» и указом меняет закон так, что партии в список допущенных к выборам вносятся уведомительным, а не разрешительным порядком. Заблокировать допуск может только Верховный суд, оспорив уже состоявшуюся регистрацию.

В течение всего нескольких недель зарегистрированы десятки партий и объединений, ко дню выборов их наберется около 300. Большинство из них журналисты называют «такси-партиями»: все их активные члены помещаются в кабине такси. «Такси-партии» допущены к выборам, самая большая по числу членов оппозиционная партия и самая гонимая при Франко, коммунистическая, все еще нет.

Две главные проблемы Суареса — коммунисты и баскские националисты. Уступки им могут спровоцировать выступление силовиков, для которых легализация тех и других равносильна капитуляции перед врагами. Но радикальные баскские националисты и сами не рвутся на выборы и вообще в парламентскую политику. Летом 1976 г. ЭТА объявляет перемирие, но уже осенью от него отказывается. У Суареса нет готового решения баскской проблемы, он осторожно пытается вовлечь сепаратистов и местных националистов в политический процесс, остальное — дело армии и гражданской гвардии. Вся политическая реформа проходит под выстрелы и взрывы баскских экстремистов и ответный огонь полиции.

Другое дело — коммунисты под руководством Сантьяго Каррильо. Они отказались не только от революционной борьбы и политического насилия, но даже от мирной революции. Они перестали проповедовать преимущества диктатуры трудящихся перед буржуазной демократией. И они рвутся на выборы. Каррильо уверен, что возглавляет самую многочисленную, самую ненавидимую режимом и самую авторитетную оппозиционную партию, поэтому он может стать триумфатором выборов, во всяком случае одним из них — тем, в чьих руках окажется будущее государство. И он знает, что, как лидер самой гонимой при диктатуре оппозиционной партии, он обладает ресурсом легитимности, что без его одобрения и участия многие не признают настоящий переход к демократии состоявшимся.

Тем не менее даже сторонники демократии расколоты вопросом о компартии. Одни боятся реакции армии, другие по-прежнему опасаются коммунистов, которые испортят возрожденную испанскую демократию, омрачат ее тенями прошлой войны двух Испаний, раны которой только-только с трудом удается залечить. Но Каррильо уверен: как в старинных мифах только копье может исцелить нанесенную им рану, так уврачевать раскол двух Испаний могут только те, кто ее расколол. Поэтому у него, главного коммуниста, сейчас ключ от национального примирения, а другой ключ — у главного по должности фалангиста, хотя и не участника той войны, Адольфо Суареса.

Каррильо, как и Суарес, стопроцентный партийный функционер, профессиональный политик, человек, лишенный иной профессии, кроме политической. Подобно Суаресу, он, перейдя в юности от социалистов к коммунистам, прошел в своей партии все ступени до самого верха, но подъем его был стремительным: в 23 года он уже был членом политбюро — коллективного руководящего органа своей партии. Но еще раньше он отвечал за общественный порядок в осажденном Мадриде.

Помня об этом эпизоде в биографии Каррильо, противники легализации коммунистов предлагают устроить над ними судебный процесс, используя понятие преступлений против человечности без срока давности, чтобы отложить вопрос о регистрации компартии. Осенью 1936 г., всего через три месяца после начала путча, войска Франко подошли к Мадриду. Правительство республики бежало в Валенсию, откуда еще три года управляло республиканской территорией, а Мадрид возглавила хунта (она же «Союз обороны»).

Большинство старших товарищей покинули осажденную столицу, и 20-летний Каррильо занял в хунте, этой чрезвычайной мэрии военного времени, пост ответственного за безопасность. А буквально на следующий день заключенных мадридских тюрем разделили на три категории, и самым опасным, самым подозрительным из них, тем, кто мог влиться в ряды армии Франко, то есть попросту противникам республики из числа прежде всего военных, а также правым политикам, классовым врагам и просто случайным, оклеветанным, попавшим под подозрение людям объявили о переводе в тюрьму в Валенсии. Вместо этого их несколько ночей вывозили к деревне Паракуэльос под Мадридом, заставляли рыть себе общие могилы и убивали. Длительность процесса и заранее подготовленные рвы свидетельствовали о том, что уничтожение было спланированным.

Противники легализации компартии предлагают начать следствие по этому чудовищному эпизоду гражданской войны, а то и вовсе устроить показательный процесс над Каррильо. Следствие и процесс сделают невозможной легализацию коммунистов до выборов. Каррильо по-прежнему нечего сказать по существу о бесчеловечной казни узников, состоявшейся 40 лет назад. Он лишь повторяет, что ему тогда был всего 21 год и в силу своего возраста он не мог командовать такой операцией: старшие товарищи ему бы ее не доверили. К тому же он отвечал за безопасность именно Мадрида и просто организовывал выезд заключенных, а расстрел происходил в 30 км от столицы на республиканской территории вне сферы его ответственности.

Похоже, что дело было примерно так. После долгого заседания республиканских военных и политиков, где была сформирована «Хунта обороны Мадрида», прошло еще одно, куда старшие, более опытные и жестокие коммунисты и анархисты Каррильо не позвали. И уже на этом заседании было решено, что никакого перевода в Валенсию не будет, а заключенные будут уничтожены. Убийство шло несколько дней, и Каррильо не мог не знать о нем, но невозможно представить себе вчерашнего комсомольца (до внезапного назначения в хунту Каррильо руководил объединенной коммунистической и социалистической молодежью Мадрида), который в условиях войны перечит старшим или отменяет их решение. И даже в этом случае Каррильо как минимум был соучастником самой массовой бессудной казни в республиканской зоне.

Часто говорят, что плавный переход к демократии обеспечил безнаказанность функционерам диктаторского режима. Однако то, что назовут пактом забвения, когда стороны прошлой войны отказались сводить старые счеты, действовало и в обратном направлении, как видно на примере Сантьяго Каррильо. Отказ 60-летнего Каррильо от насильственного протеста, его движение навстречу отступившемуся от диктатуры фалангисту Суаресу, его поддержка идеи примирения в ущерб справедливому возмездию основаны на переосмыслении того, что он видел и в чем участвовал, когда был 20-летним.

Коммунисты подают заявку на регистрацию партии на выборы почти одновременно с социалистами — в феврале. В пакете документов — устав партии. В нем не упоминается революция и диктатура пролетариата, зато в качестве целей указаны примирение всех испанцев и строительство подлинной представительной демократии. Упоминаний марксизма в уставе коммунистов меньше, чем у только что легализованных социалистов. Правительство пытается избежать уведомительной регистрации компартии и сразу передает их документы на рассмотрение в Верховный суд.

Теперь, когда открыта прямая дорога к первым за 40 лет всеобщим выборам, Суаресу удается расколоть оппозицию. В сентябре 1976 г. лидер социалистов Фелипе Гонсалес твердо отстаивает легализацию коммунистов, а в ноябре уже сомневается, что это требование реалистично. На изматывающем заседании оппозиционного «Комитета девяти» он говорит, что не намерен бойкотировать выборы, даже если коммунистов к ним не допустят. Другие партии тоже опасаются упустить свой шанс, защищая коммунистов.

У Каррильо после того, как он лишился единодушной поддержки оппозиции, остается один путь: вступить в прямые переговоры с Суаресом и убедить его легализовать компартию. Суарес, как ни странно, хотел бы того же. Он не желает оставлять самую большую и хорошо организованную оппозиционную партию в подполье, откуда она будет выводить людей на улицы, устраивать забастовки, подрывать гражданское спокойствие, но главное, самим фактом своего нелегального существования бросать тень на весь процесс перехода от диктатуры к парламентской монархии, служить ему живым укором.

Как пишет в «Анатомии момента» Хавьер Серкас, у Суареса есть власть, у Каррильо — легитимность, и они нужны друг другу. И Хуан Карлос, и Суарес уверены, что легализация компартии — меньшее из зол. Только так Хуан Карлос может исполнить свое желание стать «королем всех испанцев». Только так Адольфо Суарес может возглавить полноценный и всеми без исключения признанный переход страны к демократии. В этом их поддерживает Европа. У не допущенных к выборам коммунистов появится повод утверждать, что они представляют большинство трудящихся, в то время как португальские и греческие выборы косвенно свидетельствуют, что это вряд ли так. Посол Франции в Мадриде советует обоим обратить внимание на Португалию. Там коммунисты тоже пытались говорить от имени всего народа, но на выборах не дотянули и до 15% голосов, и это после революции.

Король и премьер готовы выполнить требования Каррильо, в обмен получая от него уступки, а Каррильо согласен пойти навстречу им, принуждая к легализации его партии. У него в активе два инструмента: делегитимация политической реформы и дестабилизация жизни в стране, прежде всего экономики, при помощи забастовок. Каррильо готов признать демократизацию в действующем правовом поле режима в обмен на допуск к выборам вместе со всеми. Этот обмен кажется генсеку коммунистов выгодным: компартия — самая последовательная, самая гонимая и поэтому самая авторитетная оппозиционная сила и при этом самая многочисленная: по числу членов она превосходит правящую партию, и это находясь в подполье, а что будет на воле?

Мысли Суареса — отражение желаний Каррильо, но Суарес рассуждает точнее. Он понимает, что сторонники компартии многочисленны. Их может не хватить, чтобы получить власть на выборах, но достаточно для того, чтобы подорвать легитимность голосования. Число тех, кто будет недоволен отсутствием коммунистов в бюллетене, намного превышает количество тех, кто готов за них проголосовать. А ведь он хочет, чтобы контролируемый переход к демократии выглядел как общенациональный консенсус. И он понимает, что коммунисты могут дестабилизировать возрожденную демократию забастовками.

Переговоры через посредников исчерпали себя. 27 февраля 1977 г. премьер и генсек тайно встречаются в загородном доме Хосе Марии Армеро, писателя и главы информационного агентства Europa Press, основанного членами «Опус Деи».

О будущей встрече знает всего несколько человек в ближнем кругу премьера и короля, и большинство из них против. Против единственный политический тяжеловес в правительстве Суареса вице-премьер Альфонсо Осорио, против глава кортесов, автор текста закона о политической реформе Торкуато Фернандес-Миранда, против секретарь королевской администрации генерал Альфонсо Армада, бывший учитель Хуана Карлоса, как и Миранда. Все они считают, что можно обойтись без легализации коммунистов и без рискованной встречи. Утечка информации о ней, в том числе от коммунистов, которые любят ставить всех перед свершившимся фактом, может обернуться грандиозным публичным скандалом, вмешательством армии, срывом всей реформы. Зато встречу поддерживает король Хуан Карлос. И она происходит.

Разговор длится семь часов, пепельницы не успевают очищать от окурков. Сперва Суарес предлагает членам компартии участвовать в выборах в качестве независимых кандидатов, а потом, после выборов и будущей легализации, они смогут сформировать фракцию в парламенте. Каррильо отказывается, но во время разговора приходит к выводу, что Суарес действительно хочет демократии, а не косметического ремонта диктатуры.

В обмен на легализацию до выборов Каррильо обещает объявить реформу Суареса подлинно демократической, официально признать монархию в Испании, новые монархические флаг и герб, конструктивно посредничать между правительством и независимыми профсоюзами — иначе говоря, не разжигать страсти, а сдерживать забастовочное движение в сложный переходный период. Партия уже изменила свой устав нужным образом. Это важно, ведь в прошлом году Суарес обещал военным, что легализация компартии невозможна именно «с таким уставом». Собеседники разъезжаются в ночи поодиночке. Суарес не дал никаких обещаний, но ясно, что важнейший шаг к легализации коммунистов сделан.

Суарес и Каррильо даже нравятся друг другу, и не просто нравятся. Это начало долгой парадоксальной дружбы. Несмотря на то что они представляют противоположные полюса гражданской войны и разные поколения, их многое связывает. Оба профессиональные партийные аппаратчики, которые сделали карьеру внутри авторитарных партий, ориентированных на построение недемократических государств, в одном случае правого, в другом — левого. И оба — неофиты демократии, которые отказались ради нее от авторитарных проектов своих партий. Наконец, оба чувствуют, что в их руках — в руках лидеров последнего франкистского правительства и самой ненавистной Франко партии — находятся ключи от национального примирения. Суарес рассказывает об итогах встречи королю и главе кортесов Миранде. Миранда не приветствует легализацию компартии, зато король не возражает. У него ведь уже были свои контакты с Каррильо через Чаушеску, а до этого через племянника самого Франко.

Восстановление отношений с СССР. Конец фаланги

Навстречу Суаресу идут не только испанские коммунисты, но и советские, несмотря на то что с испанскими у них принципиальные разногласия. После того как в Москве поверили, что испанская монархия полезна, а режим может быть изменен усилиями реформаторского крыла номенклатуры, СССР выступает за немедленное восстановление дипломатических отношений с Испанией, не дожидаясь победы прогрессивных сил. Раньше предполагалось, что СССР восстановит отношения с Мадридом только после того, как режим падет, франкисты будут изгнаны из правительства и к власти придет оппозиция. Казалось, что режим не сможет изменить себя сам, но ровно это и происходит.

Дипломатические отношения между СССР и Испанией восстановлены 9 февраля 1977 г. — до выборов, без легализации компартии и не с республиканцами, которые триумфально вернулись в Мадрид, а с преемниками Франко. «Это было правильное решение — не ждать победы левых, а принять реальность как есть», — говорит работавший тогда в Мадриде Игорь Иванов.

Испанскому правительству, чтобы окончательно вывести страну из изоляции, тоже необходим Советский Союз как один из полюсов двуполярного мира. «Отношения с Советским Союзом воспринимались как фактор признания политической трансформации Испании, которая собирается войти в общество цивилизованных государств, — объясняет Иванов. — Экономически это было не очень важно, но признание Советским Союзом должно было стать поворотной точкой в окончательном разрыве с франкистским прошлым и символизировать начало нового этапа». То есть отношения с Советским Союзом были для Суареса во внешней политике тем же, чем отношения с собственными коммунистами во внутренней: источником легитимации, подтверждением подлинности демократического транзита и ключом к примирению.

Ранг Сергея Богомолова, который на должности заместителя торгпреда представлял политические интересы СССР, повышен до посла. В Москву первым испанским послом едет Хуан Антонио Самаранч, председатель Провинциального совета Барселоны и Национального олимпийского комитета. Когда после советского вторжения в Афганистан западные страны потребуют бойкотировать московскую Олимпиаду, франкист Самаранч, которого накануне избрали председателем Международного олимпийского комитета, сделает все, что в его силах, чтобы западные спортсмены поехали в столицу идеологического врага.

Каррильо не предает гласности встречу с Суаресом, как боялись ее противники, и честно хранит тайну. Но, верный своей линии принуждения к легализации, он ставит власть перед свершившимся фактом иначе. 3 марта 1977 г. глава компартии, которая все еще запрещена, проводит в Мадриде двухдневный европейский коммунистический саммит. На него приезжают лидеры двух самых влиятельных компартий Западной Европы: Жорж Марше из Франции и Энрико Берлингуэр из Италии, которые вместе с Каррильо за год до этого выступили с доктриной еврокоммунизма. Формально это встреча частных лиц, но она проходит в окружении множества журналистов.

Суарес знает о будущей встрече от самого Каррильо. Правительство выставляет вокруг отеля, где проходит саммит, охрану на случай провокаций ультраправых, хотя еще два месяца назад само арестовывало Каррильо за публичное появление в столице. «Бункер» в ярости: лидеры партий, которые когда-то слали вооруженных коммунистических боевиков на испанскую гражданскую войну, открыто пируют в роскошном отеле посреди столицы. Зато сторонники демократического транзита воочию видят новую реальность: все трое генсеков — представителей еврокоммунизма демонстрируют независимость от Москвы и провозглашают многопартийную демократию единственным средством победы коммунистических идей в своих странах.

С конца зимы нового, 1977 г. правительство издает указы, меняющие закон о выборах и закон, который запрещает военным членство в партиях и профсоюзах и публичные высказывания на политические темы. В кортесах принят новый закон о профсоюзной деятельности, который освобождает граждан от обязательного членства в официальных вертикальных профсоюзах и легализует независимые профессиональные объединения, в том числе близкие коммунистам «рабочие комиссии». По амнистии выпускают на свободу большинство осужденных членов баскской ЭТА.

Тогда же, в марте 1977 г., на Канарах происходит самая большая катастрофа в истории мировой авиации. После того как канарские сепаратисты (теперь есть и такие) взрывают бомбу в зале ожидания аэропорта Гран-Канария (погибших нет), все самолеты перенаправляют в плохо приспособленный для больших лайнеров аэропорт Тенерифе, где к тому же ухудшается погода. На взлетной полосе сталкиваются два огромных «Боинга-747», американский и голландский, 583 погибших. «Довели страну», — говорят противники перемен.

Первого апреля, в очередную годовщину победы Франко в гражданской войне, правительство Суареса распускает генеральный секретариат Национального движения. Единственная легальная политическая организация Испании, правившая в течение 40 лет, массовая опора режима и его партия власти, перестает существовать в один день. С фасада штаб-квартиры партии на улице Алкала в Мадриде снимают ее гигантские символы — пучки стрел и хомут.

Это поразительный момент. Символы фаланги снимают и правящую в течение 40 лет партию ликвидируют по инициативе ее лидера и премьер-министра, который всем ей обязан. Он провел в ней всю жизнь, прошел все ступеньки до самой верхней и благодаря карьере в этой единственной партии стал тем, кем стал, — главой правительства, которое ведет страну к многопартийной демократии и распускает эту партию, легализуя другие. Это лестница в небо, которую взобравшийся на вершину Суарес отбрасывает, повиснув в опасной, но завораживающей пустоте.

Вокруг короля и Суареса множество политиков, которые считали бы успехом такой переход к демократии, когда кроме партии власти на политическое поле и к выборам допущены другие партии. Множество не только реформаторов, но и оппозиционеров приняли бы такую реформу, побоявшись остаться ни с чем. На эту промежуточную трансформацию согласилось бы и большинство демократических правительств.

Главный союзник, США, не торопит с демократизацией, опасаясь прорыва левых сил и дестабилизации. Контролируемая демократия с реформированной правящей партией в качестве одной из опор системы и оппозицией рядом с ней многих в мире вполне устроит. Но не устроит Суареса. Он как лидер политической реформы смотрит на ее результат не только из настоящего, но уже словно бы из будущего. Единственный в своем роде шанс превратить собственную страну из архаичной корпоративной диктатуры в парламентскую демократию выпал ему, и судя по тому, как он использует этот шанс, он останется в национальной памяти навсегда.

Суарес действует как перфекционист, он следует императиву качества и подлинности продукта, который призван произвести. За несколько месяцев подготовки к реформе он понимает, что нельзя построить новую политическую систему вокруг старой партии, привыкшей управлять в одиночку. Так попытался сделать в Португалии Марселу Каэтану, тоже прогрессивный премьер-реформатор, наследник старого диктатора, и провалился. Суарес жаждет подлинности и честности и, разумеется, ортодоксальными однопартийцами зачислен в предатели своей политической альма-матер, которой всем обязан. А кто предал родную партию, предаст и родину. Именно это, по мнению критиков, и происходит через неделю с небольшим.

Операция «Легализация»

В тот же символический день победы Франко в гражданской войне Верховный суд должен высказаться о легализации компартии, но судьи отказываются прикрыть Суареса и возвращают вопрос в правительство. Оно перенаправляет заявку компартии в офис генерального прокурора и получает ответ, что в полученных уставных и финансовых документах нарушений действующих законов не обнаружено. Это важное правовое прикрытие для решения, которое предстоит принять правительству и его главе.

В Великую субботу, 9 апреля, когда большинство офицеров и чиновников на пасхальных каникулах, правительство объявляет о легализации Коммунистической партии Испании, опираясь на заключение генеральной прокуратуры. Министерство внутренних дел вносит компартию в список политических объединений, допущенных к выборам. Самая несистемная из оппозиционных партий становится частью рождающейся политической системы.

Легализация компартии застает врасплох не только армию и граждан, но и весь государственный аппарат, включая большинство министров правительства. Из 19 членов кабинета заранее о ней твердо знают только пятеро. И, разумеется, король Хуан Карлос. Не только генералов, но и Каррильо на всякий случай нет в Мадриде. Его под личное поручительство Суареса выпустили во Францию, там он живет у издателя Хосе Марии Армеро, в чьем мадридском доме произошла его встреча с Суаресом. Армеро по просьбе Суареса сообщает Каррильо новость за пять часов до ее официальной публикации и требует сохранить известие в тайне.

Суаресу важно, чтобы первое заявление легализованного Каррильо не звучало злорадно или мстительно. Суарес просит об этом Каррильо, и генсек не подводит. Каррильо, пока что из Франции, поздравляет товарищей с легализацией. Он говорит, что не воспринимает Суареса как друга коммунистов, напротив, считает его антикоммунистом, но достаточно умным, чтобы понять, что борьба идей происходит не при помощи репрессий, а на свободных выборах. Коммунисты отмечают свою легализацию в Испании в ту же ночь, что католики Пасху 1977 г. Каррильо просит товарищей праздновать скромно, без агрессии и реваншизма, и те в большинстве своем исполняют просьбу лидера.

До конца пасхальных праздников и начала рабочей недели остается пять дней. Все три военных министра на вопросы журналистов отвечают, что узнали о легализации компартии из новостей. Это вопиющий знак недоверия главы правительства вооруженным силам, хотя вице-премьер по военным делам генерал Гутьеррес Мельядо уверяет, что поговорил с каждым из военных министров накануне.

С этого дня консервативный сектор испанской армии, а это большинство ее высшего командного состава, считает Суареса бесчестным обманщиком, а Мельядо соучастником, продавшим офицерскую честь за должность в правительстве. Командующий танковой дивизией Брунете героический генерал Миланс дель Боск, к чьим словам прислушивается армия, заявляет, что Суарес нарушил свое честное слово, а страной не должен руководить человек без чести.

Министр флота адмирал Пита да Вейга сразу же подает в отставку, и Суарес с трудом находит ему замену: ни один адмирал не хочет входить в «это правительство». Суарес даже думает сам занять вакантный пост, совмещая должности премьер-министра и министра флота, но тогда разрыв с вооруженными силами станет слишком наглядным. Министр армии тоже хочет уйти, но его убеждают остаться старшие по званию товарищи и политические тяжеловесы. Еще нескольких гражданских министров приходится уговаривать. В воинские части, прежде всего в дивизию Брунете, на случай попытки военного путча почти не подвозят бензина. Если техника покинет казармы, далеко она не уедет.

Король в качестве главнокомандующего лично обзванивает и успокаивает раздраженных генералов. Он считает, что легализация коммунистов на Пасху, когда большинства генералов нет на рабочих местах, — ошибка, надо было сделать это более открыто, в контакте с военными, чтобы у них не осталось ощущения нечестной игры политиков с армией. Но он тоже за легализацию, и сделанного не воротишь.

Король понимает, что нельзя перейти от однопартийной диктатуры к парламентской монархии, не вызвав недовольства ортодоксальных сторонников автократии, и, не всегда себе в этом признаваясь, считает Суареса обреченным на то, чтобы обратить на себя все это недовольство и в нужный момент уйти. Хуану Карлосу помогает его секретарь и бывший учитель генерал Армада: он против легализации коммунистов, но за короля. Армада считает себя опорой трона и главным защитником своего бывшего ученика в любой ситуации — его, как писал римский поэт Гораций о Меценате, praesidium et dulce decus, надежным союзником, близостью с которым наслаждаешься и гордишься.

Наконец Суарес находит замену министру флота. Это отставной адмирал Паскуаль Пери, герой гражданской войны, который в 1936 г. одним из первых встал на сторону Франко и помог быстрой победе националистов на Канарских островах. Пери всего два года назад вышел в отставку по собственному желанию и пользуется в войсках большим авторитетом.

Суарес вновь встречается с теми генералами, которых осенью на конфиденциальной встрече убедил, что политическая реформа затронет оболочку, а не суть построенной при Франко государственности. Теперь он пытается объяснить им решение о легализации компартии. Суарес даже дает послушать фрагменты магнитофонной записи их осеннего разговора, который, оказывается, записывал и из которого, по его мнению, должно быть ясно, что речь шла о невозможности легализовать коммунистов в их тогдашнем виде. Он говорил им, что с тех пор коммунисты изменили устав и программу и соответствие их документов закону подтвердила генеральная прокуратура. Для генералов все это казуистика, и, в отличие от осенней встречи, на этот раз убедить военных Суаресу не удается.

Суаресу еще везет, что силовики не знают о его тайных, через посредников, контактах с представителями вооруженной баскской партии ЭТА. Его цель — обсудить условия умиротворения ЭТА или хотя бы перемирия на время первых выборов. В начале весны переговоры приводят к очередной частичной, а в мае практически к полной амнистии ее членов. Это подтолкнет боевиков к выводу, что насилие эффективно, и создаст Суаресу долгосрочную проблему, но сейчас ему важно, чтобы люди, в том числе в провинциях басков, не боялись идти голосовать, новости о терактах не затмили выборов и первые демократические выборы не оказались связанными в сознании граждан с хаосом, насилием и потерей властями контроля над ситуацией.

12 апреля в Мадриде собирается высший корпоративный орган армии — Совет вооруженных сил. Присутствуют военные министры, начальники штабов, все генерал-капитаны — главы военных провинций, на которые поделена страна. По испанской традиции генерал-капитаны командуют автономными региональными армиями, а в чрезвычайных обстоятельствах становятся высшей властью в своем регионе.

Большинство собравшихся чувствуют себя оскорбленными, а армию униженной: премьер-министр нарушил слово, данное представителям вооруженных сил. Пусть это слово не было юридически обязывающим и сопровождалось оговорками, для прямолинейных военных это мелочи. Произошло то, чего боялся и о чем предупреждал бывший курсант, а теперь король Хуан Карлос: у военных сложилось впечатление, что политики сговариваются за их спиной. А раз так, военные тоже могут сговариваться за спиной у политиков — делают вывод некоторые офицеры. Собравшиеся составляют решительное заявление, но пока не публикуют его.

Незадолго до этого лидер коммунистов Каррильо вылетает из Франции в Мадрид, хотя Суарес просит отложить триумфальное возвращение. После приземления самолета представитель правительства сообщает Каррильо, что в Мадриде на него готовится покушение на выходе из аэропорта, и прямо на полосе предлагает пересесть на рейс до более безопасной Барселоны. Каррильо отказывается. Тогда полицейским микроавтобусом прямо с летного поля его увозят в город в обход терминала и собравшейся там толпы журналистов и встречающих.

14 апреля, в годовщину провозглашения испанской республики, ЦК Компартии Испании собирает первый за 40 лет легальный пленум в Мадриде. В тот же день опубликовано особое мнение армии. После публичного заявления другое, более жесткое по тону, направлено лично королю, однако его текст моментально становится известен и расходится в правой прессе и в листовках по казармам. Совет вооруженных сил обрушивает гнев на Суареса и генерала Мельядо и в жесткой версии просит короля от них откреститься, а лучше избавиться.

В обеих версиях текста присутствуют три пункта: несогласие с легализацией компартии, принятие армией свершившегося факта легализации ради высших национальных интересов и готовность защищать любыми средствами целостность страны, честь национального флага и престиж вооруженных сил. Это значит: армию не удалось убедить, что легализация необходима. Пока она ничего не предпринимает и наблюдает за поведением оппозиции, но готова начать действовать, если это поведение ей покажется разрушительным.

Каррильо торопится показать, что выполняет свою часть сделки с Суаресом. Коммунистический пленум после яростных споров, но почти единодушно принимает заявление о том, что партия признает заново учрежденную испанскую монархию, монархический государственный флаг и территориальную целостность Испании. Перед изумленными журналистами члены ЦК КПИ вешают рядом с небольшим красным флагом огромный красно-желтый монархический флаг Испании. Этот флаг Франко поднял в 1936 г., против него коммунисты сражались в гражданскую войну, но теперь они признают национальным флагом его, а не республиканский сиренево-желто-красный триколор.

Участники пленума признают главой государства короля Хуана Карлоса, посаженного на престол по воле Франко. Наконец, коммунисты, которые в давние времена республики готовы были в изгнании и в подполье обсуждать самостоятельность Каталонии и Страны Басков или туманную Иберийскую федерацию с участием всех народов полуострова, включая Португалию, теперь признают единую Испанию в нынешних границах, хотя и не отказываются от идеи региональных и культурных автономий. Испанские коммунисты теперь не безродные интернационалисты, пляшущие под иностранную дудку, а патриоты родины и даже подданные короля.

Так главная оппозиционная партия соглашается с тем, что у нее с властью есть общие ценности — не только общечеловеческие, клясться в верности которым легко, а вполне национальные: государственные символы и строй, суверенитет и территориальная целостность. Без этого минимального общего набора невозможно заниматься политикой — той самой конкуренцией идей на выборах, о стремлении Суареса к которой говорил Каррильо, — можно только вести страну к очередному гражданскому конфликту. Два полюса давней гражданской войны сближаются, уступив друг другу: Суарес движется к системе, похожей на уничтоженную диктатурой республику. Но эта республика будет существовать в новой, монархической оболочке, созданной представителями действующего режима, и руководят восстановлением республики наследники тех, кто ее уничтожил.

На следующий день, как всегда в четверг, заседает кабинет министров. Среди участников — новый министр флота. Именно на этом заседании правительство назначает выборы на 15 июня. Это первые всеобщие, свободные и прямые выборы настоящего парламента больше чем за 40 лет.

Глава 9

Неофиты демократии

1977 г. Год падения режима, становление демократии.

Оппозиция легализована, силовики оскорблены, первые свободные выборы за 40 лет назначены на июнь. В апреле и мае на родину возвращаются самые непримиримые испанские политэмигранты. Из Москвы прилетает легенда мирового коммунистического движения Долорес Ибаррури. Она по-прежнему произносит грозовые огненные речи, но давно утратила в партии реальную власть. Среди вернувшихся — один из крупнейших современных поэтов Рафаэль Альберти, тоже испанский коммунист, писательница Мария Тереса Леон, феминистка Виктория Кент и другие прославленные республиканцы. Рафаэль Альберти участвует в выборах как кандидат компартии от родного города Кадис.

14 мая 1977 г. после десятилетий изгнания официально перебирается из Португалии в Испанию дон Хуан де Бурбон, граф Барселонский, отец нынешнего короля. Согласно династическому праву он — глава правящей династии и первый претендент на испанский трон, еще недавно фаворит испанских оппозиционеров, которые противопоставляли его «франкистскому принцу» Хуану Карлосу.

После смерти Франко дон Хуан начал вновь бывать в стране, но формально оставался эмигрантом при правящем сыне. У Хуана Карлоса была власть, у дона Хуана — легитимность, и отец тщательно выбирал момент, когда поделиться ей с сыном. По просьбе Хуана Карлоса и влиятельных монархистов дон Хуан не стал раскалывать монархический сектор режима и не объявил себя королем, но выпустил декларацию, в которой уклонился от признания королевского статуса Хуана Карлоса. Он обусловил будущее признание ощутимым прогрессом в восстановлении демократии. Теперь ему кажется, что достаточный прогресс достигнут, и дон Хуан во время скромной официальной церемонии в королевском дворце отрекается от всех династических прав в пользу сына и признает его главой династии испанских Бурбонов. Не только Каррильо, но и король окончательно легализован.

Председатель кортесов Торкуато Фернандес-Миранда, учитель и ближайший советчик короля, автор закона о политической реформе, не одобрял встречи премьер-министра Суареса с Каррильо и легализацию коммунистов и теперь, в мае, подает в отставку. Королю не удается его переубедить. Дело не только в коммунистах, но и в том, что Миранда потерял вес внутри властной конструкции. Прежде все важные решения король, Суарес и Миранда принимали втроем. Суарес был назначенцем короля, утвержденным кортесами Миранды, но после референдума о политической реформе у Суареса появился новый источник легитимности — прямая поддержка граждан.

Правительство перестает одобрять в кортесах свои действия, Суарес начинает управлять при помощи премьерских указов и практически не видится и не советуется с Мирандой, который когда-то сам надеялся возглавить кабинет реформ. Уязвленный Миранда ищет поддержки у короля, но не находит. У многих реформаторов со стажем появляется ощущение, что молодые король и премьер идут к своей цели по их головам. Отношения Миранды с Хуаном Карлосом становятся прохладными, и прежняя теплота не вернется в них уже никогда. Из старших друзей — бывших учителей и наставников через полтора года после вступления короля на престол рядом с ним остается только генерал Альфонсо Армада, секретарь королевской администрации.

Первая избирательная кампания

Выигранный референдум делает Суареса более независимым не только от Миранды, но и от короля, и Суарес начинает делать то, с чем король не согласен. Хуан Карлос не хочет, чтобы Суарес шел на выборы во главе собственной партии. На выборах уже есть левые — коммунисты и Социалистическая рабочая партия, которая скоро отметит столетний юбилей. Есть «Народный альянс» под руководством Фраги, респектабельная правая партия политических тяжеловесов и мыслящих консерваторов, в которую входят несколько выдающихся фигур из реформаторского крыла режима, например лидер католиков-технократов Лауреано Лопес Родо. На глазах формируются партии христианских демократов, и вообще партий уже более 300.

Король видел Суареса во главе последнего правительства старого режима, которое демонтирует систему. Но сомневается, хочет ли видеть его после выборов во главе первого правительства нового режима. С большой задержкой Суарес получает у короля добро на создание собственной партии.

Левый и правый фланги заняты, и Суаресу остается центр. Это соответствует его собственным взглядам на мирную демократизацию без резкого разрыва с прошлым. До этого главной формирующейся партией, в сторону которой смотрели представители действующей номенклатуры, был «Народный альянс» Фраги. Но там уже избыток политических лидеров, самые выигрышные позиции заняты, в альянс сливаются целых семь «политических объединений» времен позднего франкизма, каждое со своим лидером, и начинание Суареса находит поддержку у тех, для кого Фрага стал слишком консервативен, или у тех, кто не хочет толкаться в тесном ряду с именитыми тяжеловесами.

Большая группа чиновников, мэров, губернаторов перед выборами уходит в отставку и присоединяется к центристской партии премьер-министра в обмен на проходные места в бюллетенях. Суаресу удается привлечь к сотрудничеству и нескольких политических знаменитостей, но он же отодвигает их на задний план как конкурентов за лидерство в будущей партии. Это заслуженные оппозиционеры — выходцы из номенклатуры: бывший министр образования Хоакин Руис-Хименес, при котором в конце 1950-х случились первые во время правления Франко настоящие студенческие волнения, и недавний министр иностранных дел Хосе Мария Ареильса, который в 1960-е, будучи послом Испании в Париже, хлопнул дверью и возглавил теневое правительство при оппозиционном претенденте на трон доне Хуане. Оба старше молодого премьер-министра и еще год назад были несравненно известнее его. Оба раньше него, еще при Франко, публично дистанцировались от режима.

Но большинство в формирующейся партии решает сплотиться вокруг Суареса и отправить заслуженных оппозиционеров в тень. Премьерский пост, который дает Суаресу контроль над государственным телевидением и радио и над местными администрациями, как и доступ к финансам, важнее знаменитого красноречия Ареильсы и морального авторитета Хименеса.

Официальное соглашение о создании «Союза демократического центра» удается подписать всего за неделю до того, как заканчивается регистрация партийных списков для выборов. У партии премьер-министра нет четкой идеологии, но ее членов объединяет общая цель — плавный переход от нынешнего режима к демократии западноевропейского типа. В партии полно бывших франкистов, связавших себя с режимом не из убеждений, а ради карьеры. Но таково и большинство испанских избирателей, чей франкизм давно стал доведенной до автоматизма привычкой, оболочкой без содержания.

На первую за 40 лет избирательную кампанию отведено три недели, и она похожа на многодневный праздник. Политическая фиеста бурлит на улицах и в кафе, на стадионах и аренах для боя быков, в сельских клубах, университетах и кинотеатрах, поездах и самолетах, в виде плакатов и лозунгов выплескивается на заборы и стены домов и, разумеется, вытесняет все остальные события из прессы.

Большинство граждан никогда не принадлежали ни к какой партии, кроме безразмерного Национального движения, настоящие выборы для них — новый жизненный опыт, предмет гордости, яркие переживания и свежие впечатления. Политика в Испании больше никогда не будет такой модной, как весной и летом 1977 г.

Самые массовые уличные митинги собирают социалисты и коммунисты, Суарес бросает все силы на прессу и телевидение. Главный консервативный оппонент Суареса, Мануэль Фрага, делает ставку на выступления политических тяжеловесов, которых привлек в ряды своего «Народного альянса». Их, в отличие от членов кабинета Суареса, давно знает каждый испанец. Однако главный среди знаменитых реформаторов в партии Фраги, Лауреано Лопес Родо, локомотив экономического чуда 1960-х, почти не участвует в кампании. Сам Фрага взывает к патриотическим чувствам граждан, темпераментно выступает на митингах и носит подтяжки цветов национального флага.

Надеясь завоевать сердца консервативных граждан, Фрага отдает одно из трех телевизионных выступлений, положенных каждой партии, предыдущему премьер-министру Ариасу Наварро. Год с небольшим назад Ариас сообщил о смерти Франко, теперь изумляет всех признанием, что ходил к могиле покойного вождя в Долину павших мысленно советоваться с ним. Это ошибка Фраги: Ариас выглядит тенью из прошлого даже для сторонников стабильности.

Фрага переоценивает консерватизм буржуазии, крестьян и городского среднего класса, а генсек только что легализованной компартии Каррильо — левый настрой испанских рабочих. Лидер коммунистов включает в партийный список свою предшественницу на посту главы компартии, только что вернувшуюся из Москвы ортодоксальную коммунистку Долорес Ибаррури. А как не включить в него живую икону войны республиканцев с Франко? Но и она легенда из прошлого. А прошлое — это две враждующие Испании, которые большинство граждан не хотят брать в будущее.

Социалисты и коммунисты преувеличивают опасность, которая исходит от консервативной партии Фраги. Им все еще мерещится франкизм после Франко, правление вождя мертвой рукой из гроба. Они совершают грубую, но типичную предвыборную ошибку. Самую яростную критику обе левые партии обрушивают на «Народный альянс» Фраги, своего идейного оппонента, а не на партию Суареса, главного электорального соперника, лишенного ясной идеологии. Фрага отвечает левым тем же. В результате «Союзу демократического центра» достается меньше нападок и слева, и справа. И в глазах избирателя партия молодого премьера выглядит более солидной и менее конфликтной. А главное желание избирателя — при восстановлении демократии избежать гражданского конфликта, которым она закончилась в прошлый раз.

Суарес чувствует настроение избирателей и отказывается участвовать в теледебатах с остальными партийными лидерами. Невыход на поле, вопреки прогнозам, не обернулся для него дисквалификацией и поражением. Избиратели, в том числе те, которые осудили отказ от дебатов, не увидели, как действующий премьер-министр переругивается с оппонентами. Это несколько вредит его имиджу принципиального человека, зато прибавляет серьезности и миролюбия. Избиратель боится возобновления гражданского противостояния, и уход Суареса от лобового полемического столкновения скорее успокаивает, чем настораживает. Многие помнят, как в Португалии во время первых дебатов зло и неряшливо переругались недавние союзники по борьбе с диктатурой социалист Соареш и коммунист Куньял.

Зато каждая женщина в Испании получает в почтовый ящик письмо за подписью Суареса с обещанием позаботиться о ее семье. Это незамысловатая технология, но после 40 лет автократии любой предвыборный прием в новинку. Образ Суареса — утонченного красавца и при этом верующего католика, любящего мужа и заботливого отца, адресован женщинам даже больше, чем мужчинам, в то время как главы других партий строят кампанию, по инерции ориентируясь на традиционного избирателя — интересующегося политикой мужчину.

Первые выборы

Во вторник, 15 июня, в день выборов, в Испании хорошая солнечная погода. Почти везде на избирательных участках выстроились длинные очереди. Не все с ходу осваивают процедуру голосования, хотя в предыдущие недели повсюду раздавали буклеты с информацией о том, как оно устроено. Лидеры партий голосуют с утра пораньше, чтобы мотивировать сторонников. Голосование продолжается до восьми вечера.

Подсчет голосов транслируется из официального пресс-центра во Дворце конгрессов Министерства информации и туризма. Он похож на Кремлевский Дворец съездов — простые кубические формы из белого камня и стекла: в 1960-е обе диктатуры, испанская и советская, хотели выглядеть солидными, но современными. Подсчет длится долго, и министр внутренних дел Мартин Вилья несколько раз выходит к прессе с предварительными результатами. Окончательные готовы только через сутки — к вечеру 16 июня.

На предыдущих выборах, которые прошли 40 лет назад, политический центр провалился. Граждане проголосовали за непримиримо настроенных левых и правых примерно поровну, и поляризация общества обернулась гражданской войной. На этот раз испанский избиратель ведет себя ровно наоборот: большинство из 78,8% пришедших на выборы голосуют за центр. Коммунисты Каррильо и «цивилизованные правые» из «Народного альянса» Фраги получают неожиданно мало: 9,3 и 8,3% голосов соответственно. У коммунистов в будущем парламенте 20 мест, у «социологического франкизма» Фраги — 16. За социалистов Гонсалеса голосуют 29,3%, у них 118 мест.

Абсолютный победитель — «Союз демократического центра» действующего премьера-реформатора Суареса: 34,4% голосов и 165 мест в парламенте. Дело не только в том, что в поставторитарной Испании партия действующего премьера воспринимается как партия власти, а поддерживать начальство приучали все предыдущие десятилетия. Гражданам действительно нравится мирный транзит к демократии, предложенный Суаресом, и сам молодой премьер, одновременно консервативный и современный.

Хуан Карлос и Суарес были правы, когда убеждали не бояться легализации коммунистов. Результат выборов показывает их настоящее место в умах и сердцах избирателей. Самая гонимая, самая авторитетная, самая многочисленная оппозиционная партия получает на выборах в три с половиной раза меньше, чем партия фалангиста Суареса, столько же, сколько партия постфранкиста Фраги, в три раза меньше, чем Социалистическая рабочая партия под руководством молодого и мало кому известного провинциала Фелипе Гонсалеса, который обгоняет легендарных Каррильо, Пассионарию (псевдоним Ибаррури), Альберти. Рушится мечта Каррильо о том, что неофиты демократии — коммунист-реформатор Каррильо и фалангист-реформатор Суарес — после выборов будут управлять примиренной Испанией вдвоем.

В сделке с Суаресом Каррильо променял непримиримость, оппозиционность, коммунистическую ортодоксию, идею справедливого возмездия на допуск к выборам, которые проиграл. Многие лидеры партий подали бы в отставку. Но Каррильо все равно победитель. Он возвратил компартию в Испанию и в парламент, вывел ее членов из подполья. Красные флаги, серпы и молоты, райкомы и горкомы вернулись на улицы испанских городов, а ячейки теперь легальных независимых профсоюзов имеют контроль над целыми заводами.

К тому же какова альтернатива? Не идти на выборы и продолжать гражданский конфликт? Обвиняемый в преступлениях времен гражданской войны Каррильо искренне не хочет его продолжения. И ему удается убедить однопартийцев, что это не партия выступила плохо, а избиратель оказался не на высоте оппозиции, которую подарила ему судьба. Но граждане освоятся и в следующий раз не подведут. К тому же Каррильо принял демократические правила игры в межпартийном пространстве, но внутри своей партии он несменяемый авторитарный лидер, каким был Франко для всей Испании.

На выборах в баскских провинциях вперед выходит Баскская националистическая партия. В Каталонии побеждают местные левые с националистическим уклоном. Абсолютные проигравшие — «бункер» и неофранкисты. Их партия «Национальный альянс 18 июля» набирает полпроцента и не получает ни одного депутатского кресла. С этого момента ортодоксальные франкисты понимают, что идти к победе своих идей через выборы не имеет смысла, и задумываются о других способах.

Волк с ягненком

Через неделю после выборов Хуан Карлос и королева София открывают первую сессию демократически избранного парламента в том же здании, где заседали франкистские кортесы. Но над их головами уже нет герба Испании Франко с орлом, стрелами, ярмом и девизом «Una, Grande, Libre» — «Единая, великая, свободная». Там обновленный исторический герб испанского королевства. Король входит, и его бурно приветствуют депутаты партий Суареса, Фраги и коммунисты. При появлении монарха встает и громко хлопает даже яростная республиканка Долорес Ибаррури.

Единственная фракция, которая встречает короля молча, — социалистов Фелипе Гонсалеса, вторая по числу мест в новых кортесах: посмотрим, зачем он пришел, чего от нас хочет, что скажет. Теперь социалисты — главные республиканцы в парламенте, в отличие от коммунистов, которые признали монархию свершившимся фактом.

«Я вижу, что компромисс, стремиться к которому я считал себя обязанным как король, состоялся. Это мирное установление демократического сосуществования на основе уважения к закону», — говорит Хуан Карлос. Он объявляет задачу кортесов — написать конституцию страны, первую со времен республики, а себя после ее принятия хочет видеть конституционным монархом. Когда король заканчивает, социалисты тоже встают и аплодируют.

Эта первая сессия действительно являет собой немыслимую прежде сцену мирного сосуществования: волк буквально заседает рядом с ягненком. Долорес Ибаррури, Сантьяго Каррильо, другие деятели гражданской войны со стороны проигравших республиканцев садятся на соседние скамьи с видными франкистами из числа бывших победителей и начинают совместную законодательную работу. После первого выступления Хуана Карлоса с той же трибуны в недоверчиво настроенных франкистских кортесах прошло всего 20 месяцев.

В конце года официально отменен национальный праздник Испании четырех предыдущих десятилетий — День национальной революции (то есть военного путча) 18 июля 1936 г. Вместе с праздником отменяется и парад в честь победы франкистов в гражданской войне.

Летом следующего года из подвала своего дома бледный, в темных очках выйдет на свет как живой символ конца затянувшегося гражданского конфликта Протасио Монтальво, республиканский мэр поселка Серседилья, расположенного в 60 км к северу от Мадрида. Он прятался в подвале с 1939 г. — 38 лет. Большинство односельчан давно считали его погибшим.

«Золотую раковину» кинофестиваля в Сан-Себастьяне, самого известного в Испании, получает за вклад в искусство политический эмигрант Луис Бунюэль. Он лично приезжает за наградой. Его встречают стоя, затяжной овацией. «Золотой раковиной» за лучший фильм награжден Никита Михалков, он привез на фестиваль «Неоконченную пьесу для механического пианино». Вручение главного приза советскому режиссеру — не только признание качества работы, но и символ конца диктатуры. Советский фильм «Табор уходит в небо» получил высшую награду Сан-Себастьяна в прошлом, 1976 г., а на следующий год «Золотую раковину» дадут «Осеннему марафону» Георгия Данелии и уже на этом успокоятся.

Страны, борющиеся за свободу или поборовшие диктатуру, вызывают повышенный интерес. В конце года Нобелевский комитет присуждает премию по литературе поэту-сюрреалисту Висенте Алейсандре — открытому бисексуалу, насколько это возможно в Испании, да и в Европе того времени, другу и, вероятно, любовнику расстрелянного франкистами великого Лорки. Стихи Алейсандре расходились листовками в республиканских окопах, и он же чуть не стал жертвой республиканских чекистов, а потом франкистов. Алейсандре остался в Испании Франко, но надолго замолчал. Во время оттепели 1950-х вновь начал публиковаться и выступать, а в последние годы режима его дом был известен как пристанище молодых поэтов. На верхнем этаже долгие годы квартирует со своей подругой Кармен Конде, испанская Сапфо, первая поэтесса — открытая лесбиянка.

11 ноября 1977 г. официально отменена цензура, кроме обычных ограничений, касающихся государственной тайны. Но уже в начале декабря привлечен к ответственности каталонский театральный режиссер Альберт Боаделья за спектакль о нашумевшей три года назад казни ультралевого боевика Георга Михаэля Вельцеля при помощи винта-гарроты. Все актеры, кроме главного героя — террориста, играют в страшных масках, а рефлексирующий политический убийца все-таки выглядит жертвой диктатуры. Судебные власти даже меняющейся Испании видят здесь оправдание терроризма, которое может разозлить силовиков. Режиссер бежит из-под ареста, но не особо прячется, а его не сильно ищут, однако обвинение снимут только в 1981 г.

Долгие десятилетия со времен «длинной телеграммы», которую американский посол Кеннан отправил в начале холодной войны в Вашингтон из Москвы, Запад считал, что Советский Союз не заинтересован в переходе от диктатуры Франко к буржуазной демократии. Предполагалось, что Кремль будет использовать борьбу против Франко, чтобы создать в Испании политический хаос, усилить влияние коммунистов, привести их к власти и вырвать страну из западного лагеря.

Возможно, сразу после войны Сталин и был готов действовать в этом направлении. Но когда два десятилетия спустя дело дошло до реального демократического транзита, СССР весь — свободы торжество, а его цели — сама сдержанность и политический реализм. Появление буржуазного демократического правительства, легализующего бывших республиканцев, а в идеале и коммунистов, становится для Москвы удовлетворительным исходом.

«Испанский и португальский режимы были последними остатками фашистского наследия в Европе. Важно было покончить с последними недобитыми фашистами, чтобы эта страница истории окончательно завершилась. А то, что к власти придут не какие-то коммунистические режимы, всецело симпатизирующие СССР, было очевидно даже на примере Португалии», — рассказывал автору этой книги Игорь Иванов.

Вмешательства со стороны СССР не желала и сама испанская оппозиция. Социалисты и даже испанские коммунисты считали своими главными союзниками западные демократии, а поддержку СССР рассматривали как второстепенный фактор. Социнтерн, членом которого была Социалистическая рабочая партия, отмежевался от авторитарного социализма советского образца еще в начале века, а компартия Испании вместе с итальянской и французской изобрела еврокоммунизм. «Продвижение советской статьи в буржуазную прессу Испании — дело трудное, а в "еврокоммунистическую" — еще труднее», — жалуется в депеше в Москву заведующий консульским отделом советского посольства в Мадриде. Единственное, с чем советская дипломатия была готова бороться дальше, — это с возможным вступлением Испании в НАТО.

Новое правительство. Каталонская сделка

Первое демократическое правительство Суарес составил так, чтобы вознаградить различные группы, вошедшие в его пестрый «Союз демократического центра», притом что 25 из 165 депутатов его парламентской фракции до политической реформы были прокурадорами франкистских кортесов. После следующих выборов 1979 г. таких во фракции станет даже больше — 50. Скамьи, на которых заседают в парламенте бывшие функционеры режима, называют «новой голубой дивизией» или просто «синими». В правительстве нашлось место и для личных друзей Суареса: особенно влиятельным становится вице-премьер, почти никому до того не известный политик с агрономическим образованием, министр сельского хозяйства в прошлом кабинете Абрил Марторелл.

В новом правительстве нет и единственного политического тяжеловеса из прежнего состава, Альфонсо Осорио, который помог укомплектовать первое правительство Суареса системными реформаторами из группы «Тацит». Зато на посту вице-премьера по обороне Суарес сохранил генерала Мельядо. В новом кабинете упраздняют посты трех военных министров — армии, авиации и флота, и их функции тоже передают Мельядо.

Франко опирался на армию, но, придя к власти, разделил пост министра обороны на три, чтобы сделать ее более безопасной для себя. Суарес вновь объединяет управление армией в одних руках, но это руки генерала Мельядо. Он окажется последним профессиональным военным в правительстве демократической Испании и станет единственным министром, который сохранит свой пост во всех правительствах Суареса. Тесная связь между обоими очевидна, и консервативные военные будут ненавидеть Мельядо еще больше, чем Суареса.

Первая серьезная угроза для нового режима приходит из Каталонии. Еще накануне выборов капитан-генерал Барселоны Франсиско Гальегос, служивший министром армии в последнем правительстве Франко, чтоб показать, кто в доме хозяин, в будний день проводит колонну танков по улицам, устраивает транспортный коллапс и принимает импровизированный парад с балкона своей штаб-квартиры. В день выборов он вновь готовит технику к выходу в город на случай, если что-то пойдет не так.

Результаты выборов в Каталонии силовики могут интерпретировать именно таким образом. Здесь «Союз демократического центра» занял только третье место с 17% голосов и пропустил вперед Социалистическую партию Каталонии с 28,5% и местных коммунистов, выступавших под известным со времен республики брендом PSUC (Объединенная социалистическая партия Каталонии). Первые считались региональными партнерами социалистов Гонсалеса, вторые — коммунистов Каррильо. Однако каталонские версии левых испанских партий настроены решительнее, и кроме левой идеологии их объединяют националистические лозунги.

Сильно выступили и либеральные каталонские партии с требованием автономии. После выборов депутаты от всех каталонских партий объединились в Ассамблею каталонских депутатов, избрали своим главой лидера каталонских социалистов Жоана Ревентоса, и тот немедленно потребовал встречи представителей ассамблеи с королем и премьер-министром для обсуждения вопроса об автономии. Встреча с Суаресом проходит на повышенных тонах, с королем — любезно, но Ревентос недоволен обеими.

Не успели силовики проглотить легализацию компартии, как неверная Барселона оказывается во власти прямого аналога «красного» Народного фронта, и эта новая его версия под руководством социалиста требует автономии. Есть опасения, что армия готова отменить результаты каталонских выборов силой. Нужен человек, который разрядит ситуацию и уравновесит рвущегося в бой Ревентоса.

Тогда Суарес выкладывает свой каталонский козырь. Еще в переходный период полудемократии король и вице-премьер Осорио свели его с главой каталонской автономии в изгнании Жосепом Таррадельясом. Этот знаменитый каталонский социалист занимал различные посты в правительстве Народного фронта, участвовал в обороне Барселоны от Франко, после разгрома республиканцев бежал во Францию. Там в 1954 г. его избрали главой женералитета — высшего органа автономной каталонской власти.

Сперва Таррадельяс казался Суаресу слишком старым для возвращения в политику. Но у него было два важных достоинства. Во-первых, на посту главы виртуальной автономии в изгнании Таррадельяс дистанцировался от социалистической партии и претендует на то, чтобы представлять чаяния всех каталонцев, независимо от их политических взглядов. Во-вторых, в то время как социалисты, в особенности каталонские, намерены ставить вопрос о республике, Таррадельяс в целом принимает монархию Хуана Карлоса, установил с ним личный контакт, считает его первое выступление в Барселоне, когда король обратился к собравшимся по-каталански, разрывом с франкизмом по каталонскому вопросу и принимает демократический транзит под руководством реформаторов из рядов режима. Однопартийцы уверяют Суареса, что Таррадельяс может уравновесить порывистого Ревентоса.

На встрече в Мадриде Таррадельяс предлагает Суаресу и королю сделку: он использует свой авторитет на благо политической реформы в обмен на восстановление женералитета — главного института автономной каталонской власти. Суарес думает, торгуется, но осенью возрождает женералитет в Каталонии и приглашает Таррадельяса его возглавить.

Прибытие Таррадельяса, который противостоял самому Франко, а потом долгие годы в эмиграции жил в бедности, но хранил достоинство настоящего главы каталонской автономии, отодвинуло претензии победителей выборов в Каталонии на второй план. Невозможно быть больше каталонцем, чем Таррадельяс, а он пошел на сотрудничество с Суаресом.

Каталонцы приняли Таррадельяса как своего лидера и представителя в отношениях с Мадридом, а восстановление женералитета разрядило обстановку, хотя военных с трудом убедили воздать Таррадельясу воинские почести, когда он прибыл в Барселону. Это было еще одним условием, которое выдвинул перед возвращением Таррадельяс: генерал-капитан и расквартированные в городе войска принимают его с воинскими почестями. Королю приходится уговаривать генерала Гальегоса официально приветствовать побежденного «красного». Генерал подчиняется королю, но при личной встрече долго держит Таррадельяса в тесной прихожей и здоровается, не снимая перчаток.

Внешне каталонский кризис разрешен настолько спокойно, что и тогда, и позже мало кто подозревал, как близок к провалу был в тот момент проект мирной демократизации.

Автономизация всей страны. Сделка с партиями

Суарес восстанавливает историческую каталонскую автономию и приглашает лидера каталонского правительства в изгнании возглавить ее в обмен на признание каталонцами восстановления монархии и единства страны. Эта сделка неслучайно похожа на сделку с Каррильо. Переход к демократии должен быть признан не только всеми политическими силами страны, но и всеми ее нациями и регионами. Первое невозможно без легализации запрещенной оппозиции, второе — без автономизации иноязычных регионов. При Франко коммунисты — самая гонимая оппозиционная партия, а каталонцы и баски — самые угнетаемые национальные меньшинства. В их руках тоже сертификат подлинности демократического транзита. Каталония выдает его за подписью Таррадельяса. Очередь за басками.

Вслед за Каталонией к январю 1978 г. появился автономный институт у басков — генеральный баскский совет, чья юрисдикция распространяется на три провинции: Бискайю, Гипускоа и Алаву. Создание баскской автономии привело в ярость и местных радикальных националистов, и испанских консерваторов: для первых такой автономии слишком мало, для вторых слишком много. После басков автономию получает родина Франко, атлантическая Галисия.

Испания, оставаясь де-юре унитарной страной, на глазах превращается в федерацию, а региональные власти требуют все новых полномочий и спорят с центром о территориях. Новая власть старается не дать повода думать, что готова уступать бесконечно, да она и не собирается. Полиция уже демократического государства разгоняет марш басков на Памплону, столицу Наварры, которую, вопреки воле большинства населения города, баскские националисты требуют включить в состав своей автономии.

Первые свободные выборы окончательно раскололи баскских националистов. Умеренные выбирают участие в строительстве новой политической системы, радикальные переходят к ничем не сдерживаемому террору, в том числе против своих же умеренных. Популярная при диктатуре теория, что переход к демократии сам собой прекратит террор сепаратистов, не подтвердилась. Те, кто радовался, что атаки ЭТА дестабилизируют диктатуру, поняли, что так же, если не хуже, они дестабилизируют демократию и у терроризма нет полезных сторон.

Суаресу необходимо показать, что все политические силы страны принимают новую реальность, возникшую после реформы и выборов, несмотря на давление экстремистов и непрекращающиеся сигналы недовольства со стороны силовиков. К тому же первый год демократии оказался одним из самых трудных для экономики за срок больший, чем десятилетие. Инфляция превысила 20%, настолько же подешевела песета, биржа упала больше чем на треть. Все это последствия мирового энергетического кризиса, запущенного арабо-израильской войной 1973 г. Другая причина в том, что запас догоняющего роста, которым обладала Испания в начале экономических реформ, исчерпывался по мере сокращения ее отставания от других стран Западной Европы и теперь так быстро расти уже некуда.

13 октября 1977 г. представители десяти крупнейших политических партий Испании, всего 31 человек, подписывают в премьерском дворце Монклоа соглашение о том, что они в координации с правительством будут искать решение самых тяжелых проблем страны. Пакт Монклоа — еще один триумф Суареса. Левые партии согласились на потолок индексации зарплат 22% при инфляции 29% (ее потом удалось снизить до 15%) и на меры бюджетной экономии, в результате которых закрывались нерентабельные предприятия и почти вдвое, с 7 до 13%, выросла безработица.

Взамен правительство обещало структурные реформы, прежде всего в сельском хозяйстве, полицейскую реформу, которая должна была создать на месте аппарата подавления, обученного во времена диктатуры, полицию демократической страны, и полную реституцию профсоюзного имущества, конфискованного Франко. Участники пакта согласовали несколько шагов в области налогов, социального страхования и даже транспорта и развития городов.

Демократизация Португалии начиналась с всеобщего повышения зарплат, диких забастовок и конкуренции всех со всеми. Начало демократизации в Испании ознаменовано согласием левых, в том числе коммунистов, с непопулярными экономическими мерами, которые предлагают вчерашние представители либерального крыла диктатуры.

Во дворце Монклоа партии соглашаются не топить друг друга и правительство, не применять популистских приемов, не использовать экономические трудности, с которыми столкнулась бы любая власть, для того, чтобы дискредитировать нынешнюю, не уничтожать своих соперников, обвиняя их в падении уровня жизни, вызванном объективными причинами. Политики всех партий, кроме ультралевых и крайне правого «бункера», понимают, что такие обвинения дискредитируют не только политических соперников, но и парламентский строй в целом.

Сразу же после пакта Монклоа 15 октября принят закон об амнистии. Он освобождает от ответственности за все политически мотивированные преступления, независимо от их тяжести, совершенные до реформы 1976 г., и почти за все до момента принятия самого закона. Чтобы не злить и без того раздраженных силовиков, действие закона не распространяют на членов «Военного демократического союза», который появился в армии в последние годы жизни Франко.

Позже о законе станут говорить как о лазейке, благодаря которой франкисты избежали ответственности за преступления авторитарного режима. Но в тот момент контекст новеллы совсем другой. Закон видится завершением неполной политической амнистии, которую объявил Хуан Карлос после коронации. Короткий текст закона написан совместно правительством и оппозицией — коммунистами, социалистами, каталонскими и баскскими националистами.

Не принимает участие и не поддерживает амнистию как раз самая франкистская партия в парламенте — «Народный альянс» Мануэля Фраги. Ведь по новому закону на свободу выйдут левые экстремисты и баскские боевики, да и коммунистов вроде Каррильо невозможно будет сдерживать угрозой ответственности за преступления, подобные массовому расстрелу заключенных в Паракуэльосе. Только позже, когда социалисты впервые выиграют выборы, станет ясно, как закон полезен бывшим франкистам.

В тот же год Испания и Португалия, две страны, почти одновременно освободившиеся от диктатуры, заменяют Иберийский пакт, заключенный еще Франко и Салазаром, новым договором о дружбе и сотрудничестве. Глава первого конституционного правительства Португалии Мариу Соареш прилетает в Мадрид. Здесь его встречает глава первого демократического правительства Испании и почти однофамилец Адольфо Суарес.

В Испанию приезжают прославленные на весь мир аргентинские писатели Борхес, Кортасар и Эрнесто Сабато. На их родине военные только что совершили правый переворот, и страной теперь правит хунта, которая продержится до 1983 г. и падет, как и греческие полковники, в результате неудачной военной авантюры, задуманной для укрепления собственной власти. Правящие генералы попробуют присоединить к Аргентине соседние Фолклендские (Мальвинские) острова, которыми с первой половины XIX в. управляет Великобритания, и проиграют короткую войну британскому флоту. Его не задумываясь отправит за тысячи километров «железная леди» — британский премьер-министр Маргарет Тэтчер, чья твердая позиция чуть раньше отразится и на судьбе Испании.

Конституция. Сделка с королем

Выигранные выборы и пакт Монклоа — две не только политические, но и человеческие победы Суареса. Год назад он — мало кому известный по имени и в лицо аппаратчик из провинции, странный назначенец короля, от которого стараются держаться подальше столичные политические бароны, чтобы не запятнать свои мантии и не омрачить перспективы сближением с главой находящейся в упадке партии власти. В таком упадке, что даже сторонники пытались раздробить ее на объединения для ее же блага. В Суареса верил только король и то, похоже, сперва видел его задачу в том, чтобы демонтировать прежнюю систему и уйти с грузом ядовитых обломков.

И вдруг оказывается, что в Суареса верят граждане. А вместе с ними и аппарат режима, и оппозиция. И вот он стоит в самом центре испанского политического класса, посреди политических баронов и молодых конкурентов, и связывает всех взаимными обязательствами на пользу себе и стране. Даже в зрелых демократиях оппозиция что справа, что слева редко договаривается с правительством не использовать против него в своих целях объективные трудности. А в молодой испанской — договорилась. Это, впрочем, не только желание Суареса, но и воля граждан. Они хотят демократии без той вражды, которая десятилетия назад привела ее к краху, а страну — к войне и диктатуре.

Суарес не останавливается на достигнутом и начинает движение к следующей победе — принятию конституции. Франко не любил либералов и конституции, и сейчас вместо нее действуют закон «О политической реформе» и семь фундаментальных законов франкистской Испании, когда они ему не противоречат. Идею конституции поддерживает не весь политический класс. Ее не принимают ортодоксальные франкисты и традиционные монархисты. Многие из них представляли себе Испанию после Франко в виде авторитарной монархии, пусть с парламентом, но с самыми серьезными полномочиями в руках короля.

Хуан Карлос, открывая первую сессию кортесов, открыто заявил, что намерен стать конституционным монархом. Но и он не знает, о какой именно степени ограничения его полномочий идет речь. Теперь, когда Суарес вместе с оппозицией начал движение в сторону конституции, выясняется, что практически о полном. За королем сохранятся лишь церемониальные и символические функции, он действительно будет символическим главой коронованной республики.

Хуан Карлос для возвращения монархии и своей династии сделал ставку на демократию. Савойская династия в Италии, греческая во главе с Константином II, братом супруги Хуана Карлоса королевы Софии, и дед Хуана Карлоса Альфонсо XIII связали себя с диктатурами и проиграли. А парламентские, демократические монархии в Западной и Северной Европе сохранились и пользуются уважением народа и политического класса.

Но даже Хуану Карлосу трудно смириться с той ничтожной политической ролью, какую предлагает ему Суарес. Король, например, хотел бы сохранить право объявлять референдум, то есть обращаться к народу напрямую, но правительство против. В течение всего предыдущего года Суарес заключал от имени короля и режима сделки с Каррильо и другими оппозиционерами. Теперь он предлагает от имени партии, победившей на выборах, и всего политического класса, который теперь включает и оппозицию, сделку самому королю. «Похоже, мне оставляют меньше полномочий, чем королю Швеции, но, если это нужно для сохранения монархии, я согласен», — с тоской признается Хуан Карлос в одном из интервью.

Однако в его окружении с этим согласны не все. В политических верхах и в ближнем кругу короля достаточно тех, кто считает, что Суарес губит, даже обманывает короля, выхолащивает монархию, восстановление которой стоило стольких усилий монархистам, номенклатурным реформаторам и самому Хуану Карлосу.

Против такого развития событий выступает секретарь короля генерал Альфонсо Армада. Во время выборов он поддерживает Фрагу, с которым дружен. В разговорах с представителями истеблишмента он всячески нахваливал его, и у них могло создаться впечатление, что и король не против победы Фраги на выборах, другим деятелям Армада посылал письма в поддержку Фраги на бланках королевского дома. Это явно выходит за рамки его служебных полномочий, как и споры с Суаресом по политическим вопросам и попытка регламентировать его контакты с королем.

После победы на выборах Суарес говорит с королем об Армаде так, будто конституция уже принята. Суарес настаивает на увольнении Армады с поста секретаря королевского дома за его вмешательство в политику. И вот еще одно свидетельство того, что Хуан Карлос пусть нехотя, но искренне намерен стать современным конституционным монархом: он выполняет просьбу избранного премьера, хотя конституция еще не ограничила политических полномочий трона.

Решение дается Хуану Карлосу нелегко: Армада сопровождает его практически с детства, он — его учитель, адъютант, глава секретариата и, наконец, секретарь королевского дома, все вместе больше 20 лет. Еще тяжелей уход дается самому Армаде. С этого момента он считает Суареса личным врагом, пагубой короны и государства. Но Хуан Карлос в тот момент недвусмысленно делает выбор в пользу демократических институтов, которые представляет Суарес, а не неформальных институтов и закулисных рычагов, которыми пользуется глава государства в автократии и которые пытается сохранить Армада. Хуан Карлос расстается с последним из соратников-педагогов, но, в отличие от Лопеса Родо или Миранды, Армада не смиряется с потерей места возле короля.

Уже в августе начинается работа над конституцией. Поначалу Суарес видит процесс ее создания так же, как его видели авторы прошлой конституции — республиканцы: победитель выборов пишет свою версию основного закона. Суарес предполагает, что юристы его партии напишут проект и правительство внесет его на обсуждение в парламент. Но тут же упирается в ограничительные механизмы той самой демократии, которую строит: парламентская оппозиция против того, чтобы конституцию писали победители выборов, и намерена участвовать в создании проекта. В спорах с ней Суарес понимает: тем и плоха была прошлая конституция, что ее писали только победители и только для себя. Она не объединяла, а разделяла общество.

Суарес отказывается от права победителя: новую конституцию пишет комиссия из представителей всех парламентских партий, включая коммунистов. Начало совместной работы над первой почти за полвека конституцией создает благоприятную среду для пакта всех политических сил, заключенного во дворце Монклоа.

Несмотря на противоречия между левыми и консерваторами по вопросам об абортах, смертной казни, региональных автономиях и частном образовании, проект новой конституции готов к осени 1978 г. Одной из причин быстрого продвижения, как выяснилось, было предварительное, втайне от остальных участников, согласование статей конституции между двумя крупнейшим партиями — центристами Суареса и социалистами Гонсалеса. Их представители регулярно встречались для этого в мадридском ресторане. Когда об этом становится известно, делегаты «Народного альянса» Фраги и Баскской националистической партии в знак протеста покидают конституционный комитет, но после обещания двух крупнейших партий прекратить сепаратные встречи возвращаются.

В программе социалистов по-прежнему записано, что они — марксистская и республиканская партия. Поэтому когда статья о государственном устройстве дебатируется в парламенте в мае 1978 г., социалисты вносят на голосование свою версию, в которой Испания объявляется республикой. Поправка социалистов не проходит, за нее не голосуют даже коммунисты: Каррильо верен договоренности и дружбе с Суаресом. Генсек коммунистов под таким впечатлением от политического самопожертвования короля, что защищает и превозносит Хуана Карлоса в своих выступлениях. Больше социалисты к вопросу о республике не возвращаются.

В конституции есть статьи, которые утешают короля: он по-прежнему вносит в кортесы кандидатуру премьер-министра, остается главнокомандующим и обладает королевским иммунитетом. Король, согласно новой конституции, находится на троне в силу наследственных династических прав. Разработанный при Франко проект монархического преемства, согласно которому монархия не восстановлена, а заново учреждена режимом национальной революции, юридически закрыт. Но не политически и психологически: Хуан Карлос помнит, что, несмотря на определенные династические права, он не оказался бы на троне без воли Франко и своих союзников в его окружении. Тем не менее, проголосовав за эту статью, парламентская оппозиция отказывается от права видеть в Хуане Карлосе юридического преемника Франко.

Итоговым текстом конституции довольны все, кроме тех, кому угодить невозможно: левых и правых экстремистов и баскских сепаратистов. Крайние каталонские националисты ее, впрочем, тоже не одобряют. Радикалам в принципе не может понравиться конституция западноевропейского типа — та ее разновидность, где власть принадлежит ответственному перед парламентом кабинету министров, а символическим главой государства и в редких случаях чрезвычайным арбитром является безвластный монарх. Никаких попыток добавить главе государства реальных полномочий Хуан Карлос не предпринимает. В октябре конституцию ратифицируют обе палаты парламента. Депутаты-баски бойкотируют голосование.

В этот год между выборами и принятием конституции меняется отношение самых ортодоксальных франкистов к королю. Раньше они нападали на правительство, но обходили преемника, выбранного самим Франко. Теперь «бункер» прямо обвиняет короля в отступничестве.

Операция «Галактика». Сделка с силовиками

В большинстве казарм армии и гражданской гвардии, в спецслужбах, в офицерских клубах и штабах, в военных школах — везде, где командуют, преподают, отдыхают соратники и почитатели Франко, — по-прежнему висит его портрет. Как правило, рядом висит портрет короля Хуана Карлоса и, разумеется, нигде нет и следа почтения к премьер-министру Адольфо Суаресу.

Главная проблема оппозиции после прихода к власти — заставить работать на себя сложившееся при автократии «глубинное государство», его бюрократический и силовой аппарат. В Португалии попытка решить вопрос путем «оздоровления», иначе говоря массовых люстраций, кончилась потерей управляемости и очередным расколом в армии. Новому испанскому правительству проще, здесь демократия вырастает из старого режима. Но в самом центре местного государства — силовики.

Многие из них считают себя обманутыми. Политики обманули их, когда легализовали компартию и вернули автономию каталонцам и баскам, когда собрались лишить короля, преемника Франко, полномочий и вместо обещанной национальной, католической, франкистской монархии подсовывают либеральную парламентскую монархию с конституцией. Журналисты, политики и простые граждане обманывают и оскорбляют их тем, что обращают мало внимания на потери, которые силовики несут в борьбе с баскскими и ультралевыми террористами, а некоторые и вовсе ищут объяснения и оправдания антигосударственной деятельности врагов. Испанский генерал, только что назначенный на высокую должность, во время поездки в Буэнос-Айрес публично хвалит опыт аргентинских военных — «грязную войну» против оппозиционеров и левых повстанцев, в которой противники власти исчезали тысячами. Многих, как выяснилось позже, сбрасывали с вертолетов в океан.

Силовики разделяются на четыре неравные группы. Есть сторонники демократии западноевропейского образца, но в самой армии к ним относятся с недоверием как к конъюнктурщикам, которые готовы пожертвовать принципами ради карьеры при новой власти, как сделал, по мнению консервативных военных, вице-премьер по обороне генерал Мельядо. Есть те, кто готов при определенных условиях служить демократическому режиму, раз он пришел на смену прежнему с соблюдением буквы закона и не потребовал нарушить присягу. Таких военных большинство, это показывают опросы для служебного пользования, которые начали проводить еще под конец жизни Франко. Но одно дело — теоретически одобрять демократизацию при автократии, и другое — видеть легализацию бывших побежденных противников и их подъем на один уровень с бывшими победителями.

Пассивное настороженное большинство военных наблюдает за поведением активного меньшинства недовольных коллег, считающих, что нарушена не буква, но дух государства, которое они призваны охранять. И это меньшинство — не какая-то маргинальная изолированная группа. Это сотни офицеров, среди них есть командующие полками и дивизиями, главы штабов и военных округов, храбрые гражданские гвардейцы и опытные спецслужбисты. Многие из них не считают нужным скрывать свои взгляды. Но король и Суарес исходят из принципа: другой армии у нас нет. Недовольство и даже антидемократическая агитация не наказываются, пока недовольные от слов не переходят к делу.

Мало кто из настроенных на реванш силовиков готов открыто идти против короля, которого выбрал и вырастил лично Франко и которому военные присягнули. Но Суарес? Кто такой Суарес? Королю просто нужно новое правительство, и они помогут его создать. Правительство повышает зарплаты военным на 21% и замедляет процесс автономизации провинций. Но это действует не на всех. Группа военных планирует мятеж. Он назначен на 17 ноября 1978 г. Король будет с визитом в Мексике, зато в это время накануне 20 ноября, второй годовщины смерти Франко, в Мадриде соберется множество ветеранов и бывших фалангистов в форме, они поддержат выступление военных, добавят ему массовости и народности. Главное — изолировать Суареса и министров. И затем предложить королю свое правительство национального спасения. План называют «Операция "Галаксиа"» («Галактика» — кафе, где встречаются заговорщики).

Суарес, которому доложили о заговоре, вновь предпочел действовать сдержанно, чтобы не оттолкнуть и без того раздраженных силовиков. Всего двое из заговорщиков задержаны. Две сотни офицеров знали о планах коллег, и ни один не доложил наверх, однако никого не преследуют за недонесение. После того как заговор раскрыт, офицеры оправдываются тем, что не придали значения ворчливой болтовне коллег. Примерно так же заговор преподносит гражданам правительство Суареса: некоторые военные ведут досужие разговоры, но в Испании теперь демократия и разговаривать о политике, ругать власть и даже хвалить Франко не запрещено.

Один из арестованных по делу кафе «Галактика», подполковник гражданской гвардии Техеро, давно известен бурными антидемократическими выступлениями. Во время службы в баскских провинциях он не раз видел гибель товарищей от рук сепаратистов, свою вполне искреннюю скорбь он превращает в политические демонстрации. На похоронах он, рыдая, обнимает тела убитых сослуживцев, лежащих в гробу под национальным флагом. Многим запомнился эпизод, когда Техеро, перепачкав мундир свежей кровью, целует в губы изуродованный труп подчиненного, только что погибшего от бомбы террористов. Экзальтация Техеро — его личный ответ на слишком спокойное отношение общества и прессы к жертвам среди силовиков на войне против террора. Техеро всегда был непоколебимым франкистом, но служба в баскских провинциях делает его убежденным противником демократии.

В 1976 г. Техеро прославился телеграммой министру внутренних дел Мартину Вилье, в которой саркастически испрашивал инструкций — какие именно почести следует воздавать легализованному баскскому флагу, икуринье, снимая который гибли его коллеги. После короткого домашнего ареста в казармах его полка Техеро перевели служить из столицы на юг, в Малагу. Там он чуть не устроил бойню, когда в октябре 1977 г. отправил гвардейцев с боевыми патронами разгонять студенческую демонстрацию. Шествие разрешено, но от рук террористов только что погибли очередные полицейские, и Техеро с криком гонит собравшихся: в такой день все должны быть на траурных собраниях или дома, а не на митингах против власти. Ситуацию спасло спокойствие демонстрантов.

После того как заговор «Галактика» раскрыли, Техеро пробыл под арестом семь месяцев, был осужден на срок короче предварительного заключения и после выхода на свободу получил новое назначение в Мадрид — командовать одной из транспортных частей.

История выступлений и наказаний Техеро показывает, насколько деликатным старался быть в отношениях с силовиками новый демократический режим. Но ведь и силовики не вмешивались, когда правительство делало то, что еще недавно представлялось им абсолютно немыслимым, — от легализации коммунистов, которых еще и пустили на выборы, до автономии провинций. В благодарность за это не только правящие центристы, но и левые уговаривают себя не реагировать слишком резко на заговор «Галактика». Главное, что армия в целом приняла демократию.

По своим причинам преуменьшает значение заговора «бункер»: демократы устраивают истерику и шельмуют наших славных военных, в то время как весь заговор сводился к разговорам нескольких неравнодушных офицеров, просто переживающих за судьбу родины.

Сделка правительства с военными состоит именно в этом: военные позволяют правительству делать то, на что они никогда не дали бы согласия, если бы их спросили. Правительство позволяет военным быть самими собой, если это не нарушает законов. Портреты Франко останутся в воинских частях еще на много лет, до середины 1980-х, и будут исчезать оттуда постепенно.

Суарес в зените

Мечта реакционеров — сорвать принятие новой конституции на референдуме. По закону сходящихся крайностей, она совпадает с целью крайне левых и непримиримых сепаратистов: им тоже не хочется видеть согласие граждан на обычную рыночную парламентскую демократию в существующих государственных границах. Часть «бункера», в том числе глава «Федерации ветеранов» Хосе Антонио Хирон, как и баскские вооруженные сепаратисты, призывает к бойкоту. Другая — к голосованию против. Надежды на провал конституции на референдуме нет, опросы показывают, что граждане ее поддержат, спор идет о том, какая тактика меньше выдаст политическую слабость «бункера».

6 декабря 1978 г. граждане одобряют новую демократическую конституцию Испании на референдуме большинством почти в 88% голосов. Суарес празднует очередной триумф и назначает новые парламентские выборы на 1 марта следующего, 1979 г. Новая конституция позволяет ему обновить мандат, который нужен, в частности, для того, чтобы дать баскам более серьезную автономию.

Но дело не только в этом. Он словно коллекционирует победы. Он провел судьбоносное голосование в кортесах о политической реформе два года назад и референдум по ней, спустя год победил на первых свободных выборах, стал первым главой демократически избранного правительства Испании за 40 лет, только что выиграл референдум по конституции. Теперь он должен стать главой первого за 40 лет конституционного правительства Испании. И всего этого добивается молодой провинциальный партиец, которого два с половиной года назад политические бароны столицы считали ошибкой короля, в лучшем случае расходным материалом.

Суарес, который накануне и после референдума выглядел уставшим и не совсем здоровым, энергично включился в кампанию в последние недели перед новыми выборами. Его предвыборное обращение к гражданам звучит неожиданно консервативно: надо защитить Испанию от разводов, абортов и марксистских идей, навязываемых социалистами. Суарес, который легализовал этих самых социалистов и коммунистов, покушающихся на ценности, внезапно эти ценности защищает. Этим выступлением он бьет одновременно по своим главным соперникам: слева — Социалистической рабочей партии Гонсалеса, популярность которого догоняет его собственную, и справа — респектабельным постфранкистам Фраги.

Суарес не изменяет себе, он ведь сам образцовый семьянин и практикующий католик. Скорее, он меняет свое амплуа человека, который пришел разрешить прежде запрещенное. Но его задача перед вторыми демократическими выборами, когда страна проходит период турбулентности, показать, что у разрешенного тоже есть границы. К тому же тема его выступления близка электорату, который помог Суаресу прийти к победе на прошлых выборах, — испанским женщинам. А марксизм, социализм, коммунизм после национализации, уличного насилия и политической неразберихи в Португалии и активизации ультралевых в Испании действительно пугают граждан.

«Союз демократического центра», который Суарес собрал из номенклатурных реформаторов и умеренных оппозиционеров, вновь выигрывает выборы. Больше того, число поданных за него голосов увеличивается на полпроцента, а количество парламентских мандатов — на три, со 165 до 168. Вроде бы немного, но два его основных соперника голоса теряют. Социалисты — почти 3% и три места в парламенте. У «Народного альянса» Фраги и вовсе катастрофа: вместо 16 депутатов в прошлом парламенте — всего девять в новом, признак того, что Суаресу удалось увести у соперников справа умеренно консервативного избирателя.

Коммунисты добавили 1,5% и три места, но обещанные Каррильо прозрение избирателя и триумф оппозиции все не наступают. Самая гонимая, авторитетная, многочисленная оппозиционная партия времен диктатуры приходит третьей с большим отставанием от лидеров и далеко позади социалистов, которыми руководит не нюхавший пороху гражданской войны Гонсалес. Демократическая Испания, о которой мечтал в последнее время Каррильо, прекрасная Испания, где во имя национального примирения правят главные враги прошлого — бывший фалангист с генсеком компартии, все никак не рождается.

Провал на предыдущих выборах Каррильо объяснял 40 годами франкистской антикоммунистической пропаганды, из-за которой избиратель оказался не на высоте, не на уровне доставшейся ему оппозиционной партии. Неудачу на нынешних выборах объяснить таким же образом невозможно, и Каррильо все труднее удерживать свой авторитет и власть в партии.

После роспуска правившего 40 лет Национального движения энтузиасты пытаются сохранить фалангу уже в качестве независимой политической организации. Получается маргинальная ультраправая партия. Проиграв вчистую первые свободные выборы, силы «бункера» перегруппировались перед вторыми. Несколько ультраправых организаций объединились под брендом «Национальный союз», вольно или невольно почтив память португальской правящей партии времен Салазара. «Союз» завоевал 2,1% голосов и провел одного депутата от мадридского округа, им стал Блас Пиньяр.

Крайне правые окончательно убеждаются, что их влияние на атмосферу в стране гораздо шире их электоральной базы. Подобно коммунистам с ультралевыми, их сила — в воздействии на активное, даже гиперактивное меньшинство, а не в опоре на более спокойное большинство граждан. Деятели «бункера» понимают, что их единственный шанс вернуться к власти или навязать свой курс стране — не выборы, а армейский или дворцовый переворот.

Первые победы Суареса заставили измениться коммунистов, нынешняя переформатирует социалистов. Суарес призвал граждан не пустить к власти марксистов и победил. Чем ближе Социалистическая рабочая партия подходит к победе на выборах, тем больше ее молодому лидеру Фелипе Гонсалесу мешает официальное определение партии как марксистской.

На XXVIII съезде партии в мае 1979 г. Гонсалесу не удалось убрать ссылки на марксизм из текста партийной программы. Тогда он прибегает к крайнему и рискованному средству: внезапно подает в отставку. Делегаты, напуганные перспективой потерять своего популярного лидера, согласились на предложение созвать еще один, внеочередной съезд в сентябре. Гонсалес проводит лето в поездках по регионам и убеждает партактив, что без марксизма в уставе будет только лучше, а электоральные перспективы важнее идеологической ортодоксии. Так из программы социалистов, первую версию которой помогал сочинять сам Карл Маркс, исчезает упоминание марксизма и крупнейшая оппозиционная партия делает еще один важный шаг в сторону современности и реальной власти.

Изменения, на которые идет самая популярная партия оппозиции ради борьбы с Суаресом, — очередной и, похоже, последний триумф действующего премьер-министра. Если не считать того триумфа, который ждет его в кортесах 23 февраля 1981 г. и о котором он, как и никто другой, еще не подозревает. С победы на вторых свободных выборах, они же первые конституционные, начинается внезапный, парадоксальный закат Суареса.

Глава 10

Испытание свободой

Лето 1980 г. Три года после смены режима.

Никто еще не знает, что победа на выборах 1979 г. — последняя победа Суареса, но многие, можно сказать, почти все хотят, чтобы она стала последней. Непрерывные победы Суареса начинают раздражать политический класс. За четыре с лишним года у власти невозможно не нажить врагов, и Суарес их наживает. Раньше политики были рады самому факту мирного перехода к демократии, но переход состоялся, и теперь они, как и все на свете политики, хотят власти, а ее удерживает Суарес. И тут они вспоминают, что Суарес — безвестный и беспринципный провинциал, посредственный молодой карьерист, что пока одни реформировали режим, а другие боролись с ним, Суарес верно служил правящей партии и работал на пропагандистском телевидении.

Узы пакта Монклоа, связавшие партии во имя рождающейся демократии, ослабевают, и конкуренты начинают топить Суареса и его правительство. Ослабевает негласный договор, который связывал журналистов, — ради успешного перехода к демократии не злоупотреблять критикой Суареса и разоблачением недостатков правительства и его реформ. Журналисты набирают силу, из хроникеров и исследователей реальности они хотят превратиться в ее творцов — тех, кто ведет политиков за собой, и непослушный Суарес их раздражает. В прессе входит в моду отзываться о премьере пренебрежительно.

Непрерывные победы Суареса начали утомлять граждан, которые стали привыкать к демократии. Частые походы на избирательные участки приелись, голосования, которые еще вчера были долгожданным праздником, превращаются в рутину. Явка на конституционном референдуме 1978 г. высока по западноевропейским стандартам — 67,7%, но это на целых 10% меньше, чем на первых демократических выборах, прошедших за полтора года до этого. После 40 лет диктатуры это всего лишь третье свободное голосование, а треть избирателей на участки не пришла.

Из пришедших 87,79% поддержали конституцию, но и голосов против оказалось больше, чем Суарес рассчитывал: почти 12%. Самой низкой, меньше половины избирателей, оказалась явка в новых автономиях — Галисии и Стране Басков. В отличие от «бункера», который, опасаясь разоблачить собственную слабость, не вел единодушной кампании против конституции, баскская ЭТА объявила предателями всех, кто проголосует за проект. Процент голосов против конституции в баскских провинциях оказался самым высоким в Испании. И все же предателями в понятиях ЭТА оказались 76,5% их жителей, пришедших на участки. Но и 23,5% проголосовавших против вместе с 51% не участвовавших — цифры, встревожившие правительство. Баски явно меньше остальных граждан принимают мирный переход к демократии в единых границах или боятся принять.

На парламентские выборы, проходящие в марте 1979 г., — четвертое общенациональное голосование за три года после смерти Франко, — приходит 66,4% избирателей. Явка могла быть и меньше, но перед выборами правительство разрешило голосовать с 18 лет вместо прежних 21. Это увеличило электорат на 3,5 млн человек, но все равно на участки явилось на 300 000 меньше избирателей, чем на первых выборах два года назад.

Экономическое положение страны в первый год демократии хуже, чем в последние годы диктатуры. Краха, рецессии, бегства капиталов, как в Португалии, нет, но возможности догоняющего роста исчерпаны еще в начале 1970-х, а мировой нефтяной кризис усугубил замедление. Граждане за годы экономического чуда привыкли, что каждый год жизнь становится лучше, а тут все закончилось.

Рост безработицы и быстрый демонтаж полицейского государства привели к тому, что в Барселоне и других больших городах резко подскочила уличная преступность. Это дает повод правой прессе, политикам и растущему числу скептически настроенных обывателей ностальгировать по временам Франко. Левая оппозиция горячо обсуждает версию, что полиция специально не борется с преступностью, чтобы дискредитировать демократию. Зимой 1979–1980 гг. из-за экономии энергии приходится уменьшить отопление в домах и учреждениях.

Как всегда бывает при переходе к демократии, свобода кажется панацеей от всех бед, и за ее приходом неизбежно следует разочарование. Одни считают, что проблемы не решены, потому что свободы слишком мало, другие — потому что ее слишком много. Если бы в те времена были хештеги, слово #desincanto (#разочарование) вышло бы в топ.

Одно из обещаний реформаторов, «демократизация успокоит басков», не выполнено, это очевидно всем. В 1976 г. от рук террористов погибли 26 человек, в 1977 г. — 28, в 1978-м, в год принятия демократической конституции, — 85. Среди жертв самые разные люди, от рабочих на строительстве атомной электростанции до знаменитого журналиста Хосе Марии Портелы, автора книг об ЭТА.

Террористы из ЭТА убивают своих же басков — бизнесменов, которые отказываются платить революционный налог, чиновников, выборных и назначенных, и, разумеется, военных, гражданских гвардейцев и полицейских — от рядовых до генералов. В ответ силовики то и дело срываются: от страха и из жажды мстить за товарищей они бывают жестоки не меньше, чем при диктатуре. Министр внутренних дел Мартин Вилья оправдывает подчиненных: «Мы совершаем ошибки, они — убийства». Беспомощность властей перед насилием толкает многих прежде политически нейтральных военных и полицейских в лагерь противников демократии.

Разочарование

Несколько предыдущих десятилетий политизированная рабочая и университетская молодежь занималась борьбой против диктатуры за демократию, но, когда цель достигнута, многим становится неинтересно. Вместо политического активизма в моду входит нарочитое, показное безразличие к политике. У молодежи престижно причислять себя к pasotas — социальным «пофигистам», приверженцам субкультуры на границе поздних хиппи и вышедших на новый виток панков. Из политического активизма, кроме самого радикального, исчез героизм и бодрящий риск.

Члены организации коммунистической молодежи, чей нелегальный статус всего три года назад исправно добавлял романтики и чувства собственной значимости в жизнь каждого молодого активиста, теперь жалуются: все, что им остается, это расклеивать предвыборные плакаты и убирать помещения парткомов после заседаний старших товарищей. Но и те грустят. «Против Франко мы жили лучше», — шутливо сокрушаются представители старшего поколения борцов за демократию, пародируя своих оппонентов, которые ностальгируют по старому режиму, приговаривая: «При Франко мы жили лучше».

В их шутке много правды: борьба за свободу похожа на влюбленность, наступившая свобода — на начало долгого брака. Не находит удовлетворения и жажда справедливости, вера в неизбежность грядущего возмездия, которая питала оппозицию во времена диктатуры. Вместо того чтобы вершить справедливое возмездие над обидчиками, бывшим оппозиционерам приходится заседать с ними в одном парламенте, ходить по одним улицам, сидеть в одних телестудиях, и деятели демонтированного режима сплошь и рядом по-прежнему живут лучше настрадавшихся оппозиционеров и занимают желанные места и должности, а неблагодарный избиратель их поддерживает.

Как один из симптомов новых настроений в январе 1980 г. возникает гедонистическое движение La Movida Madrilena, «Мадридская движуха», или, чуть благозвучнее, «Мадридское настроение» или «Мадридский ход», — аполитичный молодежный ответ политической серьезности старших. Участники движения сочетают художественное творчество, хождение по барам, домашние и клубные сексуальные эксперименты, устало приговаривая «Мадрид никогда не спит» и «Мадрид меня убивает» — фразы, одновременно выражающие сладостное изнеможение и восторг.

Движение-настроение настаивает на своей аполитичности, но сама культурная и сексуальная раскрепощенность тех, кто себя к нему причисляет, расширяет горизонты дозволенного, помогает преодолевать социальный консерватизм, ломает патриархальные взгляды и поведенческие стереотипы, закрепившиеся при диктатуре. Формально началом «Мовиды» принято считать состоявшийся 9 февраля 1980 г. в мадридском Политехе концерт памяти погибшего в аварии рок-музыканта, имя которого мало кто помнит даже в Испании. Зато самого прославленного представителя «Мовиды» знает весь мир — это кинорежиссер Педро Альмодовар.

Победа на вторых демократических выборах была последним взлетом Суареса и забрала у него остатки сил. На трудности с экономикой и басками, на возобновившуюся критику журналистов и политиков он реагирует странно. Он все меньше появляется на людях, все больше замыкается в себе, уединившись в премьерской резиденции — дворце Монклоа — и ограничив контакты тесным кругом приближенных друзей, через которых управляет страной, общается с правительством и своей парламентской фракцией.

Суарес все чаще отсутствует на заседаниях правительства, которые ведет его заместитель и личный друг вице-премьер Абрил Марторелл. Тот все больше влияет на премьера и на дела в стране, которые начинают идти самотеком, без решительных действий правительства, парализованного прокрастинацией своего главы. Наряду с термином desincanto — разочарование, все чаще звучит слово disgobierno — безвластие, отсутствие управления, самотек. Ситуация все больше похожа на годы глубокой старости Франко, когда тот закрылся во дворце Эль-Пардо, а правительством и делами в стране управлял вице-премьер Карреро Бланко.

Иногда кажется, что Суарес — лишь символический глава государства, а реальный глава правительства — Абрил Марторелл. Но у государства уже есть символический глава, король Хуан Карлос, и это дублирование функций, эта бездеятельность премьера нравятся королю все меньше. Депутаты правящего «Союза демократического центра» вслед за своим лидером все чаще манкировали заседаниями парламента или даже голосовали против инициатив собственного правительства. Внутри рыхлой партии Суареса росло напряжение между фракциями. Пресса все чаще писала о разочаровании граждан Суаресом и его партией, а социологи фиксировали падение рейтингов.

Причина этой странной перемены была не вполне понятна даже окружению Суареса и немногим яснее тем, кто пытался разобраться в ней впоследствии. Конечно, Суарес совершил титанический труд и просто устал. Он выглядит выгоревшим, растратившим себя за годы политической реформы. У него обнаруживаются проблемы со здоровьем, хотя и не настолько серьезные, чтобы так резко изменить поведение еще молодого политика, за короткое время добившегося столь впечатляющих успехов. Но дело не только в том, что он устал. Он заскучал и растерян.

Перед ним стояла великая без преувеличения цель: без возобновления тлеющего гражданского конфликта перейти от почти полувековой диктатуры к современной демократии. Это удалось. Когда эта грандиозная цель достигнута, неинтересно становится не только молодым оппозиционерам, бывшим борцам с режимом, но и самому Суаресу. По сравнению с этой целью управленческая рутина, решение в ежедневном режиме вопросов экономики, транспорта, образования, безопасности кажется слишком мелким. Его высочество премьер скучает. Суаресу не удается демасштабировать себя, поэтому он делегирует свои функции на уровень ниже.

Суарес не только демотивирован обыденностью простых задач, он растерян. Он не знает, как к ним подступиться в новых условиях. Те самые его свойства и знания, которые помогли блистательно справиться с демонтажом авторитарного режима и строительством демократического, теперь мешают ему управлять при демократии. Суарес — неофит демократии и знаток автократии. Он сделал карьеру и прожил жизнь внутри монопольно правящей партии, он знал каждую дальнюю комнату, каждый чердак, каждое слуховое окно диктатуры. Он понимал логику людей, которые функционируют в ней и принимают решения. Это знание помогло ему быстро, без лишних завалов, эффективно демонтировать авторитарную систему и из ее элементов выстроить новую.

Он знал, какими методами и рычагами нужно добиваться результата при прежнем режиме, но сам разобрал этот режим. В новом прежние рычаги и инструменты не работали, а другими он не владел. Он только учится владеть ими наравне с остальными и в этой учебе даже уступает политикам, у которых есть опыт работы в условиях демократической оппозиции. Оказавшись на вершине демократии, навыков руководства которой у него нет, Суарес, фигура, вышедшая из авторитарной тени, вдруг инстинктивно забивается в самый дальний, самый темный угол. Он внезапно страдает от тяжелейшего комплекса самозванца, боится выдать свой главный секрет: что он никто, маленький провинциальный карьерист, волей обстоятельств оказавшийся в центре истории и у власти.

Его критики были правы: Суарес был карьеристом, стремился к успеху и хотел власти. Как спартанец — воином, он был только политиком. Почти любой из политиков вокруг него был кем-то еще: военным, бизнесменом, теоретиком, интеллектуалом, аристократом (в испанской гражданской войне победили местные «белые», и на всех государственных ступенях были настоящие аристократы с титулами и усадьбами). Всем им молодой провинциальный аппаратчик доказывал, что может больше, чем они. Каждый из постов, которые он занимал, — губернатора, главы телевидения, генсека единственной и правящей партии в ранге министра, — удовлетворил бы любого амбициозного человека, но Суарес на каждой из этих ступеней хотел подняться выше. И вот он пришел туда, откуда выше подниматься некуда. Вся его личность была сформирована восхождением, и в режим удержания достигнутого с ходу перейти не удается.

Степень растерянности и подавленности Суареса, его отрыва от реальности иллюстрирует двойная трагедия осени 1980 г. 23 октября 50 детей и трое взрослых погибли от взрыва газа в школе баскского поселка Ортуэллы. В тот же день террористы из военного крыла ЭТА убили троих басков — членов партии Суареса. Он отреагировал на двойной удар вяло, не проявил публично тех чувств и не сказал тех слов, которых от него ожидали. Он не счел нужным ни поехать в раздавленный горем поселок, ни побывать на похоронах своих товарищей по партии. Он словно бы впал в оцепенение. Королева София, напротив, сразу же отправилась в Бискайю и была рядом с родственниками погибших детей и политиков, будто в стране абсолютная, а не парламентская монархия.

Этот эпизод печально контрастирует с началом карьеры Суареса. Тогда в одном из городков его провинции Авилы обрушилась крыша большого, полного посетителей ресторана, погибли 58 человек, и молодой губернатор Адольфо Суарес буквально не отходил от места трагедии, помогал вытаскивать раненых, стал героем местных и столичных газет. Что касается жертв терактов, то и тут гибель людей стала рутиной и реакция на нее притупилась: к трагическому октябрю за девять месяцев 1980 г. в терактах погибли 114 человек, из них 51 — гражданские лица, в среднем по одной жертве на каждые три дня.

Помеха

Два события знаменуют последний год премьерства Суареса. В мае Социалистическая рабочая партия Гонсалеса вносит в парламент первый после Франко вотум недоверия правительству. Голосов не хватает совсем немного, и во время трансляции дебатов граждане видят молодого, энергичного социалиста и сдавшего, апатичного Суареса. Фракция коммунистов Каррильо голосует против отставки «франкистского премьера» и против своих бывших товарищей — конкурентов по оппозиции.

Шок от едва не случившейся потери власти встряхивает правящую партию. Руководство «Союза демократического центра» собирается на загородной вилле, проводит там три дня и диктует свои условия Суаресу. В итоге Суарес из полноценного лидера созданной им партии превращается в первого среди равных, может быть, даже в равного среди равных, а то и вовсе в чужого среди своих. Еще раньше под давлением общественного мнения, прессы и собственной партии Суарес уволил своего зама Марторелла, который фактически выполнял премьерские функции. Теперь должности министров вместо членов команды Суареса занимают главы фракций правящей партии, так называемые бароны — политики, имеющие имя и собственные команды и представляющие все основные группы «Союза демократического центра».

Два года назад идея кратчайшего пути к власти при мирном транзите объединила либералов, социал-демократов, христианских демократов и бывших функционеров режима Франко, поддержавших перемены. Теперь они расходятся все дальше и все настойчивей требуют своей доли в управлении страной. Вместо соратников премьера правительство теперь состоит из людей, которые считают, что прекрасно обойдутся без Суареса. Переформатированием кабинета удается лишь ненадолго задержать падение популярности премьера. Если Суарес больше не лидер своей партии, зачем он вообще нужен во главе правительства? Так все больше думают в партии, в парламенте и в стране.

В последние два года у власти и уж точно с лета 1980 г. Суарес, который без крови и больших потрясений превратил диктатуру в многопартийную парламентскую демократию, вероятно, самый ненавидимый политик в стране, от которого почти все хотят избавиться и который всем мешает. Суарес мешает армии, во всяком случае ее консервативному сектору, то есть на тот момент ее большинству. Это большинство по-прежнему считает, что испанское государство основано на победе патриотов в гражданской войне, победе хорошей Испании над плохой. Оно верит в превосходство военных над гражданскими, не может простить легализацию коммунистов и автономизацию провинций, беспомощность перед баскским террором и замену на посту вице-премьера по обороне заслуженного генерала Сантьяго де Мендивиля на продавшегося политикам генерала Мельядо, нарушающего принцип старшинства.

Суареса ненавидят ортодоксальные франкисты: это человек, который предал Франко и разрушил лучший в испанской истории режим. На Суареса обижены ортодоксальные монархисты, ведь он обманул короля и лишил его полномочий при помощи конституции.

Разумеется, Суарес мешает парламентской оппозиции, правой и левой. Социалистическая рабочая партия Фелипе Гонсалеса сокращает отставание от правящей партии Суареса, и нужно его убрать, разобрать его искусственную партию бывших аппаратчиков и разрешенных оппозиционеров, которая не правая и не левая, чтобы впервые почти за полвека настоящая оппозиция наконец взяла власть.

Конечно, Суарес мешает партии просвещенных консерваторов Фраги. Для Фраги избавление от него — прежде всего акт восстановления справедливости, исправления исторической случайности. Ведь это он, Фрага, золотое дитя испанских реформ 1960-х, должен был возглавить строительство Испании после Франко, руководить правительством перемен, и после ухода Суареса все встанет на свои места. Фрага — Сальери испанского транзита.

Бизнес-круги тоже переходят на сторону Фраги. Бизнес любит сильных, а Суарес теперь выглядит слабым, и его партия трещит по швам. Бизнесменам нужен противовес рвущимся к власти социалистам. Банкиры и промышленники начинают усиленно инвестировать в партию Фраги. Тем более что одни давно его знают, другие и вовсе появились и окрепли благодаря Фраге, который полтора десятилетия назад открыл страну для иностранного туризма, связанного с ним строительства и индустрии досуга.

Суарес мешает церкви. Тот самый архиепископ Мадрида и диссидент кардинал Энрике-и-Таранкон, который помогал оппозиции и отзывал церковную поддержку режима Франко, теперь лишает ее Суареса. Хотя тот — практикующий католик и образцовый глава семьи, его правительство после двухлетней проволочки дало ход закону о разводах, а многие клирики и так шокированы современными нравами.

Да и вся атмосфера в церкви меняется. С 1978 г. у католиков новый папа — Иоанн Павел II, польский кардинал Кароль Войтыла. Для граждан советского лагеря он — свободолюбивый пастырь, который хочет спасти церкви и народы Европы от ига коммунистов. Но жители Запада видят другое его лицо: социального консерватора и традиционалиста, который противостоит либеральным и тем более левым течениям в обществе и церкви. Он действительно борется с коммунистическими диктатурами, но гораздо спокойнее относится к консервативным и антикоммунистическим режимам. Ватикан при новом папе гораздо меньше радует демократизация Испании, чем беспокоят возможности, которые она дает коммунистам, и связанная с нею эрозия традиционных ценностей.

Не в пользу Суареса меняется и внешнеполитическая обстановка. В 1980 г. на выборах в США победил консервативный республиканец Рональд Рейган. Он объявил крестовый поход против коммунизма, но, как и новый папа, спокойно относится к правым рыночным диктатурам, если они — союзники Запада и помогают бороться с коммунистами, а Суарес своих легализовал.

Суарес пытался использовать промежуточное, переходное состояние страны для того, чтобы сделать ее внешнюю политику более гибкой: он восстановил дипломатические отношения с СССР и странами советского блока, принимает во дворце Сарсуэла просоветского палестинского лидера Ясира Арафата, посылает наблюдателей на саммит Движения неприсоединения. Он не рвется в НАТО, ему кажется, что положение вне западного военного союза можно использовать в интересах Испании. Все это не находит понимания у новой американской администрации и даже у короля, который за вступление в НАТО.

Суарес мешает собственной партии, которая утрачивает популярность вместе с лидером и вот-вот потеряет власть. Он мешает и бывшему королевскому секретарю генералу Армаде, который уверен: без Суареса, настоявшего на его замене, король немедленно вновь приблизит его к себе и доверит спасение страны и монархии.

Суарес начинает мешать самому королю. Четыре с половиной года назад Хуан Карлос сделал рискованный выбор: нашел в рядах режима молодого, исполнительного, амбициозного единомышленника, который разделит и поможет воплотить его замыслы. Но теперь Суарес, как собака на сене, не пользуется властью, которую забрал у короля, и не отдает ее другим — не решает проблем страны и своим бездействием наносит ущерб еще хрупкой короне. Во дворце укрепилась мысль, что в нынешнем виде он дискредитирует и демократию, и связавшую себя с нею возрожденную монархию.

Суаресу припоминают всё. Как он посылал букеты генеральским женам. Как снимал квартиры и загородные дома рядом со своими начальниками или возможными покровителями, чтобы сблизиться и войти в доверие. Как обхаживал сильных и терял интерес к тем, кто начинал слабеть. Как вывел свое политическое объединение «Союз испанского народа» на миллионный патриотический митинг в поддержку Франко после казни баскских и ультралевых боевиков — последней казни при Франко, когда весь мир вышел протестовать. Как несколько часов стоял в очереди к телу вождя, выставленному для прощания во дворце Ориенте. Как был на информационных побегушках у Хуана Карлоса — официального преемника диктатора. Как ни разу публично не отрекся от авторитарной партии власти. Ведь Суарес всегда сражался не за принципы, а за высокий пост.

Испанскому политическому классу, интеллигенции, журналистам, общественности досадно, что историческая задача трансформации страны из автократии в демократию досталась такому заурядному, недалекому, посредственному человеку, когда вокруг так много достойных кандидатов.

В последние месяцы у власти Суарес становится самым ненавидимым человеком в столице, из которой управляет, вернее, не управляет страной. Он живет как в осаде, и в его резиденцию не приносят газет, чтобы жена и дети не видели, что о нем пишут.

Поворот штурвала. Разыскивается генерал

Лето и осень 1980 г. проходят в Мадриде в разговорах о том, кто, как и когда мог бы убрать Суареса, и в политических маневрах, направленных на решение этой задачи. Разброс предложений — от вотума недоверия, который вновь инициируют социалисты, до переворота.

Осенью 1980 г. в Турции военные во главе с генералом Кенаном Эвреном совершают переворот. Они обещают покончить с политическим хаосом и насилием в стране и предотвратить коллапс экономки. Турция — страна НАТО и член западного лагеря, но недавно ей простили интервенцию на Кипре и сейчас прощают приход к власти военных и репрессии. Ведь президент Рейган спокойно относится к антикоммунистическим диктатурам. В Испании начинают говорить о «турецком искушении»: у нас будет не как в Чили, где кроваво свергли левое правительство, и даже не как в Аргентине, а как в Турции, технологично и без ссоры с западными союзниками.

Силовики не слишком доверяют гражданским политикам с их вотумами, да еще в интересах социалистов. Гражданские политики, даже консервативные, не готовы поддержать классический армейский путч. Те и другие опасаются, что после отстранения Суареса власть достанется не им и вообще кому не надо или начнется ее разрушительный дележ. После 40 лет правления Франко у общества, журналистов, политического класса не было опыта перехода не только от автократии к демократии, но и от одного демократического лидера к другому. Оказывается, в формирующихся демократиях второе не проще первого.

В разговорах и маневрах лета и осени 1980 г. рождается что-то похожее на решение, которое устроит всех, ну или почти всех, большинство. В чрезвычайных обстоятельствах стране нужно чрезвычайное правительство национального единства, состоящее из представителей всех партий и возглавляемое сильным авторитетным человеком, лучше военным, который примирит силовиков и гражданских политиков: антикризисная демократическая коалиция с генералом во главе.

Нащупан способ примирить демократию, конституцию и власть твердой руки. В газетах начинают писать об «операции "Де Голль"», вспоминая, как два десятилетия назад легендарный генерал после ультиматума военных возглавил чрезвычайное правительство, получил межпартийный мандат в парламенте и обустроил Францию. Де Голль лучше, чем Мануэль Павия, которого тоже все вспоминают. Павия — испанский генерал, который в начале 1874 г. во главе отряда гражданских гвардейцев ворвался в кортесы — по легенде, въехал в зал заседаний прямо на коне, — чтобы покончить с парламентским хаосом недолговечной Первой испанской республики и передать власть сильному военному правительству. Португальский транзит к демократии начался с желания генерала Спинолы стать местным де Голлем, и многим кажется, что испанский транзит должен своим де Голлем закончиться.

В статьях и разговорах вспоминают де Голля, Павию, турецкий переворот генерала Эврена. В августе 1980 г. консервативный журнал Heraldo Español вышел с провокационной обложкой — белым конем без всадника и надписью «Разыскивается генерал». В редакционной статье утверждалось, что король разочаровался в Суаресе и хотел бы видеть правительство национального единства с деятельным военным во главе.

В де Голле политиков и генералов завораживает именно сочетание силы и популярности, военного мундира в политической власти и парламентской легитимности. Демократия кажется слишком слабой, классическая власть военных — слишком грубой, а вот хорошо бы что-то между — и Богу свечка, и черту кочерга. Испании нужен, разумеется, не переворот, а импульс, толчок в нужном направлении, коррекция курса, «поворот штурвала», как формулирует Жосеп Таррадельяс, первый глава восстановленного при демократии автономного каталонского правительства — женералитета. Таррадельяс вместе с женералитетом возвращен на родину три года назад Суаресом, но только что ушел с должности по возрасту и сочетает свободу высказываний с нерастраченным авторитетом политического эмигранта: такого не заподозришь в симпатиях к диктатуре.

Кто лучше совершит поворот штурвала, чем главнокомандующий военно-морскими, да и всеми остальными силами, глава государства, его величество король Испании Хуан Карлос I? Король и сам принимает участие в разговорах и маневрах лета и осени 1980 г., вольно и невольно жалуется собеседникам на своего премьер-министра, сетует, что не знает, как от него избавиться при нынешних ограниченных конституцией полномочиях, когда и при прежних, почти абсолютных, было не так просто уволить премьер-министра Ариаса, задает вопросы и выслушивает мнения о правительстве единства.

Из этих разговоров скептически относящиеся к Суаресу политики, бизнесмены и силовики делают вывод, что король хочет, чтобы ему помогли избавиться от Суареса. Другая, тоже очень многочисленная группа политиков, бизнесменов и силовиков, скептически относящихся к демократии, считает, что король с ними заодно и хочет избавиться не только от Суареса, но и от демократии, в которой разочаровался вместе со своим народом. Против короля готовы выступить немногие, но Суарес? Кто такой Суарес? И демократия — что такое эта его демократия?

Высокопоставленные противники только Суареса или премьера вместе с «этой его демократией», вхожие во дворец или вращающиеся в политических верхах, свои мысли о «повороте штурвала», о чрезвычайном правительстве во главе с военным начинают высказывать как бы от имени короля, а менее близкие к власти и вращающиеся в не столь высоких кругах им верят. Ведь они рады обманываться, хотят верить, что им шлют сигналы из дворца: монарх устал от Суареса и от демократии, страдает от принесенного ими хаоса и втайне желает, чтобы ему помогли навести порядок. А как не верить, если с ними говорят приближенные к самым верхам? Так желаемое перерождается в действительное.

В этих разговорах участвует бывший королевский секретарь генерал Альфонсо Армада. С офицерскими усиками побольше, чем у де Голля, и поменьше, чем у Франко, с почти всегда недовольным одутловатым лицом он выглядит чуть старше своих 60 лет. Он воевал в гражданскую войну на стороне Франко (в испанской армии нет никого, кто воевал бы против), потом в составе «Голубой дивизии» участвовал в блокаде Ленинграда и учился во французской военной академии, как раз когда де Голль совершил свой «поворот штурвала» во Франции.

Армада был учителем Хуана Карлоса, а потом его секретарем все долгие годы, пока Хуан Карлос был просто учеником и молодым офицером королевской крови, потом официальным преемником и, наконец, королем. И вот когда оба после долгих лет ожидания и борьбы достигли вершины, Армаду, ближайшего из старших друзей короля, опору трона, почти члена королевской семьи, Суарес выдавил из дворца и убрал с должности. Но теперь есть шанс вернуться, избавиться от Суареса и помочь королю. Армада, как и многие монархисты в испанской военной верхушке, не за военную диктатуру, а за сильную королевскую власть, опирающуюся на силовиков и на лояльный трону парламент.

Армада считает себя идеальным кандидатом, чтобы возглавить чрезвычайное правительство национального единства, и многие с ним согласны. Он долгие годы известен как человек короля, у него есть поддержка большой части армии, респектабельных правых вроде Фраги, с которым он дружен, и одновременно Армада устанавливает контакты с левыми партиями — социалистами и даже коммунистами.

У бывших оппозиционеров есть опыт политической борьбы, но не политических интриг во власти, и они вступают в закулисные переговоры с Армадой, так же как до этого социалисты тайно договаривались с Суаресом в процессе написания конституции. Бывшим оппозиционерам кажется, что власть — это вот так, и им трудно отличить допустимое от неприемлемого. Армада дает им понять, что говорит от имени армии, короля и правых, а свои контакты с левыми пытается продать армии и правым как согласие левых на правительство единства во главе с ним.

Осталось получить согласие короля. Чтобы запустить политическую спецоперацию, Армада передает во дворец и распространяет в политических партиях и прессе короткий доклад неназванного профессора-правоведа о том, как, не нарушая демократической конституции, создать чрезвычайное правительство национального единства с военным во главе.

Идея разошлась так широко, что прокомментировать ее журналисты просили самого Суареса. «Глупости», — отвечал Суарес. Тем не менее о ней уже открыто пишут газеты, одна из них выходит с заголовком La solución Armada на первой странице. Это игра слов: на испанском заголовок одновременно значит «Вооруженное военное решение» и «Решение "Армада"». Об этом же сама статья: есть генерал — всадник для белого коня, нашелся испанский де Голль — генерал Армада. Он, военный с человеческим лицом, интеллигентный силовик, устраивает тех, для кого демократия слишком беззуба, а классическая военная диктатура чересчур груба и примитивна.

Тем же летом и осенью одновременно с политической операцией Армады начинает готовиться военная операция. Представители генерал-капитана Валенсии танкиста Миланса дель Боска встречаются с открытым критиком демократии подполковником нацгвардии Техеро и обсуждают свой план. Техеро приходит в голову захватить парламент с депутатами. Только что в Никарагуа революционеры-сандинисты таким образом добились уступок.

Армаде что-то известно о плане военных, но даже если он не знает ничего конкретного, невозможно не видеть, что в армии есть сторонники переворота. И Армаде приходит в голову в отношениях с королем и политиками использовать военный переворот как трамплин к посту премьер-министра с чрезвычайными полномочиями. Его назначение на этот пост успокоит армию и поможет предотвратить армейский путч.

Среди прочего об этом он говорит на первой за долгие месяцы личной встрече с королем, которая состоялась в ноябре в горах провинции Лерида, где командует Армада и куда королевская семья ездит кататься на лыжах. Это первый с момента отставки секретаря королевского дома разговор по душам между бывшим учителем и коронованным учеником. По итогам разговора Хуан Карлос поручает Армаде оценить путчистские настроения в армии и держать его в курсе. Через пять дней Армада едет в Валенсию к самому недовольному из генералов, Милансу дель Боску, предотвращать классический военный переворот и одновременно устраивать свой.

Миланс доверяет Армаде, они вместе воевали на Восточном фронте, и рассказывает о монархическом перевороте, который обсуждают между собой генералы, и о плане подполковника Техеро. Армада соглашается, что страну и трон надо спасать, и в самом выгодном для себя свете описывает встречу с королем. Армада предлагает Милансу отложить военный переворот, пока есть возможность политическими средствами убрать Суареса и создать чрезвычайное правительство с собой во главе. Миланс мог бы стать начальником объединенного генштаба — должность, которой его лишили Суарес и продавшийся ему за место вице-премьера генерал Мельядо. С этого момента политический план Армады и военный план путчистов сливаются в единую военно-политическую операцию.

Суарес устал

Рождественское обращение короля под новый 1981 г. звучит иначе, чем предыдущие. Хуан Карлос не ограничивается общими добрыми пожеланиями, как полагается в его новой роли безвластного монарха, а говорит о политике, вернее, о политиках. «Они должны поставить защиту демократии и общее благо выше своих ограниченных и преходящих интересов» — и много еще в том же духе. Все, включая Суареса, понимают, что это о нем. После принятия конституции король не может отправить в отставку избранного премьера, но вправе обозначить позицию. Суарес сталкивается с еще одной стороной демократии: у него есть политическая легитимность — выигранные выборы и парламентское большинство, но его моральная легитимность тает на глазах.

Не только Армада, но и почти все политики понимают обращение короля однозначно: он больше не поддерживает Суареса. Это сигнал для открытого восстания. 1981 г. начинается с того, что Ланделино Лавилья, спикер парламента и недавний министр юстиции, в газетной статье обвиняет премьер-министра в двух взаимоисключающих грехах: узурпации власти и ее параличе. Формула такой узурпации известна со времен золотого века испанской литературы: он при власти как собака на сене.

В эти рождественские дни Армада встречается с королем дважды: во дворце Сарсуэла в Мадриде и на том же горнолыжном курорте Ла Плета в Лериде. По выслуге лет Армада может претендовать на пост в генеральном штабе, и Хуан Карлос не видит повода отказать. Напротив, он считает такой перевод полезным, ведь Армада информирует его о настроениях в армии, а за ними удобнее следить из столицы.

Кандидатуру Армады рассматривают на пост заместителя главы генерального штаба армии. Суарес против и бурно спорит с королем, но на этот раз Хуан Карлос поступает по-своему. Намеченное возвращение Армады в столицу многими воспринято как знак: король не против «решения "Армада"». Военные, собравшиеся вокруг подполковника Техеро, генерала Миланса и генерала Рохаса, еще одного бывшего командующего танковой дивизией Брунете, продолжают готовить план переворота, но теперь он подчинен политической задаче: заменить во главе правительства Суареса на Армаду и дать ему чрезвычайные полномочия.

Сам Армада, заботясь об алиби, не присутствует на общих встречах и общается с каждым из важных заговорщиков наедине. Они договариваются, что следует отложить выступление военных, пока есть шанс добиться смещения Суареса и создания правительства единства во главе с Армадой политическими средствами, то есть через голосование в парламенте. Зато Армада устраивает обеды, где присутствуют военные и политики разных партий, в том числе левых. Это должно создать впечатление, что «решение "Армада"» устраивает всех.

В конце января на Майорке должен пройти съезд «Союза демократического центра». Часть делегатов намерена добиваться смещения Суареса с поста председателя партии, которая находится на грани раскола. Опросы показывают, что Суареса поддерживают 26% испанцев, а его главного соперника, лидера социалистов Гонсалеса, — целых 43%. Харон перевозит души в царство теней, Суарес проделал с Испанией путь в обратную сторону: за три года он переправил 35 млн граждан из мира, жизнь в котором определяли тени прошлого, в современность. Он устал, но не потерял волю к борьбе.

Суарес смирился с тем, что ему, возможно, придется уйти, но готовится дать последний бой. Минувшим летом его главный конкурент, лидер социалистов Фелипе Гонсалес, объявил на съезде о своей отставке, напугал ею делегатов и добился своего — из партийных документов убрали марксизм. Теперь Суарес надеется, что если он объявит делегатам о своей отставке с трибуны партийного съезда, они ее не примут. 25 января он информирует короля, правительство и руководство своей партии о намерении подать в отставку. Король не пытается даже для вида отговаривать его, а за два дня до этого недовольные демократией генералы в очередной раз съезжаются обсудить план спасения отечества.

Эффектный план Суареса дать последний бой с трибуны съезда проваливается из-за disgobierno — беспорядков, в которые погрузилась страна. Очередная забастовка, на этот раз авиадиспетчеров, не дает ему добраться до Майорки. Не попав на съезд собственной партии, премьер-министр 29 января 1981 г. обращается к делегатам и всем гражданам по телевидению: «Я принесу больше пользы, если уйду, чем если останусь». По телевидению — это совсем не то, но даже этот удаленный бой частично выигран. Съезд принимает отставку Суареса с поста премьера, но заново утверждает его лидером партии. Делегаты стоя аплодируют собственному решению.

Суарес — первый и пока единственный премьер новой демократической Испании. Страна еще не привыкла к регулярной смене руководителей правительства на выборах и во время голосований в парламенте. Досрочный уход главы первого демократического правительства даже у сторонников нового режима оставляет ощущение вакуума власти.

Отставка Суареса застает Армаду и организаторов переворота врасплох. Одно дело — смещать опостылевшего Суареса, другое — какого-то нового премьера. Растерянность тут же сменяется уверенностью: отставка Суареса — это шанс самим, без возни с вотумом недоверия, назначить нового премьера. Король по конституции предлагает кандидатуру премьера, почему бы ему не предложить Армаду? Правда, есть нюанс: король вносит кандидатуру главы правительства после консультаций с политическими партиями, и прежде всего ту, которую предложит парламентское большинство. Но после отставки Суареса все газеты и мадридские салоны вновь полны рассуждениями о необходимости правительства национального единства во главе с сильным лидером, и имя Армады всплывает не раз, так что многим кажется, что этой конституционной деталью можно пренебречь.

Раз речь идет о правительстве всех партий, кандидата необязательно выбирать из правящей да и любой другой партии. 31 января влиятельный журналист Эмилио Ромеро в своей колонке в солидной монархической газете АВС прямо советует сделать Армаду главой чрезвычайного коалиционного правительства. Три дня спустя Хуан Карлос звонит Армаде и сообщает, что только что подписал указ о его переводе в столицу, в генштаб. Для армии, политиков, организаторов переворота и самого Армады это еще один знак, что король думает как они.

Спустя еще три дня и всего через неделю после отставки Суареса Армада ужинает с королем по случаю своего прибытия в Мадрид и, судя по тому, что он будет рассказывать впоследствии, прямо предлагает Хуану Карлосу свою кандидатуру. Сами новости этих дней словно бы толкают короля в сторону чрезвычайных решений. 6 января террористы баскской ЭТА убивают похищенного неделю назад инженера Хосе Марию Риана, который работал на строительстве атомной электростанции возле Бильбао. ЭТА давно эксплуатирует обывательские страхи по поводу атомной энергетики. Похитители требуют невыполнимого: начать немедленный снос уже построенных зданий будущей станции.

Демонстрации в Испании, в мире и в самой Стране Басков с требованием отпустить скромного сотрудника компании и отца семейства не помогли, его тело со связанными руками и кляпом во рту находят в месте, указанном ЭТА. Военная фракция ЭТА заявляет, что протесты — следствие буржуазной пропаганды в прессе и настоящие революционеры лучше знают, что нужно простым людям угнетенных наций.

Прошлый, 1980 г. отмечен рекордным числом жертв, новый начинается так же: за январь на счету ЭТА уже четверо убитых. За два дня до расправы над инженером Рианом радикально настроенные депутаты-баски, громко распевая национальные песни, пытаются сорвать первое выступление короля в баскском парламенте. Армия чувствует себя оскорбленной в лице своего главнокомандующего. Еще раньше похищен бизнесмен Луис Суффер, крупнейший налогоплательщик страны. Мало кто готов поверить, что это сделано не ради денег. И действительно, Суффера освободят два месяца спустя после уплаты рекордного выкупа, но в тот момент кажется, что и он вот-вот станет очередной жертвой террористов.

Газета «бункера» El Alcazar, еще несколько лет назад один из официальных рупоров режима Франко, публикует серию из трех статей под коллективной подписью Almendros («Тополя») о том, что пора наконец покончить с безвластием. Газета дает понять, что статьи — коллективное творчество военных. Португалию после революции возглавил пишущий генерал Спинола, объединивший, по выражению американских дипломатов, силу меча и пера, вот и здесь найдутся такие же. Настоящие авторы статей — журналисты, идеологи «бункера», но им удается заручиться поддержкой примерно 500 офицеров, которые готовы взять на себя авторство публикаций, если у El Alcazar начнутся проблемы.

Возможно, Хуан Карлос действительно раздумывает о предложении Армады. Или о каком-то особенном коалиционном правительстве либо премьере, которого поддержат все партии. Победитель недавних выборов «Союз демократического центра» уже выдвинул своего кандидата на замену Суаресу — вице-премьера Леопольдо Кальво-Сотело. Король держит долгую паузу, консультируется с лидерами партий и целых 11 дней не вносит кандидатуру для одобрения в парламент. Но в конце концов поступает строго по букве конституции и предлагает депутатам Кальво-Сотело.

За Леопольдо Кальво-Сотело не стоит ни одна из фракций правящей партии, потому он отчасти устраивает их все. И еще он племянник Хосе Кальво-Сотело, знаменитого лидера монархической оппозиции, которого летом 1936 г. ночью увели из дома и застрелили в машине чекисты Народного фронта. Именно убийство Кальво-Сотело — старшего ускорило армейский путч против республики и развеяло сомнения Франко по поводу участия в нем. В отличие от дяди, племянник не выглядит харизматичным политиком, и его выдвижение в премьеры не тянет на перезагрузку системы и правящей партии. Он точно не тот сильный лидер, который устроил бы сторонников твердой руки в армии и обществе. Но главное, он точно не Армада.

Трудно сказать, какие именно соображения заставили короля поступить строго по конституции, но общая логика ясна. Когда он был преемником и в период транзита Хуан Карлос делал все, чтобы не нарушать букву франкистских законов, которые не слишком ценил, и проводить перемены в действующем правовом поле. Тем более он останется верен законам демократии, которую выбрал как метод возвращения и легитимации монархии.

Момент, когда Хуан Карлос вносит в парламент кандидатуру Кальво-Сотело, — это фиаско политической «операции "Армада"». Добиться своего парламентскими средствами не удалось, теперь остались только военные методы. И Армада, который обещал королю следить за настроениями в армии, даже не пытается сдержать путчистов. Пусть во дворце увидят, какой ошибкой было не назначить его чрезвычайным премьер-министром.

Во время часовой протокольной встречи с королем по случаю своего нового назначения, которая проходит во дворце Сарсуэла 13 февраля, Армада говорит, что назначение Кальво-Сотело — большая ошибка, способная подтолкнуть сторонников путча в армейских рядах. В действительности он делает это сам.

16 февраля Армада принимает в своем новом офисе одного из ближайших помощников генерала Миланса дель Боска и сообщает, что политическая операция провалилась. Для генерала Миланса и подполковника Техеро это автоматически означает разморозку военного плана. Особенно для Техеро. 18 февраля он связывается с тем же помощником Миланса и говорит, что время политической операции вышло и лучшей возможности для путча, чем дебаты по кандидатуре Кальво-Сотело, когда все депутаты соберутся в здании парламента, не будет, поэтому он выступит в любом случае.

Миланс слишком глубоко замешан в подготовке военного выступления и уже не может, да и не особенно хочет отойти в сторону и дает добро. В тот же вечер Техеро приглашает на ужин нескольких доверенных капитанов гражданской гвардии, с которыми прежде в общих чертах обсуждал идею переворота, и посвящает их в детали. Разумеется, в его интерпретации все делается с согласия короля. Среди доверенных капитанов есть представитель спецслужб, который, возможно, должен вовремя остановить Техеро, но вместо этого ему помогает — без одобрения своего высшего начальства, но не исключено, что с одобрения некоторых представителей среднего.

Поначалу задача кажется невыполнимой: голосование по кандидатуре Кальво-Сотело назначено на субботу, 21 февраля, и переворот невозможно подготовить за 48 часов. Но быстро выясняется, что с первого голосования нового премьера не утвердят, а значит, неизбежна следующая сессия — не раньше понедельника, 23 февраля. За это время Миланс дель Боск несколько раз созванивается с Армадой, посвящает свой штаб в детали военной операции и через доверенных офицеров организует выступление столичной бронетанковой дивизии Брунете, которой недавно командовал и где пользуется огромным влиянием. В общих чертах план военно-политической операции выглядит так: Техеро берет на себя парламент, Миланс — Валенсию, примеру которой последуют другие военные округа, дивизия Брунете — Мадрид, Армада — короля и дворец Сарсуэла, откуда выйдет премьер-министром — примирителем между армией и политиками.

Глава 11

Диктатура контратакует

Февраль 1981 г. Четвертый год после падения диктатуры.

В конце 1980 — начале 1981 г. в стране разворачиваются два параллельных процесса: политики и король хотят избавиться от Суареса, в то же время решительно настроенные военные желают избавиться и от него, и заодно от демократии.

Государственные перевороты принято считать итогом сложного плана и долгой подготовки. В действительности сама природа переворотов такова, что скорее исключает долгую подготовку и планирование, чем требует их. Заговорщики вынуждены действовать быстро и втайне, они не могут позволить себе развод по-итальянски, о котором заранее знает весь город. Они полагаются на ограниченные человеческие и материальные ресурсы и главным образом на интуицию. Если она не подведет, к перевороту присоединятся новые силы, а нейтральные останутся дома; если обманет, переворот обречен даже при начальной удаче.

Старые враги против новой диктатуры

На первом голосовании в кортесах 21 февраля 1981 г. кандидатура Леопольдо Кальво-Сотело, которого вместо Суареса выдвинул «Союз демократического центра», как и ожидалось, не набирает двух третей голосов. В понедельник, 23 февраля, депутаты приступают к повторным дебатам. Во время поименного голосования к зданию кортесов подъезжают автобусы с гражданскими гвардейцами. Ими командует подполковник Техеро.

Идет голосование по кандидатуре нового премьер-министра. Спикер называет депутатов по имени, те отвечают «да» или «нет». Внезапно из коридоров доносится будто бы вздох изумления, через зал пробегают люди в необычной для парламентского заседания повседневной одежде — журналисты или служащие. «Что происходит?» — несколько раз повторяет спикер. Ответа нет. Он пытается вернуться к голосованию, и тут в зал вваливаются путчисты.

Начинается, вероятно, первый в истории путч, который с первых секунд зафиксирован на телекамеру. Оператор государственного телевидения Педро Франсиско Мартин, снимавший голосование, на свой страх и риск продолжает работу и, вопреки требованию путчистов, передает происходящее в телецентр. Съемка транслируется по внутренней сети телеканала, но руководство не решается дать трансляцию в прямой эфир. Все слишком неожиданно, и кадры решено использовать в вечерних новостях. К тому же на телевидении не понимают, кто стоит за путчем, и осторожничают.

Первым в зал, размахивая пистолетом, врывается усатый подполковник Техеро в старомодной, сильно приталенной форме офицера гражданской гвардии и в традиционной «черной шапке» испанских жандармов. Лаковая треуголка, которая противоречит всем законам аэродинамики, выглядит как резко обрезанный посередине продолговатый тазик: спереди параллелепипед, сзади полукруг. Техеро выкрикивает: «Всем оставаться на местах! Соблюдать спокойствие!»

Несколько секунд подполковника еще можно принять за сбрендившего одиночку. Он приказывает депутатам лечь. Навстречу Техеро со скамьи в первом ряду встает худой седовласый генерал Гутьеррес Мельядо в гражданском костюме — ненавистный консерваторам в погонах вице-премьер по делам обороны, который в правительстве Суареса занимается реформированием армии. Мельядо приказывает младшему по званию Техеро сдать оружие и покинуть парламент. «Я подчиняюсь приказам генерала!» — кричит Техеро. «Я единственный здесь генерал», — резко отвечает Мельядо. Во время этой перепалки в зал вбегает дюжина жандармов с автоматами, все в полевой форме, словно бы с учений или с боевой операции.

Гвардейцы подкрепляют очередями в потолок приказ лечь. Депутаты и члены правительства пригибаются под скамьи парламентского амфитеатра. Двое легко ранены осколками штукатурки. Генерал Мельядо по-прежнему стоит в центре амфитеатра, уперев руки в бока и повернувшись к Техеро спиной. Техеро сбегает по ступенькам с трибуны спикера, откуда выкрикивал свои команды, грубо хватает генерала за шею и пытается силой уложить на пол. Мельядо удается удержаться на ногах, он возвращается на свое место в первом ряду. Кроме него, несмотря на выстрелы и угрозы, остаются сидеть на своих местах пока еще премьер-министр Адольфо Суарес и генсек компартии Сантьяго Каррильо.

Инициаторы переворота шли брать власть в одной Испании, а попали в другую. Военным, которые в очередной раз собрались навести порядок, противостоят бывший генсек правящей авторитарной партии Адольфо Суарес и его полный антипод коммунист Каррильо, один из лидеров нелегальной оппозиции и противник франкистов в гражданской войне. Оба сидят, гордо выпрямившись, и отказываются подчиниться наглой вооруженной силе. Они теперь на одной стороне — королевской парламентской Испании, и у них общий враг — сторонники военной диктатуры.

Новых политиков поддерживают новые военные в лице генерала Мельядо. Он сам участник франкистского мятежа с его первого дня 18 июля 1936 г., ветеран гражданской войны, узник республиканской тюрьмы, едва избежавший смерти от рук коммунистов, которыми руководил Каррильо. Теперь они вместе противостоят новому военному мятежу. Мельядо представляет тех военных, которые считают политику делом избранных гражданами представителей, а не высшей офицерской касты. Постепенно из-под скамей один за другим высовывают головы еще несколько депутатов и министров.

На девятой минуте путча депутатам и министрам разрешают подняться и сесть, положив обе руки на пюпитры перед собой. Один из гвардейцев всходит на трибуну спикера и приказывает ожидать прибытия «представителей компетентных властей, разумеется военных». Техеро вышел из зала, и Суарес пытается переговорить со старшим по званию из числа путчистов, но его грубо возвращают на место.

Техеро звонит в Валенсию, третий по размеру город страны, генерал-капитану провинции Милансу дель Боску и произносит: «Это Павия. Все в порядке. Цель достигнута. Все спокойно». Эти слова — пароль, а Павия — тот самый генерал, который в коллективной памяти испанцев в конце XIX в. въехал на коне в парламент, чтобы навести порядок в первой республике.

Около семи вечера Миланс дель Боск лично объявляет по радио военное положение в провинции Валенсия «в свете событий в столице и вакуума власти до дальнейших распоряжений его величества». Танки в Валенсии занимают позиции у правительственных зданий, на ключевых перекрестках и въездах в город. С девяти вечера объявлен комендантский час, приостановлена политическая и профсоюзная деятельность. Всего на улицах города 50 танков и бронетранспортеров и 2000 военных. Правда, это путч новых, более гуманных времен — без единого выстрела; никто не убит и не арестован, а танки, перемещаясь по городу, останавливаются на красный свет.

Своими действиями Миланс намерен подать пример генерал-капитанам в других округах. Национальная армия организована как несколько полноценных региональных армий, каждая со своим командующим, которые в случае политического кризиса могут взять на себя и гражданское управление. С большинством генерал-капитанов Миланс разговаривает по телефону в течение ночи.

Миланс не просто генерал-капитан Валенсии, он — бывший командующий бронетанковой дивизии Брунете, любимый ее солдатами и офицерами. Он привлек к заговору еще одного ее бывшего командующего, генерала Торреса Рохаса, который сейчас командует в Галисии, и полковника Сан-Мартина, начальника штаба дивизии. Накануне путча Торрес Рохас прилетел в Мадрид и появился в расположении дивизии, чтобы принять командование. Майор Падре Занкада координирует заговор в дивизии и поддерживает связь с Милансом.

Миланс дель Боск — потомственный военный, представитель офицерской династии, крупный человек с прямой осанкой и тонкими усиками, какие носят офицеры-франкисты. Он ветеран гражданской войны, в юности — участник обороны алькасара в Толедо. Франкисты считают этот эпизод гражданской войны самым героическим. Миланс — доброволец «Голубой дивизии», где служил вместе с Армадой. Он популярен в армии и обижен на правительство Суареса и на вице-премьера по обороне Мельядо, который обошел его должностью начальника генштаба. Семья Миланса близка королевской семье, он хорошо знаком с Хуаном Карлосом и доном Хуаном. «Прежде чем я уйду в отставку, я выведу все свои танки на улицу», — полушутя говорил он однажды во время ужина на королевской даче.

Техеро знает, что обеспечивает первый этап переворота, и уверен, что у него все идет отлично. Без крови убран с дороги весь политический класс страны, все министры и депутаты обанкротившейся демократии. Теперь, на втором этапе, по этой дороге должны пройти те, кто призван их заменить, прежде всего генералы Миланс и Армада.

Три переворота в одном

Техеро взял парламент, Миланс — Валенсию, теперь танковая дивизия Брунете должна занять столицу, а генерал Армада — войти во дворец примирителем политиков и армии и выйти оттуда главой чрезвычайного правительства национального единства. Так думает Армада, но его представления о перевороте не во всем совпадают с представлениями Миланса и тем более Техеро.

Переворот развивается как три параллельных процесса, которые генерал Армада пытается свести в один. Это переворот Техеро, переворот Миланса и переворот самого Армады. Переворот Техеро направлен против той Испании, где в парламенте могут заседать побежденные враги и предатели — социалисты, коммунисты и сепаратисты. Генсек компартии Каррильо должен быть на скамье подсудимых, а не на парламентской скамье. Это классический военный переворот против демократии и парламентской монархии за возвращение ортодоксального франкизма, преданного политиками и даже самим королем. Результатом должна стать классическая военная диктатура, где люди, подобные Техеро, получат право наказывать врагов государства, а само оно вернется на путь национальной тоталитарной утопии.

Переворот Миланса — это монархический сословный бунт против демократии и Суареса, своей конституцией отнявшего полномочия у короля, и против генерала Мельядо, который обошел должностями заслуженных офицеров, начиная с самого Миланса, и подчинил военных, лучших людей в стране, политикам. Результатом этого переворота должна стать полновесная авторитарная монархия, при которой король решает не меньше премьера, а военные — не меньше депутатов.

Армаде известно: политики и король знают, что в армейской среде бродит призрак переворота. И тогда он придумывает представить свой переворот как спасение страны от переворота военных. Он получит власть не как глава путча, а как посредник и миротворец, который, благодаря собственному авторитету среди военных и политиков, сумел остановить переворот, раз ему не дали его предотвратить. Не ради власти, а для блага страны, которой он станет эффективно управлять в режиме персоналистской полудемократии на манер де Голля. Им Армада восхищается настолько, что копирует его осанку и усы.

Техеро и Миланс сделают два шага вперед, а он отведет ситуацию на шаг назад. Цель — заставить всех сойтись в точке нового политического равновесия: предложить королю согласие депутатов и путчистов на чрезвычайное правительство с собой во главе, а им всем — согласие короля. Это он называет «перенаправить переворот». Его цель — не отменить демократию, а подменить ее собой.

Переворот Армады направлен против Суареса, но не против короля и даже демократии в широком смысле. Результатом должно стать правительство национального единства из представителей всех партий, которое с согласия короля возглавит сам Армада. Это переворот не против конституции, а внутри нее, не отменяющий ее, а растягивающий ее рамки. Такой цивилизованный, «хирургический» переворот нового времени готово поддержать немалое число военных, гражданских политиков и чиновников. Армада придет во дворец и поможет королю освободить политиков и вернуть войска в казармы. В результате испанская политическая система остановится в промежуточной точке между диктатурой и демократией.

Такую новую точку равновесия теперь даже левые должны принять с облегчением: чрезвычайное правительство единства во главе с интеллектуалом в погонах, одобренное королем и состоящее из гражданских политиков, лучше военной диктатуры, хаоса и насилия. А главное, уверен Армада, такую схему власти примет уставшее от ее паралича общество.

В начале вечера 23 февраля попытка переворота выглядит обреченной на успех. Техеро захватил парламент и в нем всех депутатов и министров. Многие генерал-капитаны готовы последовать примеру Миланса дель Боска и ввести военное положение в своих округах до прояснения ситуации в столице. Миланс уже заручился поддержкой пятерых из одиннадцати.

Участники заговора в дивизии Брунете еще перед захватом парламента собрали ее офицерский состав и предложили присоединиться к важной патриотической акции, итогом которой должно стать одобренное королем правительство Армады. Большинство офицеров за, поэтому на собрании удается добиться пассивного согласия действующего командующего дивизией генерала Хосе Хусте, который не знал о заговоре. Хусте уступает, когда ему говорят, что предприятием прямо из дворца будет командовать Армада.

За полчаса до того, как Техеро ворвется в парламент, офицеры Брунете расходятся с собрания по своим подразделениям со списком позиций, которые их танки должны занять в Мадриде. Армада прибывает в генеральный штаб в ожидании звонка от короля. Генерал уверен, что король позвонит именно ему, своему бывшему секретарю и учителю. К тому же по поручению короля Армада следил за путчистскими настроениями в армии, и логично, что король обратится за разъяснениями и помощью именно к нему.

Король действительно звонит, но все идет не совсем так, как рассчитывал Армада. Хитрый план хорош, но его осуществление предполагает, что посвященные и не посвященные в него участники будут действовать по сценарию. А они от сценария отклоняются. К тому моменту, когда Хуан Карлос звонит Армаде, переворот еще может завершиться успехом, но внутри него появились ростки будущей неудачи.

Противоречивая природа трех переворотов, собранных в один, дает знать о себе с первых минут. Техеро совершает классический военный переворот, и его не пугают соответствующие жесткие методы. Все должно пройти без жертв, но гвардейцы без малейших сомнений открывают стрельбу в воздух в зале парламента, чтобы принудить депутатов подчиниться.

Огромное число испанцев уверены, что видели первые полчаса переворота в прямой трансляции. В действительности руководство государственного телевидения не пустило трансляцию в прямой эфир и знаменитые кадры все увидят на следующий день. Все, что происходит в парламенте, передает в прямом эфире частная радиостанция, корреспондент которой находится в зале. Всем слышны выстрелы и грубые крики гвардейцев. Даже тем, кто готов был принять «хирургический переворот», трудно это сделать, услышав, как военные стреляют и грубо кричат на политиков. Это первое зерно неудачи.

Хуан Карлос узнал о начавшемся перевороте от своего секретаря Сабино Фернандеса Кампо, сменившего на этом посту Армаду. Король бросает партию в сквош и первым делом звонит в Валенсию Милансу дель Боску — другу семьи, монархисту. Миланс отвечает, что все под контролем, не надо беспокоиться, он просто взял власть в регионе, пока не разрешится ситуация в кортесах. Одновременно Фернандесу Кампо удается дозвониться до Техеро с требованием не использовать имя короля и немедленно покинуть кортесы. Техеро бросает трубку, не дослушав. Третий, поворотный разговор, происходит между Фернандесом Кампо и командующим танковой дивизией Брунете генералом Хусте.

Генерал Хусте не участвовал в заговоре, но умыл руки, когда увидел энтузиазм своих офицеров и узнал от участников, что выступление одобрено королем, а генерал Армада будет руководить им прямо из дворца. Теперь ему оттуда звонят. Беседа проходит очень осторожно, так разговаривают экипажи кораблей без флагов, выясняя, кто тут свой, а кто чужой. Во дворце не знают, с кем Хусте, а он не знает, с кем Кампо. Рядом с Хусте сидят главные заговорщики из Брунете и внимательно слушают. Хусте боится, что, если будет говорить не то, чего от него ожидают, примкнувшие к путчу подчиненные отстранят и арестуют его, как бывало с командующими во время переворота 1936 г.

В какой-то момент разговора Хусте спрашивает, находится ли во дворце генерал Армада.

— Нет, — отвечает Кампо.

— А ждут ли его прибытия?

— Нет, и не ожидается, — отрезает Кампо.

— Так это меняет дело! — восклицает Хусте.

Разговор продолжается еще несколько минут, и у обоих участников происходит озарение. Хусте осознаёт, что история про операцию под командованием Армады из дворца с одобрения короля — обман, а Фернандес Кампо догадывается, что Армада причастен к заговору. Этот разговор — второй провал заговорщиков, отчасти случайный, ведь Хусте мог и не спросить про Армаду. Но с другой стороны, как всякий встроенный в иерархию служащий, Хусте ищет прикрытия своих действий сверху и не может не спросить про Армаду.

После отрицательного ответа королевского секретаря генерал Хусте не готов брать на себя даже пассивную ответственность. Он звонит своему прямому начальнику, генерал-капитану Мадрида Кинтане Лакаси, и сообщает, что по приказу Миланса части дивизии Брунете готовы занять столицу. Лакаси — убежденный франкист, но остается верен присяге, данной королю, и уже успел в телефонном разговоре с Хуаном Карлосом подтвердить, что готов исполнить любое его распоряжение. «Любое» — значит примкнуть к выступлению или подавить его.

Франко просил в завещании хранить верность его делу и преемнику, не подозревая, что вскоре между ними придется выбирать. В то время как часть армии колеблется, Лакаси личную присягу ставит выше верности идеям. Он с бранью и угрозами требует от Хусте отозвать приказ по дивизии, которая вот-вот выдвинется на стратегические позиции в столице по указанию своего бывшего командующего генерала Миланса.

Исполнять приказы командующего из другого военного округа — это еще и грубейшее нарушение субординации. Хусте пытается отменить приказ, но оказалось, сделать это сложнее, чем вывести танки на улицы. Первый приказ командиры приветствовали, второй, о его отмене, встречают с неохотой. Лакаси лично обзванивает командиров частей Брунете и приказывает им оставаться в казармах. Даже после этого найдутся офицеры, которые не подчинятся. Разговор Хусте с дворцом, в ходе которого выясняется, что там не ждут Армаду, и приказы Хусте и Лакаси частям дивизии Брунете об отмене выступления можно считать успешным началом контрпереворота.

Его продолжение — телефонный поединок Хуана Карлоса с генералом Армадой. В не меньшей степени это поединок нынешнего королевского секретаря Фернандеса Кампо с бывшим секретарем. Армада ждет звонка короля не у себя, а в кабинете главы генштаба, чьим заместителем недавно стал и который не знает о заговоре.

Всего через четверть часа после начала переворота, сразу после разговоров с генералом Милансом в Валенсии и главой столичного военного округа генералом Лакаси, король действительно звонит в генштаб, коротко общается с его главой генералом Габейрасом и просит передать трубку Армаде. Королю нужна информация и поддержка, но главное, ему необходимо спасти корону и монархию — то, к чему он шел всю жизнь и чего может лишиться из-за Суареса. Почему бы не поручить их защиту, например, Армаде? Наступает решающий момент.

Армада разговаривает на удивление спокойно, даже безразлично, будто события в парламенте не застали его врасплох: положение сложное, но не безнадежное, сейчас он заскочит к себе в кабинет, захватит кое-какие бумаги и будет со своими предложениями во дворце. На этих его словах Фернандес Кампо входит в комнату. «Это Армада», — отвечает на его немой вопрос король, прикрыв рукой трубку.

Кампо только что разговаривал с генералом Хусте, командующим дивизией Брунете, а тот спрашивал, ждут ли во дворце Армаду, и узнав, что нет, воскликнул: «Это меняет дело!» Из этого разговора, о котором король еще не знает, Кампо понимает, что Армада играет какую-то роль в путче. И еще он понимает, что, если Армада сейчас прибудет во дворец, он станет здесь главным, отодвинет их с королем, возглавит операцию по подавлению переворота и поведет ее по своему пути. И тогда Фернандес Кампо просит трубку у короля, еще раз выслушивает «захвачу бумаги и мигом к вам во дворец» и отвечает: «Нет, Альфонсо. Оставайся там. Если понадобишься, наберем».

Армада не ожидает подвоха со стороны друга и бывшего сослуживца, но Кампо твердо стоит на защите интересов короля, а не старой дружбы. Вдобавок Фернандес Кампо в последние месяцы с тревогой наблюдает попытки Армады вернуть себе свое старое место возле короля. Так личный интерес Фернандеса Кампо не пустить Армаду к королю совпадает с общественным — не допустить победы переворота Армады.

Это самый большой удар по плану заговорщиков, потому что приходится в самое сердце, в смысловой центр заговора, каким его задумал Армада. Первым ударом был прямой эфир с выстрелами, вторым — телефонный разговор Кампо и командующего дивизией Брунете генерала Хусте. Оба сбоя — почти случайность. Но отказ Кампо позвать Армаду во дворец — осознанное решение.

С того момента, как Хуан Карлос и его секретарь Фернандес Кампо не пустили к себе Армаду, королевский дворец, так и не став штабом управления «хирургическим» переворотом под руководством Армады, становится штабом контрпереворота, которым управляет Хуан Карлос. По недавно принятой конституции у короля только символическая гражданская и военная власть, а реальная принадлежит премьер-министру и министру обороны. Но оба находятся в заложниках в захваченном парламенте, и наступают те самые чрезвычайные обстоятельства, когда символические полномочия становятся реальными.

Хуан Карлос отказывается от первоначальной идеи передать власть генштабу и создает импровизированное гражданское правительство из вторых и третьих лиц — заместителей министров и госсекретарей под руководством главы Управления безопасности Франсиско Лаины. Этим он показывает, что власть в критический момент находится в руках гражданских, а не военных. Это важно для страны, которая только что избавилась от военной диктатуры и оказалась на пороге новой.

В отеле «Палас» напротив парламента собирается что-то вроде антикризисного центра силовиков. Им управляют гендиректор национальной гвардии генерал Арамбуру Топете и генеральный инспектор полиции Саэнс де Сантамария. Они устанавливают кордон безопасности вокруг захваченного здания. Кордон получается дырявым: весь вечер разные люди в погонах проходят в парламент и выходят из него — уговаривают Техеро сдаться, оценить обстановку, а может, и присоединиться к акции. И все же кордон и штаб — наглядная иллюстрация того, что государственная власть не на стороне путча. В отеле «Палас» и вокруг собираются многочисленные журналисты, военные и просто любопытные.

Хуан Карлос берет на себя генерал-капитанов. Как и королю в масштабах страны, закон позволяет им в чрезвычайных обстоятельствах взять в свои руки военную и гражданскую власть в округах, как поступил Миланс дель Боск в Валенсии. Все они — франкисты, закаленные в боях гражданской и мировой войны, почти все — участники армейского восстания против республики 18 июля 1936 г., и многие охотно готовы его повторить. Они с удовольствием подчинились бы приказу короля вывести войска на улицы, но король требует ровно противоположного.

Почти все они на связи не только с королем, но и с Милансом, который взывает к их воинской чести и ответственности за судьбу родины и уже заручился одобрением и сдержанной поддержкой пятерых. Только двое, столичный командующий Кинтана Лакаси и его коллега в Бургосе, безоговорочно передают себя и свои округа в подчинение королю. Но решающим оказывается другое: никто, кроме Миланса, так и не выводит солдат и технику из казарм. Один из генерал-капитанов исчезает в загородном ресторане и возвращается в штаб к шапочному разбору, другой до бесчувствия напивается джином, третий готов присоединиться к путчу при условии, что премьером сделают его, а не Армаду. Остальные просто выжидают в своих штабах в бесконечных совещаниях с подчиненными, которые, как правило, более осторожны, и в разговорах с дворцом, Валенсией и друг с другом.

Играет роль и возраст этих убежденных противников демократии. Когда они восстали против нее в первый раз, это были молодые решительные офицеры. Теперь это убеленные сединами ветераны, высокопоставленные старики, живущие в почете и достатке и считающие годы до завидной пенсии, вместо которой в случае провала путча им светит трибунал и тюрьма.

К девяти вечера Хуан Карлос мог быть более-менее уверен, что предотвратил выступление генерал-капитанов, если не случится ничего непредвиденного. Но кто за это поручится? Странные передвижения военных наблюдаются в Мадриде. Несколько частей дивизии Брунете не подчинились отмене приказа выдвинуться в столицу, и одна из них занимает комплекс зданий государственного телевидения и радио на Прадо-дель-Рей. После этого центральное телевидение и радио прекращают обычное вещание и передают классическую музыку и военные марши.

Город зловеще пуст и тих, жители заперлись в квартирах у телевизоров и радиоприемников, по безлюдным улицам шатаются немногочисленные группы ультраправых, решивших, что пришел их час. Они выкрикивают лозунги, пугают прохожих и изредка бьют стекла. В левых профсоюзах и партиях начинают жечь документы. Испания за несколько минут откатывается на 40 лет назад.

У захваченных депутатов и министров нет почти никакой информации снаружи. Техеро и его люди время от времени сообщают им, что беспокоиться не о чем, переворот побеждает и скоро к ним придут новые власти, «разумеется, военные». Когда в двадцать минут восьмого гвардейцы уводят из зала Суареса, многие не уверены, что увидят его живым. Вслед за ним из зала уводят коммуниста Каррильо, генерала Мельядо, лидера соцпартии Гонсалеса и двух его заместителей, и дурные предчувствия у оставшихся депутатов крепнут.

Конечно, предателя Суареса, разрушителя армии Мельядо, коммунистов и социалистов — побежденных в гражданской войне врагов Испании, которые снова подняли головы, — захватчики должны ненавидеть больше всех. В действительности всех, кроме Суареса, изолируют в нетопленом атриуме парламента, где они проводят следующие 15 часов в скупых разговорах. Суарес в эти долгие часы остается один в гардеробной служащих парламента.

В тот момент, когда Хуан Карлос и его секретарь Сабино Фернандес Кампо не пустили Армаду во дворец, переворот пошел не по плану, но еще не провалился. Депутаты и министры были в руках путчистов, которые заняли и третий город страны — Валенсию. Генерал-капитаны округов и офицеры дивизии Брунете все еще раздумывали, не присоединиться ли к путчу. Государственный радиотелецентр был занят наиболее решительной частью колеблющейся дивизии, а король, отчасти по той же причине, все еще не обратился к нации и не осудил путч публично.

В этих изменившихся обстоятельствах у Армады созревает новый план. Согласно первоначальному плану, Армада должен был прийти в парламент из дворца и получить от депутатов в обмен на свободу одобрение правительства национального единства с собой во главе. Он придет в парламент с той же целью, только не из королевского дворца, а из генштаба. В половине десятого вечера Армада и Миланс согласовали по телефону этот новый план.

О том, что король против переворота, знают Армада и генерал-капитаны, об этом известно во дворце и в дивизии Брунете. Но захваченные депутаты и министры не в курсе, и граждане не имеют подтверждения из первых уст. Мысль обратиться к ним по телевидению возникает во дворце сразу после начала переворота, но час-другой уходит на выяснение обстановки и борьбу за лояльность генералов. За это время телевидение захвачено непокорным подразделением дивизии Брунете и передает в эфир симфонии и марши.

Штаб Хуана Карлоса ищет тех, кто заставит командира мятежной части полковника Валенсиа Ремона выполнить приказ вернуть военных в казармы. По счастью, полковника знает лично глава королевского дома маркиз де Мондехар. В отличие от Армады, он говорит из дворца, и ему от имени короля удается убедить полковника Ремона покинуть здания Гостелерадио. Сразу после этого около десяти вечера королевская администрация просит передвижную телевизионную группу приехать во дворец.

Примерно в это время Миланс звонит из Валенсии в генштаб и излагает Армаде новый план как бы от своего имени. Каждый разговаривает в окружении нескольких генералов и офицеров, и Армада, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что он участвует в путче, разыгрывает пушкинскую сцену:

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится…

Армада берет трубку, прислушивается, хмурит лоб, закатывает глаза, картинно удивляется, бурно протестует, решительно отказывается и по ходу разговора пересказывает окружающим его генералам как идею Миланса собственную идею прийти в парламент и предложить себя в премьеры в обмен на прекращение путча. Офицеры генштаба, включая подошедшего во время разговора его главу генерала Габейраса, одобряют план, и Армада второй раз с начала путча звонит во дворец. Начинается вязкий, со множеством повторов и перезвонов, разговор.

Во время беседы с королем и его секретарем Сабино Фернандесом Кампо, своим давним другом, но теперь, скорее, конкурентом, Армада вновь негодует по поводу плана Миланса, которым он, конечно же, безмерно удивлен, однако готов согласиться — исключительно против собственной воли, но делать нечего, ситуация серьезная, есть округа, готовые пойти за Милансом, а захват парламента может обернуться бойней депутатов, расколом армии и гражданской войной.

Король и Фернандес Кампо несколько раз называют Армаду сумасшедшим, а идею безумной. С какой стати он решил, что взятые в заложники депутаты станут голосовать? А если станут, кто сочтет такое правительство легитимным? Но Армада уверяет, что прежде он, конечно же, удалит военных из зала, за этим он туда и идет, и все будет по конституции. Но даже если не совсем, главное — спасти депутатов и министров, а потом разбираться с юридическими формальностями.

Глава генштаба Габейрас, который находится рядом с Армадой, и некоторые из приближенных короля, толпящихся в королевском кабинете, убеждают Хуана Карлоса, что попытка не пытка, пусть попробует. В этот момент приезжает съемочная группа с телевидения, и у короля появляется новое важное дело. Тогда Фернандес Кампо разрешает Армаде пойти в захваченный парламент, но не от имени монарха, а исключительно в личном качестве, и только для того, чтобы попытаться освободить депутатов.

Король не знает достоверно об участии Армады в перевороте, но догадывается, что ему самому предлагают роль в чужом спектакле. Он видит, что Армада пытается добиться с помощью переворота того же, чего добивался раньше, — стать главой чрезвычайного коалиционного правительства. Хуан Карлос не хочет пускать Армаду во дворец, но у него нет формального повода не пустить его в парламент, ведь туда уже входили другие военные с той же целью — уговорить Техеро отпустить депутатов. Армада изображает жертву — человека, который с риском для жизни пойдет в логово путчистов и там обменяет себя на свободу министров и парламентариев. А коли уж Техеро и Миланс в обмен на прекращение путча просят сделать его премьером, он выступит с таким предложением.

В тот момент, когда съемочная группа прибыла во дворец, а Армада собирается выйти из генштаба в парламент, переворот замер в хрупком равновесии. Он уже не побеждает, скорее проигрывает, но любое неосторожное движение, любой акт уличного насилия или ошибка короля могут толкнуть его в нужную путчистам сторону.

За 20 минут до полуночи Армада в сопровождении своего адъютанта отправляется в сторону парламента, отклонив предложение главы генштаба и других не замешанных в путче генералов пойти с ним, — свидетели ему не нужны. До этого он разыгрывает еще одну сцену — по телефону узнает у Миланса пароль, по которому люди Техеро пустят его в здание.

От генштаба до парламента всего несколько сотен метров, но Армада сперва заходит в гостиницу «Палас». Из нее штаб силовиков управляет кордоном вокруг захваченного здания, там же толпятся многочисленные журналисты. Армада разговаривает с руководителями штаба и рассказывает о своей миссии так, чтобы и журналистам стало известно: он пришел спасти депутатов и остановить переворот.

Как бы невзначай распространив информацию о своей исторической задаче, Армада переходит улицу и поднимается на парадное крыльцо парламента. Капитан Абад, охраняющий вход в здание, приводит Техеро. Армада благодарит Техеро и извиняется за задержку из-за непредвиденных проблем. Но теперь проблемы решены, и он готов пройти в зал и предложить себя депутатам в качестве главы правительства национального единства. «А какой пост в правительстве займет генерал Миланс?» — спрашивает Техеро. «Никакого, — легкомысленно отвечает Армада. — Он будет начальником объединенного генштаба».

И тут прямо во внутреннем дворике парламента, буквально на пороге той части здания, где находится зал с депутатами, Техеро твердо берет Армаду за локоть и говорит: «Минутку! Это надо обсудить». Вместо того чтобы пройти в зал, Армада и держащий его за локоть Техеро пересекают дворик, входят в офисное крыло и появляются в панорамном окне одного из помещений первого этажа. Снаружи через окно капитан Абад и адъютант Армады капитан Бонель в течение часа наблюдают немое кино. Обстановка в импровизированной сцене накаляется по мере приближения к кульминации и разрешается немой обреченностью в финале. Собеседники что-то бурно обсуждают, близко держась друг к другу, размахивают руками, достают какие-то бумаги, куда-то звонят, передают друг другу трубку, затем расходятся и замирают, не глядя друг на друга.

О том, что происходило за стеклом, мы знаем из более поздних и не во всем совпадающих рассказов самих героев немой сцены и из перехваченного полицией телефонного звонка. Армада объясняет Техеро, что стрельба при захвате парламента произвела плохое впечатление на короля и наилучший выход теперь выглядит так: в обмен на освобождение депутаты сделают Армаду главой коалиционного правительства, а Техеро и его людям на время придется уехать в Португалию — самолет уже ждет на полосе, и в нем достаточно денег на хорошую жизнь. Техеро переспрашивает, что такое коалиционное правительство национального единства.

— Это правительство, состоящее из уважаемых в обществе людей — военных, бизнесменов, журналистов и представителей всех политических партий.

— Всех, включая социалистов и коммунистов? — спрашивает Техеро.

— Включая их, — говорит Армада. — Иначе такое правительство не удастся создать.

Техеро не верит тому, что слышит. Предатели Испании, ее побежденные враги и разрушители, вновь будут заседать не только в парламенте, но теперь уже и в правительстве. В нем, как во времена Народного фронта, будут министры — социалисты и коммунисты, а он, защитник родины и настоящий патриот Испании, вынужден бежать в позорную ссылку. Техеро прямо говорит Армаде, что брал парламент не для этого.

По странной аберрации представлений о честности и чести, Армаде не хватило наглости, или гордости, или хитрости соврать своему подчиненному. Он обманывает короля, но не находит нужным обманывать подполковника, которому должен просто приказывать. Но Техеро не слушается приказов Армады и не внимает его объяснениям. Тогда они вместе звонят в Валенсию генералу Милансу. Тот повторяет аргументы Армады. Техеро отвечает, что не примет другого результата переворота, кроме военной хунты под руководством самого Миланса. «Мы с тобой не политики, — урезонивает его Миланс. — Мы предоставили себя в распоряжение короля и Армады, пусть они теперь решают, а наша задача выполнена. Передай управление операцией Армаде и подчиняйся его приказам». Техеро отвечает, что не может подчиняться таким приказам. Разговор буксует еще немного и разваливается.

Так завершается переворот, составленный из трех разных переворотов. Опьяненный успехом от легкого захвата парламента со всеми министрами и депутатами и той высотой политического могущества, на которой он оказался, Техеро, сам того не осознавая, предпочел собственную авантюру — свой жесткий переворот — победе общего мягкого переворота, чьей первой ступенью он был призвать стать. Напоследок Армада пытается пугать его штурмом здания, а Техеро в случае штурма угрожает гибелью депутатов и министров. Оба выходят во дворик и, не прощаясь, расходятся. Армада бормочет: «Он сумасшедший, абсолютно сумасшедший».

Армада покидает здание в 1:35 ночи 24 февраля. Ровно за пять минут до этого в эфир выпускают телевизионное обращение Хуана Карлоса, которое записали во дворце Сарсуэла на две кассеты и доставили их в студию разными маршрутами. Король появляется на экране в военной форме. Он просит граждан сохранять спокойствие и читает приказ, который отправил в военные округа: «Приказываю принять все меры для поддержания конституционного порядка… Корона, символ преемственности и единства родины, не может мириться с какой-либо разновидностью действий или поведения людей, считающих возможным силой прервать демократические процедуры, предписанные Конституцией, за которую испанский народ проголосовал на референдуме».

Замысел путчистов состоял не в том, чтобы устранить короля, — это прямое нарушение военной присяги и даже воли Франко, а в том, чтобы разделить монархию и демократию и навязать королю и стране авторитарное правление в новой упаковке. Король, подчеркнуто объединив в своем выступлении монархию и демократию, лишает мятежников главного источника легитимности в их собственных глазах и в мнении общества.

Обращение короля к нации считают концом переворота, но это не так. Оно завершило «хирургический» переворот Армады и монархический Миланса. Но классический военный переворот Техеро еще не закончился. Политическая операция, первой ступенью которой был его переворот, рухнула, но сама первая ступень продолжала движение как самостоятельный снаряд. «Хирургический» переворот должен был, использовав авторитет короля, объединить армию против демократии Суареса. Теперь, когда король высказался в пользу демократии, появился шанс расколоть армию и поднять ее самый заносчивый, самый авторитарный сектор против коронованной демократии за классическую военную диктатуру.

Кажется, что-то похожее происходит. Почти сразу после того как Армада покинул здание парламента и закончилась трансляция речи короля, из расположения дивизии Брунете выдвинулась колонна в составе 14 армейских лендроверов с сотней солдат под командованием майора Пардо Занкады, того самого, который был координатором переворота в дивизии Брунете, ее связным с генералом Милансом в Валенсии. Колонна проходит прозрачный призрачный кордон у парламента и присоединяется к захватчикам здания.

Майор Занкада надеется, что его примеру последуют другие гордые и непримиримые армейцы. Как и подполковник Техеро, он своего рода благородный идеалист. Остаток ночи он проводит, обзванивая сослуживцев и других знакомых офицеров с предложением присоединиться к перевороту, и получает разные ответы, от уклончивых отказов до почти согласия: «Еще немного, и мы с вами, ждите».

Хотя два танковых полка были готовы выступить, ни одна часть так и не последовала за Занкадой, так же как ни один генерал-капитан не присоединился к Милансу. Даже газета «бункера» El Alcazar уклонилась от просьбы Занкады разместить манифест путчистов в своем утреннем выпуске, а консервативное Radio Voz (Радио «Голос»), сославшись на технические трудности, не передало его в эфир. Впрочем, даже самые реакционные политики «бункера» не были в курсе деталей переворота, который организаторы считали делом высшей касты силовиков.

С Милансом, находящимся в Валенсии, король в эту ночь разговаривает трижды. Вскоре после неудачных переговоров Занкады с сослуживцами король вновь требует от Миланса вернуть войска в казармы и возлагает на него и путчистов всю ответственность за возможную гражданскую войну. И все же прибытие Занкады в парламент задержало сдачу Миланса. Герою обороны толедского алькасара, самому популярному генералу в среде армейских гордецов, было неудобно бросить младших по званию соратников по вооруженному выступлению.

Миланс знает, что его собственный монархический переворот проигран, но остается у себя в штабе в Валенсии, словно бы надеясь на какой-то новый поворот событий, и даже грозит стрелять, когда его пытаются взять под арест. Лишь под утро он в последний раз звонит Занкаде и сообщает, что вернул войска в казармы и отменил чрезвычайное положение в Валенсии.

После этого политическая задача спасти молодую испанскую демократию от новой диктатуры сменяется полицейской — спасения депутатов от захватчиков. Пленники становятся все смелее, понимая из обрывков доходящих снаружи новостей и все более вежливого поведения гвардейцев, что переворот терпит поражение. Утром Мануэль Фрага, глава фракции умеренно консервативного «Народного альянса», пытается поднять восстание заложников (гвардейцы усмиряют бунт, грозя оружием), а другие депутаты отказываются от завтрака.

К этому времени власти отказались от штурма и пытаются начать с майором Занкадой, человеком более уравновешенным и менее уставшим, чем Техеро, переговоры об условиях сдачи. Удачливым переговорщиком оказывается давний друг Занкады, подполковник разведки генштаба Эдуардо Фуэнтес. После девяти утра он проходит в парламент к Занкаде и согласовывает условия сдачи, которую Занкада хочет сделать максимально почетной: его люди и люди Техеро должны покинуть здание одновременно и организованно вернуться в расположение своих частей, на выходе и во время возвращения не должно быть фото- и телекамер, а подчиненные обоих не будут подвергаться преследованию. «Только те, кто по званию ниже капитана», — выдвигает встречное требование Фуэнтес, и Занкада соглашается.

Фуэнтес выходит согласовать условия с генштабом и возвращается для переговоров с Техеро. К условиям Занкады Техеро добавляет от себя только одно: соглашение от имени властей должен подписать генерал Армада. Возможно, так он хочет напоследок унизить предателя общего дела. Пункты соглашения записывают на листке бумаги, и Фуэнтес идет за Армадой, который оказывается буквально в двух шагах, в штабе силовиков в гостинице «Палас», — туда его вызвали на случай, если он вновь понадобится для переговоров.

После небольшой подготовительной суеты — нужно, как договорились, очистить площадь от репортеров — во дворике парламента на капоте одного из лендроверов цвета хаки, которые Занкада пригнал ночью на подмогу путчистам, Армада подписывает листок бумаги с условиями сдачи, выполнение которых он гарантирует от имени генштаба. С этой минуты захват заложников прекращен.

На действия путчистов захваченные ими политики отвечают своими символическими действиями. Cпикер парламента поднимается на трибуну и закрывает затянувшуюся на 17 часов сессию, рутинно, согласно процедуре, как если бы ничего не случилось. Депутаты как бы вычеркнули переворот из парламентской, политической истории страны.

После этого депутаты и министры поспешно расходятся. Покидая здание, они проходят мимо строя хмурых солдат. Майор Занкада выстроил их в три шеренги во внутреннем дворике в качестве последней демонстрации силы армии, чтобы политики, которые на этот раз выиграли, не забывались.

Суарес, уходящий одним из первых, у крыльца видит генерала Армаду, и, прежде чем сесть в машину, бросается к нему и горячо благодарит. Он слышал, что Армада ночью приходил для переговоров, и считает его своим спасителем — того самого Армаду, на уходе которого с поста королевского секретаря когда-то так настаивал, которому не доверял — и надо же, так приятно ошибся. Другие депутаты, в том числе вице-премьер по обороне генерал Мельядо, вслед за Суаресoм тоже подходят к Армаде со словами благодарности. Мертвенно бледный Армада молча и неподвижно принимает от жертв собственного переворота лавры спасителя, понимая, что скоро все они узнают о его истинной роли в событиях.

Две картины путча

Испанская демократия успешно прошла испытание, которого со страхом ждала с самого начала переходного периода. Реформаторы соразмеряли каждый свой шаг с возможной реакцией силовиков. Демократическому правительству пришлось долгое время сосуществовать с армией, полицией, гражданской гвардией и спецслужбами диктатуры, которые лишь постепенно удается трансформировать в институты демократического государства.

Со дня смерти Франко все только и думали о том, как не раздражать силовиков, опасаясь, что они вновь превратят демократию в краткий эпизод испанской истории, какими были обе республики. И вот это случилось, военные выступили, и новая Испания со всем, что так ненавидел Франко, — партиями, парламентом, независимыми профсоюзами, свободной прессой, «сексом», национальными автономиями, — выстояла.

Такие разные люди, как Суарес, генерал Мельядо, Каррильо, не подчинились путчистам в стенах захваченного парламента, армия не присоединилась к мятежникам, король встал на защиту конституции, утренние газеты вышли с единодушным осуждением переворота, к которому присоединилась лавина заявлений политиков, партий, общественных организаций. Люди, которых демократия начала утомлять, забыли про desincanto и disgobierno, безвластие и разочарование, и вышли 24 февраля на миллионную демонстрацию в поддержку демократии — праздновать победу над реваншем диктатуры.

В день путча граждане поняли, как хрупка свобода, как нужно ее ценить, беречь и быть готовыми защищать. Освобожденные из заложников депутаты уже на следующий день утвердили премьер-министром Леопольдо Кальво-Сотело, во время голосования по кандидатуре которого начался мятеж. И это избрание второго после конца диктатуры главы демократического правительства, не очень яркого и харизматичного, не набравшего с первого раза нужных голосов, теперь тоже воспринималось как настоящий триумф демократии всеми, в том числе парламентской оппозицией, которая не хотела видеть Сотело премьером.

Такова общепринятая картина последнего испанского путча, контрнаступления диктатуры, которое было разгромлено за 17 часов. И это правдивая картина. Но, как всегда в таких случаях, победившая сторона — а это большая часть испанского общества — хочет выглядеть в этой картине в самом лучшем свете, и поэтому в этой правдивой картине есть некоторые упущения, которые не то чтобы скрывают, скорее, обходят некоторые нюансы событий 23 февраля.

Если бы пришлось задать большинству жителей Мадрида и граждан Испании вопрос, что они делали 23 февраля, захватывающих, тем более героических ответов было бы очень мало. Студенты, даже те, которые припозднились в кампусах до вечера, узнав, что парламент захвачен, разошлись по домам. Не случилось ничего похожего на афинский Политех.

Миллионная демонстрация в Мадриде в поддержку демократии прошла на следующий день, когда с путчем было покончено. Но вечером и ночью 23 февраля горожане не вышли к парламенту защитить депутатов и правительство, не блокировали казармы потенциально опасных армейских частей, той же дивизии Брунете, не строили баррикад, не собрались у органов демократической власти и штаб-квартир политических партий, не заполнили площади и улицы, не встали у комплекса зданий телевидения на Прадо-дель-Рей.

В соседней Португалии во время каждого выступления силовиков, а это две попытки правого путча, одна — левого и сама апрельская революция, толпы людей выходили на улицы поддержать военных или остановить их. Одни сами, другие по призыву политических партий, профсоюзов, священников. В Мадриде и Валенсии политические партии, даже социалисты и коммунисты, которые могли не пережить успешного переворота, в некоторых отделениях жгли членские списки, но не звали народ на улицы, готовились скорее к новому подполью, чем к сопротивлению.

Все газеты, радиостанции и телеканалы единодушно осудили переворот. Но почти все сделали это на следующий день — 24 февраля. Вечером 23 февраля только газета El Pais напечатала специальный выпуск в поддержку демократии против переворота, и только частное радио транслировало начало переворота в прямом эфире, другие станции лишь дали в новостях куски этой трансляции и начали обсуждать происходящее.

Знаменитые 20 с лишним минут видеозаписи начала переворота тоже показали на следующий день. Пока телевизионщики думали, как отредактировать запись из парламента для вечерних новостей, подразделение дивизии Брунете заняло телевидение. На этих кадрах видно, как уходящий премьер-министр — бывший фалангист Суарес, генсек компартии Каррильо и бывший участник франкистского переворота 1936 г. вице-премьер по обороне генерал Мельядо демонстративно не покоряются путчистам. Но на тех же кадрах видно, как сотни других депутатов, включая коммунистов и социалистов, подчинились и опустились под скамьи, как и все министры правительства, кроме тех же Суареса и Мельядо.

Трое непокорных были на тот момент самыми изолированными, самыми ненавидимыми и поэтому самыми обреченными, готовыми к смерти и к предсмертному историческому жесту участниками парламентского заседания 23 февраля. Мельядо ненавидело консервативное большинство армии во главе с генералом Милансом, Каррильо ненавидели все, кто в давней гражданской войне так или иначе ассоциировал себя со стороной победителей, у которых украли победу. Похищение этой победы и разрушение стоявшей на ее фундаменте страны воплощал коммунист Каррильо, нагло заседающий в парламенте. Суарес был тем самым человеком, который организовал коварное похищение победы, когда демонтировал основанный на ней государственный строй. А последние месяцы фрустрации, безвластия и бездействия оттолкнули от него политический класс рождающейся новой Испании. Не покорились те, кому было терять меньше других, люди, для кого успех переворота означал неминуемый конец их свободы, политического, а возможно, и физического существования.

И все же в Португалии после 40 лет диктатуры и в посттоталитарной Москве 1991–1993 гг. в ответ на попытки путчей люди выходили защитить телевидение и радио, блокировать военных, вставали рядом со штабами своих политических вождей. Конечно, они делали это не во время пика диктатуры, а в период трансформации, когда навык уличного протеста уже сформировался. Но Испания тоже проходила период трансформации, и здесь мирный уличный протест вошел в привычку.

Разумеется, в отличие от Лиссабона и Москвы, в Испании на месте был верховный арбитр и главнокомандующий — король Хуан Карлос, который сформировал временное техническое правительство, а большая часть армии не участвовала в путче. Но ведь позиция короля долго не была до конца ясна широким слоям граждан, он смог передать свое обращение только спустя семь часов после начала переворота. Люди могли выйти, чтобы заявить о своем неприятии компромисса с путчистами, подтолкнуть короля к действию, ободрить противников путча во власти. В конце концов, и в Португалии середины 1970-х, и в России начала 1990-х действующие органы власти тоже были на месте и даже частично участвовали в путчах, а большая часть армии тоже оставалась в казармах. Значит, спокойствию, выжидательному оцепенению испанцев должно быть еще какое-то объяснение.

Все предыдущие годы испанцы наблюдали, как сверху, из самого центра власти, из дворцов короля и премьер-министра, совершается успешная трансформация политического режима. Возможно, они ожидали, что и этот кризис будет разрешен сверху. Интуиция могла подсказывать им, что властный центр, который завершил 40-летнюю диктатуру, должен справиться и с попыткой реванша.

Власть справилась. Но что, если бы «хирургический» переворот Армады пошел по плану? Если бы король позвал Армаду во дворец? Армада, преодолев сопротивление Техеро, мог бы дойти до депутатов, собрать на консультацию глав фракций, и они от имени всех или почти всех партий могли вынести его кандидатуру на голосование. Тогда королю сложно было бы не утвердить Армаду, ведь это стало бы открытым вмешательством конституционного монарха в политику.

Да и в самом ночном обращении короля не было ничего, что не позволило бы ему утвердить Армаду: Хуан Карлос осудил покушение на конституцию и демократию, но чрезвычайный глава коалиционного правительства, созданного в парламенте из представителей всех партий, мог бы считаться достаточно демократическим и конституционным. И тогда на следующий день, 24 февраля, многие граждане вышли бы на демонстрации за короля, демократию и Армаду, которого благодарили бы так же, как благодарили его, покидая здание парламента после 17 часов плена, Суарес, генерал Мельядо и другие депутаты, не знавшие, что он стоял за путчем. Благодарность была бы искренней, и промежуточное «голлистское» решение могло быть принято, потому что отгоняло призрак военной хунты и гражданской войны.

Есть, похоже, самое простое объяснение, почему Лиссабон и Москва выходили во время своих путчей на улицы, а Мадрид и Валенсия — нет. В Португалии не было гражданской войны, для России она была страшным, но забытым, давним опытом. Испанское общество и особенно испанский политический класс состояли из людей, которые застали гражданскую войну взрослыми или детьми, она им дышала в затылок. И они помнили, что гражданская война началась с того, как горожане в ответ на армейский мятеж вышли на улицы, блокировали казармы и потребовали оружия. И есть повод опасаться, что если бы вечером 23 февраля прошли массовые коммунистические или сепаратистские демонстрации, если бы воспользоваться переворотом захотели баскские или ультралевые боевики, то воинские части, округа и генерал-капитаны, которые замерли в ожидании на пороге путча, тоже вышли бы из казарм и последовали примеру генерала Миланса и подполковника Техеро.

Во время второго за полвека военного мятежа испанцы взяли паузу и ждали решения сверху. Они в каком-то смысле предпочли риск компромисса с силовиками опасности новой гражданской войны. Они не приняли бы классическую военную диктатуру или хунту, но могли принять мягкую, промежуточную диктатуру. И так получилось, что в течение первых критических восьми часов путча следование букве и духу демократической конституции зависело от одного человека — короля Хуана Карлоса, причем в ущерб его собственной власти.

Король и переворот

Армада намекал, что действует от имени короля, генерал Миланс дель Боск говорил своим подчиненным в Валенсии, командующим другими военными округами, офицерам дивизии Брунете, что действует от имени короля, подполковник Техеро уверял своих гвардейцев и захваченных ими депутатов, что все согласовано с королем. На суде, который прошел через год, линия защиты большинства подсудимых, прежде всего самого Техеро, основывалась на том, что они действовали в интересах и по косвенным приказам короля.

Линия защиты другой группы — генерала Армады, майора Кортины, который был связующим звеном переворота и спецслужб, и его подчиненного капитана Гомеса Иглесиаса — выглядела более изощренной. В то время как Техеро, Миланс и другие участники переворота старались напрямую втянуть короля как косвенного соучастника, Армада, Кортина и Гомес Иглесиас преподносили себя защитниками короля, которые в интересах нации делали все, чтобы сначала предотвратить переворот, а потом, когда он начался, удержать его под контролем и найти ему мирное решение. Они всячески отрицали связь короля с переворотом, но делали это так, чтобы у многих создалось впечатление, что они жертвуют собой ради чести короля.

Недоверие к официальным версиям повышает самооценку обычных, далеких от политики людей, которые, выражая сомнение в общепринятых теориях, реализуют свой интеллектуальный суверенитет, стремление смотреть в корень, идти прямо к сути. В этом главная причина популярности конспирологических теорий, которые держатся на распространенной вере в то, что элиты всегда и при любых обстоятельствах хотят скрыть правду от народа. Чем дальше в прошлом оставались события 23 февраля, тем популярней становилась версия, что король как-то причастен к перевороту, — особенно в антимонархических левых кругах.

Этой версии противоречат свидетельства десятков людей, которые виделись и созванивались с королем в ночь переворота, генерал-капитанов и глав силовых ведомств, с которыми Хуан Карлос всю ночь был на связи, журналистов и операторов государственного телевидения, депутата-социалистки Анны Брабато, которую путчисты выпустили из-за ее беременности и которая, выйдя из парламента, дозвонилась до дворца, поговорила с королем и уже через час после начала путча давала в эфирах радиостанций комментарии о том, что Хуан Карлос против переворота. Но главное, переворот увенчался бы успехом, если бы король этого хотел, потому что в течение долгих часов успех переворота зависел от одного человека — Хуана Карлоса I. И в эти часы не было никого, кроме него, кто мог бы остановить переворот.

Если бы Хуан Карлос хотел победы переворота, он мог бы пригласить Армаду во дворец, а не отказывать ему, мог бы направить его в парламент с совершенно другими полномочиями — не освобождать депутатов, а вести переговоры с фракциями о формировании правительства национального единства. В конце концов, он просто мог еще до переворота внести в парламент кандидатуру Армады, а не Кальво-Сотело, и есть вероятность, что партии приняли бы его предложение. Хуан Карлос в ночь переворота мог бы совсем иначе говорить с генерал-капитанами, и они с радостью ловили бы его слова и даже интонации.

Похожие обвинения будут позже адресованы советскому лидеру Михаилу Горбачеву, который то ли сам стоял за путчем ГКЧП, то ли ушел в тень, чтобы занять позицию по итогам событий. В отличие от Горбачева, бывшего тем человеком, которого отстраняли от власти путчисты из ГКЧП, Хуан Карлос реально мог выбрать сторону в зависимости от того, как пойдут дела. Он имел возможность с равным успехом возглавить и начавшийся переворот, и сопротивление ему. Генерал Армада и более радикальные заговорщики рассчитывали именно на то, что король выберет их сторону или промолчит.

В условиях, когда Суарес утратил популярность, а его правительство оказалось неспособно справиться с терроризмом, это был бы объяснимый выбор, который поддержали бы многие граждане. Допусти король малейшую двусмысленность в общении с генерал-капитанами, и новые части, а то и целые округа могли бы присоединиться к путчу. Все последующие обвинения в участии короля в перевороте разбиваются об эту простую мысль: в ту ночь несколько часов не было никого, кроме короля, кто мог бы остановить путч, и, если бы Хуан Карлос этого не сделал, мягкий переворот Армады, результатом которого было бы коалиционное правительство во главе с просвещенным силовиком, скорее всего, достиг бы успеха.

Это не значит, что Хуан Карлос не имеет никакого отношения к событиям, которые привели к путчу 23 февраля. Он был частью того, что писатель Хуан Серкас метко назвал «плацентой переворота» — той атмосферы нервозности, разочарования, нетерпения, недовольства, которая укрепила сторонников чрезвычайных решений в мысли, что пришел их час. Король жаловался на Суареса, в том числе военным, монархистам, лидерам партий. Он встречался с Армадой и обсуждал с ним эту тему, перевел его в Мадрид и попросил присматривать за путчистскими настроениями в армии — то есть буквально пустил козла в огород.

В этом смысле он так же причастен к перевороту, как лидеры и депутаты политических партий, которые встречались друг с другом, с Армадой и прочими военными, обсуждали разные нестандартные решения, и среди них — правительство единства под руководством интеллигентного военного. Или как журналисты, которые без оглядки на недавние заслуги уничтожали Суареса и писали многозначительные передовицы про «операцию "Де Голль"» и «вооруженное решение "Армада"». Однако когда плод переворота созрел, Хуан Карлос отказался вкусить от него сам и не предложил его другим.

Отказаться помогли выстрелы и грубые крики гвардейцев, которые страна услышала по радио в первые минуты переворота. Догадки, к которым король пришел вместе со своим секретарем Фернандесом Кампо, о том, что Армада предлагает им роль в своем двусмысленном спектакле. И, главное, логика действий Хуана Карлоса все предыдущие годы, даже десятилетия. Он терпеливо ждал момента, когда станет преемником, чтобы, унаследовав пост главы государства, укрепить монархию, пойдя навстречу созревшему в обществе желанию либерализации и «нормализации» — стремлению жить не вопреки остальному миру, не против него, а вместе с ним, с соседними западноевропейскими демократиями. Быть не лучше и не хуже, не особенными, не показывать пример и хранить наследие, а просто жить и развиваться, и чтобы самому Хуану Карлосу перестать быть преемником диктатора и сделаться добрым законным королем, как его родственники в Британии или Дании, — и вместе с национальной элитой покинуть наконец круг изгоев.

«Хирургический» переворот Армады мог дать Хуану Карлосу кратковременные преимущества (переворот Техеро не дал бы никаких), но его власть и династия навсегда были бы связаны с путчистами. Именно это произошло с его дедом Альфонсо XIII, который поддержал в 1923 г. мягкий переворот генерала Мигеля Примо де Риверы и узаконил диктатуру, назначив его главой правительства. Когда режим Риверы пал, лишился короны и король Альфонсо, и власть испанских Бурбонов прервалась на долгие 45 лет. Именно это произошло в Италии с савойской династией, поддержавшей Муссолини. И именно так, не отмежевавшись вовремя от переворота «черных полковников», навсегда потерял трон греческий король Константин II, шурин Хуана Карлоса, брат королевы Софии. С трудом восстановив династию на троне, Хуан Карлос решает не рисковать.

Постановка и реальность

Знание, что переворот провалился благодаря не столько обществу, сколько королю, а граждане замерли в ожидании решения сверху, чем дальше, тем больше ущемляло демократическую общественность — особенно левые и региональные партии. Выжидательная стратегия граждан в ночь с 23 на 24 февраля 1981 г. оправдала себя, но в этом сценарии победы над переворотом не было гражданского подвига. И поэтому со временем — чем дальше от событий, тем больше — стала укрепляться версия о несерьезности переворота, на который граждане именно в силу его опереточного, шутовского характера просто не обратили внимания и с которым предоставили разбираться полиции.

Будут говорить, что путч был забавной постановкой, никому не угрожавшей буффонадой, которую заполучившие власть выходцы из старого режима использовали для того, чтобы укрепить свою легитимность. В самом деле, что это за путч — какой-то подполковник, несколько десятков гвардейцев и один провинциальный военный округ? А какой эффект! Стало принято рассказывать о дурачке Техеро, который снарядил свою экспедицию в парламент чуть ли не на семейные средства, об одиноком и фанатичном солдафоне Милансе.

Этому способствовали позднейшие свидетельства самих фигурантов, которые, чтобы избежать суровых приговоров, меняли показания — то описывали свои действия как патриотическую спецоперацию чрезвычайной важности с одобрения высшей власти, то опускались до жалобных рассказов о собственной немощи и о том, что ничего страшного не планировали и с такими ничтожными ресурсами планировать и не могли, — так, разве что припугнуть.

Однако Техеро, несмотря на свою внешность испанского жандарма с советских карикатур, совсем не был дурачком. Это был опытный, эффективный офицер, которого посылали на самые сложные участки, в самое пекло — например, командовать гражданской гвардией в крупнейших городах баскских провинций. Миланс дель Боск был в армии одним из самых популярных, возможно, самым популярным генералом с огромным боевым, административным и дипломатическим опытом. А Армада был попросту самым близким королю человеком в погонах.

Во время и после путча никому в голову не приходило считать его несерьезным. Трансформация режима началась еще при жизни Франко, но часть старого истеблишмента не была готова принять изменения, жила стереотипами гражданской войны и искала удобный момент для контратаки. Время работало против нее, и распад первого демократического правительства показался тем шансом, который нельзя упустить.

Ограниченные силы путчистов не должны вводить в заблуждение. Во-первых, они не так малы — речь идет о тысячах военных с техникой и о захвате в заложники всего правительства и депутатского корпуса страны. Мятежи, которые меняли траекторию движения соседней Португалии, тоже выглядели как разрозненные выступления отдельных воинских частей, а не как выход на улицы всей армии под единым командованием. Таким был правый путч в марте 1975 г., в ответ на который революция ушла влево, в сторону социализма. Таким был левацкий путч в ноябре того же года, подавив который Португалия постепенно стала возвращаться на западноевропейский путь развития. Такой была попытка Спинолы разбудить молчаливое большинство в обществе и армии в сентябре 1974 г.

Ни один из португальских путчей не был выступлением большей части армии, не сопровождался захватом парламента, президента или правительства или выходом из подчинения целого военного округа. Тем не менее в Португалии и в мире к этим событиям относились серьезно. Сама революция 25 апреля была выступлением активного армейского меньшинства и удалась потому, что к мятежникам из «Союза капитанов» присоединились другие части, а остальные не оказали сопротивления, зато граждане капитанов поддержали.

Нигде в мире выход из подчинения целого военного округа не сочтут ничтожным и опереточным. Именно таким авангардом ощущали себя испанские путчисты в феврале 1981 г.: они надеялись, что после захвата парламента и правительства, после мятежа одного из военных округов выступят и другие неравнодушные военные, видящие ничтожность новой власти.

После переворота 23 февраля король Хуан Карлос в глазах современников окончательно отрывается от франкистского прошлого и сливается с демократическим настоящим и будущим. Значит, говорят конспирологи, театрализованный путч организовали монархические круги, чтобы укрепить позиции короля. Типичная ошибка многих толкователей самых разных событий — путать результат и причину: кто с выгодой для себя использовал, тот и организовал. Достаточно произнести «кто выиграл войну, тот ее и начал», и натянутость такого объяснения становится очевидной.

Военные перевороты в неустойчивых демократиях в то время не были делом далекого прошлого. Не так давно они произошли в Греции, Бразилии, Аргентине, Чили, только что успешный переворот случился в Турции, была попытка путча на Кипре. Западный лагерь по-прежнему частично состоял из правых диктатур. В случае успеха путчистов новое чрезвычайное правительство, особенно в мягком варианте генерала Армады, приняли бы в Вашингтоне.

Незадолго до переворота генерал Армада и майор Кортина, контактное лицо путчистов в испанских спецслужбах, встречались с послом США в Мадриде. Консервативную администрацию Рональда Рейгана мало волновала судьба испанской демократии, больше — политическая нестабильность, которой могли воспользоваться коммунисты. Как и консервативного папу Иоанна Павла II, который к тому же был крайне недоволен новыми испанскими законопроектами об абортах и об образовании. Госсекретарь США Уильям Хейг во время переворота заявлял, что происходящее — внутреннее дело Испании. Он тоже давал Хуану Карлосу возможность выбора. Ватикан молчал и выступил только после того, как все закончилось.

Зато европейцы, включая премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер, ближайшего союзника и единомышленника Рейгана, сразу осудили переворот. Попытку переворота категорически осуждает СССР и соцлагерь. Здесь свой угол зрения: советские комментаторы смотрят на путч как на частный случай обострения холодной войны и очередной акт крестового похода против прогрессивных сил, начатого президентом-ястребом Рональдом Рейганом. Советские газеты и телевидение при виде архаичной «черной шапки» гражданского гвардейца Техеро вспоминают «Романс об испанской жандармерии» великого поэта Лорки, которого жандармы и расстреляли.

Провал путча кажется почти случайным. Если бы генерал Хусте, командующий дивизией Брунете, не спросил, во дворце ли Армада, и своим вопросом не вызвал бы у короля и его секретаря Фернандеса Кампо подозрений о причастности Армады к перевороту, Армаду могли бы позвать во дворец. Если бы Хусте на свой вопрос не получил от Фернандеса Кампо ответ «Нет, и не ожидается», он и дальше мог бы, умыв руки, наблюдать, как его дивизия Брунете втягивается в переворот. Если бы не возникло сомнений насчет роли Армады и королевский секретарь Фернандес Кампо не испытывал ревности к своему предшественнику, Армада мог бы появиться во дворце и оттуда руководил бы «подавлением переворота» — а на самом деле трансформацией жесткого переворота Техеро и Миланса в собственный мягкий.

Появление Армады во дворце стало бы ободряющим сигналом для заговорщиков в дивизии Брунете, других частях и целых округах. Если бы Армада, придя в парламент из генштаба, нагло соврал Техеро, что генерал Миланс займет высокий пост в правительстве, а коммунистов там не будет, Техеро пустил бы Армаду к депутатам, и одному Богу известно, как бы они проголосовали.

Провал переворота кажется результатом цепи случайностей. Но в главном этот провал был закономерен. В то время как силовики — армия, гражданская гвардия, спецслужбы — продолжали считать себя лучшими людьми в стране, самыми неподкупными, патриотичными, эффективными, и на этом основании некоторые из них верили, что им принадлежит право на власть, общество не разделяло их завышенной самооценки. Оно стало слишком развитым, чтобы пойти за группой людей в погонах, возомнивших, что они лучше всех знают, как управлять страной.

Единственным гражданским участником заговора был отставной руководитель франкистских вертикальных профсоюзов, и того не приглашали на самые важные сходки заговорщиков или выпроваживали за дверь, когда военным надо было обсудить самое главное. В итоге переворот оказался сугубо корпоративным делом, за бортом которого остались даже самые реакционные политики.

Путчисты переоценили непопулярность демократии и любовь народа к армии. Испания стала намного сложнее. Она миновала ту стадию, когда от военных как самого передового, образованного и некоррумпированного сословия ждут спасения. Даже в более бедной и архаичной Португалии, которая приняла спасение от авторитаризма из рук армии, граждане скоро стали тяготиться засильем офицеров в политике и постепенно, не без труда, принялись возвращать их в казармы.

В отличие от Португалии, Испании в переходный период в целом удалось удержать силовиков вне политики. Это произошло благодаря эволюционному способу перехода к демократии. Монархия, которую диктатура выбрала в качестве своей преемницы, присутствие представителей авторитарного политического истеблишмента в демократическом правительстве, соблюдение законов старого режима при формировании нового действовали на противников перехода к демократии умиротворяюще. При плавном, хоть и быстром переходе от автократии к демократии труднее было выбрать тот самый момент, когда прежние договоренности можно было считать полностью нарушенными, а себя — окончательно обманутыми.

Этим моментом можно было бы считать осень 1982 г., когда к власти на выборах пришли бывшие республиканцы, еще вчера нелегальная Социалистическая рабочая партия Испании под руководством Фелипе Гонсалеса. Но на седьмой год после демонтажа диктатуры и всего через год после провала мятежа 23 февраля вновь выступить против демократии было практически некому.

Оппозиция у власти

Избрание премьер-министром компромиссной фигуры Кальво-Сотело сразу после путча ненадолго отсрочило развал правящего «Союза демократического центра». Однако уже в следующие несколько месяцев целые группы влиятельных депутатов выходили из правящей партии, присоединялись к другим или учреждали свои. В августе 1982 г. так поступил и сам основатель «Союза» Адольфо Суарес. С группой депутатов он покинул собственную партию и создал «Демократический социальный центр».

После этого во фракции правящей партии осталось 124 депутата — на 52 меньше, чем требуется для парламентского большинства. Новые выборы стали неизбежны. Они прошли 28 октября 1982 г. Суарес и его новая партия получили на них меньше 3% голосов. Созданный им пять лет назад могущественный «Союз демократического центра», первая правящая партия демократической Испании, набрал 7% и после выборов распался окончательно.

За компартию под руководством легендарного Каррильо проголосовало 4% — на 6% меньше, чем на первых свободных выборах. Жалкий результат коммунистов всего лишь на третьих выборах после Франко окончательно подтвердил правоту тех, кто считал, что легализации компартии не надо бояться. Правый «Народный альянс» во главе с Мануэлем Фрагой, напротив, прибавил целых 19% к результату 1977 г. и занял второе место с 26% голосов.

Абсолютным победителем стала Социалистическая рабочая партия под руководством Фелипе Гонсалеса, молодого обаятельного лидера, еще пять с небольшим лет назад нелегала и подпольщика, жившего под конспиративным псевдонимом Исидор. Социалисты Исидора-Гонсалеса получили почти 50% голосов.

Первая победа левой оппозиционной партии с республиканским прошлым, запрещенной и гонимой все 40 лет диктатуры Франко, на выборах закрепила переход Испании к демократии и новый парламентский строй — «коронованную республику». Завершился процесс, который начался за семь лет до этой победы после смерти Франко и прошел через политическую реформу Суареса, демонтаж однопартийного авторитарного государства, легализацию политических партий и независимых профсоюзов, свободные выборы и принятие новой конституции. Одновременно закончился более длительный процесс модернизации страны и ее адаптации к современности, который начался за 20 лет до смены режима, еще при бодром и здоровом Франко.

На выборах 1982 г. сбылся кошмар ортодоксальных франкистов: левые, бывшие побежденные, изменники и враги родины, снова взяли власть в Испании. Результат победы в гражданской войне оказался аннулирован, ее плоды втоптаны в прах. Строй, при котором бывшие республиканцы-социалисты управляли Испанией, никак не мог считаться продолжением режима Франко. Желанная ruptura, разрыв с прошлым, о необходимости которого так долго говорила оппозиция, случился. Но произошло это иначе, чем она требовала в начале пути.

Взявшая власть Социалистическая рабочая партия признавала восстановленного на троне монарха и правящую династию, флаг и герб королевства и обязалась хранить территориальную целостность страны. Советский Союз и страны социалистического блока приветствовали победу прогрессивных сил в Испании, но победители, хотя и воплотили в жизнь некоторые левые идеи, остались в рамках буржуазной демократии и рыночной экономики, а также приняли правила общего европейского рынка, будущего ЕС. В общий рынок Испания вступила как раз при социалистах, в 1986 г., одновременно с вернувшейся из похода в социализм Португалией.

Еще до смены правительства начался военный суд над участниками путча 23 февраля. Самый долгий судебный процесс в истории Испании продолжался три месяца, с 19 февраля по 3 июня 1982 г. Его особенностью было то, что судьи, офицеры военной юстиции, были хорошо знакомы со многими из подсудимых и разделяли их тревоги по поводу родины. Хотя в путче участвовали многие сотни людей, а знали о нем и были готовы участвовать в нем еще больше, судили 32 военных и одного гражданского, того самого бывшего главу франкистских профсоюзов, которого заговорщики в погонах не пускали на свои самые ответственные заседания.

Есть два объяснения тому, что число подсудимых было так невелико. Во-первых, правительство исполняло соглашение, которое захватчики парламента подписали с Армадой на капоте армейского джипа. Во-вторых, оно в очередной раз не хотело раздражать военных и отталкивать армию, которая хоть и колебалась, в целом осталась в стороне от путча. Перед началом процесса премьер-министр Кальво-Сотело собрал редакторов СМИ и попросил их не уделять суду слишком большого внимания, чтобы не унижать военных, и одновременно не давать трибуну реакционерам, которые хотят превратить процесс в политический.

Редакторы не послушались. В течение трех месяцев все испанские газеты и радиостанции во всех подробностях пересказывали и обсуждали все, что говорилось на суде. Вопреки опасениям правительства, это не привлекло граждан к заговорщикам, а оттолкнуло. Вместо благородных рыцарей-патриотов путчисты предстали носителями противоречивых, архаичных, конспирологических идей, которые даже не могли внятно сформулировать. Вместо того чтобы держаться с прямотой и достоинством, подсудимые путались в показаниях, грубили судьям и пытались переложить ответственность друг на друга и на внешние силы. К приговору участники путча 23 февраля пришли дискредитированными и поблекшими.

Подполковник Техеро и генерал Миланс получили максимальные сроки — 30 лет тюрьмы. Генерал Армада, майор Занкада и бывший командующий дивизией Брунете генерал Торрес Рохас — по шесть лет. Контактное лицо переворота в спецслужбах майор Кортина был оправдан, его связь с организацией путча не удалось доказать. Оправданы были один капитан дивизии Брунете, капитан и девять лейтенантов, сопровождавших Техеро. Приговор военной юстиции показался правительству мягким, и оно опротестовало его в верховном суде. Год спустя, уже при правительстве социалистов, верховный суд увеличил срок Армаде до 30 лет и удвоил почти всем остальным, а заодно признал виновными и осудил оправданных капитанов и лейтенантов и утвердил оправдательный приговор только майору спецслужб Кортине.

Подполковник гражданской гвардии Техеро в тюрьме основал политическую партию «Испанская солидарность» и участвовал в выборах 1982 г. под лозунгом, который позже назвали бы троллингом, — «Войди в парламент с Техеро!». Но мирным способом в парламент с Техеро войти никому не удалось, его партия получила 0,14%, или 28 500 голосов, и была распущена в 1984 г. Из 30 лет Техеро отсидел 15 и был отпущен на свободу. При правительстве социалистов в 1990 г. был досрочно освобожден генерал Миланс и в 1988 г. генерал Армада.

Сам путч против воли организаторов способствовал приходу к власти их заклятых врагов — социалистов, представителей разгромленной Франко «плохой Испании». После путча надолго ушла мода на брюзжание в адрес политиков, партий и демократии, которой испанцы вновь стали дорожить. Заново оценив демократию, граждане осознали роль оппозиции и поняли, что ее приход к власти, ротация правящих партий, а не просто наличие у власти легальных критиков, и есть высшее проявление демократии.

Приход левой оппозиции к власти был призван покончить с надеждами ностальгирующей части общества, мечтавшей вернуться в прежние авторитарные времена, пока у власти остаются представители старого истеблишмента, пусть и изменившие диктатуре. Именно поэтому на выборах 1982 г. Социалистическая рабочая партия Гонсалеса получила голоса не только своих сторонников, но и тех, кто просто поддерживал демократию.

Еще до победы социалистов правительство Кальво-Сотело быстрыми темпами продолжило начатые генералом Мельядо кадровые перемены в силовых структурах, избавляясь от заслуженных франкистов и заменяя их офицерами современного европейского типа. Путч ускорил вступление Испании в НАТО, которое Суарес откладывал, полагая, что положение вне военного блока даст стране выгоды в переговорах и с Западом, и с советским блоком, и с неприсоединившимися развивающимися государствами. После путча политики и граждане, несмотря на прецеденты в Греции и Турции, решили, что натовские армии в меньшей степени склонны к переворотам, а их офицеры — к кастовости.

При социалистах в Испании начался снос памятников Франко и демонтаж или переосмысление монументов победителям в гражданской войне. Этот процесс растянулся на несколько десятилетий. Баскский Сантандер стал последним городом материковой Испании, из центра которого убрали статую Франко — бронзового генералиссимуса на боевом коне. Это произошло в 2008 г. при втором правительстве социалистов под руководством Хосе Луиса Сапатеро.

В том же году переименовали последнюю улицу, названную в честь Франко, — центральный бульвар в городе Санта-Крус-де-Тенерифе на Канарских островах. Последняя статуя Франко во время написания этой книги все еще стояла в городе Мелилье — испанском приморском анклаве на севере Африки, окруженном с суши территорией Марокко. Именно здесь летом 1936 г. Франко поднял армейское восстание против республиканского правительства.

В отличие от памятников, люди, связанные с режимом Франко, не подверглись гонениям. Функционеры режима, от реформаторов до носителей самых реакционных взглядов, остались частью политического процесса при условии, что были готовы жить по конституции. Точно так же остались в рядах армии, в бюрократии и в политике участники гражданской войны на стороне Франко, его соратники по путчу 1936 г. и добровольцы «Голубой дивизии».

В конце концов, даже бывшим солдатам и офицерам немецкого вермахта позволено было превратиться в респектабельных обывателей, политиков, бизнесменов и чиновников ФРГ, принявших новую реальность. Разница была в том, что солдаты вермахта были перед этим разгромлены и побеждены на поле боя, а Суаресу и Хуану Карлосу с союзниками удалось нанести мирное поражение воинственной диктатуре, которая правила их страной четыре десятилетия.

Путчисты 23 февраля, поняв, что не контролируют события, согласились на определенные условия и оставили здание парламента без вооруженного сопротивления и крови. Подобным образом Суарес и Хуан Карлос с союзниками и соратниками сформулировали и убедительно предложили условия сдачи всей франкистской верхушке, которая, точно так же потеряв контроль над событиями и над неподвластным ей временем, согласилась оставить захваченную ею страну без боя и кровопролития.

Эпилог

Самолеты садятся в Мадриде в аэропорту Барахас имени Адольфо Суареса. Аэропорт назвали так после смерти Адольфо Суареса в 2014 г. Повернись история чуть иначе, он мог бы носить и другое имя — Хуана Карлоса, Мануэля Фраги, Лауреано Лопеса Родо или Торкуато Фернандес-Миранды. Это мог бы быть даже аэропорт имени Альфонсо Армады, если бы ему вдруг удалось стать испанским де Голлем — изобретательно спасти страну от путча, в котором он участвовал, а потом долго и успешно возглавлять правительство.

Это мог быть аэропорт имени Хуана Карлоса, если бы он покинул этот мир раньше Суареса, ведь их роль в переходе Испании к демократии одинаково велика. Или имени Фраги, Родо или Миранды, если бы не Суаресу, а кому-то из них король, уволив в 1976 г. последнего назначенного Франко премьер-министра Ариаса Наварро, поручил создать первое правительство политических реформ и тот, кому это поручено, успешно справился с тем, чтобы перевести страну от диктатуры к демократии и из изоляции в Европу. Но этот аэропорт не мог носить имя Техеро или Миланса, потому что даже если бы они победили 23 февраля 1981 г., эту победу уже тогда, и тем более позже, испанское общество сочло бы своим поражением. И ему не присвоили бы имя Ариаса, потому что общество не приняло простого продолжения диктатуры с косметическим ремонтом фасада.

Иными словами, главный столичный аэропорт мог получить имя любого из тех, кто помог бы обществу выбраться из диктатуры и раскола, в которых оно застряло, и перейти к современности, в которую страна хотела попасть, но не знала, как это сделать, не разрушив себя. История могла повернуться чуть иначе, но не развернуться и пойти вспять.

В этом с самого начала состояла главная претензия к Суаресу: он прославился тем, что, оказавшись на его месте, сделал бы любой. Он возглавил перемены, которые произошли бы в любом случае, с ним или без него. И которыми мог бы руководить человек более заслуженный, более достойный быть прославленным в веках. Но Суарес? Кто такой Суарес?

Это умаление Суареса, однако, содержит непреодолимое противоречие. Если с задачей, которую выполнил Суарес, справился бы любой, бессмысленно предъявлять ему претензии в том, что он не заслужил своей роли. Он просто стал тем «любым», тем самым «кем угодно», выполнившим эту задачу.

История не всегда справедлива. Лучшие роли в ней часто достаются не тем, кто дольше всего к ним готовился и больше всего для этого сделал, а тем, кто оказался в правильное время в нужном месте в лучшей форме. Историей оборачиваются цепочки человеческих связей — социальные молекулы, из которых состоит любой отдельно взятый срез времени.

Молодой король Хуан Карлос, не великого ума, но достаточной решимости преемник диктатора, любитель горных лыж, быстрых машин, обаятельных женщин и хорошей еды, назначил главой правительства своего ровесника и понятного ему человека — тоже молодого, не слишком образованного функционера с привлекательной внешностью, тоже любителя хорошей жизни и честолюбца. И этот человек сделал ту самую работу, к которой десятилетиями готовили себя реформаторы внутри номенклатуры и знаменитые оппозиционеры в стране и в эмиграции. Но есть дополнительные причины, почему историческая слава и честь дать имя столичному аэропорту достались Суаресу.

Во-первых, это посмертная слава, а умершие не преподносят сюрпризов. Если бы Хуан Карлос ушел из жизни раньше Суареса, посмертная слава главного реформатора могла бы достаться ему. Соперник Хуана Карлоса в борьбе за испанский трон, его кузен и муж внучки Франко Альфонсо де Бурбон-и-Дампьер, погиб в 1989 г., катаясь на горных лыжах в Колорадо. Хуан Карлос тоже любил горные лыжи, и, произойди с ним что-то подобное, когда он был еще молод, красив, популярен, не замешан в коррупции и любовных скандалах, он, несомненно, занял бы первое место в пантеоне строителей современной демократической Испании.

Суарес умер в 2014 г., к этому году Хуан Карлос уже был слишком скомпрометирован коррупцией и скандалами, чтобы персонифицировать главное событие новейшей испанской истории — мирный переход от диктатуры к демократии. Как вышло, что за столь же долгое время Суарес не омрачил своей славы героя демократического транзита?

Действительно, после своего исторического премьерства Суарес прожил целую жизнь, но большую часть этой жизни он прожил вне политики и даже вне общества, и это помогло законсервировать легенду. Суарес завершил политическую карьеру в 1991 г., но уже тогда у него начали появляться признаки болезни. Он путал вымышленное и реальное, фантазии и действительность. Болезнь Альцгеймера прогрессировала, и в последние годы он не помнил о своей исторической роли. Досрочная общественная смерть сделала его при жизни фигурой из славного прошлого. Но в легендарную фигуру вне политики, вернее над политикой, он начал превращаться еще в крепком здравии и ясном уме.

После попытки переворота 23 февраля Суарес хотел вернуться в политику, ведь вся страна увидела, как он героически не подчинился путчистам. Трижды он избирался депутатом от своей маленькой социально ориентированной центристской партии, которая так и не стала большой, но голосов, поданных за нее, хватало, чтобы он лично попадал в парламент. Без собственной фракции в парламенте он не мог влиять на политику при помощи голосований и стал влиять как мог — авторитетом первого главы демократического правительства страны, который демонтировал диктатуру, построил демократические институты и не склонил голову перед путчистами.

Он все меньше выступал с позиций политической целесообразности и все больше — как носитель высоких политических принципов, политический моралист, участвуя в парламентских и общественных дебатах в качестве человека, который проводит красные линии и напоминает коллегам, что в политике одинаково важны благая цель и благие средства. Этот выход в пространство над реальной политикой мог раздражать, но у Суареса были на это очевидные права, и именно такое этическое присутствие в политике вывело его из тени, которую реальный политический процесс так или иначе бросает на всех своих участников.

Своевременный уход из политики и в Португалии оказался важнейшим рецептом того, как стать политической легендой. Из всех героев португальской «революции гвоздик» самым любимым в народе стал обаятельный капитан Салгейру Майя. В отличие от остальных деятелей революции, Майя вообще не пошел в политику. Он вернулся в свою провинциальную воинскую часть в том же звании, в каком выехал из нее в апреле 1974 г. во главе колонны бронетранспортеров брать Лиссабон. В 1989 г. Майя заболел раком и в 1992 г. умер в возрасте 47 лет.

Ранняя смерть красивого и еще молодого офицера способствовала его славе. К тому же выяснилось, что за год до смерти он подавал прошение о пенсии по боевым заслугам, имея в виду революционные события 25 апреля, но премьер-министр ему отказал, хотя в это же время правительство назначило пенсии двум бывшим офицерам политический полиции PIDE за службу в Африке. Случился скандал, запрошенную героем пенсию после его смерти получила его вдова. В честь капитана названы десятки улиц и установлено несколько памятников в разных городах Португалии. Так общество отблагодарило революционных капитанов, которых выдавило из политики, в лице самого неамбициозного из них.

Парадоксальная дружба бывшего главного фалангиста Суареса и лидера коммунистов Каррильо продолжилась, пока удрученный печальным состоянием друга Каррильо не прекратил общение. В его кабинете на стене журналисты видели фотографию Суареса, на которой тот одиноко сидит, выпрямившись в парламентском амфитеатре, — единственный из депутатов вокруг него не подчинившийся требованию путчистов и не спрятавшийся под скамью от пуль, летающих по залу.

Утопии Каррильо, в которой они вместе — бывший глава партии диктатуры и лидер самой ненавистной диктатуре, самой гонимой и поэтому самой авторитетной оппозиционной партии — правят страной во имя национального примирения, не суждено было сбыться. Не только Суарес потерял свою партию, но и Каррильо. Актив не простил ему поражений на выборах, а Москва — независимого от нее еврокоммунизма. Привыкший побеждать во внутрипартийной борьбе Каррильо боролся против своих новых критиков, но проиграл и в 1985 г. был изгнан из собственной коммунистической партии. В 1986 г. он основал крошечную альтернативную компартию и вел жизнь, похожую на жизнь Суареса, — политической легенды без власти: писал статьи в газетах, преподавал в университетах, давал интервью.

Новое руководство испанской компартии, к радости международного отдела ЦК КПСС, вновь сблизилось с Москвой. Сближению сперва способствовала антикоммунистическая риторика американского президента Рональда Рейгана, а потом, недолго, популярность советского генсека Михаила Горбачева. Под конец жизни Каррильо сделал попытку вернуться в Социалистическую рабочую партию, к которой когда-то примкнул подростком, но ему отказали.

Легендарная республиканка Долорес Ибаррури застала упадок и раскол своей партии, но не покинула ее вслед за Каррильо и раз за разом избиралась депутатом от коммунистов. В последние годы жизни бывшая сталинистка сблизилась с церковью и регулярно посещала мессы. Она умерла в 1989 г., исповедавшись и причастившись. В 2005 г. XVII съезд КПИ избрал ее вечным председателем партии, тем самым поместив в своего рода виртуальный мавзолей.

Идею власти на двоих во имя национального примирения до некоторой степени воплотили конкуренты Каррильо и Суареса — Фелипе Гонсалес и Мануэль Фрага. Заслуженный республиканец-эмигрант, всю жизнь собиравший политический капитал, Каррильо ревниво относился к молодому лидеру социалистов Фелипе Гонсалесу, у которого не было за плечами ни республики, ни гражданской войны, ни эмиграции и который выскочил откуда-то из провинциальных недр страны, задавленной диктатурой.

Есть своя логика в том, что молодого провинциального выскочку Суареса, который вытеснил с поприща демократизации режима знаменитых номенклатурных реформаторов, сменил молодой провинциал из оппозиции Гонсалес, потеснивший заслуженных оппозиционеров и эмигрантов. Именно Гонсалес стал первым испанским премьер-министром от оппозиции, легальной при Суаресе и подпольной при Франко. И Гонсалес остается премьер-министром, дольше всех находившимся у власти со времени падения диктатуры: он возглавлял правительство 13 лет, а его Социалистическая рабочая партия превратилась в один из полюсов двуполярной (но не двухпартийной) политической системы страны.

Вторым полюсом стала Народная партия (бывший «Народный альянс»), основанная Мануэлем Фрагой, в прошлом министром туризма и информации, реформатором диктатуры изнутри, который при демократии стал просвещенным консерватором. Сам он, хоть и считал, что должен быть на месте Суареса, так и не стал премьер-министром. Его высшие должности, кроме главы партии и ее фракции в парламенте, — пост главы правительства автономной Галисии, родной провинции его самого и Франко, и депутатский мандат на первых выборах в Европарламент. Зато его партия стала второй опорой политической системы Испании, основой многих правящих коалиций.

Такими же полюсами своих политических систем стали партии, созданные греческим умеренным консерватором Константином Караманлисом, сменившим во главе страны «черных полковников», и социалистическая партия Андреаса Папандреу, которая, как и испанские социалисты, впервые получила власть в начале 1980-х. Ради предотвращения этой победы полковники устроили свой переворот в 1967 г., и, как следовало ожидать, он оказался напрасным: время остановить не удалось даже танками.

При Папандреу Греция установила более близкие отношения с советским блоком, но не стала ни просоветской, ни социалистической, а осталась западной рыночной демократией. В такие же два полюса политической системы Португалии превратились Социалистическая партия Мариу Соареша и Социал-демократическая партия его бывшего друга, а позже соперника Франсишку Са Карнейру.

Мариу Соареш, в отличие от своего испанского коллеги и почти однофамильца Суареса, остался в политике надолго. Он дважды был премьером, а в 1986 г. выиграл президентские выборы и оставался президентом Португалии до 1996 г. С 1991 г. он служил председателем Социнтерна, который когда-то помогал ему отстаивать умеренный курс революции. В 2005 г. в возрасте 81 года Соареш вновь попытался избраться президентом, но получил только 15% голосов. Камбэк даже славных деятелей прошлого в демократиях удается не всегда.

Мариу Соареш прожил 91 год и в 2017 г. был похоронен в лиссабонском монастыре Жеронимуш — национальном пантеоне страны. Са Карнейру погиб при крушении частного самолета по пути на митинг во время предвыборной кампании 1980 г. Вместе с ним погибла его гражданская жена, издательница Сну Абекассиш, которая настаивала на праве невенчанной пары публично появляться вместе. И в этот раз на совместной поездке настояла она.

Последний диктатор и неудавшийся реформатор Португалии Марселу Каэтану завершил жизнь в Бразилии, въезд в Португалию ему был пожизненно запрещен. За океаном Каэтану вернулся к университетской карьере и стал авторитетным профессором-правоведом, заведовал кафедрой сравнительного права в Университете Рио-де-Жанейро, консультировал авторитарное правительство пятой бразильской республики, имел служебный автомобиль, выпускал книги по специальности и о политике. Хорошо продавались его воспоминания о Салазаре. Каэтану умер в возрасте 74 лет в 1980 г. и не застал краха бразильского авторитарного режима, который случился пять лет спустя.

Португальский президент Америку Томаш, которого свергли вместе с Каэтану, получил в 1980 г. разрешение вернуться на родину, но в просьбе о восстановлении в рядах военно-морского флота ему отказали. Последний президент диктатуры умер в Португалии в 1987 г. в возрасте 92 лет. Томаш и Каэтану до конца жизни спорили о том, кто из них больше виноват в революции, которой, по их мнению, могло не случиться.

Технократы из «Опус Деи», творцы экономической либерализации Испании, проложившие в экономике дорогу к демократизации, вскоре после конца диктатуры покинули политику и государственную службу. Лауреано Лопес Родо под конец века и жизни выпустил четыре тома воспоминаний — важнейший документальный источник об истории позднего франкизма.

Деятели «бункера» пытались сохранить влияние в новой демократической Испании. Блас Пиньяр избрался по мадридскому округу от ультраправой коалиции «Национальный союз», то есть был депутатом того самого парламента, который захватил Техеро. В качестве депутата он голосовал против автономии регионов, а на выборах 1982 г. соперничал в мадридском округе с самим Техеро, который баллотировался из тюрьмы, но оба проиграли.

Политическое пространство для франкистов сузилось настолько, что им пришлось сражаться друг с другом за немногочисленных избирателей-единомышленников. В ноябре 1986 г., в очередную годовщину смерти Франко, Блас Пиньяр распустил свое политическое объединение «Новая сила» и оставил за собой лишь одноименное издательство. Он не дожил пяти лет до 2019 г., когда ультраправые вновь оказались в испанском парламенте. Новая партия Vox («Голос») получила 10% на выборах с лозунгами против сепаратизма испанских автономий и иммиграции.

Вдова Франко Кармен Поло отклонила предложение оставить за семьей дворец Эль-Пардо, где жил и правил ее муж. Всего через два с небольшим месяца после смерти диктатора семья, состоящая из трех поколений, покинула дворец и разъехалась по частным резиденциям, приобретенным ее членами за 40 лет правления Франко или принадлежавшим им до гражданской войны.

Никто не преследовал семью и не покушался на ее имущество, хотя полиция вскоре после смерти Франко пресекла попытку его дочери вывезти за границу большое количество золотых украшений. Кармен Поло вела замкнутый образ жизни, не высказывалась ни о политике, ни об истории и умерла в своем доме в 1988 г. И она сама, и ее дочь, внучки и внуки постепенно перестали слишком сильно интересовать таблоиды, у которых появилась новая пища в виде королевской семьи и многочисленных политиков. Тем не менее пресса отметила развод Кармен, внучки Франко, с Альфонсо де Бурбоном-и-Дампьером, проигравшим Хуану Карлосу гонку за трон (через десять лет после развода он погиб на горнолыжной трассе). Потомки Франко широко представлены в рядах испанской аристократии, но не в политике.

Боевики-баски из вооруженного крыла ЭТА продолжили стрелять и взрывать. После очередного всплеска насилия в 1991 г. (46 погибших) баскский террор пошел на убыль и число жертв снизилось до полутора десятков человек в год. В 2004 г. боевики официально прекратили акции на территории Каталонии, потом несколько раз заявляли об окончании вооруженной борьбы, нарушали слово, вступали в переговоры с правительством, вновь заявляли о перемирии. Наконец в 2018 г. военная часть ЭТА объявила о самороспуске, в то время как представители ее легализованного политического крыла заседают в парламентах разных уровней.

Экономические предпосылки для баскского сепаратизма исчезли: Страна Басков — один из самых развитых регионов государства, который пользуется исключительной даже для децентрализованной Испании самостоятельностью, в том числе экономической. Хотя сепаратизм редко основан на одних экономических мотивах, вызвать чувство национальной обиды у благополучного населения труднее. Зато сепаратистские настроения с 1990-х начали усиливаться в Каталонии, хотя они редко выходили за рамки парламентской политики и мирного уличного протеста.

Верность генерала Мельядо Суаресу привела к тому, что и его политический закат наступил вместе с уходом Суареса. Мельядо реформировал армию быстрее, чем менялась психология военных, поэтому его отчуждение от армии не закончилось с переворотом. Его военная карьера завершилась вместе с политической, после ухода Суареса он вышел в запас, почти не общался с журналистами и не бывал в воинских частях, где его не слишком хотели видеть, — кроме прошедшей незадолго до его смерти церемонии в военной академии, где курсанты встретили его тепло. Его офицерское поколение до самой его смерти в 1995 г. так и не приняло Мельядо обратно в свое армейское братство, как не приняло и членов «Военного демократического союза», которых восстановили в армии и наградили только в XXI в.

Лиссабонский аэропорт тоже носит имя одного из могильщиков диктатуры. Он назван в честь генерала-оппозиционера Умберту Делгаду, убитого португальскими спецслужбами — до сих пор неизвестно, по личному распоряжению Салазара или по их собственной инициативе. До того как в конце 1950-х покинуть номенклатуру и возглавить оппозицию, Делгаду по поручению диктатора руководил созданием государственной авиакомпании TAP. Он был выбран и потому, что не нашлось кого-то одного, кто олицетворял бы, подобно Суаресу в Испании, переход Португалии к демократии в бурную эпоху «революции гвоздик». Этим героическим событием принято гордиться, но каждый из ее деятелей по отдельности оказался недостаточно популярен, чтобы олицетворять демократизацию страны.

Первый президент революционной Португалии генерал Спинола не стал ни португальским де Голлем, ни Наполеоном, ни Пиночетом. После возвращения в Лиссабон в 1976 г. он задумался о политической карьере, но понял, что его время ушло. Португалии, которая превращалась в парламентскую демократию, все меньше были нужны политики в мундирах. Спинола поселился на окраине Лиссабона и продолжил писать книги: от союза меча и пера осталось перо. В 1979 г. Спинолу восстановили в армии в генеральском звании. В 1981 г. уходящий с политической сцены военный Революционный совет присвоил Спиноле высшее звание — маршала. Он прожил 86 лет и до конца жизни носил свой знаменитый монокль. Именем Спинолы в Лиссабоне назван проспект.

Революционный премьер-министр Вашку Гонсалвиш, тот, чьи волосы были как будто сдуты назад невидимым ветром перемен, неутомимый социальный экспериментатор и борец за настоящее народовластие, остался верен своим идеалам. День подавления левого армейского мятежа в ноябре 1975 г. он считал днем, когда убили португальскую революцию. Гонсалвиш до конца жизни называл себя марксистом, продолжал выступать на митингах левых партий, в начале 1980-х участвовал в борьбе против размещения американских ракет в Европе. В начале 2000-х он с симпатией отзывался о левом повороте в Латинской Америке, особенно о боливарианском социализме президента Венесуэлы Уго Чавеса. Умер от инфаркта, плавая в бассейне на вилле своего брата на юге Португалии, в июне 2005 г.

Всего через два дня после него ушел из жизни легендарный оппозиционер, генеральный секретарь компартии Алвару Куньял. Он пережил годы тюремного заключения, пытки, авантюрный побег из тюрьмы, эмиграцию в Москву, триумфальное возвращение на родину и даже ненадолго стал красным кардиналом революционной Португалии. Напуганная западная пресса приписывала ему большее влияние, чем у него было в действительности. Словно чтобы компенсировать годы, потерянные в заточении, Куньял прожил долго: 91 год.

В 1988 г. Михаил Горбачев вручил ему орден Ленина, а уже в 1989 г. Куньял на встрече в Москве выговаривал Горбачеву за оппортунизм и отказался согласовать текст совместного заявления, пригрозив разоблачительной пресс-конференцией, если оно выйдет в предложенном советской стороной виде. Выпуск программы «Время» пришлось редактировать прямо в эфире. Во время московского путча в августе 1991 г. португальская компартия поддержала ГКЧП.

Незадолго до смерти Куньял признался, что всю жизнь писал романы в неореалистической манере и публиковал их под псевдонимом Мануэл Тиагу. Всего таких романов вышло восемь, некоторые имели успех. Оказалось, что несколько молодых интеллектуалов, исповедавших модный неореализм, которые в конце 1920-х познакомили юного сапожника с коммунистическими идеями, сами того не подозревая, сделали из него не только главу компартии, но и своего коллегу-писателя. В 1996 г. по одному из романов сняли фильм, по другому в 2006 г. — сериал. Похороны Куньяла, как до этого Гонсалвиша, превратились в огромные манифестации сторонников социализма — своего рода поминки по тому пути, с которого свернула португальская революция.

Разжалованный из генералов в майоры Отелу Сарайва ди Карвалью, несостоявшийся левый Бонапарт португальской революции, после недолгого ареста и второго места на первых свободных президентских выборах 1976 г. стал рупором граждан, недовольных тем, что «революция гвоздик» развернулась прочь от социализма, до которого было рукой подать. Он вновь участвовал в выборах президента в 1980 г., но совсем неудачно, создал ультралевую партию «Сила народного единства», при которой немедленно образовалось вооруженное крыло — «Народные силы 25 апреля».

Кумирами Карвалью были Кастро, Че Гевара и революционный ливийский диктатор полковник Муаммар Каддафи. В начале 1980-х несколько арестованных боевиков «Народных сил» дали показания против Карвалью, и его приговорили к 18 годам тюрьмы, из которых он отсидел пять, вышел по УДО и был помилован в 1996 г. Карвалью написал две книги о «революции гвоздик» и продолжал комментировать текущие политические события — разумеется, с ультралевых позиций.

Майор Мелу Антуниш, лидер «Группы девяти» и умеренного крыла «Движения вооруженных сил», усилиями которых революция вернулась с социалистического на демократический путь, пытался противостоять выдавливанию армии из политики, но проиграл. После роспуска Революционного совета он не занимал высоких постов, вступил в Социалистическую партию и консультировал частные компании. К концу жизни получил по выслуге лет звание подполковника и в 2004 г. — полковника посмертно.

Самый богатый человек Португалии Антониу ди Шампалимо, у которого революционные власти отобрали выстроенную при Салазаре многоотраслевую империю, вслед за Каэтану уехал в Бразилию. Там он не стал просто проедать оставшиеся на зарубежных счетах деньги, а принялся строить бизнес заново. Сперва основал цементную компанию, потом несколько химических — и вновь разбогател. Он вернулся в Португалию в 1992 г., после того как из конституции исчезли последние социалистические статьи, и выкупил у государства свои бывшие компании. Многие португальские сельскохозяйственные кооперативы, возникшие в год революционной земельной реформы, сохранились до сих пор, хотя и утратили свой первоначальный «колхозный» характер.

Переход и разрыв

В 1986 г. Португалия одновременно с Испанией вступила в Европейское экономическое сообщество, будущий Евросоюз, пообещав в обмен на допуск в общий рынок Европы масштабную приватизацию. На пять лет раньше к ЕЭС присоединилась Греция. Три вчерашние правые диктатуры надолго — до вступления в Евросоюз бывших коммунистических диктатур Восточной Европы на рубеже ХХ и ХХI вв. — стали главными получателями европейской финансовой помощи. Так единая Европа отблагодарила их за демократизацию солидным чеком.

Испанская эволюция ожидаемо оказалась экономически выгоднее португальской революции. Обе страны подошли к порогу перемен в период стагнации, завершивший десятилетие экономического чуда. Катализатором перехода к демократии была не крайняя нищета населения или полная некомпетентность властей, а разочарование, вызванное остановкой экономического роста: все привыкли, что каждый год жизнь становилась лучше, и вдруг все закончилось. После присоединения к ЕЭС, даже раньше, в связи с грядущим членством в нем, рост возобновился.

Хотя институции, наблюдающие за мировой экономикой, в то время отслеживали национальные показатели менее тщательно, экономисты сходятся на том, что рост в Испании был более плавным и стабильным. Подушевой ВВП Испании увеличился с $2730 на человека в начале 1970-х до $4040 в конце десятилетия, Португалии — с $2070 до $2530. Таким образом, средний испанец за это время разбогател на $1310, а средний португалец — на $460. Примерно так же росли средние зарплаты: в Испании с $2434 до $3806, в Португалии с $1716 до $2030. Правда, нельзя забывать, что кроме социалистических экспериментов португальский переход к демократии сопровождался распадом империи.

Эволюция оказалась выгоднее революции, поэтому есть большой соблазн принять сравнение между Испанией и Португалией как некритичную похвалу неподвижности — гимн желанию подольше ничего не трогать. Это ложный вывод. Революция произошла в Португалии как раз потому, что там было слишком много стабильности, и не случилась в Испании, поскольку страна нашла в себе силы меняться с необходимой скоростью.

Исключительно важно понять, что в случае испанских реформаторов речь идет не об их реформаторских взглядах, а о делах — решительных, быстрых и конкретных действиях в однажды выбранном направлении. Испанские сторонники эволюции не просто придерживались демократических взглядов, не просто имели реформаторские наклонности и идеи, не просто экспериментировали с либерализацией отдельных сторон жизни и время от времени произносили правильные слова — все это делал и в Португалии невольный преемник Салазара Марселу Каэтану, пока не пал вместе со своей либеральной на словах версией автократии. Они действовали.

Вероятнее всего, и в Испании вместо плавной трансформации произошла бы в той или иной форме революция, если бы те, в чьих руках находилась власть, просто произносили благонамеренные речи и делились друг с другом реформаторскими проектами. Не ограничиваясь ими, лидеры договорной демократизации в Испании Хуан Карлос, Суарес и их соратники двигались стремительно, работали на опережение, заставали непреклонных консерваторов и непримиримых оппозиционеров врасплох и в течение всего нескольких месяцев превратили военно-бюрократическую консервативную диктатуру в парламентскую демократию, открытую самым современным веяниям и одновременно укорененную в традиции — ведь вместе с демократией они восстановили историческую монархию.

За короткое время испанские реформаторы создали из представителей режима и оппозиции единый политический класс, где были представлены и бывшая номенклатура автократии, и бывшие оппозиционеры, в том числе политические эмигранты, жертвы репрессий, политзаключенные, нелегалы и подпольщики. Этот политический класс в целом прошел испытание попыткой военного переворота и принял как должное и победу на выборах бывшей нелегальной оппозиции, а та, в свою очередь, — возвращение к власти партии, связанной с истеблишментом старого режима.

Это и есть ответ на вопрос, зачем депутаты и министры после смерти Франко поддержали реформу, которая лишала их монопольного положения на вершине системы. Режим, который они представляли, был анахронизмом, и, демонтируя его своими руками, они потеряли монополию на власть, но не саму возможность быть властью и не право оставаться истеблишментом. Перед этим самые дальновидные из функционеров осознали, что рано или поздно выбор будет стоять именно так.

Время и место

Испанская и португальская диктатуры пали совсем не тогда, когда сильнее всего отличались от демократий, а, наоборот, когда приблизились к ним. Кажется, что беспросветная бедность или крайняя жестокость — кратчайший путь к краху режима. Но тогда в Африке или Индии не прекращались бы революции, а Советский Союз должен был развалиться не при Горбачеве, а при Сталине.

Автократии часто рушатся не тогда, когда находятся на пике жестокости, а в авторитарной бюрократической фазе своего существования, когда цена несогласия для граждан ниже, а номенклатура теряет уверенность в том, что существующий режим необходимо беречь любой ценой и что он — лучшая гарантия ее собственного процветания.

Из этого ошибочно делать вывод, что чем дольше режим жесток, тем дольше он проживет. Само наступление бюрократической фазы диктатуры, отказ от тоталитаризма в пользу авторитаризма и различных смешанных форм — способ выживания режима. Он бы и рад не меняться, но, во-первых, максимально суровая форма перестает восприниматься гражданами как легитимная, во-вторых, она пугает саму элиту.

Больше всего на свете чиновники боятся быть наказанными начальством и потерять время и силы, инвестированные в карьеру и власть. Так держится управленческая вертикаль. Но когда страна находится в жестком, мобилизованном состоянии, вероятность наказания, репрессий не только против оппозиции, но и против членов номенклатуры значительно выше. А граждане по мере старения диктатуры больше не связывают с нею надежд на обуздание старой элиты, которая, как им казалось, камнем лежит на пути к всеобщему процветанию. Теперь верхушка режима становится той самой элитой, на которую граждане обращают свое недовольство, и правящему классу диктатуры хочется перестать быть его единственным адресатом и с кем-то разделить недовольство граждан — например, с оппозицией, которая ничего не делает и поэтому всегда в выигрыше. Так авторитарная элита постепенно приходит к мысли, что оппозицию тоже нужно привлечь в политическое и управленческое пространство.

Главная причина успешного перехода последних диктатур Европы к демократии — время. С момента установления испанской диктатуры до перехода к демократии прошло 40 лет, жестокость революционной республики и националистического террора, как и бедствия гражданской войны, осталась в прошлом, и граждане больше не чувствовали непосредственной угрозы их повторения. Обмен свободы на мир и безопасность, лежавшие в основе диктатуры, работал все хуже. Мирная повседневность, которая постепенно восстановилась при Франко, перестала казаться достижением, требующим ежедневных жертв, она стала рутиной, и ушел страх, что спокойствие и мир исчезнут, если поменять власть.

Когда испанская монархия Альфонсо XIII пала в 1931 г., она казалась безнадежным докучным прошлым. Будущее представлялось молодым людям и их чуть более взрослым вождям в виде правления массовой революционной партии, левой или националистической, которое охватит все стороны жизни, отряхнет страну от застойного праха, вытащит попрятавшегося по углам обывателя навстречу свету, равенству и прогрессу.

Прошло всего 20 лет, и фаланга, массовая революционная партия, превратившаяся в единственную партию власти, выглядела чем-то невыносимо старомодным со своим пыльным реквизитом в виде орлов, стрел, факелов, вскинутых рук, уличных шествий, а традиционная парламентская монархия стала вполне привлекательным образом будущего. Будущее в виде мобилизованной на борьбу за место в мире страны состарилось быстрее своих изобретателей.

Тип режима, который в 1930-е гг. ассоциировался с модными социальными экспериментами, уже в 1950-е безнадежно протух, а к 1970-м смотрелся отчаянным анахронизмом — как и португальское «Новое государство» с его обширной империей во всех частях света. В Испании, Португалии и Греции все меньше оставалось тех, кто хотел противопоставлять свою страну остальным.

Франко, несмотря на нормализацию испанской повседневности, воспринимался на европейском континенте как ушедший от своевременного возмездия глава диктатуры фашистского типа. Начало холодной войны помогло Франко остаться у власти, и все же тень этой принадлежности к миру свергнутых злодеев преследовала его в последние четверть века его довольно мирного правления. А Салазара прикончила еще и его безнадежная борьба за удержание империи.

Чтобы сохранить власть в настоящем, Франко вводил новшества, которые работали на демонтаж режима в будущем. Экономические реформы укрепили режим, но трансформация экономики по образцу демократических стран Запада увеличила число граждан, для которых естественным завершением этого процесса стала бы трансформация политики в том же направлении. Мода, образ жизни, культура влекли испанцев в сторону более раскрепощенной Европы. Обычный конфликт отцов и детей здесь, как и в СССР, приобрел политическое измерение. Молодежи не было жаль государства, которое построили их отцы. Если в армии неудобно было быть коммунистом, в университете немыслимо стало оставаться франкистом.

Либерализация экономики привела к либерализации профсоюзной жизни. Появились коллективные трудовые договоры. Собственники и управляющие частных и государственных, национальных и иностранных компаний были заинтересованы в том, чтобы эти договоры соблюдались, поэтому вели переговоры с реальными представителями работников, а не с потерявшими влияние вертикальными профсоюзами. Так режим де-факто смирился с существованием независимых профсоюзов.

Время унесло и главу режима Франсиско Франко, как до него его португальского коллегу Антониу ди Салазара. Чем дольше страну возглавляет один человек, тем больше весь ее политический режим ассоциируется с этим человеком и тем труднее представить себе продолжение этого режима в неизменном виде без прежнего вождя.

Парадокс затянувшегося единовластия в том, что оно само собой настраивает людей на перемены после смены лидера. Второго Франко и Салазара быть не может, а раз их не будет, то и весь режим оказывается под вопросом. После ухода основателя режима у преемников в распоряжении не так много времени, чтобы либо жестоко оборвать надежды на перемены, либо оправдать их — и то и другое с риском для себя. Ведь люди скорее готовы терпеть старый порядок, пока жив его основатель, чем отсутствие назревших изменений, когда основателя больше нет во главе страны.

Смерть Франко подогрела надежды на перемены, и новый глава государства Хуан Карлос вместе с настроенной на реформы частью верхушки, во главе которой встал Адольфо Суарес, не успел разочаровать население. Их стремительные действия поставили оппозицию перед жестким выбором: присоединиться к реформам или перейти на более радикальные позиции, перестав представлять большинство граждан, которое дорожило социальным миром. Быстрая эволюция, начатая изнутри режима, оказалась эффективной защитой от революции и опрокидывания элиты. Убедившись в серьезности затеянных правительством перемен, оппозиция менялась в ответ и избежала опасности захлопнуть себя в ловушке прошлого, из которой успешно выходила власть.

В Португалии было иначе. Проблемой диктатора-реформатора Каэтану стало то, что он во второй половине своего шестилетнего правления был скорее диктатором, чем реформатором. В отличие от Хуана Карлоса и Суареса, он не оправдал надежд на быстрое и честное обновление государства. Тем не менее большинство португальцев в начале 1974 г., в принципе, готовы были еще подождать и понаблюдать за усилиями властей. Они не любили свой режим, но и не ненавидели его настолько сильно, чтобы взбунтоваться.

Но одна из профессиональных корпораций Португалии была готова терпеть меньше других — это кадровые офицеры среднего звена. Их посылали на войну, которая не пользовалась популярностью. В этой войне не просматривалось победного конца, а правительство не предлагало для нее политического завершения. Кадровые офицеры были обижены несправедливым решением правительства уравнять с ними выпускников гражданских вузов. Офицеры проделали в режиме брешь изнутри, и в пролом ринулись остальные недовольные, превратив военный переворот в народную «революцию гвоздик».

Салазар ушел за шесть лет до смерти Франко, и его преемник раньше мог пойти по испанскому пути договорной демократизации. Марселу Каэтану начал движение в этом направлении, но затянул, а потом и вовсе повернул вспять. Не дождавшись реформ, граждане все больше свыкались с мыслью о неизбежной революции. Эта мысль, а потом и сама революция поначалу объединила людей, прежде чем на время жестоко их разделить. Испанская эволюция не сразу сплотила граждан так тесно, как «революция гвоздик» в Португалии, но зато и не развела так далеко по враждующим лагерям впоследствии.

Опоры трансформации

У Испании было несколько точек опоры, которые помогли удержаться на эволюционном пути и плавно повернуть от диктатуры к демократии. Это монархия, церковь и Европа. Две из них были и в распоряжении португальцев, но в португальских обстоятельствах этого не хватило.

Католическая церковь, в отличие от протестантской и православной, имеет свой духовный и управленческий центр вне национальных границ. Со Средних веков и до настоящего времени это представляло проблему для правительств тех стран, чье население исповедует католичество. В 1950–1960-е гг. римская церковь прошла через внутреннюю модернизацию и предпочла близость к народам близости к властям. Это укрепляло ее положение: правители приходят и уходят, а народы остаются. Для режимов Франко и Салазара это был вероломный удар в спину. Власть, черпавшая моральную легитимацию в поддержке церкви, ее лишилась.

Другой внешней точкой опоры для демократической трансформации Испании и Португалии была Западная Европа. Благодаря холодной войне Испании удалось выйти из изоляции и стать союзником западного лагеря на правах антикоммунистического авторитарного режима с рыночной экономикой. И все же большинство аналогичных прозападных диктатур находились в странах третьего мира. В Европе, где западные демократии и коммунистические диктатуры граничили, Португалия, Испания и недолгое время Греция были неприятным исключением, с которым сами западные страны хотели покончить.

Аккуратно подталкивая испанский и португальский режимы к либерализации, Европа и США, однако, не боролись с самими государствами. Европейцы и американцы не ставили под вопрос территориальную целостность Испании, хотя для многих каталонцев и басков борьба за демократию была неотделима от борьбы за национальное самоопределение. То же касалось португальской метрополии без ее заморских владений.

Пятнадцать лет спустя во время демократизации Советского Союза и особенно Югославии многие западные лидеры вели себя иначе. Они соглашались принять сепаратистскую повестку региональных националистов за демократическую. Если бы мировое общественное мнение повело себя так в Испании, на ее месте могло бы возникнуть несколько государств, а транзит к демократии — оказаться более кровавым, даже с откатами Мадрида обратно к диктатуре.

Осуждая политическое устройство Испании и Португалии, Запад не считал эти страны своими противниками. Именно поэтому отчаянные попытки региональных сепаратистов выбить из западных правительств признание своих прав на отделение, используя демократическую риторику, не сработали. Европа и США не покушались на территориальную целостность уходящих диктатур даже во имя демократии. Напротив, они осознавали, что эффективно демократизировать Испанию целиком, а не ее отдельные части, можно только настаивая на демократизации всей страны в целом.

Если бы Европа и Америка отдали предпочтение региональным демократам, а не мадридским реформаторам, они могли бы столкнуть Мадрид обратно в авторитаризм. Именно это произошло в тех странах, которые Запад не считал своими друзьями, — Югославии и СССР. Испания и Португалия были анахронизмами, СССР и его сателлиты — противниками. Это определило менее бережное отношение к их территориальной целостности и в конечном счете их иную по сравнению с Испанией и Португалией судьбу. Впрочем, если бы на месте Милошевича в Белграде был лидер, подобный Суаресу и Хуану Карлосу, а Ельцин в Москве, подобно им, старался сохранить единство страны, западные лидеры деликатнее отнеслись бы к старым границам обеих коммунистических федераций.

Третья опора мирной трансформации — возрожденная испанская монархия. Мирное обновление элит иногда сопровождает фигура монарха-реформатора. Мы привыкли к ним в XVIII и XIX вв., но такие встречались и в XX в. Франко тянул с выбором преемника, но, в отличие от Салазара, все-таки назвал и узаконил официального преемника при жизни и дал время большинству граждан свыкнуться с будущим главой государства. В испанской верхушке нашлось не так много людей, желающих бросить вызов Франко даже во имя спасения его собственных идей. Оппозиция также склонялась к тому, чтобы дать преемнику шанс, своего рода испытательный срок. Именно в этот период Суарес при поддержке короля и провел свою политическую реформу.

Как ни старался Франко не реставрировать прежнюю испанскую монархию, а своими руками учредить новую, у Хуана Карлоса был источник легитимности вне режима — его принадлежность к династии Бурбонов, правившей в Испании с начала XVIII в. и продолжавшей еще более давнюю монархическую традицию. Хуан Карлос был готов наследовать пост Франко, но не желал примерять на себя его роль европейского изгоя. Осознавая, что рана гражданской войны затягивается, Хуан Карлос не хотел, чтобы его правление ассоциировалось только с одной из сторон бывшего гражданского конфликта. По своим убеждениям, в силу возраста и ради возрождения монархии он сознательно шел к тому, чтобы стать «королем всех испанцев», возглавлять «коронованную республику», примиряя таким образом республиканцев с монархистами и националистами. У Португалии аналогичной опоры внутри страны не было.

Договорная демократизация в Испании сразу ставила определенные рамки и направляла энергию изменений по ограниченному коридору. Нельзя договориться обо всем, но не договорившись ни о чем, невозможно осуществить переход к другому берегу — хотя бы потому, что неизвестно, где именно этот берег и какой именно берег другой. При переходе к демократии в Испании были вещи, которые с самого начала не ставили под сомнение ни реформаторское крыло власти, ни оппозиция. Это рыночная экономика, многопартийная демократия, принадлежность в широком смысле к западному миру. На спорные вопросы — монархия или республика; кому из претендентов быть на троне; легализовать компартию или нет — были даны ответы в процессе перехода. Открытым остался лишь вопрос о степени самостоятельности национальных и исторических автономий.

Португальская революция сразу сняла все ограничения, снесла все рамки и открыла все возможные пути. Освободительная энергия перемен стала распространяться, подобно взрыву, во все стороны. Неясно стало все, выбор расширился безгранично. Будет ли в стране представительная демократия или прямая, буржуазная или народная, как в странах советского блока, капитализм или социализм? Рыночная экономика или плановая? Частная собственность или национализация? Что такое свобода прессы — когда журналисты пишут что хотят или когда работники редакций решают, кто публикуется и выходит в эфир? Страна останется частью западного мира или нет? А если нет, примкнет к социалистическому блоку или к неприсоединившимся?

Португалия превратилась в чистый лист и потратила уйму времени и энергии, чтобы вернуться к тому, что Испания на старте приняла в качестве фундамента для перемен. Испанцы смотрели на Португалию несколько свысока, но уроки из ее опыта извлекали. Реформаторы в рядах режима видели, что происходит, если делать слишком мало, оппозиционеры — что получается, если требовать слишком много.

Революция, моментальный, резкий выход освобождающей, разрушительной энергии, — это красиво, революции запоминаются. «Революция гвоздик» стала днем рождения новой Португалии, точкой отсчета новой жизни. В стране регулярно празднуют юбилеи революции, выпускают памятные монеты, проводят конференции. 25 апреля — официальный государственный праздник, День свободы. По проспекту Свободы к центру города в этот день спускается шествие участников событий 25 апреля, политиков, благодарных и просто любопытных горожан.

У Испании такой точки отсчета нет: не считать же датой освобождения смерть диктатора. Есть День конституции, как у всех конституционных режимов, но главный национальный праздник —День открытия Америки Колумбом. Впрочем, и в Португалии День свободы 25 апреля не стал главным национальным праздником. Задержавшаяся позже других в статусе империи Португалия противопоставляет «имперскому» испанскому празднику день своей великой культуры. День Португалии — это день смерти Камоэнса, самого известного поэта, писавшего по-португальски, создателя португальского литературного языка.

Революцией 25 апреля Португалия, несомненно, гордится и одновременно как будто немного стесняется этого своего отличия от остальных западноевропейских стран. Настоящая революция в Западной Европе в конце ХХ в., которая временно превратила Португалию в страну третьего мира, выбирающую между капитализмом и социализмом, диктатурой прогрессивных военных и демократией, смотрится диковинно. Возможно, поэтому наиболее радикальные деятели революции в итоге не заняли самых высоких мест в пантеоне национальной памяти.

Эволюция нагоняет революцию

Скоростной потенциал революции и эволюции отличается только в начале. Эволюция проигрывает в скорости перемен на короткой дистанции, но догоняет и иногда перегоняет на длинной.

Выход Испании из долгой консервативной диктатуры сопровождался ускоренным распрямлением социальной пружины. Когда-то образцово консервативное испанское общество стало образцово толерантным. Испания почти раньше всех в Европе и точно за пределами европейского севера положительно ответила на один из проклятых вопросов нашего времени — об однополых браках. Однополый секс там декриминализовали в 1979 г., еще при «фалангисте» и католике Суаресе, одновременно с Англией, а уже в 2005 г., после второй победы социалистов на выборах, на восемь лет раньше Великобритании и Франции, приняли закон об однополых браках, и король Хуан Карлос его подписал. «Опус Деи» и церковь были против, но 62% жителей высказались за. Португалия, которая перешла к демократии революционным путем, легализовала однополые браки на пять лет позже — в 2010 г.

Сорок лет испанская диктатура проповедовала национал-католицизм, рассказывала об опасных либералах, настоящих патриотах, особой духовности и традиционных христианских ценностях испанского народа. И не просто рассказывала, а под этими лозунгами репрессировала несогласных. После этого выступать под теми же лозунгами стало просто неудобно.

Бывшие деятели режима не были подвергнуты ни судебному преследованию, ни люстрации, ни публичному осуждению. Они остались частью элиты. Но если приехать в Испанию сейчас и не знать, чем закончилась гражданская война, можно решить, что ее выиграли республиканцы, а Франко проиграл.

Демократия пришла без мести бывшим победителям, но с романтизацией бывших проигравших, которым сплошь и рядом прощали их давние, даже очень серьезные грехи. Прежняя авторитарная власть, пусть и в борьбе с революцией, взяла страну силой и, чтобы удержать, в качестве пояса верности использовала патриотический католицизм. Крещение, конфирмация, первое причастие. Скромность в быту и личной жизни. Холод католической тонзуры и комитета по делам семьи, нравственности и молодежи. И вот когда эта власть ушла, государственная духовность в идеологии и официальная задушевность в культуре, тихо шурша, осыпались вместе с песком времени из верхней стеклянной колбы в нижнюю.

В первом десятилетии нового, XXI в. нашлось еще одно доказательство того, как время скрадывает и даже обращает вспять движение с опережающим темпом, набранным революцией на короткой дистанции. В благополучные 2006–2007 гг. на пике экономического роста португальское телевидение купило у британского BBC формат передачи «100 великих британцев» и провело у себя под названием «Великие португальцы». С большим отрывом победил Антониу де Оливейра Салазар, диктатор, правивший страной почти 40 лет, создатель «Нового государства», основатель режима, свергнутого «революцией гвоздик».

Журналист и писатель правых взглядов Жайме Ногейра Пинту, который защищал Салазара перед телезрителями, строил свою линию на одной мысли: в любой ситуации Салазар боролся за суверенитет Португалии. Да, это был консервативный националистический авторитарный режим под лозунгом «Бог, отечество, семья», сочетавший рыночную экономику и государственное вмешательство в бизнес. Да, была цензура, политические репрессии, колониальные войны и даже расизм. Но сравните его с СССР, Восточной Европой, Италией и Германией, а с другой стороны — с жестокими колониальными империями демократических стран и войнами, которые вели США.

Результат голосования — 40% поддержки — удивил самого Пинту. Поколение, чья жаждущая перемен молодость пришлась на 1974 г., 30 лет спустя составляло большинство телезрителей. Современники «революции гвоздик» массово голосовали за ее главного злодея, основателя свергнутой диктатуры. На втором месте с вдвое меньшим результатом, 20%, оказался узник Салазара, генсек компартии Алвару Куньял, ортодоксальный коммунист, самый гонимый и потому самый авторитетный оппозиционер. В благополучное первое десятилетие нового века отношение 60% португальцев к своему недавнему прошлому оказалось неожиданно полярным. Впрочем, смерть Куньяла в предыдущем, 2005 г., конечно же, подогрела память о нем.

Салазар и Куньял обогнали и короля Афонсу I, основателя Португалии, и великих первооткрывателей Васко да Гаму и Генриха Мореплавателя, и всемирно известных португальских поэтов Камоэнса и Пессоа. Деятели «революции гвоздик» и перехода к демократии оказались во второй десятке и все без исключения получили меньше 1%.

Испания провела свое шоу с выбором великих в том же телевизионном сезоне 2006–2007 гг. Первое место занял король Хуан Карлос, преемник Франко, который возглавил процесс плавного, но быстрого перехода от диктатуры к парламентской демократии, четвертое место — его жена королева София. Пятое — главный двигатель договорной демократизации премьер-министр Адольфо Суарес. На седьмом месте оказался сын и наследник Хуана Карлоса принц Филипп. На десятом — первый оппозиционер, пришедший к власти на выборах, лидер Социалистической рабочей партии и позже премьер-министр Фелипе Гонсалес.

В первой десятке «исторических испанцев» в одном ряду с Сервантесом, Колумбом, Пикассо и Терезой Авильской оказались пятеро деятелей эволюционного перехода к демократии, в нее не попал ни один деятель авторитарного прошлого. Франсиско Франко занял 22-е место, президент разгромленной им республики Мануэль Асанья — 60-е. По крайней мере, еще в первом десятилетии нынешнего века плавный переход к демократии испанское общество считало важнейшим достижением. Судя по этим цифрам, более важным, чем португальское — свою революцию. Он же оказался и более эффективным средством от ностальгии по диктатуре.

Справедливость и свобода

В период мирного демонтажа диктатуры испанцам пришлось сделать важный выбор между справедливостью и социальным миром. Он же был выбором между торжеством справедливости и свободой, потому что представить себе переход к классической демократии в момент обострения социального конфликта просто немыслимо.

В этот переходный период дилемма была решена в пользу свободы и мира. Без них, решили участники транзита, свобода превратится в месть и обернется новой войной и новой несправедливостью, как это происходило в Стране Басков. В революционной Португалии справедливость пытались некоторое время поставить выше свободы, и страна чуть не скатилась в гражданскую войну, а итог порой выглядел хуже испанского — вроде пенсии офицерам PIDE и отказа в ней же капитану Майе, арестовавшему последнего диктатора. К тому же служащие, учителя, менеджеры, военные, изгнанные в период люстраций, были вновь приняты на службу: революции не удалось заместить весь государственный аппарат.

Испанский мирный переход к демократии, в котором участвовали все политические силы, лег в основание современной Испании и долгое время считался предметом национальной гордости. Однако он не удовлетворил чувство возмездия, тягу к карающей справедливости, торжеству идеального над реальным. Чем дальше в прошлое уходил страх возобновления гражданского конфликта, тем свободнее — с безопасного расстояния — звучали требования развенчать транзит рубежа 1970–1980-х, опрокинуть сложившиеся тогда договоренности бывшей власти и оппозиции и воздать запоздалую справедливость жертвам. В том числе в целях текущей политической борьбы.

С этими требованиям выступали не только жертвы, но и их наследники, как реальные, так и политические, чьи голоса порой звучали громче, чем голоса тех, кто был в тюрьме, подполье, оппозиции и эмиграции при Франко. Бывшие оппозиционеры, которые сделали политическую карьеру во время перехода к демократии, не были так уж заинтересованы в том, чтобы подвергать сомнению его итог, но новые поколения, идущие им на смену, не столь сильно дорожили наследием предшественников. Смотреть на процветание слуг диктатуры при демократии многим и правда было тяжело.

В 2007 г., за год до сноса последней статуи Франко (кроме той, что еще стоит в африканской Мелилье), социалистическое правительство Сапатеро приняло закон «Об исторической памяти», который пробивал брешь в стене закона «Об амнистии». Прежний закон, по сути, табуировал возмездие деятелям прошлого, новый позволял добиваться его в судах и требовать компенсаций. Закон «Об исторической памяти» 2007 г. был первым документом испанского государства, официально осудившим режим Франко за нарушения прав человека. Он запрещал политические акции в Долине павших, требовал полного удаления франкистской символики со зданий, кроме случаев, когда она имела художественное или архитектурное значение, обеспечивал финансирование поиска, эксгумации и перезахоронения жертв гражданской войны и диктатуры, в том числе исследований массовых безымянных захоронений.

Против голосовала Народная партия, наследница «Народного альянса» Фраги, для которой это было нарушением условий договорной демократизации, и левые каталонцы, которые этих условий вообще не признавали. Но и при новом законе амнистия в целом продолжала действовать, и попытки отменить ее упирались в фундаментальный принцип невозможности коллективной вины и обратного применения закона — в частности, невозможности судить человека за то, за что он уже был амнистирован.

Летом 2022 г. правительство Социалистической рабочей партии под руководством ее действующего главы премьер-министра Педро Санчеса при поддержке крайне левых и крайних регионалистов приняло закон «О демократической памяти». Он признает оба предыдущих закона — «Об амнистии» 1977 г. и «Об исторической памяти» 2007 г., но призывает «нейтрализовать забвение» и рассматривать оба предыдущих закона в контексте понятий преступлений против человечества и преступлений без срока давности.

Закон ожидаемо оттолкнул правых, начиная с основанной Мануэлем Фрагой «Народной партии», но расколол и самих социалистов на старую гвардию и молодое, более радикальное поколение. Члены старой гвардии, которые сами пострадали от диктатуры и были противниками Франко при его жизни, критиковали закон. Среди них первый оппозиционер у власти бывший подпольщик Исидор — премьер-министр Фелипе Гонсалес, его заместитель Альфонсо Гуэрра, министр финансов в первом социалистическом правительстве Жозеп Боррель, который в 2019 г. стал главой единой европейской дипломатии.

Раскол произошел из-за того, что новый закон официально поставил под сомнение мирный договорной демократический транзит и как достижение, которым принято гордиться, и как основу современного испанского государства. Весь период Суареса и даже победу социалистов и начало правления Гонсалеса он трактует не как демократию, а как переходный период, и, таким образом, позволяет распространить понятие жертв диктатуры даже на тех баскских и ультралевых боевиков, с которыми боролись не только при Франко, но и при Суаресе и при раннем Гонсалесе. Поскольку совместный переход к демократии всеми политическими силами и регионами теперь можно не считать фундаментом национального консенсуса, закон 2022 г. помогает сторонникам независимости испанских регионов: теперь они вправе не считать себя связанными обязательствами договорной демократизации.

Эксгумация настоящего

Казалось, Испания всегда будет чтить героев мирного перехода к демократии. Этого не произошло. Вновь выросло число тех, кто упрекает короля и Суареса в том, что, затеяв перемены, они вырвали заслуженную награду из рук оппозиции, навредив делу торжества свободы и справедливости едва ли не больше, чем «бункер» и путчисты. Ведь если бы весь режим был таким, как эти реакционеры, революции избежать бы не удалось. В этой перспективе Франко, Суарес и король выглядят не меньшим, а то и большим злом, чем реакционная часть режима.

Принятию закона «О демократической памяти» предшествовал вынужденный отъезд бывшего короля Хуана Карлоса из страны в 2020 г., добровольное изгнание, которое произошло в результате финансовых и семейных скандалов. Эти скандалы дискредитировали монарха, который, впрочем, заблаговременно отрекся от трона и передал его своему сыну Филиппу в 2014 г. Но отъезд уже бывшего монарха под давлением нового поколения социалистов, левых и региональных политиков, бросал тень на весь процесс перехода к демократии, каким он его возглавил во второй половине 1970-х.

Причиной отъезда, подобного побегу, были финансовые злоупотребления в частной жизни, которую вел король, передав власть политикам. Но есть те, кто радостно интерпретировал поспешную эмиграцию отставного короля как еще один шаг в расставании с франкизмом. Ведь это Франко придумал вырастить из Хуана Карлоса преемника и продолжить режим в виде монархии. И неважно, что продолжить не получилось.

Огромное количество граждан Испании больше не гордятся договорной демократизацией и плавным переходом от авторитаризма к демократии и не ставят ее в заслугу тогдашним политикам, ведь плавность ретроспективно, из нынешних времен, многим представляется робостью, породившей безнаказанность злодеев. Риски, связанные с транзитом к демократии, остались в прошлом, и теперь кажется, что именно в его договорном характере кроются проблемы настоящего.

В любой ситуации, когда неясно, что делать с настоящим, есть искушение начать разбираться с прошлым. На рост евроскептицизма, возрождение каталонского сепаратизма, приход в парламент новых крайне левых и крайне правых сил, экономические трудности тянет ответить ударами по наследию франкизма.

Испания обсуждает, когда закончился и закончился ли постфранкизм и как с ним порвать окончательно — свергнуть короля и объявить республику, а может, распустить страну или превратить ее официально в федерацию. Но когда начинается разговор об отделении Каталонии, многие думают не вслух, так про себя: «А ведь Франко предупреждал». В частности, для того чтобы у ностальгирующих по старому режиму критиков демократии не было искушения порадоваться правоте развенчанного диктатора, правительства Испании, правые и левые, отчаянно бьются за то, чтобы страна осталась в тех границах, в каких демократический режим принял ее от диктатуры.

В этой борьбе за территориальную целостность правительства в Мадриде порой прибегают к запретам, арестам и приговорам, которые, если бы речь шла об одном из режимов — оппонентов западного лагеря, назвали бы политическими репрессиями. Как и во времена Франко, политическим эмигрантам из числа каталонских сепаратистов вновь случается укрываться в странах Западной Европы, бывать под арестом и в тюрьме. Против тех, кто провел неразрешенный референдум о независимости Каталонии в 2017 г., применили статью уголовного кодекса о мятеже, которую демократическая власть сохранила прежде всего на случай мятежа реакционных военных.

Оказалось, что франкистские образы крепко засели в глубинах испанского государства, прежде всего в силовых структурах. Осенью 2020 г. полиция и гражданская гвардия задерживали бизнесменов, финансировавших не разрешенный Мадридом референдум о независимости Каталонии. Операцию назвали «Волхов». Форсирование реки Волхов недалеко от Ленинграда было главной военной удачей испанской «Голубой дивизии» во время войны на Восточном фронте. За это название министру внутренних дел самого левого за все время после Франко испанского правительства пришлось оправдываться.

Саму борьбу против каталонской независимости ее сторонники считают чуть ли не прямым продолжением франкизма. Те, кто помнит детали перехода Испании к демократии, знают, насколько все сложнее. Сама возможность мирного транзита открылась после того, как внутри и вне Испании было достигнуто взаимопонимание: переход нужно совершать вместе, а не врозь и не наперегонки.

Идея испанского единства восходит теперь не только к Франко и даже не к некоторому количеству прожитых вместе веков, а к этой совместной демократизации. Территориальное единство было скреплено пониманием, что свобода будет рассматриваться не как свобода от Испании, а как свобода всей Испании, и она достижима только совместными усилиями. Эта модель демократизации всей Испании была одобрена Европейским сообществом, Вашингтоном и даже советским блоком как единственно возможная.

24 октября 2019 г. из монументальной базилики в Долине павших под Мадридом эксгумировали тело генералиссимуса Франсиско Франко и перезахоронили его в семейном склепе на мадридском кладбище Мингоррубио. Теперь у Франко, как и у Салазара, есть скромное место в семейном некрополе.

Перезахоронение Франко было призвано символизировать очередное окончательное расставание Испании с франкистским прошлым. Таких расставаний, впрочем, было множество: это политическая реформа 1976 г., легализация социалистов и коммунистов, первые свободные выборы, конституция, первая победа оппозиционной Социалистической рабочей партии, переименование улиц и демонтаж статуй покойного вождя.

Очередное окончательное расставание не произвело никакого впечатления на толпы разгневанных каталонцев, которые, кто мирно, а кто воинственно, протестовали в эти дни в Барселоне и окрестностях. Для них окончательным расставанием с режимом Франко было бы низложение заново учрежденной генералиссимусом монархии испанских Бурбонов, объявление республики, независимость Каталонии и далее по списку.

Конца нет не только у революции, но и у диктатуры. Раз начавшись, она длится в коллективном сознании вечно. Откуда дровишки? Из лесу кровавой диктатуры: отец народов нарубил, до сих пор развозим. В Испании есть дополнительное искушение считать диктатуру незаконченной именно потому, что переход к демократии здесь прошел в виде контролируемой трансформации и элита франкистской Испании растворилась в политическом и экономическом классе демократической Испании. Это оставило многих неудовлетворенными. Вынос тела был призван на эту неудовлетворенность ответить. Но вряд ли с этой задачей справился.

Франко задумал мемориальную Долину павших вскоре после победы в гражданской войне, а на ее строительстве успели поработать пленные республиканцы, для перевоспитания трудом. Cтроительство затянулось, и мемориал заканчивали уже во второй половине 1950-х, во время трансформации режима из полуфашистской диктатуры с государственной экономикой в рыночную консервативную автократию, открытую для мирового капитала.

Одновременно со строительством гигантского купола и креста технократы из «Опус Деи» проводили рыночные реформы и открывали испанскую экономику для зарубежных инвесторов. Многие частные компании Испании обогатились на строительных контрактах при возведении Долины павших. Лидеры испанского строительного бума 1960-х — Банус, Агроман, Уарте — стартовали здесь.

Эти и другие частные компании двигали Испанию к демократии. Частным капиталам нужна была более качественная информация (то есть новые СМИ), действующая юстиция, которая могла бы решать споры с другими компаниями и государством, гарантии прав собственности, доступ на европейские рынки, а значит, политическая трансформация Испании по образцу других стран Европы, чтобы присоединиться к общему рынку — ЕЭС.

Частный капитал, оживший в конце 1950-х, предпочитал видеть Испанию не вождистской, а королевской, парламентской монархией и поддерживал тех интеллектуалов, функционеров, политиков, которые вели режим в этом направлении. Благодаря экономическому рывку Испания из страны крестьян, землевладельцев, военных и чиновников превратилась в страну горожан, возник средний класс с его более высокими представлениями о собственных правах.

Вместе с бумом туризма и инфраструктурного строительства в 1960-е в Испанию попали миллионы иностранцев — жителей соседних демократических стран, которые принесли с собой более свободные представления об одежде, музыке, поведении и общении с представителями власти. Частные бизнесмены предпочитали договариваться не с официальными профсоюзами, а с нелегальными независимыми и, таким образом, помогли легализовать заклятых врагов Франко — испанских левых.

Главная стройка франкистской Испании, Долина павших, — часть этого процесса, один из его материальных источников. Парадоксальным образом она — памятник не только режиму, но и началу его трансформации. Ведь под конец строительства сам Франко попытался осторожно переоформить Долину из памятника победе в памятник миру. И именно здесь, на похоронах Франко, архиепископ Мадрида Энрике-и-Таранкон от имени церкви, отозвавшей свою моральную поддержку власти, в надгробной проповеди выразил надежду на скорые перемены.

Изгнание в тень

Меньше чем через год, 4 августа 2020 г., 82-летний «почетный», то есть отрекшийся в пользу сына, король Хуан Карлос покинул Испанию, которую возглавлял 38 лет. Отъезд, как было сказано в коммюнике двора, стал результатом обдуманного решения. Журналисты некоторое время искали бывшего короля по миру и наконец нашли — в Арабских Эмиратах. Целью отъезда было вывести собственного сына, короля Филиппа VI, из тени скандалов, окружающих Хуана Карлоса, и таким образом укрепить институт монархии и династию Бурбонов на испанском троне. Король-сын Филипп VI выразил отцу благодарность за отъезд.

Путь Хуана Карлоса к трону сопровождался непрерывными размышлениями о том, что он должен сделать, чтобы не дискредитировать восстановленную монархию. Тогда они привели его к мысли о восстановлении демократии, сейчас — к тому, что он должен покинуть страну. Хуан Карлос вновь стал изгнанником, каким был до того холодного ноябрьского дня, когда десятилетним подростком пересек на поезде португальско-испанскую границу, чтобы у Франко появился возможный преемник королевской крови.

Вынос из мемориала покойного диктатора и состоявшийся полгода спустя отъезд его состарившегося преемника критиками нынешней «коронованной республики» воспринимаются как две взаимосвязанные победы. Эти события словно бы знаменуют наступление новой эпохи, где былые заслуги обнуляются самим фактом принадлежности к прошлому, породившему недостаточно справедливое настоящее. А прошлое, как того требует новейшая мода, без колебаний взвешивается на весах настоящего.

Ничего более выдающегося, чем перевод страны от диктатуры к демократии, Хуан Карлос, как и его протеже Адольфо Суарес, не совершил. Роль Хуана Карлоса преуменьшают так же, как роль Суареса, говоря, что транзит был неизбежен: уже сразу после войны националистическая консервативная диктатура в Европе выглядела настолько очевидным анахронизмом, что начала трансформировать себя сама — сперва в целях мимикрии, потом — экономического и политического выживания. И все же с того времени, как испанский режим стал восприниматься анахронизмом, он просуществовал еще почти 30 лет. Если переход к демократии и был неизбежным, то произошел именно в тот момент, когда главой Испании стал Хуан Карлос.

В отличие от франкистских законов, в соответствии с которыми молодой король начал этот транзит, демократическая конституция не давала ему полномочий совершить что-то в политике, но долгие десятилетия большинство испанцев считали, что сделанного в переходное время достаточно. Дальше публичная жизнь короля состояла из непрерывной череды положенных конституционному монарху торжественных актов, а параллельно с нею шла приватная, в которой за 40 лет набралось несколько крупных и мелких личных и финансовых прегрешений. Последнее и худшее из них — многомиллионный саудовский откат, премия за посредничество в заключении контракта на строительство испанской компанией скоростной железной дороги между Мединой и Меккой и многомиллионные же пожертвования в благотворительный фонд немецкой возлюбленной — то ли залог любви, то ли способ сохранить богатство.

Изгнание бывшего короля вписывается в более широкую тенденцию разгрома старых элит, охватившую мир после того, как закончился подруживший граждан с элитами политический и экономический праздник 1990-х и ранних 2000-х.

В начале 1990-х демократизация политической жизни совпала с глобальным экономическим подъемом. Знаменующие свободу классические либеральные ценности, поддерживаемые тогдашними правящими элитами, и рост уровня жизни пришли вместе и задержались надолго. В бывших коммунистических странах трудности перехода от социализма к капитализму сгладились новыми рыночными возможностями. Что касается развитых стран, их народы больше, чем когда-либо, доверяли своим элитам, которые избавили их от страха ядерной войны, победили одни коммунистические диктатуры, а другие, вроде Китая, превратили в капиталистическую экзотику под красным флагом, разрушили Берлинскую стену, объединили Европу, позволили путешествовать, пользоваться новыми технологиями и повысили всеобщее благосостояние.

Люди настроились жить под звуки «Оды к радости», но трек внезапно закончился. Сначала случился экономический кризис 2008 г., потом миграционный 2015 г., вслед за ними стагнация, пандемия и, наконец, настоящая война, какой Европа не знала со времен Второй мировой. Причем именно та, которой удалось избежать во время холодной войны, — между Западом и Востоком. В Испании официальная безработица уже к 2012 г. выросла до 25% и подошла к 50% среди молодежи и вчерашних студентов, недоумевающих, почему государству и бизнесу не нужен их такой важный диплом по истории искусства или антропологии.

Открытый мир без противостоящих военных блоков обернулся исламистской угрозой и страхами за европейскую идентичность. Мало того, что опасная Россия никуда не делась и пошла дальше, чем от нее ожидали, кроме нее появился опасный Китай, который совсем не пушистая панда. Новое поколение пришло к выводу, что свободный мир — это мир застарелого расизма, мир, где ничтожное меньшинство владеет той же долей собственности, что миллиарды людей, а страны, казавшиеся образцом парламентских демократий, это пережившие свой век репрессивные империи.

В эпидемический 2020 г. именитый британский историк, специалист по современной Испании Пол Престон выпустил книгу под близким русскому слуху названием «Преданный народ: История коррупции, политической некомпетентности и социального разделения в современной Испании». Если не читать других книг об Испании, в том числе того же автора, может сложиться неверное впечатление, что сторонники авторитаризма были правы: испанская демократия не удалась, потому что не подходит нации, идущей своим особым путем. Чтобы избежать этого искаженного толкования, Престон показывает историю коррупции и некомпетентности как при авторитаризме, так и при демократии. Получается книга о культурных константах, существующих на более глубоких уровнях, чем политическая система, авторитарная или демократическая. Книга о национальной колее и культуре как судьбе.

Не вдающиеся в детали, но критически настроенные к собственной власти российские пользователи социальных сетей бросились сравнивать бегство Хуана Карлоса с желанным для многих уходом российского правителя, хотя первый покончил с авторитарным режимом, а второй его построил. Но и молодая протестная Европа провожала бывшего испанского короля словно свергнутого тирана. На отъезд Хуана Карлоса реагировали как на бегство диктатора, словно выпроваживая самого Франко или его тень. Ликование по поводу отъезда Хуана Карлоса чем-то напоминало радость от опрокидывания статуй другого испанского героя — Христофора Колумба на противоположном берегу океана. И тот и другой — строители нынешнего мира, который оказался не так уж хорош. Хуан Карлос за последние десятилетия превратился в глазах молодого поколения в аристократа-мажора, который в молодости убил брата, вырос под крылом Франко, не дал совершиться великой испанской революции возмездия, убивал слонов в Африке, содержал любовниц и на одну из них потратил многомиллионный дар саудовского короля.

Сам титул короля, институт монархии многим представляется настолько устаревшим, что его существованию невозможно найти оправданий в мире, где кажутся устаревшими даже классический парламент, привычные партии или старое, без оттенков, различение гендеров. К тому же монархия — гвоздь, без которого может развалиться сложная испанская государственность, в глазах многих тоже отжившая. История повернулась еще раз: парламентская монархия, побыв привлекательным образом будущего, в представлении ее критиков вновь возвращается туда, где была в начале 1930-х, — в разряд анахронизмов.

В радости по поводу отъезда короля есть оттенок так и не состоявшегося возмездия — того самого реванша, которого избегали те, кто придумал и осуществил в 1970-е договорной переход к демократии. Оппоненты диктатуры не смогли изгнать Франко, теперь изгоняют его наследника. Хотя знаменитые оппозиционеры, действительно пострадавшие от режима, в том числе лидеры социалистов и коммунистов Гонсалес и Каррильо, относились к Хуану Карлосу намного уважительнее, чем новые республиканцы начала XXI в., которые не успели стать жертвами франкистских гонений.

Хуан Карлос сделал все, чтобы очистить институт монархии, воссозданный Франко, и вывести трон из тени диктатуры. Он сам перешел на позиции сторонников демократии, тем более что это отвечало взглядам его собственным и большинства людей его поколения. Сорок пять лет спустя молодыми испанскими республиканцами этот очевидный когда-то для всех факт забыт. Хуан Карлос вновь воспитанник и ставленник Франко, не давший свергнуть франкизм. То, что он сверг его сам, теперь оборачивается чуть ли не его виной. Без этого плавного транзита, глядишь, случилась бы очистительная революция с сопутствующим трибуналом.

Новейшие когнитивные правила бунта против старших и элит позволяют судить деятелей прошлого, живых и мертвых, вне исторического контекста. В реальности вопрос о революции в ранние годы правления Хуана Карлоса не стоял. Его сняла сама оппозиция, не видя спроса со стороны граждан. Гораздо более актуальной выглядела возможность консервативного армейского реванша. Перед глазами испанцев была не только ушедшая в прошлое гражданская война, но и португальская революция, которая поначалу вдохновила, а потом разочаровала.

Вне исторического контекста можно задать любой вопрос: почему на Нюрнбергском процессе вместе с нацизмом не осудили коммунизм, раз уж судили тоталитарных злодеев, а заодно и Америку за ядерные бомбардировки? Но в исторической реальности этот вопрос не возникал, и ставить его можно только исходя из идеальных вневременных императивов. Именно ими сплошь и рядом оперирует современное антиэлитистское чувство.

Вынужденный, хотя и заслуженный пренебрежением к закону и понятиям королевской чести, отъезд Хуана Карлоса пришелся на время, когда изгнание любого представителя элиты с начальственного поста, несмотря на прошлые достижения, воспринимается растущим числом граждан как справедливое. В прошлом не может быть столь ценных заслуг, чтобы в борющемся настоящем они перевесили принадлежность к элите, — ведь и сама общественно-политическая ценность прошлого сомнительна. Прошлое стало слишком старо для того, чтобы различать на его просторах, кто из правителей был диктатором, а кто не был. Для недовольных устройством мира сейчас все правившие по старым правилам в той или иной степени таковыми были, и даже Черчилля не спасает выбор верной стороны истории. Миллионы, полученные в дар от другого короля и подаренные королевской фаворитке, — это такая же старина, как барская охота в джунглях, ледяной дом государыни Анны Иоанновны или танковые сражения.

Хуан Карлос резко выделялся на фоне Франко для своих современников. Но 40 лет спустя его фигура сливается с фоном. Фотографии принца Хуана Карлоса рядом с Франко, которые современниками после перехода Испании к демократии рассматривались в контексте, теперь все чаще воспринимаются вне контекста: вот диктатор, вот его наследник, вот они рядом, одинаково плохие, одинаково старые, — в год отъезда Хуану Карлосу исполнилось столько же лет, сколько Франко в год смерти.

Для современников эти фотографии означали успех поколенческого бунта, эмансипации детей от отцов: с одной стороны — Франко, Карреро Бланко, Ариас, с другой — успешно отменившие их устаревший мир Хуан Карлос, Суарес, Гонсалес. Прошедшее с тех пор время объединило Хуана Карлоса и Франко в разряде отцов, и эмансипационная работа детей продолжается по отношению к ним обоим, чтобы будущее имело возможность обойтись с нынешними детьми так же немилосердно.

Явление призрака

Если страна пережила диктатуру или период внешней зависимости, в ней всегда будут в избытке люди, склонные списывать любую современную проблему на эту прошлую диктатуру или зависимость. А поскольку любая современность состоит из списка проблем, прошлая диктатура становится бесконечной. Ее жертвы никогда не иссякают, особенно в современном гуманном мире, где позиция жертвы обеспечивает моральное превосходство чуть ли не по всем вопросам. Так, в Америке мы наблюдаем феномен вечного рабства: движение «Проект 1619» настойчиво предлагает считать датой основания США не принятие Декларации независимости, а год прибытия на континент первого корабля с черными рабами: вот, Америка, твое настоящее лицо и твои истинные отцы и матери — основатели.

Национальные, экономические и социальные проблемы Испании до сих пор выводят из времен Франко, хотя после него прошло уже больше лет, чем длился его режим. Точно так же в Восточной Европе после падения Берлинской стены прошло больше лет, чем она существовала, но стена по-прежнему виновата в экономическом отставании Восточной Европы, хотя Восточная Европа не жила как Западная не только во времена советской зависимости, но и до нее. Африка привычно списывает все дурное на колониальное прошлое. Однако институциональное и экономическое отставание Испании от, например, соседней Франции существовало и до диктатуры и отчасти сохраняется после, хотя разрыв сократился: средний испанский поезд уже движется порой быстрее и точнее среднего французского, а крайне правые получают меньше голосов на испанских выборах, чем на французских.

Часто кажется, что чем более демонстративно кто-то занимается выведением пятен прошлого, тем лучше будет сейчас: как только разберемся с прошлым, наладится и настоящее. Мир переоценивает разбор прошлого как метод благоустройства настоящего. Ностальгия по диктатуре — это не свойство мертвой диктатуры, которая, как всякий мертвец, неподвижна. Это свойство современности и людей, которые живут прямо сейчас. Поэтому проблему ностальгии не решить манипуляциями с прошлым. Нужны действия в настоящем, необязательно связанные с переделкой прошлого.

На рубеже 60–70-х гг. ХХ в. в Греции диктатура полковников возникла не потому, что греки плохо выучили уроки диктатуры Метаксаса, правившего страной в 1930-х, и не из-за того, что его мало ругали в школах. А потому, что чехарда правительств в сочетании с бедностью, раздутой национальной гордостью и американской поддержкой хоть черта лысого, лишь бы назвался антисоветским, породили ситуацию, в которой группа военных среднего звена попытала счастья и на время его обрела.

А дальше новая хунта столкнулась с общественной и интеллектуальной оппозицией не потому, что людям не нравился покойный Метаксас, о котором противоречиво и неполно рассказывали в школах (он ведь не только диктатор, но и жертва фашистской агрессии Муссолини, твердо давшая ей отпор). А потому, что им были противны эти конкретные офицеры в черных мундирах и то, что они делают. В полковниках не признавали легитимную власть и политическое лицо греческой нации даже не потому, что они были авторитарны, — часто нации узнают себя, видят свое политическое и властное воплощение именно в авторитарных лидерах. А потому, что именно эти люди именно в это время, с точки зрения национального большинства, не подходили на эту роль. Даже для юго-восточной окраины европейского мира правительство узколобых полковников, спасающих страну от коммунизма и секса, было нестерпимой архаикой.

И наоборот, сплошь и рядом раздаются возгласы удивления: мы столько рассказали о репрессиях, о войне, о дискриминации, а люди продолжают находить им оправдание. Россия на рубеже 1980–1990-х прошла через период глубокой самокритики и разочарования в собственной политической системе, подобный которому переживала далеко не любая уходящая диктатура, но он не спас от тяги к автократии, и объяснение «мало разоблачали» кажется тут слишком простым.

Подобно фараону, Франко строил свою пирамиду при жизни. Именно поэтому формально она не является памятником Франко. В центре безразмерной базилики похоронен Хосе Антонио Примо де Ривера — основатель фаланги. Чтобы перевернуть страницу и стереть пятно, надо вынести и Риверу. Но и это не поможет: даже без тела Риверы Долина павших, базилика и гигантский крест останутся памятником времени Франко, от жестокостей гражданской войны до экономического бума и вызванной им политической трансформации.

Любое предприятие по переформатированию Долины павших оборачивается лишь попыткой переосмыслить ее значение и неизбежно останется в тени ее первоначального замысла. От диктатора здесь не убежать, как от погони в дурном сне, а уничтожение всего мемориала было бы слишком пугающим действием для любой власти. Не сносить же гигантский крест, церковь, могилы, уподобляясь анархистам республики. Тем более что даже такое уничтожение не выведет страну из тени прошлой диктатуры, которая, как мы видим, бесконечна, а просто отодвинет линию борьбы с ее неискорененными остатками дальше за горизонт. Господство Франко снова и снова обновляется и продлевается не только немногими поклонниками авторитарного прошлого, но и гораздо более многочисленными устроителями будущего, которые охотятся за тенью давно умершего правителя в настоящем.

На вторые похороны каудильо, состоявшиеся 45 лет спустя после первых, пришел нетвердым шагом человек, похожий на Франко в его последние годы жизни. Это был состарившийся подполковник Антонио Техеро, самый отчаянный участник переворота 23 февраля 1981 г. — последней попытки вернуть Испанию во времена Франко. Небольшая группа собравшихся на повторные похороны встретила его криками «Техеро! Техеро!», похожими на ритмичные крики «Франко! Франко!», которыми толпы приветствовали своего вождя десятилетия назад. Техеро сегодня был вместо него.

Из-за сходства, вызванного дряхлостью Техеро и его намеренным подражанием облику ушедшего диктатора, Франко на своих вторых похоронах и правда словно бы раздвоился — он был в гробу и у гроба. Немощный автор неудачной попытки повторить в 1981 г. то, что Франко удалось в 1936-м, и был самым страшным призраком ушедшей диктатуры, который Испания оказалась способной породить в конце второго десятилетия нового века. Однако возраст, физическое состояние и внешний вид собравшихся наглядно свидетельствовали о том, что будущие опасности подстерегают страну не здесь.

Блуждающие огни

В то время как одни отменяют прошлое в борьбе с авторитетами, другие используют его как оружие. Мир проходит между двумя угрозами — настоящего без прошлого и прошлого, которое атакует настоящее и пытается превратить его в себя. Ни мертвый Франко, ни дряхлый Техеро, ни прошлое 40-летней испанской диктатуры не могут нести угрозы миру. Испании Франко больше не будет, но то, что сделало ее Испанией Франко, никогда не исчезало и блуждает по миру.

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:

Ветер одни по земле развевает, другие дубрава,

Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;

Так человеки: сии нарождаются, те погибают.

На заре истории люди открыли, а Гомер одним из первых сформулировал, что человеческое существование намного короче жизни человеческой мысли. Знание фактов передается, переживание — нет. Люди знают, что были диктатуры, войны, инквизиция и кровавые революции, но знание изнутри этих событий с огромным трудом и ошибками переносится вовне. Именно поэтому современным испанским противникам Франко кажется, что их предшественники пошли на компромисс, потому что забыли гражданскую войну, диктатуру и принесенные жертвы. В действительности они пошли на компромисс именно потому, что помнили гражданскую войну и диктатуру, они сами были этой войной, диктатурой, жертвами и компромиссом.

Простое знание прошлого не обесточивает, не выводит из действия те социальные механизмы, которые его создали. Франко умер, Техеро доживает немощным стариком. Но то сочетание лести и силы, обиды и жажды мщения, страха перед чужаками и торжества над врагом, которое рождало прошлые диктатуры и войны, не исчезло. Их столкновения высекают искры и поджигают общества в самых разных уголках мира, совершенно необязательно на могилах старых диктаторов или на фронтах бывших войн. Вряд ли Техеро возглавит даже более молодых сторонников Франко и поведет их на парламент. Вряд ли новые сторонники Франко за ним пойдут.

Вряд ли у Франко, Салазара, «черных полковников» вообще наберется достаточно новых, тем более юных сторонников, способных стать силой и представлять угрозу. Но сторонники найдутся и находятся у тех идей, которые когда-то привели диктаторов к власти и позволили долго ее удерживать. Назвать свою страну, свой народ, свою цивилизацию исключительными и противопоставить их остальным — этот механизм до сих пор работает. Обвинить в своих проблемах внешних врагов и их внутренних пособников — инструмент, который редко дает сбои. Сказать, что нас не любят за то, что мы лучше, честнее, глубже, праведнее, духовнее, и на этом основании позволить себе ненавидеть других — отличный план.

Объявить несогласных предателями и агентами внешних сил оказывается соблазнительным не только для диктатур. Так и тянет передать ответственность за себя великому воину или мудрецу и потом верить им во всем. А воинам весьма сподручно от имени простых людей бороться с элитой, богатыми, умными и вообще всеми, кому «надо больше других», кто не хочет «как все».

Очень действенный прием — говорить от имени группы, нации, культуры, церкви, исключая тех, кто хочет сказать что-то другое. Править, противопоставив одних граждан другим, объявить одних хорошими, а других плохими, эксплуатировать удовлетворение тех, кто попал в число хороших, — это дает неизменный результат. Использовать давнюю или новую войну для патриотической мобилизации населения и уничтожения противников власти — до поры до времени безотказно действующий прием. Пугать врагами и бедами из прошлого и представлять себя спасителем от них в настоящем и будущем. Запрещать то, что не соответствует твоему личному вкусу и представляет для тебя опасность, рассуждая о спасении национальной культуры. Объявлять свою страну отдельной цивилизацией с особыми ценностями и идеалами, превосходящей прочие, особенно те, которым уступаешь.

Все эти механизмы не выводятся из строя рассказами о прошлом, потому что люди не помнят этих рассказов или никак не соотносят их с собой. Подобно блуждающим болотным огням, эти идеи бродят по миру и воспламеняют воздух вокруг себя. Они могут загораться над могилами как бывших диктаторов, так и их противников, в землях, откуда начинались прошлые войны и диктатуры, и в землях, которые им противостояли, превращая потомков победителей в оружие возмездия побежденных. Те же механизмы, которые привели к власти Франко, Салазара, греческих полковников, работают, потому что люди часто не замечают, что живут внутри этих механизмов и сами становятся их деталями. Но раз эти механизмы действуют, должно работать и то, что уже не однажды помогало их остановить.

Благодарности

Автор благодарит:

Фонд Карнеги за международный мир — работодателя, который позволил находить время для написания этой книги.

За поддержку — моих коллег по Московскому центру Карнеги: Максима Саморукова, Александра Габуева, Темура Умарова и всех остальных.

Анну Рулеву и Кирилла Карасова, спутников по карантину, во время которого начата эта книга; Институт наук о человеке в Вене и Европейский университетский институт во Флоренции, в стенах которых она закончена.

Игоря Сергеевича Иванова, бывшего министра Иностранных дел, который в начале своей дипломатической карьеры работал в Испании во время описанных в книге событий и поделился воспоминаниями, ценными и для этой книги, и для мировой науки.

Историко-документальный департамент МИД РФ, который дал возможность ознакомиться с некоторыми материалами советских загранучреждений в Испании и Португалии того времени.

Максима Чупилкина, Антона Праведникова, Надежду Каменкович за помощь в поиске некоторых данных для книги во время их стажировки в Московском центре Карнеги.

Карлоса Конде Солареса за полезные комментарии о современной ситуации в Испании и за помощь с контактами.

Всех моих учителей знания и мысли — от преподавателей древних языков и лекторов МГУ до коллег, пишущих о современном мире.

Библиография

Agüero, Felipe. Soldiers, Civilians and Democracy: Post-Franco Spain in Comparative Perspective. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1995.

Aguilаr, Paloma. Memory and Amnesia: The Role of the Spanish Civil War in the Transition to Democracy. New York, 2002.

Armada, Alfonso. Al servicio de la Corona. Barcelona, Planeta, 1983.

Aróstegui, Julio. Don Juan de Borbón. Madrid, 2002.

Balfour, Sebastian & Preston, Paul. Spain and the Great Powers. London, 1999.

Birmingham, David. A Concise History of Portugal. Cambridge University Press, 2014.

Sotelo, Leopoldo Calvo. Memoria viva de la transición. Barcelona, Plaza y Janés, 1990.

Carol, Màrius. Las anécdotas de Don]uan Carlos. Barcelona, 2000.

Castellano, Pablo. Por Dios, por la Patria y el Rey: Una vision crítica de la transición española. Madrid, 2001.

Cercas, Javier. The Anatomy of a Moment. Bloomsbury Publishing. Kindle Edition, 2011.

Cierva, Ricardo de la. Juan Carlos I: Misión imposible. Madrid, 1996.

Diccionario de la transición, Barcelona, Debolsillo, 2003.

Sánchez Navarro, Ángel J., La transición española en sus documentos, Madrid, Centro de Estudios Políticos y Constitucionales, 1988.

Fraga, Manuel. En busca del tiempo servido. Barcelona, Planeta, 1981.

Iribarne, Manuel Fraga. Memoria breve de una vida política. Barcelona, 1980.

Gallagher, Tom. Salazar: The Dictator Who Refused to Die, Hurst and Co, London 2020.

Girón de Velasco, José Antonio. Si la memoria no me falla. Barcelona, 1994.

Mellado, Manuel Gutiérrez. Un soldado para España. Barcelona, 1983.

Harrison, Joseph. The Spanish Economy: From the Civil War to the European Community. London, 1993.

Herrero, Luis. El ocaso del régimen: Del asesinato de Carrero a la muerte de Franco. Madrid, 1995.

Hugh, Thomas. The Spanish Civil War: Revised edition. Modern Library, 2001.

Krasikov, Anatoly. From Dictatorship To Democracy: Spanish Reportage. Oxford, 1984.

Linz, Juan J., and Stepan, Alfred. Problems of Democratic Transition and Consolidation. Southern Europe, South America, and Post-Communist Europe. Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1996.

Lochery, Neill. Out of the Shadows: Portugal from Revolution to the Present Day. Bloomsbury Continuum, 2017.

López, Fernández Javier. El Rey y otros militares: Los militares en el cambio de régimen político en España (1969–1982). Madrid, Trotta, 1998.

López, Fernández Javier. Diecisiete horas y media: El enigma del 23-F. Madrid, Taurus, 2000.

Meneses, Filipe Ribeiro de. Salazar: A Political Biography New York: Enigma. Books, 2010.

Miguel, Amando de. Sociologia del franquismo. Barcelona, 1975.

Molina, José Utrera. Sin cambiar de bandera. Barcelona, 1989.

Murtagh, Peter. The Rape of Greece: The King, the Colonels and the Resistance. London, 1994.

Oneto, José. Anatomía de un cambio de régimen. Barcelona, 1985.

Rodó, Laureano López. El principio del fin: Memorias. Barcelona, 1992.

Payne, Stanley G. The Franco Regime 1936–1975. Madison, 1987.

Pérez Mateos, Juan Antonio, Un Rey bajo el sol. El duro camino de Juan Carlos I hacia el Trono. Barcelona, 1998.

Platón, Miguel. Alfonso XIII: De Primo de Rivera a Franco. La tentación autoritaria de la Monarquía. Barcelona, 1998.

Puell de la Villa, Fernando, Gutiérrez Mellado. Un militar del siglo XX (1912–1995). Madrid, 1997.

Preston, Paul. Juan Carlos: A People's King. London, HarperCollins, 2004.

Preston, Paul. The Triumph of Democracy in Spain. Routledge, 2003.

Preston, Paul. Juan Carlos: Steering Spain from Dictatorship to Democracy, HarperCollins Publishers, 2010.

Preston, Paul. Franco: A Biography. London, 1993.

Preston, Paul. A Concise History of the Spanish Civil War. William Collins, 2014.

Preston, Paul. The Last Stalinist: The Life of Santiago Carrillo, William Collins, 2015.

Primo de Rivera y Urquijo, Miguel. No a las dos Españas. Memorias políticas. Barcelona, 2002.

Ridruejo, Dionisio. Casi unas memorias. Barcelona, 1976.

Rodó, Laureano López. La larga marcha hacia la monarquía. Barcelona, 1977.

Rubbotom, R. Richard & Murphy, J. Carter. Spain and the United States Since World War II. New York, 1984.

Sinova, Justino. Historia de la transición. 10 años que cambiaron España 1973–1983. Madrid, 1983–1984.

Tarancón, Vicente Enrique y. Confesiones. Madrid, 1996.

Tarradellas, Josép. "Ja soc aquí". Recuerdo de un retorno. Barcelona, 1990.

Tusell, Javier & Soto. Álvaro, editors, Historia de la transición 1975–1986. Madrid, 1996.

Tusell, Javier. Spain from dictatorship to democracy, Wiley-Blackwel, 2007.

Vilallonga, José Luis de. El Rey: Conversaciones con D. Juan Carlos I de España. Barcelona, 1993.

Вилальонга Х. Король: Беседы с Хуаном Карлосом I. — М.: Диопринт, 2003.

Дубинин Ю. В. Амбахадор! Амбахадор! — М.: РОССПЭН, 1999.

Ермаков В. Т., Поляковский В. В. Перекрестки португальской революции. — М.: Прогресс, 1978.

Капланов Р. М. Португалия после Второй мировой войны (1945–1974). — М.: Наука, 1992.

Кольцов М. Е. Испанский дневник. — М.: Грифон, 2005.

Оруэлл Д. «1984» и эссе разных лет // Вспоминая войну в Испании. — М.: Прогресс, 1989.

Пожарская С. П. Франсиско Франко и его время. — М.: Алгоритм, 2014.

Португалия: Путь от революции — М.: Весь Мир, 2014.

Суханов В. И. «Революция гвоздик» в Португалии: Страницы истории. — М.: Мысль, 1983.

Фесуненко И. С. Португалия апрельская и ноябрьская. — М.: Молодая гвардия, 1977.

Рекомендуем книги по теме

Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман

Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Андрей Ланьков

К северу от 38 параллели: Как живут в КНДР.

Карл Ясперс, Николай Эппле, Соломон Апт

Вопрос о виновности: О политической ответственности Германии

Предисловие Николая Эппле

Уинстон Черчилль

Вторая мировая война

Издательские данные

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Редактор А. Новресли

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры О. Улантикова, Т. Редькина

Компьютерная верстка К. Свищёв

Дизайн обложки Д. Изотов

© Александр Баунов, 2023

© ООО «Альпина Паблишер», 2023

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2023

Баунов А.

Конец режима: Как закончились три европейские диктатуры / Александр Баунов. — М.: Альпина Паблишер, 2023.

ISBN 978-5-9614-8549-3

Content

Александр Баунов
КОНЕЦ РЕЖИМА
Как закончились три европейские диктатуры

Введение

Глава 1 Суверенная автократия

Глава 2 Технократическое чудо и оттепель

Глава 3 Вокруг преемника

Глава 4 Поздняя осень

Глава 5 Португалия. Шипы революции

Глава 6 Последний год Франко

Глава 7 Свобода без гнева

Глава 8 На перевале. Демонтаж

Глава 9 Неофиты демократии

Глава 10 Испытание свободой

Глава 11 Диктатура контратакует

Эпилог

Благодарности

Библиография

Рекомендуем книги по теме

Издательские данные