Олег Липовецкий

Жизнь номер один

© Липовецкий О., 2022

© ИД «Городец», 2022

* * *

Моей семье посвящается

Дисклеймер:

Все персонажи и события в этом тексте являются вымышленными.

Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Я смотрю в свое окно. Уже лет тридцать, как левый нижний угол наружного стекла откололся, и папа склеил его изолентой.

Папы нет уже пять лет. Из окна виден мой детский сад. Я помню каждое дерево на его территории. Запах группы. Лица одногруппников и момент, когда воспитательница говорит: «За тобой пришли».

Глава I

Черная полоса

Детский сад «Тополек», куда я самостоятельно, а потому гордо шагал каждое утро, находился прямо за нашим домом. Обычно, захлопнув дверь квартиры, я сбегал по лестнице с третьего этажа, скользя рукой по перекладинам подъездных перил, каждая из которых отзывалась на прикосновение моей ладошки своей нотой. Эту мелодию я знал наизусть – с нее начинался каждый будний день моего детства. Но сегодня мне было не до музыки. Дверь подъезда с треснутой фанерной вставкой, выкрашенной в синий, легко распахнулась и выпустила меня на улицу. Ночью прошел дождь, и неровный асфальт вдоль дома был покрыт пятнами небольших лужиц, как шкура жирафа на картинке в какой не помню книге. Вспомнив мамино «Не ходи по лужам» и оглянувшись на окно кухни (мамы в нем не оказалось), я смело затопал напрямик, дерзко разбрызгивая жирафные лужи новыми ботинками. Мне казалось, что, уничтожая их беспечную гладь, я мщу миру за свои злоключения. Дойдя до угла дома, я повернул направо и прошел мимо крыльца кулинарии. Она была еще закрыта. По какой-то неведомой причине человек, проходящий мимо торца дома в любое время дня и ночи, попадал в невероятной силы поток аромата свежей выпечки. Обычно я останавливался здесь на минутку понюхать воздух. Мне очень нравилось улавливать в теплых волнах отдельные запахи. Вот это сочень. А это, похоже, пирожок с повидлом. Или свежая глазированная полоска. Обычно, но не сегодня. Сегодня я миновал кулинарию без остановки и подошел к дороге, на другой стороне которой стоял детский сад. В это утро он казался неприветливым и зловещим. Сегодня все казалось мне неприветливым и зловещим.

Вчера вечером ничто не предвещало беды, пока папа не решил надеть в гости свои золотые запонки. Запонки достались ему от его отца – моего деда Давида. Были подарены на свадьбу. Надевал их папа редко, по особым случаям. Они входили в комплект, который назывался «на выход». Еще в комплекте была белая рубаха с дырочками на рукавах вместо пуговиц, коричневый костюм, блестящие кожаные туфли, галстук и штука, которой этот галстук прикреплялся к рубашке. У меня тоже был свой комплект на выход. И у брата. И у мамы. Но только у моего папы в комплекте были такие запонки. О них и речь.

Знали бы писатель Стивенсон и дедушка Давид, к чему приведут роман «Остров сокровищ» и старые портновские ножницы. Какая связь? Просто месяц назад чрезвычайно одаренный и смышленый ребенок, каким считали меня все соседские бабушки, был поражен одноименным фильмом. А точнее, волшебным блеском драгоценных камней в сундуке мертвеца, на который, как вы знаете, претендовали пятнадцать человек. Романтическая натура взяла верх, и, справедливо рассудив, что каждый человек имеет право на пару-тройку драгоценных камней, я незамедлительно приступил к их поиску. Поиски начались и закончились в родительской шкатулке. Клад был найден. Как вы догадались – папины запонки. Но возникла проблема. Мне нужны были только камни. И вот, дождавшись момента, когда родители оставят меня одного, а брат уйдет гулять, не теряя ни минуты, я, оправдывая оценки пожилых соседок, огромными портновскими ножницами, кстати, тоже доставшимися от дедушки Давида, вспорол презренный желтый металл запонок и стал обладателем двух маленьких драгоценных звезд. Исковерканные запонки были положены на место в коробочку, коробочка в шкатулочку, шкатулочка в трюмо, пахнущее мамиными духами и помадами. Камни я закопал. В надежном месте. Под цветком алоэ, в горшке, в спальне родителей.

Вечером, доедая рисовую кашу и услышав истошный папин крик, я понял все и сразу. Сотой доли секунды хватило мне, чтобы среагировать и запереться в туалете. Я всегда запирался в туалете в минуты опасности. Об этом свидетельствовали многочисленные парные отверстия, оставшиеся от шурупов, которыми папа прикручивал на новое место дверной шпингалет, вырванный после очередной осады. Не знаю, что заставляло меня каждый раз запираться в сортире и не открывать дверь, несмотря на все уговоры. Я знал, что это не поможет и защелка не выдержит папиного гнева, но ведь мы всегда хотим отсрочить неизбежное. После папиного предупредительного рывка должен был последовать второй, который дверь, конечно, не выдержала бы. И тут в моей голове мелькнула, как мне тогда показалось, гениальная мысль, и я закричал: «Папа, не надо! Я сам выйду!» Шум за дверью стих, и я, казалось бы покорно выйдя из туалета, опрометью ринулся к электророзетке, сжимая в руке мамину шпильку. «Если подойдешь – воткну!» – крикнул я и приставил шпильку к отверстию. «Втыкай», – ответил папа и сделал шаг в моем направлении. Он же не думал, что его сын, как бы это помягче… Короче, в следующее мгновение меня, как бы это опять помягче… так шарахнуло током, что я отлетел и размазался по противоположной стене коридора. Волосы у меня реально встали дыбом. Ни ремень, ни ладошка папе не пригодились, ибо я наказал себя сам. Подъезд лишился электричества, мама – шпильки, а я – прогулок и лимонада на месяц.

Понятно, что на следующий день мне все казалось мрачным и зловещим. День не задался с самого утра. Потихоньку от папы: после вчерашнего он мог и не разрешить, мама дала мне десять копеек на мультфильмы. Помните, раньше в саду группой ходили в кино, и детский сеанс стоил десять копеек? Уже в том нежном возрасте у меня была одна вредная привычка. Нет, конечно, я не курил и не пил тем более. Но я почему-то очень любил носить деньги во рту. Естественно, только монеты. Купюры мне еще и не давали, к моему большому сожалению. Выйдя из квартиры, я, как обычно, засунул десять копеек в рот и, гоняя во рту денежку, а в голове мрачные мысли о своей тяжелой доле, отправился в детский сад. Подойдя к большой и тяжелой входной двери, я с трудом двумя руками, преодолевая сопротивление толстенной пружины, приоткрыл ее и юркнул внутрь. Как оказалось, юркнул я недостаточно быстро, потому что дверь меня догнала и врезала по заднице. И в этот момент я проглотил свои десять копеек.

Это был первый инородный предмет, который я съел за свою недолгую жизнь. Мне стало страшно, что я умру и не пойду на мультфильмы. И если со смертью было еще не все понятно, то мульты мне точно не светили. Если я умру, то какие тут мульты, а если даже не умру, то денег на билет все равно нет. Испугавшись, я взбежал на второй этаж, где находилась наша группа, и бросился к воспитательнице: «Татьяна Ивановна, я проглотил десять копеек, что теперь будет, я умру?» Татьяна Ивановна сделала озабоченное лицо и ответила: «Нет, Олег, ты будешь жить, но станешь копилкой…» В шесть лет я точно знал, что ребенок не может превратиться в грибок с прорезью, поэтому понял, что воспитательница шутит. «А мультфильмы?» – спросил я. «Мультфильмы придется пропустить. Будешь помогать тете Мане накрывать полдник».

Пока группа наслаждалась мультфильмами в кинотеатре, я наслаждался обществом тети Мани. Надо сказать, что тетю Маню я правда очень любил. Ее все любили. Тетя Маня была нашей нянечкой. Мне кажется, что она прямо родилась нянечкой. Вот в этом белом переднике, в этой косынке, с большим носом картошкой и добрыми-предобрыми глазами. У тети Мани не было возраста. Правда. Я до сих пор не знаю, сколько ей было лет. Вроде старше всех, но не бабушка. Бабушка была у меня дома. А тетя Маня… Ну, наверное, она была такая добрая, что непонятно было, когда она родилась. Непонятно же, когда появилась доброта. Но в тот день я дулся на всех. Даже на тетю Маню. Ведь все были в кинотеатре «Ладога», а я разносил кружки.

Я родился и вырос на берегу Ладожского озера в городе Питкяранта, и в нашем городе все называлось «Ладога» или «Питкяранта». Кинотеатр «Ладога», ресторан «Питкяранта», мастерская обуви «Ладога», хлебный магазин «Питкяранта» и так далее. Правда, бывали исключения. Например, местная газета называлась «Новая Ладога».

Вареная детсадовская свекла сегодня была особенно противной, колготки сползали с ног и сбивались в тапках гораздо быстрее, чем обычно, и новая машинка Толи Комеля вызывала гнетущее чувство собственной неполноценности. Но природная жизнерадостность взяла верх, и ко времени прогулки я начал забывать, что меня окружает жестокий мир, полный коварных ловушек и неожиданных неприятностей. Тут-то все и началось. Вернее, продолжилось.

Как в любом стандартном детском саду, в нашем было четыре группы. Младшая, средняя, старшая и подготовительная. Соответственно, и двор детского сада был поделен на четыре резервации. Каждая со своими границами, своей верандой, за которой справлялись исключительно свои «групповые» надобности, и со своим детским домиком. Вот это безобидное строение и стало причиной моего немыслимого позора. Надо сказать, что наш домик несколько отличался от остальных. У него был потолок. Не просто, знаете ли, крыша коньком, а настоящий потолок из добротных досок. И вот одна из досок пропала. Наверное, понадобилась кому-то из жильцов близлежащих домов. Добытчик был человеком интеллигентным и не только не повредил остальные доски, но даже аккуратно сложил на скамеечке гнутые гвозди, мол, нам лишнего не надо. Так вот, благодаря неизвестному похитителю у нас появилось дополнительное помещение, этакий таинственный чердачок, куда среднестатистический ребенок мог забраться головой вперед, почувствовать себя разведчиком и выползти, не меняя положения тела и нащупывая ногами заветный лаз. Я среднестатистическим ребенком не был. Я был очень толстым ребенком, вскормленным на пирогах бабы Клары, рисовой каше бабы Ривы и молочных коржиках, которые покупал сам в нашей кулинарии на мелочь, стыренную из карманов старшего брата. Но ведь толстым тоже хочется быть разведчиками. К тому же я не мог даже представить того кошмара, который ждет меня впереди. Короче, когда очередь лезть дошла до меня, я залез. До половины. Вернее, до середины… живота и застрял. Гвозди, торчавшие из досок, не позволяли мне двинуться назад, впиваясь при малейшей попытке освободиться. Часть тела, располагавшаяся выше моей ватерлинии, пребывала в темноте и неизвестности, другая же свисала с потолка и дергалась в тщетных попытках спасти первую. Через несколько минут безуспешной борьбы с домиком я взмолился о помощи, и над мирно пасущимися детьми взвился крик: «Татьяна Ивановна, Любашевский застрял!!!» Через минуту возле домика собрались все воспитатели и нянечки, через две – абсолютно все воспитанники всех четырех групп, через пять – пришел дворник Савелий Семенович с пилой и гвоздодером. К этому времени я уже рыдал. Не знаю, от чего больше – от страха перед угрозой провести остаток жизни врастая в домик или от стыда и позора, представляя себе момент своего освобождения. Меня выпилили. Происшествие это неделю обсуждалось коллективом детского сада, его воспитанниками и их родителями. Короче, всем городом. Я же с тех пор ненавижу чердаки любых размеров и любой формы. Ненавижу.

Чердаки – чердаками, а мне нужно было продолжать жить среди этих людей… Вы сами знаете, сколько для нас значит общественное мнение, а мнение детсадовского сообщества и конкретно моей группы грозило мне сомнительной перспективой разделить славу с небезызвестным Винни Пухом. Нужно было предпринимать решительные действия. Пока мои товарищи мирно посапывали во время послеобеденного сна, который мы терпеть не могли в детском саду и о котором почти все грезим сейчас, я лихорадочно перебирал способы реабилитации своей поруганной чести. Ко времени подъема я осознал, что выход из сложившейся ситуации только один: я должен стать лучшим. Лучшим во всем.

Случай начать приводить план в действие представился очень скоро. После сна воспитательница посадила нас лепить из пластилина самолетики. Я, естественно, решил, что должен опередить всех, поэтому с необычайным рвением взялся за создание своей скульптуры. Но возникло неожиданное препятствие. Вернее, надобность. А еще точнее – нужда. Можно даже сказать – большая нужда. Передо мной отчетливо встал выбор между суетным и вечным: либо я удовлетворяю свои сиюминутные надобности, либо думаю о будущем. Как мальчик умный, я, конечно, выбрал второе и таки слепил самолетик первым. Собрав волю, и не только волю, в кулак, я подошел к воспитательнице и, положив на стол пластилиновое искусство, попросил разрешения удалиться. Получив положительный ответ, я стремительно посеменил в туалет, стараясь при этом сохранять достойную осанку. Как вы знаете, туалетные комнаты в детских садах представляют собой помещение из двух частей. Первая – это умывалка, а уже за ней то самое место, куда я так стремился. Так вот, меня хватило только до умывалки. Заскочив в нее, я захлопнул за собой дверь, и одновременно с ее грохотом захлопнулась дверь в мое светлое будущее. Глаза мои мгновенно наполнились слезами, а колготки… Все двери в этот день были против меня. Все двери в этот день были для меня закрыты. Там за стеной мои ровесники лепили самолетики, и я понимал, что не могу выйти к ним с полными колготками. Путь в общество был закрыт навсегда. Оставалось одно – бежать. И я побежал. Закрыв дверь из туалета, куда я так стремился, благо на ней был крючок, я открыл окно. Наша группа находилась на втором этаже, но рядом с окном проходила старая, коричневая от ржавчины водосточная труба. Было страшно… Но выхода не было. И я это сделал. Я перелез на трубу и медленно пополз вниз. Я уже говорил, что был мальчиком, мягко скажем, очень плотненьким… Не успел я преодолеть и полуметра, как труба с холодящим детское сердце скрежетом начала отделяться от стены, и я тут же впал в ступор и застыл, обхватив железяку всеми конечностями, которые свело от жуткого страха высоты. Не знаю, к счастью ли моему или к горю, но в это время внизу проходил тот самый дворник Савелий Семенович, который несколькими часами раньше выпиливал меня из домика. Увидев висящего на трубе на уровне второго этажа маленького толстого еврея в полных колготках, конечно, колготки он не разглядывал, это я так добавил, для красного словца, – так вот, увидев висящего на стене детсада ребенка, он ринулся в группу с неожиданной для его столь преклонного возраста прытью. Если бы у дверных крючков и защелок была душа, то они, наверное, ненавидели бы меня всей этой самой душой. Уж больно часто их вырывали из дверей, чтобы до меня добраться. Итак, дверь, теряя крючок, распахнулась, и в туалет влетели дворник и воспитательница. Савелий Семенович схватил меня, Татьяна Ивановна схватила Савелия Семеновича, и меня как репку втащили обратно в окно. Потом я, упав на колени, умолял, чтобы никто никому ничего не рассказывал, Татьяна Ивановна мыла меня и переодевала в рейтузы из шкафчика. Для детей была придумана легенда о том, что мне стало плохо и я потерял сознание. Я тут же стал героем группы, а потом и всего детского сада. Это ведь невозможно круто – потерять сознание.

Когда за мной пришел папа, он, конечно, как и любой другой папа на его месте, не заметил, что я уже в рейтузах. Татьяна Ивановна вынесла ему пакет, состоящий из моих колготок, завернутых в несколько слоев газет. Я, кстати, недавно научился читать и читал все надписи, попадавшиеся мне на глаза. Как сейчас помню заглавие какой-то статьи на этой газете: «Подвиг во имя…» Во имя чего, было не видно, потому что газета в этом месте загибалась. На вопрос «Что это?» папа получил ответ: «Это вам сюрприз от сына. Возможно, там даже есть деньги!» – «Да?» – живо отреагировал папа и потянулся развернуть сверток. «Нет-нет. Дома посмотрите». Татьяна Ивановна сдержала слово и никому ничего не сказала. Мое уважение к ней будет жить столько, сколько буду жить я.

Вот такой был денек… Дома папа развернул пакет. Но об этом лучше не писать…

Глава 2

Белые клавиши

Я купил дочке пианино. «Красный Октябрь» 1965 года выпуска. Такое же, какое мама взяла в пункте проката, когда мне было шесть лет. Это было событие, сравнимое для меня разве что с Новым годом. Четыре здоровых дядьки втащили блестящее, как наша полированная стенка в гостиной, коричневое чудо на третий этаж, больно придавливая друг друга на поворотах к перилам и обмениваясь выкриками, значения которых я еще не понимал, хотя и слышал некоторые такие слова от старших пацанов во дворе. Однако по порядку.

Однажды я пришел из детского сада и с загадочным видом попросил маму и папу сесть на диван в большой комнате. Папа отложил газету, мама – недолепленные котлеты, и я начал одно из первых своих выступлений. Включив проигрыватель «Рекорд-320» и поставив пластинку группы, кажется, «Самоцветы», я под песню «Увезу тебя я в тундру» лихо отплясал вприсядку. Родители восторженно зааплодировали. Теперь, когда я сам родитель, я понимаю, что особо восторгаться наверняка было нечем, что в этих аплодисментах папы и мамы крылся аванс моим предполагаемым будущим жизненным успехам. Но тогда, окрыленный признанием, я, подбоченясь (подбочениваться нас научили, когда мы готовили в саду танец казачков ко Дню Советской армии), заявил, что хочу учиться играть на пианино. На резонное родительское предложение пойти в танцевальный кружок я ответил категорическим отказом и добавил что-то вроде того, что они ничегошеньки не понимают в искусстве. Если точнее, то с криком «Только пианино!» упал на пол и стал рыдать. Папе и маме не помогло ничего. И то, что они убедительно объясняли мне, что в музыкальную школу берут с семи лет, а мне только шесть, и то, что сейчас на дворе ноябрь, а вступительные экзамены в сентябре… Дело дошло до истерики, которая повторялась день за днем, как только я возвращался из сада. В конце концов родители сломались, и папа позвонил в музыкальную школу… Не знаю, каких трудов ему стоило уговорить педагогов сделать для меня исключение, но они это сделали.

И вот день настал. На меня надели матросский костюмчик – это был мой комплект на выход, и за руку с папой я отправился на индивидуальный вступительный экзамен. Сердце мое трепетало, когда я переступил порог храма музыки, который располагался под шиферной крышей одноэтажного деревянного здания с печным отоплением. Мне страшно нравился этот запах натопленных печей. Потом, в перерывах между гаммами и этюдами, я с неизъяснимым, но таким знакомым всем, кто хоть раз топил печь, наслаждением буду подбрасывать дрова в большую, от пола до потолка, выкрашенную серебрянкой круглую печь и слушать рассказы моего любимого педагога по специальности Анатолия Александровича Алексеева или, как его звали старшие девочки – Три А. Но это будет потом, а сейчас я уверенно хамил еще незнакомому мне Анатолию Александровичу, который в целях определения моих способностей пытался запутать меня в клавишах. Папа краснел и прятал глаза от педагогов, Анатолий Александрович счастливо хохотал и давал мне все более сложные задания, а я свирепел от его, как мне казалось, попыток разрушить мою мечту и колотил по клавишам, не поддаваясь на его происки. В общем, меня взяли. Три А сказал, что никому меня не отдаст и я буду учиться в его классе. Он мне понравился. У него были длинные волосы и загибающиеся вниз усы. Вообще, он был похож на певца из телевизора, который пел про Олесю в Полесье. Олеся в Полесье, кстати, это моя первая мечта о женщине. Я страшно хотел увидеть красавицу, о которой даже птицы кричат. И был уверен, что придет время, и я ее обязательно найду. И вот часть этой симпатии к Олесе досталась Анатолию Александровичу, потому что он был похож на певца, который был знаком с Олесей и написал про нее отличную песню. Анатолия Александровича я встречал в городе и раньше. Его можно было узнать издалека. Он прихрамывал на правую ногу, и длинная прическа покачивалась в сильную долю. Одноклассники из музыкалки по секрету рассказали мне, что прихрамывал он не на ногу, а на протез, что правой ноги ниже колена у него вообще нет. Это добавило загадочности в его и так романтический образ. Спросить, куда делась нога, я стеснялся, но часто об этом фантазировал, выдумывая про нее разные истории. Вот молодой Анатолий Александрович в армии наступает на мину, а вот заблудился в лесу и ногами отбивается от стаи волков. Иногда он даже становился одноногим пиратом, потерявшим ногу во время абордажа. Но, хотя ему бы очень пошли камзол и сабля, я быстро отметал эту мысль, потому что понимал, что пираты давно вымерли.

Из-за отсутствия ноги Три А нажимал педаль левой, а правую, когда садился за пианино, всегда отставлял в сторону. Я нажимал на педаль правой. Прошло много лет, но, когда я сажусь за пианино, отставляю левую ногу в сторону.

Остаток года в детском саду прошел просто сказочно. Я стал практически взрослым. Мне купили коричневую, пахнущую клеенкой нотную папку с оттиснутой на ней лирой, и я самостоятельно посещал музыкальную школу, ведь родители были на работе. Для этого я уходил из детского сада раньше времени. Мне завидовали абсолютно все. Даже воспитатели. На детсадовском выпускном я исполнил два этюда, спел песню про пограничников и, конечно, сплясал вприсядку.

Впереди была широкая светлая дорога, ведущая в школу, и огромная, необозримо огромная жизнь. В ней больше не было места послеобеденному сну, противной вареной свекле и деревянному домику на участке подготовительной группы. Но я не жалел о них. О ком я жалел, так это о Якубке и Клубке. Это два мифических существа из моего детства, с которыми я заочно очень дружил и когда-нибудь собирался познакомиться. Я их не придумывал. Про Якубку мне спел Михаил Боярский в фильме «Три мушкетера»:

Пора-пора-порадуемся на своем веку

Красавице Якубке, счастливому клинку.

Когда я попросил Три А помочь мне подобрать на пианино эту песню, он долго хохотал, а потом сказал мне, что никакой Якубки нет. Есть кубок. Радоваться надо было красавице и возможности выпить вина. Целый сказочный мир рухнул в этот момент в моем сознании. Я очень переживал. Почти как тогда, когда Яна из нашей группы переехала в другой город навсегда, и папа с мамой объяснили мне, что мы, наверное, больше не встретимся. Ну а с Клубкой после Якубки я разобрался сам. Я думал, что Клубка – это существо вроде Мурзилки. Только Мурзилка сочиняет журнал для детей, а Клубка путешествует с кинокамерой и присылает рассказы о разных странах дядьке, который их пересказывает по телевизору. Оказалось, что телепередача называется не «Клубкино путешествие», а «Клуб кинопутешествий». Короче, Клубка отправился вместе с Якубкой туда, где мы не встретимся, наверное, никогда.

В остальном моя жизнь складывалась удачно. Хотя нет. Забыл сказать, все-таки было еще одно событие, омрачившее безоблачное небо моего дошкольного детства. Девятого мая, а девятого мая родился мой папа, и поэтому в доме всегда был двойной праздник, у нас собрались гости. Приходили они после парада, на котором все взрослые шли в своих колоннах по месту работы, а мы с братом менялись колоннами, потому что папа шел с колонной медиков, а мама – с колонной службы бытового обслуживания. У папы в колонне было веселей – там было много мужчин, которые непонятно шутили, но очень заразительно смеялись и мощно кричали «ура», когда толстый голос из громкоговорителей объявлял: «Мимо трибун шествует колонна Питкярантской районной больницы! С годовщиной Победы! Ура, товарищи!» Я всегда удивлялся, что я шествую, потому что по моим ощущениям – я просто шел, да и трибуна была всего одна, и, как я ни старался, я никогда не мог увидеть вторую. В колонне у мамы было не так весело, зато тетеньки не курили вонючие папиросы и угощали конфетами. Главное, надо было поздороваться, поздравить с праздником и пожелать мирного неба над головой. К концу парада карманы моего светло-коричневого в мелкую крапинку пальто с воротником из черного короткого, наверное искусственного, меха были набиты разными батончиками и карамельками. Кульминацией парада, конечно, был воинский салют после того, как под грустную музыку на гранитные плиты с фамилиями ставились венки из пластмассовых листьев. Они были каждый год одинаковые, и некоторое время я думал, что их просто накануне убирают с плит, немножко моют и во время парада ставят на место. Салютовали солдаты, специально для этого привезенные из соседней пограничной части вместе с карабинами и настоящими патронами, гильзы от которых были самой желанной добычей для любого мальчишки Питкяранты от пяти до восьми лет. Те, кто младше, еще ничего не понимали в гильзах, а те, кто старше, считали ниже своего достоинства бросаться под ноги солдатам, как только они опускали от плеча карабины. Короче, парад на День Победы был огромным событием в нашем городке. Таким же большим, как демонстрация на Первое мая. Они, кстати, ничем друг от друга не отличались, кроме того, что на Первое мая не было салюта и часто шел снег. К этим датам мама готовилась еще в середине апреля. Как только на улице обрезали тополя, мы с папой выбирали прямые веточки и приносили их домой. Еще папа срезал где-то ветки вербы. Мама ставила их в наполненных водой бутылках из-под молока на подоконник, и происходило чудо. Через некоторое время почки утолщались, и из них показывались липкие ярко-зеленые листики. А из почек вербы высовывались, как будто кончики заячьих ушей. Пушистую вербу было очень приятно трогать подушечками пальцев, а зеленые листочки нюхать. За окном еще было совсем холодно, а у нас на подоконнике царила весна. За пару дней до праздников мы с мамой делали из цветной гофрированной бумаги разные маки и розы, а утром, в Первомай или День Победы папа надувал воздушные шарики. Ветки вытаскивались из бутылок, к ним привязывались цветы и шары, и с этой красотой в руках я, брат и мама шли в праздничных колоннах. Папа с ветками не ходил. Он нес или фотографии старых серьезных дядек, или красную тряпку на палке. На тряпке были написаны разные, в зависимости от праздника, предложения, но начинались они почти всегда одинаково – со слов «Да здравствует». Дядьки на фотографиях были всегда серьезные, в черных костюмах и галстуках. Некоторых из них я видел по телевизору. Непонятно было, за что и зачем их показывают. Они были страшно скучные и почти всегда по бумажкам медленно читали какую-то белиберду. Особенно часто выступал самый старый дед с хриплым голосом. Читал он очень плохо, все время сбивался, чмокал, кашлял и издавал всякие смешные и противные звуки. У нас бы в детском саду любого за такое чтение отстранили от участия в празднике или просто не дали бы слов. Вот Лёне Хоркину никогда не давали слов. Он стоял на утренниках в общем ряду, но всегда молчал. Потому что ничего не мог запомнить. Однажды Лёне все-таки дали выучить одну строчку и когда до него дошла очередь, он стал говорить так медленно, делал такие паузы между словами и так жалобно втягивал носом, что Лена Пронина, стоявшая рядом, не выдержала и выпалила его фразу. Лене влетело от воспитателей и родителей, но Лёне больше слов не давали. А этому деду слова давали всегда. Каждый день. Было непонятно, почему вместо этих скучных людей не показывают мультфильмы и кино. И почему на фанерке, прибитой к древку, носят по праздникам именно их фотографии, а не тех, кто действительно это заслужил. По моему мнению, там должны были быть Волк и Заяц из «Ну, погоди!», Паспарту из «Вокруг света за 80 дней», Алла Пугачева, Дядя Федор, кот Матроскин, дети капитана Гранта и другие достойные люди. Несколько раз я задавал этот вопрос родителям. Они смеялись одобрительно, но немного странно, как заговорщики, и говорили мне в ответ, чтобы я не болтал ерунды. Но я понимал, что я прав. Потому что, когда после парада гости собирались за столом, включались пластинки с Пугачевой, а не с этим странным дедом.

Я отвлекся. Праздник, парад, папин день рождения.

Застолье, как любые хорошие посиделки, поделилось на три этапа. Сначала взрослые говорили тосты и делились новостями. Потом пели под гитару дяди Гриши про то, что только пуля казака догонит, и танцевали, все время поправляя прыгающую от их топота иглу проигрывателя, а потом разрезали торт и стали грустить о том, как быстро летит время. Папин друг, дядя Гриша, со светлой грустью отметил, что и дети уже совсем большие… Все дружно и грустно вздохнули, и я, чтобы поддержать взрослый разговор, в тон дяде Грише, но достаточно гордо добавил: «Да… и я вот уже с горшка на унитаз пересел…» Взрыв смеха, который за этим последовал, даже ржанием назвать трудно. Я в слезах кинулся в свою комнату, которую от гостиной отделяла тонкая стенка, не заглушавшая неутихающего смеха, бросился на кровать и стал бить в стену ногами, пытаясь остановить это безудержное веселье. Минут через десять в комнату заглянул папа и пообещал, что я получу. Я оставил стенку в покое, но обиду на эту компанию, а особенно почему-то на дядю Гришу затаил нешуточную. Но это уже другая история…

Глава 3

Отпуск

Лето, как всегда, было долгожданным и, как всегда, оправдывало мои ожидания. Во-первых, у брата, который старше меня на пять лет, наступили каникулы, а это значит, что присмотр за моей персоной поручен ему, и, волей-неволей, он вынужден был таскать меня с собой на прогулки, чтобы не сидеть дома. Брат Александр будет часто появляться на этих страницах, поскольку мы прожили вместе тринадцать лет под крышей отчего дома и пять лет в одной комнате общежития. Так что, как вы понимаете, нас многое связывает. Но для начала я расскажу самую первую историю из нашего совместного бытия. Однажды, давным-давно, когда я представлял собой орущего несмышленого пупса, лежавшего в коляске и непрестанно требовавшего к себе внимания, мои родители проснулись ночью от непривычной тишины. Осознав, что тишина родилась из долгого отсутствия моего уже привычного плача, папа и мама ринулись в соседнюю комнату, где обычно ночевала моя колясочка, и обнаружили полное отсутствие и ее, и меня. И только мой старший братишка мирно посапывал в своей кроватке… Меня, конечно, нашли. В подъезде, на площадке возле квартиры. Просто мой пятилетний брат, которого я раздражал своим писком, выкатил меня на площадку, чтобы я не мешал ему видеть цветные сны. В общем, брату из-за меня попало тогда в первый раз. Потом это «попало» повторится еще и еще, и часто несправедливо, поскольку попадать должно было мне, но он ведь старший…

Итак, мне исполнилось семь, мой брат таскал меня с собой на улицу, и я жадно впитывал каждую каплю взрослой жизни, создавая непосильную обузу для своего брата и для всей оккупировавшей наш двор компании двенадцатилетних пацанов.

С этим временем связана еще одна история, которую рассказали мне родители. По субботам я страшно любил просыпаться пораньше и забираться в большую родительскую кровать. Устроившись между папой и мамой, можно было обнимать сразу обоих. От этого было очень хорошо. Это я и выразил словечком, услышанным несколько раз во дворе. Когда я спросил у старших ребят, что оно значит, они ответили мне, что так говорят, когда очень-очень хорошо. Вот это я и сказал, забравшись в родительскую кровать и обняв папу с мамой. «Как за…ь-то», – с чувством произнес я. Папа и мама сначала оцепенели в кроватях, а потом мелко затряслись от хохота. Родительское чутье подсказало им, что лучше не заострять мое внимание на этом слове до поры до времени. И действительно, скоро я забыл это слово и пользовался понятным «хорошо».

А хорошего было много. На носу был июль, время родительского отпуска, а значит, и время сбора чемоданов, поезда, моря, бабушки Клары и дедушки Давида, двоюродных братьев-одесситов и многого-многого еще. Только одно беспокоило меня каждое лето. Мы все уезжали в отпуск, а бабушка Рива оставалась одна ждать нас дома. Мне было ее страшно жалко, и я всегда привозил ей в подарок ракушки. Если бы я мог, то я бы сейчас собрал все ракушки мира, чтобы бабушка Рива, сидя в своем кресле, все так же смотрела телевизор, а ее старые ноги грел бы наш полуспаниель-полуболонка Бимка…

Но лето неотвратимо стремилось к солнцестоянию, брат стремился отделаться от меня, родители – в отпуск, и в конце концов, как и каждый год, мы все оказывались в плацкартном вагоне, несущем нас по необъятным заоконным просторам печеных пирожков, соленых огурцов, вареной картошки в полиэтиленовых пакетиках и других прелестей нашего великого железнодорожного пути. А путь этот лежал через невообразимо огромный и сказочно гудящий город Ленинград.

Время между прибытием на Московский вокзал и отбытием с Витебского было посвящено осмотру достопримечательностей Ленинграда и покупкой всяческой снеди в дорогу. Уже часа через два общесемейного шатания по Невскому проспекту я ныл о своей страшной усталости, о том, что у меня болят ноги, что мне жарко, что я хочу попить и пописать. Этим, конечно, я вызвал обыкновенное раздражение старшего брата. Раздражение старшего брата, в свою очередь, расшатало спокойствие папы, который в конце концов заявил маме, что ему самому эти экскурсии вовсе не нужны и что он уже видел эту люльку революции тысячу раз. Мама, как всегда, держалась до последнего. Она предложила найти воду, туалет и скамейку в любом удобном для нас порядке. Стоит ли говорить, что самым трудным было найти в Ленинграде туалет. Поэтому, когда минут через сорок мы встретились у выхода из грязно-кафельного полуподвальчика, на несколько минут масло блаженного спокойствия пролилось на бурное внутрисемейное море. Но несколько минут прошли, нытье мое возобновилось с новой силой, папа, таща меня за руку, ринулся на ближайший бульварчик, призывая маму не отставать, меня терпеть, а Шуру – не волочить по земле сумку К несчастью, вектор нашего стремительного движения пролегал мимо ларька с мороженым. В нашем городишке мороженого просто не было, вернее, оно появлялось по большим-пребольшим праздникам, поэтому глаза мои загорелись вожделением, и я заныл с новой силой, проклиная жару и умоляя папу осчастливить меня брикетом «холодненького шоколадненького» пломбира. Чтобы заткнуть фонтан стенаний, папа купил мороженое мне, а заодно себе, брату и маме. И вот я, сидя на скамейке, болтая ногами, которые не доставали до земли, и игнорируя мамины просьбы сначала держать во рту, а потом глотать, чтобы не простудиться, уже уплетаю за обе свои толстенькие щечки волшебное лакомство.

После съеденных трех четвертей брикета я вдруг осознал, что доесть остальное просто не могу. Сказать об этом я не мог – боялся праведного папиного гнева. Поэтому, как ребенок рассудительный, я решил избавиться от остатков мороженого потихоньку. Оглядевшись по сторонам и не увидев урны, я, улучив момент, когда на меня никто не смотрел, быстрым и уверенным движением бросил остатки лакомства через плечо за спину. Бросок был сильным и, как оказалось, на удивление точным…

Бульвар, на котором мы разбили наш семейный лагерь, состоял из двух дорожек, между которыми во всю его длину пролегала клумба, засаженная аккуратно подстриженными кустиками сантиметров пятьдесят в высоту. По сторонам каждой из дорожек стояли сиденьями к дорожкам неудобные, но красивые чугунные скамейки. То есть скамеек на бульваре получалось четыре ряда, причем два внутренних ряда скамеек располагались друг к другу спинками. Теперь, если вы уяснили геометрию пространства, я могу вернуться к драматическим событиям того дня.

…Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, быстрым и уверенным движением я бросил остатки мороженого через плечо. Бросок оказался сильным и на удивление точным. За нашими спинами раздался характерный шлепок, громкий и не совсем цензурный крик, и, обернувшись, мы увидели такое же, как наше, семейство (с той только разницей, что там были дочери), и мороженое, которое медленно стекало по лицу папы двух обомлевших девочек. Вытаскивая из кармана платок и приговаривая «Извините ради бога, извините», наш папа бросился сквозь кусты к отцу соседнего семейства, и, несмотря на его вялое сопротивление и слова «Ну не надо… не надо…», стал стирать с его лица липкую кашицу шоколадного пломбира. В это время мама разъяренно, но не больно шлепала меня по заднице, я ревел, а брат дико ржал. Потом мы стремительно шли прочь, папа и мама молчали, а брат ржал. Потом папа остановился, и брат перестал ржать. Ему попало от папы. Чтоб не ржал. А мне не попало. Потому что два раза за одно и то же преступление не наказывают…

И вот мы снова в поезде, теперь уже в купейном вагоне, и, вдоволь набродившись по коридорчику и наевшись конфет, подаренных пассажирками из соседних купе, я сладко засыпаю под стук колес и тихие родительские разговоры. Следующая станция – Крыжополь.

Да-да-да! Мои бабушка Клара и дедушка Давид жили в этом легендарном еврейском местечке, которое так часто упоминается в анекдотах о нашем брате. И мои папа с мамой родом именно оттуда. А значит, в некоторой степени Крыжополь и моя родина.

Поезд останавливался в Крыжополе в два часа ночи и ровно на минуту. Из вагона на насыпь (перрона там не было) вылетали наши чемоданы, потом снизу принимали маму, брата и меня. Папа покидал вагон последним. Потом мы ехали на телеге, запряженной настоящей лошадью и управляемой моим дядей Милей, сквозь непроглядную южную ночь по улицам местечка, и я вдыхал запах яблок и каштанов, слушая стрекот сказочно громких цикад и держась за такую надежную даже в темноте папину ногу.

У бабушки с дедушкой был самый вкусный дом, который я встречал в своей жизни. Каждая комната пахла в нем по-особенному, и каждый из этих запахов нравился мне. Спальня с двумя огромным кроватями, спинки которых украшали литые шишечки; гостиная, в деревянные окна которой сквозь закрытые ставни по утрам пробивались солнечные лучики, купающие в своих струйках золотые пылинки; холл с длиннющей полосатой дорожкой и зеленым баком для питьевой воды в углу, и огромная кухня, в которой хозяйничала бабушка, выпекая невыносимо вкусные пироги с яблоками и вишней… Еще в доме была темная прохладная комната со всегда закрытыми окнами и большой, никогда не топившейся печью. Там в тазиках хранились куриные яйца, а на противнях – приготовленные пирожки. А еще мне казалось, что там хранится какая-то тайна. Уплетая пирожки в тишине темной комнаты, я любил фантазировать о скрытых в ней секретах…

Наступало золотое для меня время. Дед с бабой баловали меня так, как, наверное, когда-нибудь я буду баловать своих внуков. Так как я был мальчиком добрым и любил весь мир, в том числе и животный, на период моего присутствия объявлялось полное равноправие между всеми животными и людьми. Кошки и куры безнаказанно разгуливали по всему дому и гадили где попало. Любые насильственные меры по отношению к братьям нашим меньшим тут же пресекались моим душераздирающим плачем и криками типа: «Ты что, бабушка! Курица же тоже человек! Она тоже жить хочет!»

Дедушка – а дедушка занимал видное в крыжопольском обществе положение – тоже не обделял меня вниманием и раз в неделю водил в магазин игрушек. При его появлении продавцы вставали по стойке смирно, а я выбирал все… ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ?!. все, что мне хотелось! Неделю я играл с новыми игрушками, потом их раздавали соседским детям, и все повторялось сначала. Однажды я подслушал разговор дедушки и папы. Был он примерно таким:

Папа: Ты испортишь мне ребенка.

Дед: Не испорчу.

Папа: Перестань его баловать!

Дед (ударяя ладонью по столу): Ты, что ли, здесь командуешь?

Папа: Папа, извини. Я не прав. Больше не буду.

Дед: Ладно, сынок, он же мой младший внук… Раз в году можно…

Потирая пухлые ладошки, я радовался вседозволенности и своим маленьким мозгом понимал, что дед – это сила, раз его слушается даже папа…

Единственное, что мне не нравилось у деда Давида и бабушки Клары – уличный деревянный туалет. Кроме того, что там были мухи, это все было страшно неудобно – придерживать одной рукой шорты, другой держаться за ручку двери и бояться еще в это время провалиться в ужасную дырку, которая была широковата для моих возможностей. Поэтому я снимал шорты и трусы. Так было проще сосредотачиваться. И поэтому же однажды, не знаю как, но я умудрился уронить их в тартарары. Выйти из туалета голым по пояс снизу я не мог, сидеть внутри долго было невыносимо, и я стал кричать. Кричал я разные слова, вроде «папа» и «помогите». Папа примчался и по привычке вырвал дверной крючок, распахнув настежь дверь. Видимо, он подумал, что в тартарары провалились не шорты, а я. В советское время шортами не разбрасывались, чтоб вы знали, поэтому папа проявил чудеса рыбацкой смекалки. Родители и дед с бабой не упоминали об этой истории, чтобы меня не травмировать, но пострадавшие шорты с тех пор стали называться «те, которые». Звучало довольно тактично, хоть и напоминало мне о конфузе. И только беспощадный старший брат, стоило ему завидеть меня в «тех, которые», тут же сообщал: «О, братан в говняных шортах!»

Видите, у меня не складывалось как-то с туалетами. Но, слава богу, это не то помещение, где мы проводим большую часть своей жизни. Мое лето проходило в тенистых дворах крыжопольских родственников, которые кормили меня пирожками, бульоном из курочки, булкой с маслом и клубничным вареньем и знакомили со своими дочками, примерно одного со мной возраста. Удивительно, что в шесть лет на меня смотрели как на возможного жениха для Раечки или Викочки. Раечка и Викочка обычно были такими же упитанными, как я, поэтому мне решительно не нравились. При этом я от недостатков своей фигуры не страдал и с удовольствием уплетал разные пироги и какие-то еще вкусные украинские штуки, от которых я и сам прибавлял, как на дрожжах. После бабушкиных пирожков с яблоками и черешней на втором месте стояли вареники с вишней, которые готовила папина сестра тетя Мара. Я страшно любил наблюдать процесс их приготовления. Тетя Мара была просто необъятной, и ей было трудно ходить. Поэтому дядя Миля ставил ей стол и стул прямо под вишню, растущую во дворе. Тетя Мара раскатывала тесто, а потом срывала с дерева темно-красные ягоды, ополаскивала, вынимала косточки и, обмакнув в сахар, невероятно ловко упаковывала их в конвертики из теста. Этих конвертиков я мог съесть чертовски много. Когда по осени нас взвешивали после лета в детском саду на медосмотре, врач неизменно говорила «Ого!» при моем входе на весы и ставила в пример худым детям. Странный все-таки был подход у советских докторов. Но это я понял потом. А тогда даже гордился тем, что умею набирать вес лучше всех.

Но до осени было еще далеко, а до моря – близко. Приходило время отправляться дальше. Дальше – это в незабываемую Одессу с ее рынками, старыми дворами, увешанными виноградом, веселой Дерибасовской и, конечно, самими одесситами, где нас ждали папины племянники Ёся и Мишка. Мои двоюродные братья старше нас с братом ровно на двадцать лет и сейчас воспитывают своих внуков в далеком Израиле. А когда-то, в семьдесят девятом, они были молодыми людьми в расцвете красоты и здоровья; и младший отличался от старшего так же, как я отличаюсь от моего доброго и домашнего старшего брата. У обоих уже были семьи и дочери, так что я был дядей, чем страшно гордился. А еще у них была дача в одном из лучших мест Черноморского побережья – на Каролино-Бугазе, или, как еще называли этот рай, – «Золотая коса». Медузы, обжигающий песок, невкусная теплая кипяченая вода из молочной бутылки, разомлевшие персики, неунывающее солнце и топот ежиков по ночам продолжались две недели, и если бы не ежедневная ловля бычков и креветок, а также собирание ракушек для бабушки Ривы и девочки Марины из соседнего двора, то мой жаждущий деятельности организм сварился бы в мареве жаркого безделья, которым просто упивались мои родители. Правда, некоторое разнообразие в их безмятежный отдых вносили мои солнечные удары, расстройства желудка и безуспешные попытки захлебнуться противной на вкус морской водой, но все же до конца испортить им отпуск я не смог. Да и не хотел. Я ведь был добрый мальчик, и всякие происшествия, которые происходили по моей вине, совершались не со зла, а просто потому, что я… ну, это я.

На черноморской даче собирались родственники со всей страны. Это было прямо родовое поместье. Куча разновозрастных детей с утра до ночи носились по дому, уставленному тяжелой старинной мебелью, прыгали по деревянным, с кожаными сиденьями диванам, рвали еще не созревшие груши и до одурения кувыркались в морских волнах. Когда на море был шторм и нельзя было купаться, а ветер задувал так, что яблоки как снаряды барабанили по крышам, мы не скучали в этом каменном двухэтажном, скрипучем, полном всяких тайн и старых вещей доме. Однажды именно в такой ветреный день, когда взрослые отправились за продуктами, в мою голову пришла гениальная мысль. В прихожей на старой рогатой вешалке висело штук шесть разного возраста и размера зонтов. Взяв один из них и поднявшись на крохотный балкончик второго этажа, я открыл его и, направив по ветру, выпустил из рук. Зонт волшебно пролетел почти весь участок и плавно приземлился у забора на краю нашего виноградника. Я сбегал за ним, а потом сообщил нашей шайке о новом развлечении. Мы разделились на две команды. Одна ловила зонты внизу, другая – запускала сверху. Потом менялись. Это было круто. Как только ты открывал зонт, он словно оживал и начинал рваться из рук с такой упругой силой, что казалось, еще чуть-чуть, и ты взлетишь в небо, как Мэри Поппинс или Элли из Канзаса. Было круто, пока порыв ветра не закинул один из зонтов за высокий забор соседнего участка. Как назло, зонт был из новых и принадлежал кому-то из родителей. Военный совет постановил, что так как идея была моя, то и идти за зонтом должен я. Это было неприятно, но ничего особо страшного в этом я не видел. Дойдя до соседской калитки, я немножко оробел. Надо сказать, что соседский дом был гораздо больше и богаче нашего, а его забор немножко напоминал крепостную стену из песчаника, украшенную сверху чугунными пиками. Еще из-за забора часто раздавался устрашающе-низкий лай. Такой низкий и громкий, что, слыша его, я каждый раз представлял себе огромную собаку-чудовище из сказки про огниво. Ответом на мой стук был только бешеный лай. Соседа не было дома. Я вернулся ни с чем. Время шло, наши родители должны были скоро вернуться, а зонт оставался в соседском винограднике. Военный совет снова собрался на совещание, и кто-то высказал идею, что хорошо бы заглянуть за забор, ведь если зонт лежит недалеко, то его можно зацепить чем-то длинным. Ну, понятно, что заглядывать должен был тот, кто придумал всю эту фигню с зонтиками. Меня подсадили всей компанией, я ухватился за чугунные пики и с огромным трудом вполз на стену и примостился на ней в позе орла. Зонт действительно лежал неподалеку от стены, но достать до него с двухметрового забора я, конечно, не мог. Единственная длинная вещь, которую нашли мои двоюродно-троюродные братья и сестры, был сачок для ловли креветок с длиннющей, как следующее слово, двухсполовинойметровой ручкой. Они протянули сачок мне, и я попытался зацепить зонт. Но удержать за конец ручки сачок мне не хватало сил, а до зонта не хватало нескольких сантиметров. Я переместился на другую сторону чугунных пик, взялся за одну из них левой рукой и, упершись ногами, свесился вниз. Зацепив зонт сеткой сачка, я потянул его вверх, но он зацепился за виноград и не хотел вылезать из куста. Держаться и держать было тяжело, ладошки потели. Я дернул посильнее. Зонт не поддавался. Я дернул изо всех сил и оказался лежащим между кустами винограда на чужом участке. Завывал ветер, начинался дождь, а я был один, и некому мне было помочь. Забраться на забор самому нечего было и думать. Конец света. Выход был один – через калитку Схватив в одну руку сложенный зонт, а в другую сачок, я повернулся туда, где, как я думал, должен находиться путь к спасению. Но там находилось другое. То, о чем я забыл, и то, что так страшно лаяло, когда мы проходили мимо этого дома. Если оно и было менее страшным, чем собака из «Огнива», то только чуть-чуть. Огромная лохматая непривязанная псина удивленно подняла голову и уставилась на меня. Я замер, и меня затошнило от страха. Но удивление псины продолжалось всего секунду. Она вскочила и с ужасным лаем бросилась на меня. Никогда еще до этого я не бегал так быстро. Ужас был в том, что я не понимал, куда я бегу, и не знал, где выход. Меня спасло какое-то строение, у стенки которого была пирамидка из старого кирпича. Взлетев по кирпичам вверх, на крышу будочки, я толкнул ручкой сачка стопку кирпичей, и они рассыпались перед огромной беснующейся псиной. Я был спасен. Я стоял… Да. Опять. Это место преследовало меня. Я стоял на крыше туалета. Грянул гром. Хлынул дождь. Сверкала молния. Я открыл зонт. Мне было страшно, одиноко и мокро. Таким меня и увидел вернувшийся домой сосед. На крыше туалета, с зонтом в одной руке и огромным сачком в другой. Оттащив собаку, он предложил мне спуститься вниз и спросил, что я ловлю сачком для креветок на его сортире. В ответ я заплакал и попросил отпустить меня домой, сказав, что ничего не ловлю и больше никогда не буду. Наверное, сложно представить, что пухлый семилетний пацан замышляет что-то страшное, даже если в его руках огромный сачок. Сосед отпустил меня. Но с тех пор я старался не попадаться ему на глаза. Очень стеснялся своих туалетных слез. Ну а с братьями и сестрами все было круто. Для них я придумал другую историю. Без туалета, но с собакой. В этой истории я был находчивым и смелым. И доказательство было налицо. Я принес зонт. А родители так ничего и не узнали.

Время морским приливом смывало дни, и приходила пора отправляться в обратный путь… Мы двигались на север, домой, по пути обрастая цветными корзинами, забитыми недозрелыми фруктами. Потом зелеными помидорами, каменными персиками и грушами будут заняты все темные места нашей квартиры и ее нашкафные пространства.

Я обожал возвращаться домой из отпуска… Вся квартира, наша с братом комната казались какими-то немножко другими, отвыкшими от нас… А бабушка… бабушка светилась счастьем и радовалась моим ракушкам так, как будто я привез ей лекарство от больных коленей и от старости…

Август набирал силу, и, как и все северные жители, мои родители стремились урвать каждый солнечный выходной, чтобы провести его на природе. В одну из таких суббот мне и представился случай отомстить дяде Грише за мое унижение на папином дне рождения. Тем более состав компании был абсолютно тем же. И вот на трех машинах – мы на нашем белоснежном «Москвиче-412», дядя Витя с семьей, не помню на чем, но тоже на не менее приличном транспорте, и дядя Гриша на служебном «козле» – отправились на живописный берег Ладоги. Надо сказать, что был дядя Гриша начальником, и «козел» у него был начальнической машиной, чистенькой, ухоженной, наполненной всякими примочками и финтифлюшками типа бахромы по верхнему краю ветрового стекла и стеклянных набалдашников для рычагов переключения передач с цветочками внутри. А еще дядя Гриша был мужчиной добрым и позволял мне сидя в кабине своего выключенного автомобиля крутить руль, издавая ртом звуки, как мне казалось, похожие на рев мотора… Ну да ладно, не мучая вас долгой предысторией, расскажу, как я нехорошо поступил с доверчивым дядей Гришей.

Когда вся веселая компания приняла положенный под уху напиток, а дети увлеклись игрой в прятки, я, обойдя полянку стороной, тихонько забрался в машину, стоявшую под деревьями, и снял ее с ручника. Хорошо иметь папу, который иногда дает тебе порулить «Москвичом», сидя у него на коленях, и рассказывает, что в машине для чего и как работает. «Козел» оказался легким на подъем (точнее, на спуск) и легко покатился вниз по склону, который заканчивался, как вы, наверное, уже догадались, прямо в самом большом в Европе Ладожском озере. Я же выскочил из машины и тем же кружным путем примчался на другую сторону поляны, где мои сверстники продолжали играть в прятки. Первым процесс движения транспортного средства заметил мой папа. Пролив ложку горячей ухи себе на грудь, он издал неопределенный звук, который ничего не сказал остальным участникам пикника, но все же заставил их обернуться в сторону папиного ошалелого взгляда. Потом был короткий и бесполезный забег троих взрослых мужчин, который закончился по грудь в воде, рядом с безвременно утопшим «козлом». Естественно, что на всеобщий шум я прибежал с противоположной происшествию стороны, чем обеспечил себе полное и неопровержимое алиби. Домой ехали на двух машинах. Было очень тесно, мне пришлось сидеть на коленях у непривычно серьезного дяди Гриши, и я даже подумал о том, что лучше, наверное, было просто принести в его машину на лопате кусок муравейника. Но дело было сделано, моя честь восстановлена, а «козел» все-таки был машиной служебной, и когда в следующие выходные дядя Гриша приехал к нам в гости на своей «Волге», с души моей упал небольшой, но все же неприятный камень. Это, пожалуй, было последнее достойное упоминания большое дело моей дошкольной жизни. Близился первый звонок…

Глава 4

Выход в свет

Это был знаменательный день. Начинался новый этап жизни. Отрезок бытия длиной в десять лет, который на вечерах выпускников называется «Школьные годы чудесные».

Надев новенький, подчеркивающий все циркульные линии моей фигуры школьный костюмчик и водрузив на плечи пахнущий свежим кожзаменителем зеленый ранец с божьей коровкой, я с мамой и папой отправился навстречу среднему образованию с букетом красных гладиолусов и желанием впитать в себя все новое и неизвестное.

Первый звонок прошел радостно и быстро, потому что лил дождь, и, наскоро поцеловав растроганных родителей, я отправился в свой 1-й «Б» знакомиться с людьми, которые должны были стать моими спутниками на ближайшие восемь – десять лет. Первый урок я не помню. А вот первую перемену помню хорошо. На ней я познакомился с Димой Титоренко. Вернее, он познакомился со мной. Я как раз убирал тетрадь в ранец, когда он тихонько подошел сзади и пнул меня по моей упитанной попе. «Привет, жирный», – были его первые слова. С этого дня он именно так здоровался со мной каждый день на протяжении примерно семи лет. Причем пендель тоже входил в обязательную программу приветствия. Но в тот момент это было ново и непривычно. Раньше к моим ягодицам прикасалась только ладонь отца, да и то достаточно редко. А самое обидное, что я слышал по поводу своей фигуры, – беззлобное «пончик».

Физический и моральный ущерб, нанесенный мне, был так внезапен и силен, что я на некоторое время оцепенел. Димон был ребенком нетерпеливым, поэтому тут же продолжил процедуру знакомства. «Чего не здороваешься?» – приветливо спросил он и стукнул меня по голове моим первым учебником. Тут я очнулся. Я был мальчиком миролюбивым, никогда не дрался и не умел этого делать, поэтому просто в него плюнул. Дима долго бил меня кулаками, топтал мой портфель и плевался, пока не израсходовал всю слюну. Мое поражение было полным и бесповоротным. На этом мои «школьные годы чудесные» закончились, и началась тяжелая каждодневная борьба. С собой, с окружающим миром и с Димой Титоренко. Борьбу эту, конечно, никто не замечал, потому что она была тихой и незаметной. Иногда маленькие гейзеры моего негодования пробивались на поверхность, и я бывал бит. Но это закаляло мой характер. Я научился скрывать обиду и злость. И прощать я тоже научился. Тех, кто обижал меня случайно или за компанию. Но таких, как Дима Титоренко, я прощать не собирался. Я просто ждал. Ждал и закручивал в себе пружину. Ждать пришлось долго, но об этом позже. А пока мне нужен был способ избежать физического и морального насилия. Выход был один – учиться лучше всех. Авторитет всезнайки и умение решать самые сложные домашние задания спасали меня от ежедневных унижений. Правда, делать домашние задания для Димы Титоренко уже само по себе было унижением, но не шло ни в какое сравнение с публичными подзатыльниками и прозвищем «Жирная Люба» (от фамилии Любашевский).

Природная мягкость и родительское воспитание не позволяли мне вымещать мои обиды на более слабых (хотя вряд ли такие были), а также на кошках, собаках и птицах. Но какой-то выход для моих эмоций должен был быть. Я же должен был компенсировать все минусы, хоть на какой-нибудь плюс. И этот выход нашелся. Я знаю, что многие дети проходят возрастную клептоманию. Я ее тоже прошел. Воровал я дерзко и все подряд. В гардеробе школы, в гостях у друзей, в карманах папы, мамы и брата, на работе у мамы… У мамы на работе женщины скидывались мелочью, чтобы купить что-нибудь к чаю, а я, возвращаясь домой из школы, часто заходил на мамину работу. Мне нравились полированные столы, счеты, калькуляторы, большой таинственный сейф и кабинет директора, стены которого были обиты пластиковыми вкладышами из конфетных коробок (от этого в кабинете всегда пахло шоколадом). Странно сейчас звучит, а тогда в великой стране эти конфетные штуки на стенках были модным дизайном. Еще потолок уделывали картонными подкладками для яиц. Потому что в великой стране ничего не было в магазинах. Отвлекся.

Так вот, однажды я зашел к маме как раз в обеденный перерыв, когда в конторе никого не было, кроме женщины, которая дежурила в пункте проката, принадлежащем маминому ведомству. Я вошел в кабинет и увидел на столе ровненькую стопочку серебристых двадцатикопеечных монет… Дальше ничего объяснять не нужно. Зайдя в соседний магазин промтоваров, я купил какие-то цепочки в отделе бижутерии, из которых сделал впоследствии очередной клад, а в кулинарии штук пять свежих сочников, которые умял, пока шел домой, чтобы не объяснять, откуда я взял на них деньги. Вечером мама, посадив меня рядом с собой, спросила, заходил ли я к ней на работу. Отрицать это было глупо – меня видели. Я кивнул головой. Тогда мама задала мне следующий вопрос: «Сынок, а ты ничего не брал со стола в кабинете?» – «Нет, мамочка, а что случилось?» – невинно ответил я, заглядывая в добрые мамины глаза… «Честное слово, сынок?» – «Честное слово, мамочка»… На этом разговор был окончен… Но это все предыстория, которая была необходима, чтобы вы поняли, что хотя меня и не поймали ни разу, а, как говорится: «Не пойман – не вор», – репутация моя была подмочена, и через некоторое время родители перестали оставлять в карманах мелочь, а меня – в пустых рабочих кабинетах.

Ну а теперь – главное. Пик моей воровской карьеры пришелся на зимние каникулы. Папа, а папа у меня врач, после покупки нашей первой машины, а она появилась в семье раньше меня (как вы помните, это был снежно-белый «Москвич-412»), копил на «Жигули». И, наконец, время пришло. Точнее, очередь подошла. Накопить было мало, надо было ждать, пока тольяттинский завод сделает именно твою машину. И вот этот момент пришел. Папа снял со сберкнижки огромную по тем временам сумму – восемь тысяч двести рублей и, разделив на восемь стопочек, положил в шкаф, который закрыл на ключ. Это было вечером. Я не видел, что папа положил в шкаф, но я видел, что шкаф был заперт на ключ, чего обычно не делалось. Любопытство мое было раскалено до предела, когда я увидел, что папа положил ключ в карман пиджака, в котором и ушел утром на работу. Благо папина работа была рядом, а я был мальчиком с хорошей фантазией. Вернувшись из школы, я позвонил папе на работу и сказал, что хочу прийти к нему порисовать. Я делал так часто, когда мне было скучно дома одному. В больнице меня все знали, к тому же папа был заведующим отделением, и кто же ему запретит. Через десять минут я был у него, а через полчаса, выждав, когда папа выйдет в белом халате из кабинета, я добрался до папиного пиджака, висевшего на стуле, а следовательно, и до ключа. Посидев еще минут пятнадцать для конспирации, я сказал папе, что уже пойду домой. Времени было немного. В любой момент из школы мог вернуться старший брат. Бегом вернувшись домой, я ринулся к шкафу, открыл заветную дверцу и… остановился, как громом пораженный. Такого количества денег я не видел никогда. Восемь толстеньких стопок новеньких, пахнущих наклейками купюр (вы, кстати, обращали внимание, что новые деньги пахнут переводными картинками?) лежали на верхней полке, перетянутые черными медицинскими резинками. Справедливо рассудив, что если из каждой стопки взять по чуть-чуть, то будет совсем незаметно, я быстро изъял неведомую мне сумму из семейных сбережений. Оставить такое богатство без присмотра я не мог, а ключ надо было вернуть. Оставалось одно – взять с собой. Но куда спрятать такую добычу? Где самое надежное место? Правильно! Запихав купюры в колготки, я закрыл шкаф, оделся и вновь отправился к папе на работу.

Папа сидел за столом и заполнял историю чьей-то болезни. Войдя в кабинет, я сообщил папе, что тоже хочу быть врачом, что мне опять скучно одному дома, что я его люблю и можно посижу у него в кабинете и еще порисую. Отказать ребенку после таких слов, как вы понимаете, практически невозможно. Я остался рисовать в кабинете папы. Вернуть ключ в карман было уже просто делом техники. Я рисовал до самого окончания рабочего дня и вернулся домой вместе с папой. После ужина папа и мама собрали папу в путь за новым автомобилем, а потом папа решил еще раз пересчитать все нажитое непосильным трудом. И тут он с ужасом обнаружил, что не хватает почти двух тысяч. Папа мой человек умный, поэтому не стал кричать, а тихонько вышел с мамой на кухню. Потом они позвали брата Шуру. Я надел латы и опустил забрало, приготовившись к страшному штурму, но все оказалось совсем не так, как я ожидал. Минут через пять в комнату вошел брат и тихонько сел рядом. Далее я просто перескажу наш короткий диалог.

Шура: Олег, ты деньги взял?

Я: Какие деньги?

Шура: Ну, ты же знаешь…

Я: Ничего я не брал.

Шура: Я же твой брат! Ты что, со мной не поделишься?

Я (послепаузы): …поделюсь.

Шура: Значит, ты взял?

Я: Ага.

Шура: А где спрятал?

Я: Не скажу.

Шура: Мне?! Брату родному не скажешь?! Эх ты…

Я: Ладно, скажу. В колготках.

Шура: В каких?

Я: Вот в этих.

И над квартирой взвился Шурин крик: «Па-а-апа, они у него в колготках-ках!!!»

Затем была очень короткая погоня. Так как путь к туалету мне был отрезан изначально, я рванул в другую сторону. Другая сторона кончалась в родительской спальне. Под кроватью. Оттуда меня и выволок папа за одетые в золотые колготки конечности. Из колготок меня буквально вытряхнули. А вместе со мной вытряхнулись и новенькие, но уже изрядно помятые советские дензнаки. Наказание было страшным: мне объявили бойкот. Все. Даже бабушка Рива. Я рыдал, просил прощения, клялся, что больше не буду, отдал стыренную несколько дней назад мелочь – ничего не помогло. Семья была непреклонна. Лежа в постели и глотая слезы отвергнутого раскаяния, я решил отомстить брату за его вероломство. И вот когда квартира погрузилась в сон и двигался только снег, пролетающий мимо уличного фонаря, стоявшего прямо напротив окна детской, я знаете что сделал? Не понимаю, как в голову семилетнего ребенка могла прийти эта мысль, но именно это я и сделал. Я взял свой школьный пластилин и выложил его из коробки на батарею. Весь. Когда пластилин нагрелся и стал мягким и липким, как жвачка, я взял эту разноцветную массу и… приклеил шевелюру спящего старшего брата к деревянной спинке кровати. А потом лег спать с чувством выполненного долга и полного морального удовлетворения. Проснулся я под утро от истошного Шуриного крика. Братик захотел в туалет, но не смог встать с кровати. А вы бы не заорали на его месте? Пластилин за ночь застыл и намертво влип в черные шелковые кудри моего брата, прочно соединив их со спинкой кровати. Брата выбрили наголо, сначала, конечно, отрезав ножницами от спинки. Мне продлили бойкот, запретили гулять, ходить в гости, в кино и смотреть телевизор. Короче, меня арестовали. Но брату, естественно, было этого мало. Ему нужна была морально-физическая компенсация ущерба. Ведь все ровесники, которые его встречали, спрашивали одно и то же: «Что? Вши?» – и с опаской отодвигались подальше. А он не мог им признаться, что его так уделал младший брат. Уж лучше вши…

Итак, теперь он жаждал добраться до меня. На следующий день, а следующим днем была суббота, на завтрак подавалось мое любимое лакомство – яйца всмятку. Я только недавно стал есть это изысканное блюдо самостоятельно, без помощи мамы. Так вот, не успел я снять с верхушечки яйца скорлупу, как проходящий мимо Шура выхватил желанное лакомство из моих рук и расплющил его о мою голову. Истекая желтком, я понял, что это война и следующий ход мой. Я вынашивал план мести до понедельника. И выносил.

В понедельник, вернувшись из школы, я спрятал свои вещи, как будто меня нет дома, и залез под письменный стол. Где-то через час пришел брат. Минут двадцать он обедал, а потом сел за письменный стол делать уроки. Я подождал еще минут десять и укусил его за ногу.

Сейчас я понимаю, что это было слишком жестоко. Что человек мог остаться заикой на всю жизнь, но тогда… Эффект превзошел все мои ожидания. Шура издал звук гибнущего поросенка, прямо из положения «сидя» запрыгнул на стол и попытался залезть на стену, разодрав когтями плакат с изображением Марадоны. Я же, выскочив из-за стола, прокричал что-то типа: «Предатель, это тебе за деньги и яйцо!» Брат потерял самоконтроль и, схватив железную модель истребителя ЯК-40, кинулся ко мне с признаками ярко выраженной агрессии. Как вы понимаете, я уже был взрослым и догадывался, что дверь туалета не спасает от возмездия. Поэтому в чем был, в том и рванул из квартиры в подъезд, из подъезда на улицу, а там куда понесли ноги. Напомню вам, что на дворе стояла суровая карельская зима (до глобального потепления еще оставалось лет двадцать), а я был в колготках и фланелевой рубашонке. Брат бежал за мной, наверное, уже просто хотел остановить и вернуть домой, но у страха глаза велики, и я мчался, пока не оторвался от него на безопасное расстояние. То есть пока он не потерял меня из виду. Оглядевшись, я понял, что нахожусь километрах в полутора от дома, рядом с будкой железнодорожного переезда и что у меня сейчас отвалятся ноги, потому что, как вы поняли, бежал я без обуви, в одних колготках. Возле будки копошились женщины в оранжевых жилетах из разряда тех русских женщин, что не только коня на скаку, но и поезд на переезде легко остановят. Они помахивали ломами и лопатами и обсуждали превосходство ядерного потенциала Советского Союза над аналогичными запасами американцев. Увидев синего ребенка, они всполошились и, забыв про боеголовки, потащили меня в будку. Раздели, растерли, укутали в какие-то теплущие платки и свитеры и стали отпаивать чаем с вареньем. Когда мои зубы перестали выбивать на чашке ирландские танцы, одна из спасительниц спросила, кто я и что здесь делаю в таком виде.

Я ответил коротко и просто: «Я Олег Любашевский. Меня дома бьют». Через двадцать минут за мной приехал папа. Ох как досталось брату… Я выиграл войну. Но радости не было. Было жалко брата, который схлопотал благодаря моим военным хитростям, а я ведь его люблю.

Он меня, несмотря ни на что, – тоже. Когда я ходил в подготовительную группу детсада, брат на мое семилетие написал мне стихи, которые я и привожу в завершение этой главы полностью и без купюр:

У меня есть брат Олег,

Он – хороший человек!

Возрастом Олег – семь лет.

Ходит в садик он давно,

Любят в садике его.

Там ребята вместе спят,

А потом идут гулять.

Там играют и рисуют

Целый, целый, целый день!

Лучше садика, поверьте,

Не найдете вы нигде!!!

Глава без номера

Короткая и самая страшная

У нас был кот Тимофей. Настоящий дворянин. В смысле, беспородный здоровый котяра в серую полоску. Мы с братом очень любили тырить таблетки валерианы и веселиться, глядя, как пьяный кот бродит по квартире, врезаясь в косяки и мебель, орет песни и пускает веселые слюни. А еще он был страшно игручий. Стоило кому-то начать тихонько выглядывать из-за угла, Тимка тут же начинал охоту, а разыгравшись, долго не мог успокоиться, носился по всей квартире, взлетая до потолка по ковру, висевшему на стене, прижимал уши, сверкал глазами и считал своей добычей всякого, кто не был папой. Короче, становился страшен.

Иногда, когда было уже поздно, а Тимофей не мог успокоиться, его изолировали в коридоре, чтобы он не мешал нам засыпать. В один из таких вечеров через неплотно закрытую дверь наш домашний хищник пробрался в детскую. Я уже безмятежно спал. Моя кровать стояла изголовьем к письменному столу, откуда и прыгнул на меня кот Тимофей. Прыгнул и попал задней лапой мне прямо в глаз. Ох, как я орал! Прибежали перепуганные папа с мамой. И пока мама меня успокаивала, а брат старался задушить свой смех подушкой, разгневанный папа пытался отыскать кота. Тщетно. Видимо, Тимофей испугался гораздо больше меня.

Ласковые руки мамы быстро прогнали кошмар, родители вернулись в спальню, а мне не спалось. Я лежал и рассматривал тень оконной рамы на потолке, которая мне что-то напоминала. Почему-то вспомнил кладбище, которое мы проезжали, когда ездили на пикники. Потом подумал о мамином папе – дедушке Ушере, могилу которого мы навещали в Крыжополе на еврейском кладбище. «Как странно, – подумал я, – дедушка Ушер под землей, а бабушка Рива, его жена, здесь, с нами… Как странно…»

И вдруг понял, что мои папа и мама умрут. В мыслях не было слов «когда-нибудь» или «в старости». Только одно: мама и папа умрут. Время исчезло. Смерть в первый раз показалась моему разуму. Как будто заглянула на мгновение, случайно в окно, пролетая мимо. Я захотел закрыть глаза, но не смог. Захотел вздохнуть, но не смог. Не смог пошевелить рукой или ногой, отвернуться от почему-то ставшей страшной тени на потолке. На меня навалился ужас. И я закричал.

Предыдущий мой крик, видимо, был просто нежным выдохом по сравнению с тем, что услышали мои родные сейчас. Брат заорал с перепугу вместе со мной, родители врубили свет и бросились ко мне, соседи застучали по батарее, а я, вытаращив глаза, вцепился в папу и маму и продолжал орать.

«Что, опять кот?!» – папа сердито притопнул голой ногой, выглядывавшей из полосатых синих трусов, и совсем уже было собрался изловить Тимофея. Из последних сил, понимая, что Тимофею не сносить головы, я захлопнул рот и выдавил из себя: «Нет, он ни в чем не виноват…» – «Что случилось? Что-то приснилось?» – пыталась добиться ответа мама. И тут я замолчал. Почему-то я знал, что если я расскажу про то, что они умрут, – это точно сбудется. Это было так страшно, что я готов был молчать всю жизнь. Убедившись, что я, хоть и успокоился, ничего им не расскажу, папа и мама пожелали мне спокойной ночи и ушли в спальню. Но я был уверен, что их нельзя оставлять без присмотра. Я вскочил и, пробежав по страшной, темной комнате, юркнул в родительскую кровать, забившись посередке. «Я сегодня тут. Ладно?» – «Спи», – сказал папа, а мама поцеловала меня в макушку.

Мои родители спали, а я лежал с открытыми глазами, держал их за руки и охранял от смерти. Пока я не сплю – ничего не случится.

Когда утром мама разбудила меня в детский сад, я подпрыгнул как ужаленный – я уснул! Уснул! Но, елки-палки, вот же мама! И вот папа!

Родители не могли понять, отчего я с утра обрушился на них с объятиями и поцелуями. А я просто благодарил их за то, что они живы.

Как жаль, что я часто забывал делать это потом.

А как же я примирился со смертью? Да никак. Я просто о ней забыл.

До поры до времени.

Глава 5

В которой я узнал, что я – еврей

Шло время, я взрослел и к третьему классу все так же не мог дать сдачи Диме Титоренко, зато был лучшим учеником, командиром октябрятской звездочки и сыграл выпускную программу музыкальной школы, до которой мне полагалось расти еще четыре года. За это меня возили в столицу и снимали в какой-то передаче, где мне пророчили будущее великого пианиста. Три А мной гордился и лично приходил к нам домой настраивать пианино. Я очень любил эти вечера. Потому что потом все садились за стол, и Анатолий Александрович рассказывал о своей молодости и о том, как хорошо быть студентом консерватории. Кажется, он по-настоящему верил в меня и мое музыкальное будущее.

Мое музыкальное будущее было еще далеко, а вот моя политическая карьера уже начала складываться. Я был одним из самых заслуженных октябрят школы и поэтому вошел в число избранных, коим первым предстояло повязать на шею красный шелковый галстук – символ единения коммунистической партии и всех прогрессивных детей в возрасте от десяти до четырнадцати лет.

Это случилось весной. Дождливым апрельским днем нас вывезли на двенадцатый километр загородной дороги к местам боевой славы времен Великой Отечественной войны. С нами ехало знамя пионерской дружины, классная руководительница Вера Георгиевна, три барабанщика, два горниста и пять лучших комсомольцев из седьмого «Б» (нашего шефского класса). Вступление в ряды Всесоюзной пионерской организации было назначено на 15.00, но передвижная радиоточка запаздывала, а, как говорится, какой праздник без хорошей песни. В ожидании прибытия музыки на колесах мы занялись исследованием близлежащих территорий. Минут через сорок, к прибытию радиомашины, мы, промочив ноги в заросшей камышами мелкой речушке и до полусмерти напугав восторженными криками местного бобра, выстроились в нестройную шеренгу под голос то ли Кобзона, то ли Магомаева, с трудом пробивающийся сквозь скрежет и шипение громкоговорителей на крыше машины.

«И Ле-нин таакой молодой!» – разлетелось над притихшим лесом… Чеканяще-чавкающим шагом, разбрызгивая грязь, знаменосцы пронесли слегка намокшее алое полотнище. Барабанщики отбили марш, горнисты протрубили, и мы дрожащими от волнения голосами начали: «Вступая в ряды пионерской организации, торжественно клянусь…» Потом нежные девичьи руки комсомолки из шефского класса завязали под моим вторым подбородком знаменитый пионерский узел, и я заплакал. Не от удушья в прямом и переносном смысле. От торжественности момента, от осознания того, что теперь я – пионер и от гордости за свою великую страну, за пионера-героя Володю Дубинина, имя которого носила пионерская дружина нашей школы. Я плакал, а рядом плакала от радости моя одноклассница Таня Сапожникова.

Таня была самой маленькой в нашем классе и всегда стояла на физкультуре в конце строя, поэтому я, который первые четыре года был самым высоким в классе, во время бега по периметру спортзала всегда оказывался за ее спиной. Я помню ее тонкую-тонкую шею и светлые косички, прыгающие на плечах от бега. Еще у нее на щеке была родинка. Я не видел ее, когда бежал за ней по спортзалу, но очень хорошо представлял себе и родинку, и губы, и серые глаза. Вот так я и бегал за ней до седьмого класса. Не по спортзалу, конечно. Бегал – в смысле сох. Нравилась она мне. До пятого класса я только смотрел, в пятом – несколько раз дернул ее за косу и забросил на шкаф портфель. В седьмом позвал в кино. Она не пошла.

Когда Таня стала взрослой, она удалила со щеки родинку. А зря.

На следующий день состоялось собрание первых восьми членов нашего пионерского отряда, и я был выбран его командиром. Командир отряда – это звучало гордо, но вызывало зависть, а следовательно, и отрицательные эмоции у Димы Титоренко. Так что я выполнял торжественную пионерскую клятву «Жить, учиться и бороться…»: чтобы жить – учился и боролся, как завещал великий Ленин. Я даже попытался перебороть природный пацифизм, пошел во Дворец пионеров и записался в секцию бокса. Меня хватило на три занятия, потому что на третье занятие в секцию пришел Дима Титоренко. И, конечно, по всем известному закону подлости нас, как двух новичков, поставили в пару. Он сразу разбил мне нос. После этого мне расхотелось заниматься боксом, и я пошел в кружок мягкой игрушки. Мне там нравилось. Там занимались только девочки, и никто меня не бил. Правда, это дело тоже пришлось бросить, потому что весть о моем новом увлечении быстро разлетелась по школе и к моему прозвищу «Жирная Люба» прибавилось еще «Плюшевая Люба». Несмотря на все невзгоды и репрессии, мой растущий и кипящий мозг алкал знаний, и я перебывал практически во всех кружках пионерского дворца. Мастерскую мягкой игрушки я сменил на кружок юннатов, откуда ушел, потому что зимой нужно было ходить на лыжах в лес и изучать следы животных, а я, как всегда, отставал, меня дразнили, лыжи ломались…

Вообще, лыжи вызывали у меня противоречивые чувства. С одной стороны, они принадлежали к миру спорта, а значит, неизбежно влекли за собой мои проигрыши и позор. Но с другой стороны, каждую субботу всей семьей мы ходили гулять на лыжах в зимний лес, и это одно из лучших воспоминаний в моей жизни. Во время этих прогулок не нужно было, выжимая из себя последние силы, изображать бегущего лыжника и стараться прийти к финишу, не сильно отстав от девочек. На семейных прогулках никто не засекал время, а дужка лыжного крепления не отскакивала в момент старта и не улетала куда-то в сугроб так безнадежно, что, когда я окоченевшими пальцами наконец-то вставлял ее на место, мои одноклассники были уже километрах в двух. Потом класс ждал, когда я дотащусь до финиша, потому что физрук не заканчивал урок без общего построения. И чем дальше улетала дужка крепления на старте, тем больше ненависти доставалось мне на финише.

По субботам все было не так. Мы все вместе с братом, мамой и папой завтракали моими любимыми яйцами всмятку, одевались в несколько слоев спортивной одежды и шерстяных носков и, сопровождаемые громким стуком подошв тяжелых лыжных ботинок, выходили на улицу. Каждый нес свои лыжи. Можно было идти рядом по пустым тротуарам. Город еще спал, на улицах никого не было, и выпавший ночью снег блестел на солнце так радостно, что казалось, что на свете кроме радости-то ничего и нет. До лыжни было недалеко, и через двадцать минут, спокойно застегнув лыжные крепления, мы входили в алмазный мир зимнего карельского леса. Мы никуда не торопились. Дышали, смотрели и иногда разговаривали, останавливаясь на передышки или увидев белку, наблюдавшую за нами с высокой ветки столетней заснеженной елки. Еще, когда нам встречались следы зайцев, лисы или другой некрупной живности, папа авторитетно рассказывал, почему заяц бегает петлями, а лиса – нет, кто и как шелушит шишки, сколько спят ежики и медведи. На этом месте мама просила его остановиться, потому что слушать про медведей в карельском лесу она не любила.

Потом были кружок рисования, фотокружок, авиамодельный, туристический, военно-патриотический и даже одно занятие в секции картинга. Вернее, не одно занятие, а одна попытка. Оказалось, что мне в карте тесно. В общем, к пятому классу я перепробовал все занятия, названия которых можно было написать в тетрадке-анкете (знаете, такие были у всех уважающих себя школьниц) напротив графы «твое хобби». Лишь одно мое хобби оставалось неизменным – музыка. Не знаю уж почему… Наверное, потому, что пианино было моим самым надежным другом. Пианино и пес Бимка – болонка с ушами спаниеля и глазами грустного человека. Бимка, как и я, был пацифистом. Не выносил насилия и реагировал на него истерическим лаем. Брат тоже очень любил Бимку, поэтому если я видел, что Шура выносит пса из комнаты и закрывает дверь, то понимал – сейчас будут бить. А выносил мой братик пса, как вы понимаете, довольно часто, потому что вместе с нами взрослели и наши конфликты.

Я становился все изобретательнее, а мои стратегические и тактические ходы все тоньше. К примеру, когда на магнитофоне стояла бобина с последним альбомом каких-нибудь модных хитов, которые брат с неимоверным трудом доставал у каких-то меломанов, я спичкой прижимал магнитную головку магнитофона, отвечающую за запись, к пленке, а когда брат своей рукой включал магнитофон – хиты стирались. Шура не понимал, в чем дело, а я потом потихоньку убирал спичку, и все…

Но наши конфликты были конфликтами братьев, которые разрешались, и через пять минут мы уже сидели за настольным хоккеем или щекотали друг другу пятки. Да-да. Мы любили полежать перед телевизором на диване валетом, просматривая фильм про какого-нибудь капитана Немо и щекоча друг другу пятки… Эдакие вот сибариты… Иногда, правда, и тут возникали конфликты из-за качества взаимооказываемых услуг. В общем, текла обычная детская жизнь, если не считать постоянного прессинга со стороны Димы Титоренко и проблем с подтягиванием на турнике во время уроков физкультуры. Ввиду своего недетского веса я не мог даже чуть-чуть приблизить свой подбородок к заветной перекладине. Зато я хорошо плавал. Не потому, что я был той самой субстанцией, которая не тонет, а по причине ежегодного пребывания на Черном море. Так что уроки физкультуры в бассейне я не пропускал никогда. Они были моим звездным часом. После команды «Старт!» я смело бросался навстречу бездне школьного пятнадцатиметрового лягушатника, и, пока мои северные одноклассники пытались дотащить свои рахитичные тела до противоположного бортика, я уже возвращался обратно, бороздя просторы бассейна пухлыми загорелыми руками.

В общем, жизнь была понятна и шла своим чередом… Хотя нет, было одно происшествие, которое на некоторое время осталось вопросом в моей детской голове.

Однажды, когда я гулял с Бимкой, ко мне подошел сосед по двору (взрослый подвыпивший дяденька) и, ухмыляясь, спросил: «А ты знаешь, что ты еврей?» Я ответил: «Нет, а кто это?» Дяденька засмеялся и со словами «Еще узнаешь…» ушел. Я вернулся домой и сел с бабушкой пить чай. Я очень любил пить чай с бабушкой Ривой, потому что мы болтали с ней обо всякой всячине, и она разговаривала со мной как со взрослым. И вот, когда мы сели пить чай, и бабушка опустила в свою кружку коржик (у нее не было зубов, и она размачивала коржики в чае)… Кстати, я всегда повторял за ней и до сих пор обожаю пить чай, закусывая размоченным молочным коржиком. Так вот, бабушка принялась размачивать коржик, а я задал интересующий меня вопрос: «Бабушка, я еврей?» Рука бабушки Ривы замерла, и она, по-прежнему глядя в чашку, ответила: «Да…» – «А кто это?» – спросил я. Бабушкин коржик отломился и стал медленно превращаться в кашицу, пропитанную чаем. Она подняла на меня глаза и тихим бабушкиным голосом рассказала о великом народе, об исходе из Египта, о Моисее, о каких-то чудесах… Я мало что понял и ничего не запомнил… Хотя нет, неправда. Именно тогда я запомнил одно: евреи – великий народ, который много терпел… Вспомнив про Диму Титоренко, я подумал, что я и вправду еврей.

Я пил чай, а бабушка грустно смотрела на меня. Сейчас я понимаю то, что она поняла тогда: взрослый мир первый раз нарушил границы моего детства. Пока еще незаметно для меня, но неотвратимо взрослая жизнь начала разрушать радужную оболочку незнания, которая делает такими счастливыми и мудрыми детские сердца. Детство будет со мной еще много лет, оно будет сопротивляться и отказываться уходить, но именно тогда на мое детство было совершено первое нападение. Чем оно помешало взрослому человеку? Не знаю… Но не дай мне бог когда-нибудь разрушить чье-то детство…

Глава 6

Братская любовь

Когда мне было двенадцать лет, произошло событие, заставившее меня переосмыслить отношение к старшему брату. Это не значит, что я стал беспрекословно его слушаться или наши братские ссоры возникали намного реже. Совсем нет… Но мое уважение к нему поднялось на новый уровень. Мой брат подрался из-за меня. Не то чтобы раньше он за меня не заступался… Просто это было как-то само собой разумеющееся и было связано с моими ровесниками. Однако по порядку.

В нашем дворе, как и во всех дворах мира, был страшно популярен футбол.

Здесь я сделаю отступление и немного расскажу о нашем дворе. Надо сказать, что двор у нас был удивительно дружным, и периодически мы устраивали чемпионаты по спортивным и настольным играм. Шахматы, футбол, настольный хоккей, смешная игра с магнитной машинкой «За рулем»… Битвы были нешуточные и с настоящими призами. Однажды, например, у наших соседей – братьев Катенышевых проходил чемпионат по настольному хоккею, и их мама Эмма Эдуардовна испекла огромный пирог, на котором красовались клюшка и шайба… Не знаю уж, как дядя Юра (папа братьев, на территории которых проходили соревнования) выдержал целое воскресенье, наполненное детскими криками и ссорами из-за спорных голов, но, пробегая из комнаты Жени и Саши в туалет, мы старались не попадаться ему на глаза, уж больно у него было суровое лицо… Теперь, когда я вырос, я понимаю, что у дяди Юры было просто такое суровое мужественное лицо. Но тогда его высокий рост и твердый голос приводили меня в трепет. Так вот, как вы поняли, были мы детьми азартными и любили спортивные игры. Я особенно любил настольные, так как они не требовали атлетического телосложения и применения физической силы. Но не мог же я стоять в стороне, когда всем двором играли в футбол…

И в стороне я не стоял. Я стоял на воротах. Всегда. Потому что полевой игрок из меня был никакой – ни догнать, ни убежать, ни тем более попасть мячом в ворота… А сами ворота (за счет своих размеров) я защищал неплохо.

Итак, шли последние минуты решающего матча между нашими дворовыми командами. Капитаном нашей команды был Максим, хороший парень, старше меня года на четыре и соответственно младше брата где-то на год. И вот на последней, решающей минуте матча нападающий противников вошел в нашу штрафную площадку, вышел со мной один на один… Трибуны взревели, болельщики единой волной вскочили со своих мест… (Конечно, никто не ревел и не вскакивал, это я для того, чтобы вы почувствовали накал момента, а накал был именно таким.) Наш капитан Максим как пуля приближался к противнику, чтобы защитить ворота и меня… Время словно замедлилось… Спаситель Максим был все ближе к противнику, а нога противника все ближе к мячу. Нога оказалась быстрее и Максима, и моего неуклюжего прыжка, и мяч влетел в ворота одновременно с финальным свистком арбитра. О боже! Каким это было разочарованием для всей нашей команды и, конечно, для капитана…

Все остальное произошло за считаные секунды. С воплем отчаяния Максим развернулся вокруг своей оси со скоростью юлы и, не в силах сдержать кинетическую энергию, набранную во время последнего рывка к своим воротам, нанес сокрушительный удар… нет, не по мячу. А по моей заднице. Это было очень больно. Пока я плакал в пыли, события продолжали стремительно развиваться. Мой брат подскочил к Максиму и нанес не менее сильный удар по его заднице. Максим развернулся, и сражение перешло на верхний уровень. Челюсть – нос, ухо – губа, живот – глаз и так далее. В общем, футбольная схватка плавно перешла в гладиаторский бой. Вся дворовая компания окружила богатырей плотным кольцом и разделилась на два лагеря. Одни болели за Шуру, другие за Максима. Все это длилось буквально минуты три, но когда взрослые прохожие остановили драку, одежда на бойцах уже весела лохмотьями, а их носы и губы были разбиты.

Через полчаса Максим и Шура помирились и с увлечением обсуждали прошедшую на ринге встречу. А я… Я сказал брату спасибо, а еще сказал родителям, что это я виноват в том, что вся одежда брата не подлежит восстановлению, потому что он защищал меня. Первый раз в жизни я взял вину на себя, а не наоборот. Папа даже похвалил брата. А я понял, что рядом есть человек, который готов на все ради меня. И что я люблю этого человека. Это – мой брат.

На следующее утро я проснулся с новой и неожиданной для себя мыслью, что хочу сделать что-то очень хорошее для любимого старшего брата. Желание было так нестерпимо, что я тихонько, чтобы не разбудить домочадцев, вылез из кровати и отправился на кухню к холодильнику, возле которого всегда хорошо думалось. Пока я поедал холодную рисовую кашу на молоке, меня посетила муза. Я вспомнил про старый велосипед брата, стоящий в подвале, и про то, что Шура давно просил у родителей новый велосипед. Решение пришло мгновенно. Я понял, что пока брат спит, я должен сделать из старого велосипеда новый! Как? Что за глупый вопрос! Да просто покрасить!!! Быстро одевшись и взяв в секретном, как думали родители, месте ключи от подвала, я тихо выскользнул из дома и бросился вниз по лестнице. У меня был час, ну максимум полтора до того, как проснется моя семья.

Первое препятствие не заставило себя ждать – в подвале не было света. Но, как говорилось в популярном в те счастливые годы киножурнале «Хочу все знать», мы не привыкли отступать… Я тут же метнулся домой, нашел свечку и вернулся в подвал. Велосипед был в моих руках. Теперь нужно было найти краску. Свеча давала тусклый неровный свет, но мне хватило его, чтобы до основания разворотить папин склад и в самом низу найти металлическую банку с краской. Прочитать ее название не представлялось возможным, потому что этикетка еще сто лет назад была утеряна. С неимоверным трудом, разодрав все руки отверткой, я наконец добрался до желанной жидкости. Обмакнув найденную неподалеку кисть в краску, я поднес ее к слабому источнику освещения и, к радости своей, обнаружил, что цвет краски зеленый! Согласитесь, что новый зеленый велосипед – это совсем неплохо…

Я принялся за работу. Да, было довольно неудобно красить велосипед огромной малярной кистью десять сантиметров в диаметре. Но ведь препятствия только усиливают стремление добраться до цели. К тому же у меня не было времени искать другую кисть. Первая остановка в работе случилась, когда краска попала на спицы. Сначала я попробовал ее оттереть. Не получилось. И тогда я принял достойное настоящего художника решение. Я решил, что спицы тоже будут зелеными. И работа опять закипела. Второй раз работа застопорилась из-за сиденья. Но ведь зеленое сиденье ничем не хуже коричневого, да? И работа пошла без сбоев.

Как и подобает настоящему творцу, я потерял счет времени, поэтому крики папы и брата с улицы стали для меня полной неожиданностью. Естественно, что когда моя семья проснулась и не обнаружила дома младшего наследника, мужская ее часть отправилась на поиски пропавшего. Услышав зов предков, я решил, что сейчас самое время сделать брату приятное, и, с трудом подняв теперь уже совершенно новый велосипед, вышел из подвала на поверхность планеты.

Увидев меня и велосипед, папа и брат оцепенели. Трудно передать на бумаге то, что предстало их взору, но я попытаюсь.

Во-первых, зеленая при свете свечи краска на самом деле оказалась ярко-салатовой, знаете, таким цветом раньше красили туалеты.

Во-вторых, вследствие того, что краски я не жалел, по всему велосипеду образовалась своеобразная бахрома из застывших салатовых соплей.

В-третьих, я сам, да и моя одежда были тоже практически полностью перекрашены в салатовый цвет.

Радостно улыбаясь, я подкатил велосипед к брату и с сияющими глазами произнес простую искреннюю, заранее придуманную фразу: «Это тебе!» В ответ я услышал одно слово. И это было не «спасибо»… Какое – не скажу. Неудобно. Для меня как для художника это был настоящий провал…

Вообще, двенадцать лет были для меня возрастом неудач и кризиса. Я взрослел, толстел и все больше ощущал свою физическую неполноценность. Мои сверстники начинали дружить с девчонками, дрались, играли в футбол, а я играл на пианино, гулял с Бимкой и вздыхал по своей однокласснице Танечке Сапожниковой. Я шел по двору с нотной папкой в музыкальную школу, а мои сверстники в это время играли в войнушку деревянными винтовками, заряженными пульками из алюминиевой проволоки. Я хотел вместе с ними скакать по сараям и взрывать бомбочки из серебрянки; я хотел быть правой рукой Зорро, а вместо этого сидел за пианино, разучивая «левую руку» великого Баха или гениального Моцарта. И, в конце концов, я стал делать то, что я хотел. Я отправлялся в музыкальную школу, но уже в подъезде превращался в простого пацана – прятал нотную папку за радиатор отопления и вытаскивал оттуда деревянную винтовку. Попросту говоря, я прогуливал занятия, а потом приходил в «музыкалку» и говорил, что болел. Поначалу мне, как лучшему ученику и надежде школы, верили, но в конце концов все вышло наружу.

Ох какие скандалы были дома. Папа и мама, естественно, не могли допустить, чтобы их гениальный маленький пианист бросил занятия музыкой, когда до окончания музыкальной школы оставалось всего полтора года. Они по очереди провожали меня до дверей класса, уговаривали, объясняли, ругали – не помогало ничего. Я уже закусил удила. Как вы догадываетесь, к этому времени мой характер уже был достаточно закален в постоянной борьбе с Димой Титоренко, и терпения у меня было – хоть отбавляй. Короче, я был упрямым как баран. Не помогли даже уговоры Три А. Я бросил музыкальную школу Идиот и тупица. Сейчас я это понимаю. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы тогда я послушал взрослых? Может, я стал бы настоящим большим пианистом?..

Теперь уже поздно об этом думать. Я бросил школу. После полугодовой борьбы у родителей опустились руки, и я стал свободным человеком. Мне не надо было четыре раза в неделю ходить по городу с нотной папкой и каждый день просиживать по два-три часа за фортепьяно. Что я приобрел взамен? Массу свободного времени, которое проводил, ползая по сараям, ловя в болоте маленьких рыб «колюх», воруя в кулинарии пирожные и пытаясь догнать и перегнать в хулиганстве своих ровесников. Догнать никого не получилось. И в переносном, и в прямом смысле. А вот меня догоняли все. Например, когда мы подсматривали за голыми тетеньками в бане и нас видел сторож, все убегали, а меня ловили. Когда тырили пирожные из окна кулинарии, все успевали спрятаться и сожрать пирожные, пока я врал тетенькам-кондитершам, что я хороший мальчик, здесь просто гуляю и вообще ни при чем. И примерами такими я мог бы исписать десятки страниц.

Но самым большим стрессом в том богатом на разочарование году был другой случай.

Я уговорил папу взять меня с собой на охоту на глухаря. А вы знаете правило охоты на глухаря? Когда глухарь токует, он почти не слышит, и можно подойти к нему очень-очень близко. Но когда он замолкает, охотник должен замереть и не издавать ни малейшего шума. Так вот, папа, я и еще двое охотников – папиных приятелей пробирались к токовищу мелкими перебежками, периодически замирая в самых неудобных позах. Глухари были где-то совсем рядом… Кто же первый увидит птицу в густой хвое? Кому достанется первая добыча – нам с папой или чужим дяденькам? И вот, когда все охотники замерли в последний, видимо, перед выстрелом раз, а глухарь перестал токовать и внимательно прислушивался к окружающей лесной тишине, я, неожиданно даже для самого себя, от волнения громко пукнул. Понял ли глухарь, что обязан мне жизнью, я не знаю. Знаю только, что они все тут же улетели… Да и не до глухарей мне тогда было. Видимо, вид мой был настолько жалким, что папа просто посмотрел на меня грустным взглядом и сказал:

«Домой поехали». На ближайшие два года охотничий сезон для меня был закрыт. Но не это главное… Главное, что я тогда разочаровал папу.

В общем, жизнь подкидывала мне один комплекс за другим, ну а я безуспешно пытался найти выход из этого кошмарного лабиринта. Но где-то в моей взрослеющей голове уже зарождалась мысль, которую в свое время так четко сформулировал Александр Македонский: «Если узел нельзя развязать, его надо разрубить».

Глава 7

Подвиг

Очередное лето принесло в наш северный край долгожданные каникулы, удивительно желтые одуванчики, пронзительно синее небо и купание в Ладоге, нагретой щедрым солнцем градусов аж до девятнадцати. А еще новые приключения и первое осознанное чувство к девушке…

Но все по порядку.

Отработав на пришкольном участке положенную трудовую повинность (иногда только за себя, а чаще еще и за Диму Титоренко, который всеми силами старался попасть со мной в одну смену), я, отряхнув с себя прах рабовладельческого строя, мчался в подвал за велосипедом. Надо сказать, что велосипед летом был, пожалуй, самым важным и необходимым атрибутом питкярантских подростков. Как конь у мушкетера. Ну а если говорить конкретно обо мне, то как у Портоса. У меня велосипед – был! Это было моим великим счастьем и моим великим позором. Счастьем потому, что у меня была возможность участвовать с нашей дворовой мушкетерской ротой в загородных прогулках (счастьем, несмотря на то что, когда мои друзья, весело крутя педали, въезжали на горки, я, спрыгнув с велосипеда, пыхтя и обливаясь потом, катил его к заветной вершине). А так как Карелия, как мы знаем из курса школьной географии, всегда была холмистой равниной, эти прогулки превращались для меня в настоящий марш-бросок. И тем не менее это было счастьем. Теперь о позоре…

Да-да. Это был тот самый велосипед, который я покрасил в подарок своему братцу. Шура тогда от подарка наотрез отказался, а папа сказал, что нет худа без добра. Что теперь не надо покупать мне велосипед. Что я уже сделал себе лучший подарок своими руками. То есть брату купили новый велик «Аист», а мне просто опустили седло на стареньком «Орленке», чтобы я смог дотянуться пухлыми ножками до салатовых педалей.

Я как сейчас помню свой первый заезд на этом нежно-зеленом чудовище. Дело в том, что я не умел тормозить. В том смысле, что крутить педали вперед у меня получалось, а вот назад – ну никак. В этот день мама принесла мне из ателье новые вельветовые брючки. Вообще, мне почти всю одежду либо шили в ателье, либо укорачивали там же. Дело в том, что в магазине было невозможно купить одежду с таким соответствием обычного детского роста и необычной недетской ширины. Так вот, выпросив у мамы поносить на улицу эти новые брючки (очень аккуратно и всего на полчасика), я решил обновить не только новые вельветки, но и старый велосипед. Было страшно. Но, сказав себе: «Один раз вокруг дома!» – я оттолкнулся ногой от бордюра и медленно двинулся навстречу своей судьбе.

Надо сказать, что на первом этаже нашего дома находился ресторан. Вход в него располагался на противоположной от подъездов стороне. И там, возле входа в это единственное тогда в Питкяранте злачное место, летом всегда торговали квасом из бочки.

Вот к чему я все это вам рассказываю. Благополучно объехав одну сторону дома и вывернув из-за его торца, я увидел длиннющую очередь с бидончиками и трехлитровыми банками, которая, извиваясь хищной анакондой, пересекала тротуар, по коему я и двигался, оценивая сложившуюся ситуацию и стремительно приближаясь к невинным, ничего не подозревавшим любителям кваса. Расстояние сокращалось с катастрофической скоростью, руки мои, как всегда в подобных ситуациях, резко вспотели и намертво влипли в руль моего педального коня. Настолько влипли, что я не мог пошевелить пальцем, чтобы дернуть за рычажок велосипедного звонка. Когда до первой жертвы оставалось метра три, я, осознав неминуемое, истошно завопил «Би-бииииип», безуспешно попытался провернуть педали назад и, закрыв глаза, врезался в толпу. Испуганные питкярантцы шарахнулись в стороны, разбрызгивая квас и роняя на асфальт банки и друг друга. Я же, протаранив толпу, открыл глаза и в ту же секунду взлетел. Тут не было никакого чуда. И взлетел я ненадолго. Только для того, чтобы перелететь капот белой «Волги», колесо которой с разбегу поцеловал мой салатовый болид. Я открыл глаза, взлетел, снова зажмурился и приземлился по другую сторону автомобиля, подняв небольшое, но эффектное облачко сухой летней грязи. Воздев над головой окровавленные ладони, я, шатаясь, встал с негостеприимной земли и, глотая слезы боли и унижения, сдался на милость толпы. Толпа оказалась милостивой. Видимо, вид у меня действительно был до предела жалкий… Забыл сказать – мои новые брючки были украшены дырочками сантиметров по пятнадцать на обеих коленках. Жалостливая продавщица кваса омыла мои кровоточащие раны водой, а водитель «Волги» даже довел мой велосипед до подъезда.

Когда мама, еле сдерживая праведный гнев, дрожащим голосом сказала, что я больше не буду носить эти брюки, потому что не заслужил, я подумал, что это не страшное наказание, потому что носить уже особо и нечего. После того как я был разукрашен зеленкой в цвет моего велосипеда, мама брюки спрятала. Чтобы папа не узнал. Мама меня берегла. И папу тоже.

Но это все к слову. Просто чтоб вы знали, как нелегко мне давалась наука верховой езды. Речь пойдет о другом. Помните, я говорил о первом чувстве? Так вот! В то лето к нам во двор приехали две девушки. Две сестры. Лена и Эля. Им было лет по четырнадцать – пятнадцать, совсем взрослые, года на три старше меня. В том возрасте – громадная разница, как вы понимаете.

В общем, все парни нашего двора, независимо от возраста, влюбились. Половина любила Лену, а половина – Элю. Я любил Лену. Ну, любовью тогда это не называлось… Просто, когда я ее видел, я густо краснел, не мог говорить, мне делалось жарко и смотрел я только в сторону. А хотелось – только на нее. Вот.

Весь двор боролся за их внимание. Старшие тырили для них цветы, а мы – конфеты из магазинов. Каждый день мы на велосипедах, словно конный отряд, отправлялись за четыре километра от города, в деревеньку, осчастливленную присутствием в ней наших королев, отдыхавших там на даче. Каждый день я отставал от своих стройных друзей и приезжал минут через пятнадцать. Представляете картину: все уже сидят кружочком на пригорочке под сосной и играют в карты. Во главе заседающих – Лена и Эля, обложенные, словно кумиры, цветами и конфетами, рядом с ними фавориты из наших старших братьев, ну а потом, как и положено, по убыванию в возрасте, то есть замыкают круг мои ровесники. И вот когда все уже играли в карты, разогнавшись заранее, чтобы хватило сил въехать в горку, из-за холмика появлялся я. И когда до заветной вершины оставалось каких-то жалких два метра, Лена поднимала глаза и улыбалась мне. И так каждый день. Конечно, она наверняка делала это случайно… Но эффект был катастрофический. Схема реакции моего организма была неизменной (вы уже в курсе): меня бросало в жар, потели ладони, руки прилипали к рулю и, что самое страшное, – немели ноги. И все это за секунду. Как результат, мой велосипед останавливался в метре от финиша, а потом я под общий смех, не в силах затормозить или просто слезть с коня, скатывался задним ходом обратно под горку. А ведь хотелось быть героем – дʼАртаньяном, капитаном Бладом или, на худой конец, Чингачгуком. Хотелось сидеть рядом с Ней, слушать Ее смех и смотреть, как летнее солнце путается в Ее каштановых волосах.

Короче, нужно было совершить подвиг. Что-нибудь выдающееся. Перебирая ночами все возможные способы стать героем, я с отчаянием понимал, что моих сил не хватит ни на один из известных человечеству подвигов. Решение пришло неожиданно. Земляника! Лена очень любила землянику. Просто обожала ее. А я обожал Лену. Идея была проста и гениальна! Очень много земляники! Это действительно подвиг! Собрать руками пять литров маленьких алых, пахнущих летом вкуснющих ягодок и не съесть ни одной. Все ради нее.

Решение было принято, и утром, стащив из кладовки пятилитровую пластмассовую банку, я отправился в поход. И это был еще один подвиг. Дело в том, что городок наш существовал благодаря целлюлозно-бумажному заводу, который и по сей день коптит воздух Питкяранты, порой удивляя приезжих неожиданными запахами, ассоциирующимися отнюдь не с «голубыми глазами озер». Так вот, этот завод располагался на острове, который соединялся с материком длинным пешеходноавтожелезнодорожным мостом, и меж детей города ходили слухи, что на заводском острове есть удивительные земляничные поляны. Слухи подтверждались тем, что родители, работающие на заводе, периодически приносили с работы плошки, полные спелой земляники. Естественно, остров был закрытой зоной, попасть на него можно было только через проходные на мосту. Ноу меня был план. Надев белую рубашку и пионерский галстук и с трудом запихав банку и тетрадь в линейку в свой старый ранец, я смело отправился к проходной ЦБЗ «Питкяранта».

Перед самыми каникулами нас с классом водили на экскурсию по этому самому заводу. Главным пунктом экскурсии был музей истории предприятия, в котором работал древний-древний дедушка, одетый в древний-древний коричневый костюм-тройку и галстук с ленинским горошком. Он сам был как экспонат музея. Может быть, не самый эффектный, зато говорящий. Примерно за час мы узнали о том, как родился, вырос и расцвел наш целлюлозный гигант, а вместе с ним и дедушка-экскурсовод. Вероятно, наша классная руководительница, увидев, что объем информации для нас критичен, остановила дедушку где-то на середине истории, но пообещала ему, что пятый «Б» класс напишет сочинение на тему экскурсии. Дедушка, которого звали Петр Сидорович, загорелся этой идеей и, чтобы мотивировать нас к творчеству, пообещал, что лучшее сочинение он обязательно поместит в музей. К великому нашему счастью, начались каникулы, и классная не успела выполнить своего обещания.

Как только случилось озарение, я вскочил с кровати и, схватив чистую тетрадь и ручку, бросился на кухню. Это был первый в моей жизни акт сознательного творчества. Все было как и положено: ночь, фонарь за окном, настольная лампа, бросающая на стены фантастические тени… Примерно к пяти утра передо мной лежало готовое лучшее сочинение пятого «Б» класса. Название его было таким: «Настоящее дело». Оно действительно было вне конкуренции. Ведь других-то не было. Но, честное слово, писал я от души! Видимо, мои чувства к Лене сублимировались в отношение к заводу и Петру Сидоровичу. Даже сейчас я помню наизусть кусочек из этого сочинения. Вот он:

«Я смотрю на Петра Сидоровича и думаю о том, какой он прекрасный человек. Сколько пользы он принес родному заводу. Думаю о том, что в колосках на великом гербе нашей Родины есть и его зернышко, а в кумаче, который укрывает эти колосья, есть и его ниточка!»

Блин. Мне было тогда 12 лет.

Итак, вооруженный «лучшим сочинением», пионерским галстуком и природным актерским мастерством, к 8.30 утра я смело подошел к проходной и, растянув рот в ослепительной (как мне казалось) улыбке, заявил, что иду в музей и несу лучшее сочинение. Скучающая на проходной тетя позвонила Петру Сидоровичу и доложила, что пришел ученик 5-го «Б» с сочинением. Уже через две минуты искрящийся энтузиазмом дедушка заполнял на проходной пропуск, а еще через три уже зачитывался моим произведением, сидя за музейным столом, таким же древним, как сам музей и его смотритель.

Как вы понимаете, после того, что прочел о себе в сочинении Петр Сидорович, у него не могло возникнуть ни малейших сомнений, что это сочинение – лучшее. Смахнув скупую слезу, он потрепал меня по голове и сказал, что я очень хороший мальчик. После этого отпер ключом одну из стеклянных музейных витрин и, открыв тетрадь на странице, где было написано о зернышке и ниточке, бережно, как драгоценность, положил ее на полку рядом с каким-то пожелтевшим документом. Так я первый раз плюнул в вечность… Попал в историю. По крайней мере, в историю целлюлозно-бумажного завода «Питкяранта». Возможно, мое сочинение и сейчас пылится в музейной витрине рядом с пожелтевшим разрешением горсовета от 1947 года на строительство собственного заводского свинарника.

Тем не менее цель была достигнута. Дедушка Петя, как он велел теперь мне его называть, подписал мой пропуск и, угостив компотом с булочкой в заводской столовой, что явилось бонусом за «лучшее сочинение», отправил меня к проходной. Как только фигура Петра Сидоровича скрылась за поворотом, я изменил вектор движения и, делая вид, что очень занят, устремился в другую сторону. Миновав нереально огромную заводскую трубу и попутно ужаснувшись ее высотой, я достиг границ заводской территории. Найти брешь в заборе, окружавшем завод, было только делом времени. И вот я оказался за границей. В местах, где не ступала нога обычного подростка. Я уже чувствовал себя как минимум индейцем, вышедшим на тропу войны. Уверяю вас, я почти все знал об индейцах, поскольку к этому времени мной были не раз прочитаны все великие романы Фенимора Купера. Чингачгук, Ункас и Зверобой были моими друзьями и наставниками. Я определенно был могиканином. И был уверен, что если копнуть родословную Димы Титоренко, то выяснится, что он вероломный гурон. Ощущение таинственности, страха и чувство гордости смешивались в странный коктейль, который заставлял меня, пригнувшись, чтобы случайно не заметили, грациозно, как мне казалось, скользить по лесной тропинке, внимательно оглядываясь, и в то же время представлять, как красиво и мужественно я выгляжу со стороны. Шаг за шагом я углублялся в лесную чащу острова и все чаще обнаруживал возле тропинки брызги спелой земляники. Примерно километра через два тропинка вывела меня на каменистую лужайку, и я обомлел. Лужайка была не привычного сочно-зеленого цвета, а… Она вся была в красную крапинку. ДА! ДА! ДА! ДА! Она была усыпана спелой земляникой! Упав на колени, я принялся собирать драгоценные дары северного лета… Боже, как мне хотелось съесть хотя бы одну ягоду!!! Но я же дал себе слово – все только для Нее!

Обойдя три земляничные лужайки, часа за четыре я наполнил пятилитровую банку и, истекая слюной, но не позволив себе даже прикоснуться к добыче, пустился в обратный путь, предвкушая эффект, который произведет на Лену мой подарок и тем более мой рассказ о том, как и какой я совершил подвиг. Вновь проникнув на территорию завода через уже знакомую брешь, я мелкими перебежками двинулся в сторону проходной. Оббегая невероятных, как я уже говорил, размеров заводскую трубу, я внезапно натолкнулся на писающего на эту самую трубу мальчика. Мы оба вскрикнули, и мальчик, так и не застегнув штаны, резко обернулся. Мои ладони вспотели и стиснули ранец с банкой, а ноги онемели и подкосились. Это был Дима Титоренко.

Именно сегодня Дима, как и я, прогулял «пришкольный участок». Именно сегодня он уговорил отца взять его с собой на работу. Именно в это время Димочка улизнул от бдительного родительского ока и именно в эту минуту оказался у трубы и захотел и здесь пометить свою территорию.

Обрызгав мои кеды, Дима застегнул брюки и, произнеся обычное приветствие: «Ну, привет, жирный!» – сделал шаг в мою сторону. Я шарахнулся назад и глухо стукнулся затылком о каменную кладку, еще крепче прижав к себе портфель с бесценной ношей. Отступать было некуда. Позади была труба. Да и дело в общем-то тоже было – «труба». От хищных Диминых глазок не укрылся мой ранец, висящий на плече, и безнадежно красные от земляничного сока пальцы. «Что у тебя там, кабан? – спросил Димочка и коротко приказал: – Дай!» Мои губы беззвучно прошептали: «Нет», голова дрогнула в еле заметном отрицании, из глаз брызнули слезы, а тело попыталось диффузировать в каменную стенку и слиться с ней, притворившись барельефом. От такой моей неслыханной наглости Димины маленькие глазки сделались удивленно круглыми, и он молча отвесил мне пощечину, после чего повторил приказ. Безнадежность часто толкает нас на отчаянные поступки! А мое положение было безнадежно. Внезапно и страшно крикнув нехорошее слово «сука», я изо всех сил оттолкнул Диму, развернулся лицом к трубе и, подпрыгнув, ухватился за железную скобу в ее стене.

Если вы знаете, все трубы оснащены сверху лампочками, чтобы их не задели самолеты-вертолеты, и скобами, по которым поднимаются к лампочкам, чтобы содержать их в исправности.

Это был первый раз, когда я сумел самостоятельно подтянуться на перекладине. Я даже не заметил, как это сделал. Вот что значит любовь плюс страх и экстремальная ситуация. Моментально подтянувшись на первой скобе, я ухватился за вторую и стремительно полез вверх. Димочка, в первую секунду обалдев от фантастичности происходящего, во вторую уже ринулся за мной и, не отставая, взбирался по ржавым скобам. Я не думал, что труба когда-нибудь кончится. Подгоняемый животным страхом и громким дыханием Димы Титоренко, я просто убегал вверх. Кстати, высота трубы была ни много ни мало – 50 метров. Через некоторое время я обратил внимание, что не слышу снизу Диминого дыхания. Оказывается, Димочка, которого не подгонял снизу страх, в какой-то момент обнаружил себя на высоте метров пятнадцати и счел благоразумным прекратить погоню, рассудив, что, так как летать я не умею, он спокойно может подождать внизу. Поняв, что не слышу за спиной преследователя, я еще некоторое время по инерции лез вверх, постепенно замедляя движение, а потом остановился.

Остановился я на высоте метров тридцать. Это где-то этажей десять. Но я еще не знал об этом. Вообще, я думаю, что трубы как-то связаны с моей кармой. Помните водосточную трубу из детского сада? Вот-вот… Возвращаюсь к драматическим событиям того дня. Чтобы оценить обстановку, я медленно повернул голову и посмотрел вниз. Я висел на отвесной стене, на высоте десятого этажа, а вокруг расстилался остров, окруженный искрящейся в солнечных лучах Ладогой, за которой раскинулась по берегу утонувшая в зелени Питкяранта. Поистине, вид был великолепен. Но я ничего этого не увидел. Я увидел только пропасть под ногами и микроскопическую фигурку Димы у подножия трубы. Я думаю, вы уже догадались, что случилось дальше: руки вспотели и стиснули скобу, ноги онемели и ослабли, голова закружилась и… Чтобы не упасть, я отпустил ранец. Портфель с заветным кладом беззвучно и быстро преодолел все тридцать метров и шлепнулся к ногам еле успевшего отскочить Димы. Он поднял истекающую земляникой добычу, повернулся и молча ушел. Я остался один. Сыр выпал, с ним была плутовка такова…

Провисев на трубе еще минут десять, я понял, что не смогу преодолеть сковавший меня ступор. Я не в силах был не то что спуститься вниз, а даже пошевелить рукой или ногой. Противный холод внутри, тошнота и звездочки в глазах подсказывали мне, что ситуация становится критической и долго мне не продержаться. Собрав остаток сил, я закричал. Наверное, так кричат потерявшие надежду альпинисты… «Помогииииииитеееееееееее!!!! Кто-нибууууууууудь!!!!!!! Помогиииииитеееее!!!!!!» Больше я кричать не мог. Я висел над пропастью и тихо плакал, прощаясь со своей молодой, бестолковой жизнью и клянясь, что, если я спасусь, все будет не так. Что я буду самым послушным, дам Диме по морде, перестану есть кастрюлями рисовую кашу и не буду воровать мелочь…

Меня услышали. И увидели. Я представляю шок этих взрослых. Ребенок двенадцати лет в шортах, белой рубашке и пионерском галстуке, висящий на высоте тридцати метров…

Мне повезло, что у завода была собственная пожарная часть. Через пять минут подъехала пожарная машина, и два настоящих пожарных полезли ко мне, волоча на себе бухты веревок. Дальше все понятно. На меня надели обвязку, прицепили страховочными карабинами к веревкам и метр за метром опустили на землю, всю дорогу уговаривая не волноваться и не шевелиться. Ни того ни другого я и так уже делать не мог. Говорить я тоже не мог. Поэтому, сидя на земле в окружении взрослых, которые пытались добиться от меня объяснения, каким образом я попал на трубу, я просто молчал и плакал. Думал о Лене, о Диме, о папином ремне и о бесполезном подвиге. Хотели вызвать милицию. Спас меня Петр Сидорович. Дедушка Петя. Видимо, он и правда был очень уважаемым на заводе человеком. Пообещав, что разберется, дедушка взял меня за руку и медленно двинулся в сторону проходной. Уже переведя меня через мост (чтобы быть уверенным, что я ушел), Петр Сидорович коротко спросил: «А зачем на трубу-то?» – «Чтобы стать смелым», – соврал я. Дедушка Петя усмехнулся и обронил: «Для этого на трубу – не обязательно». – «Я больше не буду, – пообещал я. – Спасибо вам, дедушка Петя!»

Дедушка Петя сказал правду. На трубу – не обязательно…

Я так и не совершил для Лены подвиг. Не стал ее рыцарем. На следующий день на пришкольном участке получил отменных люлей от Димы Титоренко. Не поел земляники. Ничего хорошего.

Но одно воспоминание не давало мне покоя. Это то, что я сам подтянулся на скобе… Я не мог четко сформулировать мысль, но интуитивно понимал, что есть в этом событии что-то очень важное. То, что оправдывает весь этот день и наполняет его смыслом. Я понял, что есть что-то, что позволяет совершить даже невозможное. Нужно только не думать о невозможности желаемого и очень-очень этого хотеть. Оставалось только научиться делать такие чудеса без Димы Титоренко. Хотя надо сказать, что я сейчас благодарен ему за то, что он сам, не желая того, преподносил мне отличные уроки. Был, так сказать, моим личным тренером. Дима, если ты читаешь сейчас этот текст, поверь, эти мои слова абсолютно искренни! Спасибо тебе! Во мне не осталось ни капли обиды! Я желаю счастья тебе и твоей семье. Ты – часть моего детства. Детства прекрасного и безвозвратно ушедшего.

Глава 8

Позор

Летели дни и месяцы. Промчался год, снова прошло лето, за ним ушла осень и растаяла зима, а в моей личной жизни ничего не менялось. Бабушка Рива все реже выходила на улицу, в папиной шевелюре завелась седина, но тогда я, конечно, ничего этого не замечал. Мой старший брат уехал учиться в университет, и я стал единовластным хозяином детской. Теперь Шура был взрослым человеком, студентом медицинского факультета… Я им гордился. А когда он однажды приехал с гитарой и исполнил беспримерно популярную в то время «Гулять так гулять!» Розенбаума, его авторитет в моих глазах взлетел до небывалых высот. Мало того, он показал мне три первых фундаментальных для любого дворового гитариста аккорда: Первый, Второй и Третий «блатные». Тут к авторитету и братской любви прибавилось практически обожание великого сенсея…

Но брат приезжал ненадолго. Теперь самое интересное для него было в другом, чужом, маняще-загадочном городе. Моя же жизнь, по большому счету, протекала без изменений. Как и прежде, я был первым учеником в классе, руководил пионерским отрядом, как и раньше, не мог овладеть искусством подтягивания на перекладине и все так же страдал от истязаний Димы Титоренко. Мои сверстники постепенно превращались из пацанов в юношей, вытягивались, перегоняя в росте девчонок, я же вверх рос медленно, зато в стороны все быстрее и быстрее.

Весной мне стукнуло четырнадцать. В эту чудесную пору, когда сердце сладко щемит от запаха новорожденной листвы, а куколки превращаются в бабочек, я превратился из самого толстого пионера в самого толстого комсомольца.

Мероприятие было обставлено очень серьезно, экзамен на знание комсомольского устава принимали в райкоме КПСС, поэтому я, как истинно верующий в дело коммунистической партии и обладающий отличной памятью мальчик, просто выучил сей документ наизусть, чем потряс как опытных комсомольцев, так и стоявших рядом новобранцев. Экзамен был сдан блестяще, и вскоре после испытательного срока я стал обладателем красной комсомольской книжечки, которая легла в шкаф рядом с папиным партбилетом. В этом шкафу вообще всегда хранилось все самое дорогое.

Вручение прошло пафосно. В актовом зале школы в присутствии членов школьной комсомольской организации, делегатов райкомов комсомола и партии нам, нескольким счастливцам – выдающимся пионерам дружины им. В. Дубинина, прикололи комсомольские значки и вложили в руки заветные удостоверения. Финалом церемонии, как бы печатью на ее титульном листе был стандартный пендель, данный мне втихаря Димой Титоренко, которого не пустили в комсомол, но впустили в актовый зал. Но это, если быть честным, не испортило моего настроения, поскольку было вещью вполне обыденной.

Пендель был вещью вполне обыденной, в отличие от другого случая, который, без преувеличения, изменил мою жизнь. Даже сейчас мерзкий холодок начинает подниматься по спине при воспоминаниях о том дне…

Это случилось в спортивном зале. Но сначала предыстория. Как вы уже знаете, со спортом отношения у меня были сложные. Из спортивных дисциплин мне неплохо давались только шахматы и плавание. Спортзалы же и стадионы я просто на дух не переносил. Ведь бегал я медленнее, прыгал ниже, а метал ближе всех остальных, не говоря уже о самом страшном – о турнике… Один его вид вызывал у меня тошноту. Поэтому, когда дело подходило к зачетам или экзаменам по физкультуре, я тут же тяжело заболевал. И мало того, что пропускал уроки во время болезни, мне еще давали справку об освобождении недели на две. Так что все экзамены по «физре» проходили без моего, по уважительной, конечно, причине, присутствия, а в ведомость мне ставили четверку за то, что по остальным предметам я был лучшим. Учителя физкультуры, конечно, возражали, но разве попрешь против всего педсовета и победителя районных олимпиад по литературе, биологии, истории, геометрии и другим неспортивным предметам…

Так вот, надо же было такому случиться, что в понедельник я не пришел в школу. Мне лечили зуб. И как раз в этот день объявили, что завтра у всех седьмых классов состоится объединенный урок физкультуры, потому что комиссия будет принимать нормы ГТО. Кто уже по причине завидной своей молодости не в курсе, что означает данная аббревиатура, это – «Готов к труду и обороне». А я, конечно, был совсем не готов…

Сдавать нормы ГТО! Ужас! Я-то не знал, что меня ждет! И как ни в чем не бывало пришел в школу, уверенный, что сегодня обычный урок физкультуры. Войдя в раздевалку и увидев там переодевающихся учеников параллельных классов, я заподозрил неладное. «А что будет?» – спросил я у Вити из класса «А», который носил кличку Рахит из-за удивительной своей худобы, если даже не сказать дистрофии. Обычно я старался не подходить к нему близко, дабы разительный контраст наших форм не подчеркивал моего, мягко скажем, рубенсовского телосложения, но сейчас он мог развеять мои дурные предчувствия или, наоборот, подтвердить их. Получилось именно наоборот. Услышав зловещее сочетание букв Г Т О, я тут же включил заднюю передачу и, шаркнув сумкой по оштукатуренной стене, спиной дал ходу к двери из раздевалки. Выйти не получилось. Моя попа наткнулась на подошву ботинка, который, естественно, был на ноге, а нога, как вы уже догадались, принадлежала Димочке.

Вообще, на свете много Димочек, но в моих рассказах Димочка будет один. Этот эксклюзив на имя принадлежит только ему. Так что если имя Дима, то фамилия – Титоренко.

Изящно остановив реверс моего тела и вновь придав ему поступательное движение, Дима с ехидной улыбкой произнес: «Одевай форму, толстый, будем нормы ГТО сдавать». Дима, кстати, несмотря на то что курил лет с семи, мог подтянуться восемь раз. Последние два повторения, конечно, всегда сопровождались подергиванием и извиванием, но все равно не шли ни в какое сравнение с моим обычным результатом – ноль.

Надев синенький спортивный костюм и черные с красными мячиками кеды, конвоируемый Димой, как на Голгофу, вошел я в ненавистное, пугающее меня гулким мячиковым эхом и грозящее мне несчастьем помещение. Семьдесят моих сверстников – потенциальных свидетелей моего позора уже стояли, разделенные по классам. «Редкий гость», – прокомментировал мое появление учитель физкультуры и объявил пятиминутную разминку. Пять минут пролетели как пять секунд, и испытания начались. Не буду долго тянуть. Перейду сразу к кульминации. Когда подошла моя очередь доказывать свою готовность к труду и обороне путем подтягивания на турнике, ноги мои, как водится, ослабли, ладони вспотели, и заурчало в животе. Дима, дружески хлопнув меня по плечу, изрек на весь зал: «Давай, покажи класс!» – и радостно заржал, чем привлек внимание всех семидесяти экзаменуемых. Под взглядом своего поколения я подошел на ослабевших ногах к турнику и, после команды педагога, совершил неудачную попытку допрыгнуть до перекладины и ухватиться за нее руками. Схватив потными ладонями две пригоршни воздуха, я вернулся на поверхность планеты, так и не преодолев земного притяжения. Теперь заржал не только Дима. К нему присоединилось еще несколько голосов, разбив на мелкие осколки остатки моего достоинства и дробным эхом раскидав его по углам спортзала. Учитель физкультуры Владислав Сергеевич неожиданно подхватил меня под мягкие бочка и с возгласом «И ррррраз!» вскинул к турнику, как тяжелоатлет вскидывает штангу рекордного веса. Я рефлекторно вцепился в перекладину и застыл на ней, согнув сведенные судорогой руки в локтях и зацепившись за турник подбородком, а точнее, двумя подбородками. Секунд десять я оставался в таком положении. Первым не выдержал Дима. Неожиданно подскочив ко мне, он дернул меня за спортивки, обуреваемый желанием посмотреть, как я бессильно повисну, подобно сардельке, на ненавистном мне спортивном снаряде и, конечно, надеясь поржать над нелепым моим положением. Но эффект превзошел даже Димины зловредные ожидания. Я остался висеть в том же положении, а вот мои спортивки вместе с трусами моментально сползли до колен. В шоке от происходящего, я провисел в таком положении всего секунд пять, но этого хватило для того, чтобы всю экзаменуемую ораву подростков охватил приступ неудержимого хохота. Шлепнувшись на пол, еще не понимая всего масштаба катастрофы, натягивая спортивки, я бросился из зала в раздевалку. Суматошно натянув на опозоренные чресла штаны, я, словно пуля, ринулся вон, изо всех сил пнув по пути титоренковскую сумку Только задохнувшись от бега, на другом конце городка я остановился, и мое сбившееся дыхание постепенно перешло во всхлипы. Впрочем, я не заплакал. Что-то во мне случилось. Вдруг я осознал, что прежняя жизнь кончилась и в школу я больше не вернусь. Пока не смогу отомстить всем, кто сегодня смеялся, глядя на мой позор. Впрочем, всем – это громко сказано. Я думал только о Диме Титоренко.

Вечером, когда родители, поужинав, сели смотреть программу «Время», я вышел из своей комнаты, выключил телевизор и тихо сказал: «Пока не похудею – в школу больше не пойду. Заставите идти – повешусь».

«Как гром среди ясного неба». Есть такое выражение. Оно даже в малой степени не передает впечатления, которое произвели мои слова на родителей. Они оцепенели. Это дало мне возможность убраться восвояси. Не знаю, как проходило совещание между папой и мамой, но через полчаса они стали приходить ко мне поодиночке и вместе, пытаясь узнать, что же случилось. Я, конечно, не кололся и отвечал только одно: «Ни-че-го».

На следующий день в школу я не пошел. Мои лучшие на свете родители все правильно поняли. Не пошел я в свою школу и через день, и через месяц. Я снова перешагнул ее порог только через полгода.

Глава 9

Новая жизнь

Через три дня я уже лежал в больнице на комплексном обследовании, а через три недели ехал в вагоне поезда, уносившего меня прочь от Димы Титоренко, в далекий и незнакомый край снежных вершин и цветущих магнолий. В места, не раз описанные русскими романтиками… Железная дорога моей судьбы влекла меня на склоны Кавказских гор, в город Железноводск. Там, так далеко от привычной северной природы, от мамы и папы, от всех друзей и врагов, ждал меня детский санаторий «Светлячок», путевку в который правдами и неправдами раздобыл мой папа-врач и его столичные друзья-коллеги.

Это был первый раз, когда я ехал один так далеко и так надолго. Тетенька, которая везла в санаторий свою дочь и поэтому согласилась прихватить и меня, была не в счет. Во-первых, потому, что ей хватало своей дочери, чтобы реализовывать родительские инстинкты, а во-вторых, я производил впечатление послушного мальчика, и она думала, что я не способен на хулиганские поступки…

Ах, эти российские просторы! Кто только не писал о них! Сейчас все читающие и так вспомнили великие имена, по крайней мере два-три великих имени, поэтому упоминать всуе я их не буду. Лучше еще раз предамся восторгу по поводу расстилающихся перед взором путешественника лесов, полей и рек. Лежа на верхней полке и глядя в грязное от неумытости российской жизни окно вагона, мечтал я о своем будущем, далеком и близком. О стройной фигуре и битом Диме Титоренко, о подтягивании на пятерку и восторженных глазах Танечки Сапожниковой. И грезились мне на фоне русских равнин победы и успехи мои в самых разных областях человеческой жизни… Правда, через некоторое время, не в силах сопротивляться монотонности пейзажа и непрерывности телеграфных проводов, мозг мой начинал погружаться в сладкую дорожную дремоту и рисовал мне картинки совсем уж фантастические… ну… о которых не стоит рассказывать…

Проснувшись и вытерев с подушки сонную слюнку, я снова поворачивался к окну, и все повторялось. Серость путешествия была нарушена лишь раз, когда тетя с дочкой вышли прогуляться на большой станции, а в это время по вагону пошли немые продавцы книг, безделушек и календарей с сомнительными картинками. Помните, как это происходило? Немой человек заглядывал в купе и клал на полку стопку газет, книг и разной другой полиграфической дребедени. Так случилось и тогда. Перебирая календари с известными поп-звездами того времени (Вайкуле, «Арабески» и т. д.), я вдруг замер, пораженный глянцевым блеском двух полуголых девушек, сидящих на огромном черном мотоцикле… Они были столь невероятно полуголы и хороши, что я, пропихнув в желудок неожиданно появившийся в горле ком, ни секунды не сомневаясь, отсчитал какую-то нереально огромную за один лист фотобумаги формата А4 сумму и дрожащими от спешки руками спрятал сокровище в чемодан, под заботливо уложенные мамой рубашечки и трусики. Когда тетя с дочкой вернулись в вагон, я, как и прежде, лежал на своей верхней полке с закрытыми глазами. Так я стал обладателем уникального эротического шедевра, владение которым еще выйдет мне боком… Но это будет позже, а пока поезд приближал меня к заветной цели. Местность вокруг меняла свои приметы. Земле как будто надоело быть ровной, и она начала напрягать мускулы, вздувающиеся очертаниями холмов и предгорий. Проснувшись утром, я не узнал за окном свою Родину, а через пару часов ступил на перрон вокзала города Железноводска. Когда я уезжал, дома лежал снег, а здесь… Мир бурлил, выстреливая в небо фонтанами неизвестных мне цветущих деревьев, распространяя незнакомые, сладкие, горячие, манящие запахи, мелькал в глазах сотнями нерусских лиц и врывался в уши вкусными звуками южного акцента. После трех дней скучного пути мне казалось, что эти перемешанные словно в калейдоскопе краски и звуки хлынули внутрь меня и я вот-вот лопну от переполняющего меня щенячьего восторга.

В приемном покое санатория тетя сдала меня и мои больничные документы на попечение персонала и принялась прощаться с дочерью. Меня же раздели, измерили, взвесили и посмотрели содержимое моего чемодана. Это был опасный момент, но бог миловал, и их интерес ограничился лишь первым слоем моего белья. После всех необходимых процедур медсестра приемного покоя отвела меня в корпус желудочно-кишечного тракта, который, уж не знаю почему, назывался «Подорожник» и на полгода должен был стать моим домом. Там я получил санаторную карту с моей фамилией и место в шестиместной палате № 2, где уже ожидали начала лечения пять моих сверстников. Сейчас я вас с ними познакомлю.

Шура Земляникин из Подмосковья. Умница, очкарик, пианист, дистрофик.

Виталий Никифоров. Москвич. Сын большого начальника, стукач, собиратель монет, обладатель проблем с перистальтикой кишечника и куряга.

Виктор Белых – Днепропетровск. Симпатяга, солист хора, пятый ребенок в семье, гастритик с пониженной кислотностью.

Женя Иванов – Ленинград. Тихий, все время читающий Жюля Верна, удивительно конопатый и страдающий метеоризмом мальчик.

Руслан Ганиев из города Грозный. Ингуш, драчун с диагнозом дуоденит и, самое главное, женатый в свои четырнадцать лет, отец полугодовалого ребенка.

Толстым в этой компании был я один, но, как ни странно, ни в палате № 2, ни во всем санатории никто из детей ни разу мне на это не намекнул. Видимо, тут мой ненормальный вес воспринимался так же, как ненормальная кислотность или любая другая проблема со здоровьем.

Как вы понимаете, в житейских вопросах непререкаемым авторитетом с первых же минут стал Руслан. Почему? Я думаю, вам понятно. Ведь я, к примеру, еще даже ни разу не целовался, а Руслан уже… знал все… Мы, остальные жители палаты № 2, конечно, тщательно скрывали наш трепет и нашу вопиющую неопытность в ЭТИХ вопросах. Но Русик, конечно, чувствовал свое мужское превосходство и наслаждался им. В остальном же был он обычным пацаном, таким, какими и бывают пацаны в четырнадцать лет…

В общем, началась новая жизнь. Теперь я жил по четкому графику (как и все мы). Нарушить режим было невозможно: подъем, зарядка, водные процедуры, завтрак, уроки, полдник, лечебные процедуры, обед, сон, свободное время, чай, лечебные процедуры, ужин, свободное время, сон. И везде с собой санаторный дневник. И везде отмечаешься, что пришел и что ушел… Ни шагу в сторону. Теперь санаторий «Светлячок» отвечал за нас и наше здоровье перед родителями и Родиной. Тотальный контроль распространялся даже на сам процесс приема пищи. На этом я остановлюсь поподробней, поскольку супердейственная методика осуществления контроля за неукоснительным выполнением предписания диетологов оставила глубокую борозду на поле моей неокрепшей психики.

Итак, каждому ребенку, в зависимости от диагноза, диетологом был присвоен номер диетического стола. Приходя в столовую, мы отмечались у привратника и получали именной талон на прием пищи, где указывался номер диеты. Еду выдавали только по талонам. Ошибки и подтасовки исключались. Короче, через три дня я уже чуть не подвывал с голодухи. После кастрюль рисовой каши на молоке и сахаре, после маминых холодцов и бабушкиных жарких меня посадили на тушеную капусту и суп из шпината… И никаких коржиков. И тумбочки проверяли каждый день – ничего не спрятать!!! А рядом за столом сидели дистрофики и не могли справиться с мясными котлетками, ароматной поджаркой, фрикадельками, отбивными, тушеной курочкой…

На четвертый день за обедом, когда я, вымакав положенным мне кусочком хлеба капельки капустной подливы, собирал со скатерти крошки и старался не смотреть в соседние тарелки, Шура Земляникин, с трудом одолев полкотлеты, с надеждой спросил: «Доешь?» – и протянул мне тарелку с вожделенным продуктом. Слюна ударила мне в голову и, даже не ответив, я запихал полкотлеты в свою пасть. И тут началось. Такое ощущение, что сработала сигнализация и завыла сирена. Дело в том, что наша сестра-надзиратель (воспитательница) Анна Ивановна оказалась в это время за нашими спинами и стала свидетелем вопиющего нарушения режима питания. Не забыть бы сказать, что столовая была огромная и вмещала, я думаю, человек восемьсот, потому что весь санаторий мог в ней пообедать всего за час. А санаторий был немаленький. Одних жилых корпусов в нем было штук восемь. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, что все эти восемьсот человек разом перестали есть, потому что Анна Ивановна на предельной громкости (то есть в страшном крике) выдала примерно такой текст: «Ах ты скот! Жирная свинья! Подонок! Тебя родина лечит, тратит свои деньги, чтобы твоя жирная жопа похудела хоть чуть-чуть, а ты, сволочь толстая, жрешь чужую еду! Отбираешь у дистрофиков, ненасытный гад!..» и т. п.

Шура Земляникин попытался защитить меня, пропищав, что это он сам мне предложил, но, получив в ответ «А ты, тощий, не лезь лучше», тут же сник и замолчал. Остановил это Руслан. Его кавказский вспыльчивый характер не выдержал испытания молчанием, и он, вроде негромко, но так, что услышали все, сказал, не поднимая взгляд от тарелки: «Заткнись, дура». Анна Ивановна и правда заткнулась. Прямо заткнулась на полуслове. Повисла мертвая тишина, потом она сдавленно спросила: «Что ты сказал? – и, подойдя к Руслану, схватила его за локоть. – «А ну, встать!!!» Руслан, не шелохнувшись, но побелев от ярости лицом, произнес: «Убери руки, а то в морду дам» – и сжал в кулаке вилку. Анна Ивановна издала звук подстреленного ящера и бросилась вон из столовой. Хлопнула дверь, и над столовой снова повисла тишина. Но ненадолго. Двери распахнулись, и внутрь стремительно вошли двое мужчин, за которыми семенила Анна Ивановна. «Который?» – коротко спросили полицаи. «Этот», – указала надзирательница на моего друга, ведь, как вы понимаете, Руслан только что стал моим другом. Я робко тявкнул со своего места что-то вроде: «Не надо, он больше не будет», но мой писк был заглушён шумом короткой схватки. Руслан пытался зарезать их вилкой и искусать зубами, но силы были неравны, и скоро темные силы утащили витязя в тигровой шкуре прочь из столовой. «А ты еще получишь! – пообещала Анна Ивановна, недобро зыркнув в мою сторону, и эффектно резюмировала: – Обед окончен!»

Собравшись после процедур в палате, мы обнаружили, что Руслана нет. Самым страшным предположением было, что его отправили домой. Но вещи были на месте, поэтому эту мысль отмели сразу Наше заседание прервал сам герой, неожиданно возникший в дверном проеме со словами: «Они позвонили отцу. Я ей отомщу!» Дальнейший вечер прошел в увлекательных обсуждениях будущих актов возмездия. Палата номер два готовилась к военным действиям.

Как бы там ни было, психологическая атака Анны Ивановны сделала свое дело. Теперь я даже не помышлял о прикорме с чужой тарелки. Постепенно чувство голода стало блекнуть, и я начал… Да-да!!! Я начал худеть! Причем с каждым днем все быстрее и быстрее. Медицинские осмотры стали для меня любимым занятием, ведь, вставая на весы, я уже чувствовал себя практически Дюймовочкой. Пропорционально уменьшению моего веса увеличивалась моя уверенность в себе. А потом случилось событие, которое развернуло реку нашей санаторной жизни совсем в другое русло. Однажды Шурик Земляникин сел за старенькое пианино, которое прикрывало облупившуюся штукатурку на стене в холле нашего корпуса, и заиграл. Минут через пять все наши желудочно-кишечные девочки уже толпились вокруг инструмента, а точнее, вокруг Шурика и, умильно хлопая ресницами, просили его сыграть «что-нибудь еще». Шурик купался в теплом прибое девичьего обожания и выдавал на-гора все новые и новые «еще». Улучив момент между финалом предыдущего и началом следующего произведения, я как бы между прочим, но достаточно громко обронил: «Жалко, что гитары нет…» Тут же девичьи головки разом обернулись в мою сторону, а Шурик, великодушно делясь славой, ответил: «Да, сыграли бы вместе». – «А мы и на пианино вместе можем», – неожиданно даже для себя выдал я и первый раз после разрыва с музыкой сел за инструмент. Руки вспомнили, и Лунная соната Бетховена понесла нас с Шуриком в мир шоу-бизнеса. Два дня потребовалось, чтобы мы втроем, к нам еще присоединился Витя, который, как вы помните, был на родине солистом хора, подобрали и разучили десяток песен, популярных у девочек от двенадцати до шестнадцати. И вот мы уже давим на слезные педали женского населения корпуса «Подорожник», выпевая с характерным дворовым прононсом песни о жестоких рыбаках и несчастных дельфинах:

В океане средь могучих волн,

Где дельфины нежатся с пеленок,

Как-то раз попал в рыбацкий борт

Маленький, глазастый дельфиненок

А потом, изрезанный винтом,

Оставляя след кроваво-алый…

И так далее… Хотя далее уже было не обязательно. Девочки, а вместе с ними и случайно проходившие мимо санитарки уже не могли сдержать слез.

Через неделю слух о нашем трио разнесся по всему санаторию, и нас стали приглашать в гости в другие корпуса. Мы, как и подобает настоящим артистам, не разбрасывались концертами. Копили репертуар. А потом начали копить и деньги, собирая на гитару. Деньги собирали с друзей и слушателей, мотивируя тем, что гитара не нам, а останется в санатории. Прошел месяц нашей бурной лечебно-музыкальной жизни. У нас появилась гитара, поклонницы и вера в большое музыкальное будущее. А еще я похудел почти на пять килограммов и первый раз в жизни надел брючный ремень, потому что… потому что… ПОТОМУ ЧТО ШТАНЫ СТАЛИ МНЕ ВЕЛИКИ!!!!!!!!!

Через два месяца я уже щеголял в новых брюках. Старые стали мне не только восхитительно велики, но и неожиданно коротки. Я начал расти вверх! Не знаю уж, что так повлияло на обмен веществ моего юного организма – может, знаменитые кавказские минеральные воды, может, грязелечение, солнечные ванны и лечебная физкультура, а может, все вместе, но он словно с цепи сорвался. Я стремительно превращался из маленького четырнадцатилетнего толстячка в обыкновенного четырнадцатилетнего подростка. Занятия лечебной физкультурой уже не были для меня мучительной необходимостью. Теперь осознанное управление своим телом доставляло мне удовольствие. А однажды, когда еще никого не было в зале, я, волнуясь, как на первом свидании, хотя тогда я еще не знал, что это такое, подошел к турнику и неожиданно для себя подтянулся. Всего один раз. Но это была самая большая победа за всю мою четырнадцатилетнюю жизнь.

Глава 10

Любовь

Вы даже не представляете себе, что может произойти с человеком, если он окажется в силах один раз подтянуть свое тело на турнике и прикоснуться подбородком к магической перекладине! Что произошло со мной!

Едва я почувствовал прикосновение холодного железа к моему изрядно к этому времени уже похудевшему подбородку, как тут же окружающий мир наполнился странным сиянием. Я отпустил турник, и в тот момент, когда ноги мои коснулись земли, прозвучал звук огромного гонга, а вслед за ним глухие, ритмичные удары барабанов пульсирующим напором стали выбивать забытые миром ритмы в моей груди. Зашатались стены, деревья за окнами согнулись почти до земли, стремясь укрыться от неведомо откуда взявшегося урагана. Белые облака закрутились огромным водоворотом над крышей здания, земля как будто вздыбилась, тряхнув дом с такой силой, что я, не в силах сопротивляться древней стихии, упал на колени, а из самого центра небесного водоворота зеленая молния, пробив огромную дыру в крыше, воткнулась в мою спину точно между лопаток. Магическое электричество огромной силы пронзило все клеточки моего тела, и страшный мой крик, словно приливная волна, вынес фонтанами брызг все окна спортзала, рассыпав капли осколков на асфальтовые дорожки парка. И наступила тишина. Облака медленно расступились, и луч солнца скользнул по тут же засверкавшим бриллиантовым блеском стеклянным брызгам, погладил изумрудную листву успокаивающихся деревьев, полез вверх по стене здания. Заглянув в разбитое окно, он пробежал по крыше, соскользнул в прореху, пробитую молнией, и остановился солнечным зайчиком на полу прямо перед моим лицом. Еще не в силах осознать, что произошло, я медленно открыл глаза и увидел пятно света, которое медленно, словно призывая мой взгляд за собой, начало движение в сторону стены. Взгляд мой неотступно следовал за ним, пока луч не растворился в висящем на стене единственном уцелевшем зеркале. И тут я увидел. Не веря своим глазам, я медленно поднялся с колен. И он, в зеркале, сделал то же самое. Там был я. Но это был уже не четырнадцатилетний полноватый подросток. Из зеркала на меня смотрел герой и победитель древних легенд. Высокий, стройный и могучий молодой воин улыбался мне улыбкой, полной скромного обаяния и достоинства. Его черные длинные волосы ниспадали на широкие смуглые плечи, здоровый загар которых подчеркивал белоснежный плащ. Сильные, мускулистые руки были сложены на могучей груди, а широкий ремень охватывал гибкую талию. Я улыбнулся себе, и солнечный зайчик заиграл искорками в моих ярко-голубых глазах. Нет! Стоп! Про ярко-голубые глаза – это уже слишком. Голубые глаза – это меня занесло. Да и вообще…

Я надеюсь, вы понимаете, что молнией меня, слава богу, не било, земля не тряслась, окна не вылетали, да и до груди могучей с белым плащом было мне так же далеко, как до Парижа. И не было на самом деле всего этого. Или было, но только внутри меня. По крайней мере, ощущения после покорения турника я испытал именно такие. И тут еще вопрос: что настоящее? Реальная жизнь, которая ничего не меняет в нас, или воображение и наша внутренняя жизнь, которая меняет реальный мир? Короче, как бы то ни было, я спрыгнул с турника другим человеком. Моя самооценка позволяла мне теперь чувствовать себя равным среди равных, свободным среди свободных, подтягивающимся среди подтягивающихся.

Минуло три месяца моего пребывания в санатории. Я похудел на девять килограммов и вырос на шесть сантиметров. Раз в неделю звонили родители и, мне кажется, даже немножко расстраивались оттого, что я совершенно не проявлял скучания по семье и Питкяранте. А я и правда вообще не скучал. Некогда было. К этому времени наше трио стало известным не только в нашем санатории, но и во всей детской системе здравоохранения Железноводска. Теперь мы давали концерты во всех санаториях города. Как вы понимаете, времени не хватало. Учебный год был закончен, но время уроков теперь занимали репетиции и концерты. У нас даже появился свой продюсер – Витольд Александрович – педагог по музыке, баянист. Он договаривался о концертах и отвечал за нас перед начальством санатория. Возил на своем «Москвиче» и, как мы подозреваем, даже имел какие-то дивиденды от наших концертов. Ведь не на свои же деньги он купил нам троим белые брюки и рубахи для выступлений, а Вите еще и маракасы. Теперь мы официально назывались вокально-инструментальный ансамбль санатория «Светлячок» «Три товарища». Название придумал, конечно, Витольд Саныч, как мы его звали. Нам оно нравилось, несмотря на то что некоторые завистники, которые, как и мы, еще не знали Ремарка, тут же переименовали нас в «Трех поросят». Но поклонников, а особенно поклонниц у нас было гораздо больше, поэтому мы не обращали внимания на нескольких недругов, о чем потом очень пожалели. Но сейчас не об этом. Мы были на пике успеха. У нас состоялся концерт в Доме пионеров Железноводска, и в газете «Кавказ» вышла статья под названием «Лечение на пользу», с нашей большой фотографией. В детско-санаторном мире мы стали звездами.

А потом был короткий заезд. Сейчас объясню. Длинный заезд – это шесть месяцев, а короткий – три. Разные программы лечения. Так вот. Был короткий заезд. И был концерт в честь новой смены. И новенькие заполнили весь зал. И в первом ряду я увидел ее. Нет. Сначала только глаза и слезы.

В этот момент мы пели наш хит о дельфиненке. Я, когда пел эту песню, всегда сдерживался, чтобы не плакать. Такой вот страдал чувствительностью по отношению к слабым созданиям. Видимо, сразу проецировал на себя. Я опустил голову, чтобы скрыть в который раз набежавшую слезу, и случайно бросил взгляд в первый ряд. Меня словно накрыло горячей волной. Я увидел огромные, ОГРОМНЫЕ голубые глаза и слезы на длиннющих черных ресницах. Она смотрела прямо на меня и плакала. Слезы текли по лицу, словно изваянному из паросского мрамора (тогда я, конечно, так не думал) – это я в целях художественности. Слезы текли по белоснежному лицу, которое как будто светилось изнутри нежным розовым светом. Длинные волнистые, черные с синевой волосы, тонкие брови и пухленькие губы. Я не мог отвести взгляд, и она тоже смотрела мне в глаза. А когда мы допели песню и прозвучал последний аккорд, она… мне… улыбнулась. Ее ровные белоснежные зубки ослепили меня так, будто я посмотрел на солнце! Да так оно и было! Я влюбился!

Я влюбился! Той самой первой юной любовью, когда не понимаешь, что творится с тобой. Когда почему-то то жарко, то хочется плакать. Той любовью, когда пишешь стихи, не понимая, о чем они, и получается хорошо. Когда даже не мечтаешь о будущем, потому что все будущее – сейчас, здесь и в этот самый миг.

Это был тот самый «тот самый» миг. После концерта, который, я не помню, как закончился, но, естественно, с успехом и овациями, мы отправились на ужин, где я молча проглотил положенную мне картофельную запеканку, не отрывая взгляд от дверей столовой. Я ждал ее. И она пришла. Конечно, она пришла на ужин, но я заметил, что, пока она стояла у раздачи, взгляд ее скользил по залу, словно она кого-то искала. Я не мог поверить, что она ищет меня, но, сжав вспотевшие и трясущиеся от волнения руки в кулаки, незаметно спихнул на пол вилку и, подняв ее с пола, встал во весь рост, чтобы пойти за новой. Глаза наши встретились, и время остановилось. Не в силах оторвать от нее взгляд, по пути раз пять наткнувшись на столы, стулья и ужинающих санаторцев, я как сомнамбула дошел до лотка с приборами, взял вилку и пустился в обратный путь, чувствуя, что мой затылок сейчас задымится от ее взгляда. До конца ужина я не поднимал взгляд от тарелки и сидел за столом, пока не получил приказ от дежурной медсестры-надсмотрщицы покинуть помещение. Спустившись по лестнице и открыв тяжелую дверь на улицу, я вышел на крыльцо и остолбенел. Напротив входа в столовую, на скамеечке сидела ОНА и смотрела прямо на меня. «Привет. Я – Олеся. Ты хорошо поешь», – сказала она, и я на всю жизнь усвоил, что я хорошо пою. Если бы она сказала: «Привет. Я – Олеся. Ты хорошо танцуешь», – я бы пожизненно принял и эту истину.

Олеся Тиговская из Йошкар-Олы была той самой Олесей, о которой птицы пели мне из поднебесья еще с самого раннего детства. А еще она была самой красивой девушкой моего возраста, которую я когда-либо видел. Ее благородные польские предки гордились бы, глядя на это восхитительное сочетание женственности, ума и еще не совсем взрослой красоты. А я… Я был без ума от ее голоса, глаз, рук, от нее всей… Вся она была божественна. И, что самое странное, она говорила мне, что я – лучший, что у меня самый красивый на свете нос, что я похож на орла, но она все равно будет звать меня зайчиком, потому что я очень нежный… И это все мне – тому, который привык к «комплиментам» типа «жирная бочка»…

А однажды, после очередного выездного концерта, когда Саныч привез нас в родной «Светлячок», мы, войдя в ворота санатория, обнаружили ждущую меня на скамейке возле проходной Олесю. «Скоро свадьба», – прокомментировал ситуацию Шурик Земляникин, а Витя молча взял у меня гитару и ткнул Шурика в бок. Мои друзья испарились, а мы остались стоять посреди дорожки, осененной огромными платанами. Запах чайных роз окутывал нас сладким дурманящим флером, садилось солнце, и последние его лучи пробивались сквозь листву, рисуя на дорожке волшебные, никому не известные таинственные знаки. Олеся взяла меня за руку и свернула на тропинку уводящую в глубь санаторного парка. Две минуты, и мы оказались скрыты от всего мира зарослями садового жасмина или, как его здесь называли, чубушника. Олеся повернулась ко мне и, не выпуская руки из своих пальцев, замерла, глядя мне в глаза. Я не знаю, сколько мы так простояли. Может, минуту, а может, сто лет. Время снова потеряло свою власть. Потом оно, конечно, наверстает свое, но сейчас не было ни времени, ни пространства. Потом Олеся вдруг топнула ногой, громко и отчетливо произнесла: «Олег, я тебя люблю!» – и поцеловала меня.

И поцеловала меня! Поцеловала меня! Меня! По-настоящему! Как женщина целует мужчину! Это был первый для меня поцелуй. Взрыв в моем мозге по силе был сопоставим, пожалуй, только с цунами, которое прошло по моему телу. Сердце, сначала остановившись, затрепетало, как пламя свечи, которое не знает, то ли погаснуть, то ли разгореться с новой силой, а потом полыхнуло так, что я, правда на секунду всего, испугался возможного самовозгорания. Я не знаю, сколько длился этот поцелуй. Может, минуту, а может, сто лет. Я помню только его вкус. Помню до сих пор и никогда не забуду. Вкус моей первой любви.

С трудом оторвавшись от малиновых губ, я вдохнул весь мир и выдохнул слова, ради которых стоит жить на этом свете: «Я тоже люблю тебя».

А потом мы долго целовались. До отбоя.

Мы жили в разных корпусах, и это было настоящим горем. Самым большим тогда в моей жизни. И в ее, я думаю, тоже. Ведь времени всегда мало, когда любишь. Проводив ее, я вернулся в палату и, выдержав краткий сет дружеской язвительности, залез в постель. Той ночью, глядя в окно на огромную, сияющую в ночном небе мою любовь, я написал первое свое стихотворение:

Ты заменила мне луну

И солнце. Воздух, дождь и грозы

Я променяю на одну,

Ту, что нежней нежнейшей розы.

Ту, что приходит, как рассвет,

И, забирая жизнь, уходит

С закатом солнечных побед,

Ту, что душою верховодит

И мысли посылает вскачь

Наездником неумолимым.

Она – спаситель и палач,

А мне бы – просто быть любимым,

И больше – в жизни – ничего.

Всего ль одна для одного.

Узнаете стиль? Да, да… Вильям, тот самый Шекспир. Форма сонета. Ну как мне было не попасть под его благотворное влияние, когда за неделю до этого Саныч назвал нас с Олесей Ромео и Джульеттой. Мы сразу отправились с ней в библиотеку и великая история любви накрыла нас с головой. А уж когда дело дошло до сонетов… Когда любишь, пьешь их, как воду. В общем, я стал поэтом. На следующий день, когда Олеся, прочитав посвященный ей сонет, подняла на меня глаза, я понял, что я – бог. Даже не гений. Бог.

Но даже богам нужно где-то целоваться, а мы целовались теперь всегда, когда нас не видели. Правда, уединенных мест в санатории практически не было, и это являлось реальной проблемой, которую пришлось решать. Любовь окрыляет, и я нашел решение. За актовым залом, в котором мы репетировали и который не закрывался на ключ, была маленькая комнатка, где Саныч хранил свою аппаратуру, естественно под замком. Как вы помните, смекалки по поводу ключей и замков мне было не занимать, и я придумал, как получить возможность беспрепятственно проникать за запертую дверь. Сначала я досконально изучил ключ, которым запиралась заветная дверь. После очередного выездного концерта, попросив Саныча остановиться возле хозяйственного магазина и сказав, что нужно кое-что купить, я быстро выбрал на витрине замок с ключами, которые были похожи на ключ Саныча, как братья-близнецы. Прикупив к нему отвертку и завернув все это в пиджак, я через три минуты уже снова сидел в машине. Ну а дальше, как вы понимаете, все просто. Во время подготовки очередного мероприятия, когда Саныч, оставив ключ в замке, отошел по своим делам, я просто поменял замок и ключ, пока Серега с Шуриком стояли на шухере. Отныне у нас было три ключа от «тайной комнаты». А у Саныча – один.

Теперь после обеда или ужина мы с Олесей, если не было процедур или репетиций, вместо того чтобы идти из столовой вниз по лестнице, улучив момент, когда никто не видит, стремглав бежали наверх, потому что столовая и актовый зал были в одном помещении. И там в темноте, лампочка в нашем убежище перегорела, да и не нужна она была нам вовсе, запершись изнутри, мы целовались, целовались, целовались… Целовались до тех пор, пока не нужно было идти на процедуры или на ужин. Мы ходили с опухшими губами: и все, кто был в курсе, завистливо хихикали у нас за спиной.

Глава 11

Война и мир

Так прошло лето, и начался новый учебный год. К нашему щенячьему восторгу, Олесю определили в наш класс. Теперь всю первую половину дня мы, сидя рядом, держались под партой за руки, делая перерывы только на переменах.

А потом нас предали.

Как известно, по законам жанра ружье должно выстрелить. И вот в мое повествование возвращаются персонажи, о которых вы уже, наверное, успели позабыть. Виталик Никифоров и Анна Ивановна. В один из дней из-за болезни учителя химии, как мы подумали, отменили два последних урока и велели нам отправляться в свои палаты. Мы с Олесей не придали этому значения, ведь у нас появилось почти два часа, и сиганули в свою норку. На самом деле дело обстояло по-другому. Неожиданно нагрянуло высокое медицинское начальство, чтобы провести генеральный смотр. А мы целовались себе, беспечные и счастливые в своей неосведомленности. Тем временем дело дошло до нашего корпуса и нашей палаты. Со словами: «А вот здесь живут наши звезды, – главный врач распахнул дверь и впустил в палату высокого гостя. – Вот они! – продолжил он: – Земляникин, Белых и… А где Любашевский?» – «В туалете», – тут же, искренне распахнув карие ингушские глаза, отреагировал Руслан Ганиев. «Ну, как вы тут живете, знаменитости?» – добро улыбнувшись, спросил высокий гость, а Анна Ивановна незаметно вышла из палаты и бросилась к туалету, чтобы доставить меня пред очи начальства. Обнаружив, что меня в туалете нет, а также нет и нигде в корпусе, она вернулась в палату к концу рассказа Шурика о хорошей жизни, и сообщила, что у мальчика диарея. Когда Большой Босс покинул корпус, Анна Ивановна вернулась в палату и, встав посреди комнаты, зловеще оглядела моих притихших сокамерников: «Где он?» Повисла тишина. Еще раз ощупав всех своим ледяным взглядом, Анна Ивановна, вдруг решительно направившись к кровати Виталика, откинула матрас и с хищным выдохом подняла над головой пачку сигарет «Стюардесса». «Ты думаешь, Никифоров, я не знаю, что ты куришь? Да от тебя несет так, что подходить противно! А вот знают ли твои родители об этом, мы сейчас проверим». Наша медтюремщица круто развернулась на каблуках и двинулась к выходу из палаты. «Не надо, Анна Ивановна! Ну пожалуйста, не надо! Я не буду больше! Анна Ивановна, ну пожалуйста!» – Виталик повис у нее на рукаве, а она, воздев руку с уликой над головой, голосом разгневанной Афины Паллады, разрушающей все сопротивляющиеся крепости на своем пути, проревела: «Где он?! Считаю до трех и звоню родителям! РАЗ! ДВА!..» И Виталик сломался. Не знаю, откуда он узнал о ключах, ведь мы никогда не упоминали при нем о наших тайных ресурсах, но, как все проныры и стукачи, он умел узнавать все и обо всех. «Они в комнате за актовым залом, они ключи подмени…» Дальнейшие события развивались с молниеносной быстротой. Не успел Виталик договорить, как Руслан нанес ему сокрушительный удар точно в нос, и Никифоров грохнулся на пол, завывая и пуская кровавые пузыри. Витя Белых кинулся к выходу из корпуса, чтобы предупредить меня. Анна Ивановна ринулась за ним, а Шурик Земляникин повис на Анне Ивановне, вцепившись в медицинский халат. Халат треснул, Шурик, разорвав тонкую его ткань от подмышки до заднего разреза, со всего размаху грохнулся на пол, его очки разлетелись мелкими брызгами по всей палате. Анна Ивановна проревела громовым голосом: «Никого не выпускать!!!» Вахтер с грохотом захлопнул дверь перед носом не успевшего выбежать Вити, и в наступившей тишине, неожиданно поставив жирную точку во всей этой кутерьме, перепуганный тихоня Женя Иванов удивительно громко пукнул.

«А вот и метеорит», – мрачно пошутил в сторону Жени Руслан, поднимая с пола ослепшего без очков Шурика. Пообещав, что теперь они у нее попляшут, и на ходу сдирая с себя медицинские лохмотья, Анна Ивановна покинула пределы санаторного корпуса «Подорожник», дабы обрушить возмездие на головы виновных.

Мы с Олесей, конечно, в это время находились в космосе и испытывали состояние полнейшей невесомости, держась, чтобы не потеряться в кромешной тьме, друг за друга опухшими губами. Когда, подобно ножу в спину, в дверь вставили ключ, мы находились где-то между Меркурием и Венерой, и этот нежданный удар судьбы парализовал наши нервные центры. В светящемся проеме, подобно пришельцам из космоса, грозным представителем вражеской цивилизации стояли Анна Ивановна, главный врач и робко выглядывающий из-за их спин Саныч. Словно два последних человека на Земле, держась за руки так, что побелели пальцы, мы с Олесей шагнули из темноты навстречу неотвратимому.

В нашей палате был устроен обыск. У меня в чемодане нашли фото полуголых девушек, и Анна Ивановна пообещала передать моим родителям, что их сын – малолетний извращенец. Но это уже было не важно. Меня, Шурика, Руслана и Витю расселили по разным корпусам. За мной и Олесей установили постоянное наблюдение. Мы не могли даже разговаривать. Концерты запретили. Все детское и юношеское сообщество санатория наблюдало за происходящим, и не только наблюдало, но и постепенно включилось в борьбу с сатрапами. На следующее утро сопротивление начало свою работу. Вернувшись после врачебного обхода в свой кабинет, Анна Ивановна поймала на голову пакет хлорки из туалета, который кто-то заботливо установил на прикрытую дверь кабинета. Отмывшись от хлорки и вернувшись в берлогу, наша медтюремщица обнаружила, что этот кто-то еще и написал в ее сумку. В обед девчонки из палаты Олеси сказали мне, что она ничего не ест и у нее температура. Я объявил голодовку. На ужине уже голодали Шурик, Руслан, Витя и даже тихоня Женя Иванов. А Анне Ивановне пришлось сбежать из столовой, так как в спину ей весь ужин прилетали куски котлет, помидоры и другие недоеденные продукты. Ночью разбили окна в ординаторской и в кабинете главного врача, написали на стене нашего корпуса зеленкой «А.И. – СУКА». А на следующее утро весь желудочно-кишечный корпус не притронулся к завтраку.

Вы же понимаете, что это значило? Это пахло бунтом, который грозил разбирательствами и ужасными последствиями руководству санатория. После завтрака всю нашу компанию вызвали к главному врачу. Седой красивый человек с орлиным профилем сидел на фоне разбитого окна и долго молча рассматривал нас. А мы рассматривали Анну Ивановну, превратившуюся за одну ночь из стальной фурии в забитую старую женщину. Она жалась к креслу главврача и старалась не смотреть в нашу сторону. Изучив нас, доктор заговорил. Говорил он спокойно, с легким кавказским акцентом, глядя по очереди каждому из нас в глаза:

– Мы вас лечим. И это приносит пользу. Многие из вас возвращаются домой новыми здоровыми людьми. Сейчас сложилась ситуация, которая мешает и лечению, и спокойной жизни санатория. Вы взрослые люди и понимаете, что от этого плохо и вам, и нам. Не будем разбираться, кто прав и кто виноват. Я хочу, чтобы прекратилась голодовка, прекратилась травля медицинского персонала, перестали портить государственное имущество. Чего хотите вы?

Этот человек вызывал уважение. Мы переглянулись, и вперед выступил Руслан.

– Мы хотим, – сказал Руслан тоже с легким кавказским акцентом, – чтобы нас снова поселили вместе, чтобы парням разрешили петь, а Олегу встречаться с Олесей. И чтобы ее, – Руслан кивнул на Анну Ивановну, – от нас перевели.

Анна Ивановна вскинулась, но доктор мягко положил свою руку на ее локоть:

– Анна Ивановна и сама сказала, что не хочет больше работать в вашем корпусе. Все остальное тоже выполнимо. Но я хочу, чтобы Любашевский мне пообещал, что разврата не будет. Нам тут одного четырнадцатилетнего папки хватает.

Мы, не выдержав, хмыкнули, невольно покосившись на Руслана, который расплылся в довольной улыбке. Мир был заключен.

– У тебя мальчик? – спросил у нашего батыра главврач. – Как зовут?

– Руслан. У нас всех мужчин в роду зовут Руслан.

Доктор усмехнулся:

– Ну если будет похож на тебя, ты еще с ним нахлебаешься.

Я пообещал хорошо себя вести, и мы расстались друзьями.

Через пять минут я уже целовался с Олесей, парни тащили вещи обратно в нашу палату, а санаторий отмечал нашу общую великую победу, уничтожая с голодухи все тумбочные припасы. Жизнь снова была прекрасна.

Сотни поцелуев сменились тысячами. Дни летели за днями. Я снова поменял всю одежду. Теперь мой вес был меньше первоначального на 14 килограммов, а рост больше на 10 сантиметров. А еще я мог подтянуться семь раз. Всего каких-то полгода… Это было похоже на чудо. Я стал другим человеком. Снаружи и внутри. Это и было чудом, совершенным со мной природой и прекрасными врачами.

Но все это уже не радовало меня. Потому что со страшной скоростью приближался день, когда наше лечение должно было закончиться и все мы должны были разъехаться в разные концы нашей огромной Родины, чтобы, возможно, больше никогда не встретиться. Я грустил из-за расставания с моими друзьями, но это было ничто по сравнению с чувством, которое накатывало на меня, как только я вспоминал, что совсем скоро нужно будет расстаться с Олесей. Теперь мы с ней почти не разговаривали. Когда мы не целовались, мы молча держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Она часто плакала. Иногда плакал я.

Неделя. Пять дней. Три дня. Один день.

Всю ночь мы молча просидели в холле ее корпуса, держась за руки. Нас никто не трогал. Медсестры, врачи и санитарки, отводя глаза в сторону и качая головами, проходили мимо. А старенькая уборщица Светлана Павловна погладила нас по головам и, вытерев с морщинистой щеки маленькую слезку, сказала: «Это счастье, детки. Это – счастье». Взяла ведро и ушла. Олеся снова заплакала, а я отвернулся от настенных часов, чтобы не видеть, как бежит время.

На следующий день все прощались. Приехали родители, и для них был устроен концерт. Мы, конечно, выступали. Пели песню «Мы желаем счастья вам». Папа, который не мог поверить, что я – это я, с открытым ртом смотрел на сына, но сын этого не замечал. Сын смотрел на Олесю, которая рядом со своим отцом сидела на первом ряду и, не отрываясь, смотрела на меня. После первой же строчки я стал задыхаться и всхлипывать, и Витька взял меня за руку Я уже не понимал, где я и что со мной. А на втором куплете Олеся вдруг разрыдалась в голос. Шурик перестал играть, а я спрыгнул со сцены и обнял ее так, как будто она была моей собственной жизнью, которую у меня хотят отобрать. Да так оно и было. В зале стало тихо, и только всхлипы больших и маленьких девочек – работниц санатория и его пациенток – отражались тихим эхом в высоком каменном потолке. Наши оторопевшие отцы не знали, что им делать с неожиданной напастью, а мы так и стояли, сжимая друг друга, как будто верили, что если обнимемся очень сильно, то сольемся в одно целое. Так, в объятиях, нас и вывели из зала.

А потом наши папы нас отрывали. Буквально. Мы кричали и плакали. Олесю посадили в машину и увезли. Я бежал за белой «Волгой», а она кричала мне в окно, что больше никогда не будет никого любить. А я, конечно, споткнулся и растянулся на асфальте во весь рост. И сказал ей вслед, потому что кричать не мог, что никогда ее не забуду.

И сдержал свое обещание.

Глава 12

Возвращение со щитом

Дороги домой я не помню. Зато помню каждую черточку ее почерка. В маленькой зеленой записной книжке с обложкой из клеенки она написала мне свой адрес и телефон: «Город Йошкар-Ола, улица Испанских Интернационалистов, д. 26, кв. 15, тел. 8-362-245673 – Олеся Тиговская. Я тебя люблю, мой зайчик».

Папа проявил недюжинный такт и избавил меня от необходимости отвечать на вопросы, да и вообще разговаривать. Ему и так было чем заняться. Он изучал малознакомого, страдающего от любви молодого человека, совсем не похожего на его любимого сыночка-колобочка, полгода назад покинувшего родительский дом. Он же и вырвал меня из лап пожиравшей меня депрессии, когда мы, переехав с одного вокзала на другой, заняли свои места в пустом купе поезда Ленинград – Питкяранта:

– Если это любовь, сын, вы обязательно найдете друг друга. У тебя есть адрес и телефон. Все будет хорошо. И она очень красивая.

И тут меня прорвало. Я рассказывал папе о лучшей девушке на свете, пока мы стелили постель, пока ужинали, даже когда я ходил в туалет, я не останавливался и продолжал рассказывать про себя (в смысле – молча). И когда мы уже забрались под одеяла, я все говорил и говорил. Еще, наверное, час. А потом услышал папин храп. Но я на папу не обиделся. Папа мой подарил мне надежду. Даже не надежду, а уверенность в том, что Любовь вот так не кончается.

На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Да и с чего было печалиться?! Меня любила самая красивая девушка в мире. Она даже пообещала мне, что никого и никогда больше любить не будет. Я мог подтянуться семь раз и не собирался останавливаться на достигнутом. В чемодане лежала газета «Кавказ», подтверждающая мой статус звезды шоу-бизнеса. Вся жизнь была впереди, и возможности мои были безграничны. А дома меня ждали мама, бабушка и Бимка.

Мама, конечно, сначала остолбенела, а потом кинулась мне на грудь и заплакала. Я с удивлением обнаружил, что мама стала совсем маленькой. То есть я стал совсем большим. Только сейчас ко мне стало приходить сознание того, какие глобальные изменения произошли со мной за эти полгода. Я еще не был взрослым человеком, но время, «когда деревья были большими», вдруг стремительно и безвозвратно, словно последние песчинки в песочных часах, стало утекать от меня в страну, хранящую все хорошее и плохое всех земных жизней. Мое детство уходило в прошлое.

Маленькая мама счастливо плакала у меня на груди, папа, довольно похлопывая меня по спине, приговаривал: «Смотри, Женя, какой мужик!»(я, кстати, с удивлением обнаружил, что теперь чуть-чуть выше и папы), Бимка, радостно лая, совершал в воздухе невообразимые фигуры высшего пилотажа, и только бабушка Рива не встала со своего кресла.

– Ба, привет, ты чего сидишь?! – Я обнял бабушку Риву, а она, погладив сухой теплой ладошкой мою щеку, ответила:

– Ай! Эти ноги ходить не хотят. Ну их! Иди кушай, там коржики есть.

– Ба, пойдем вместе!

– Пойдем, Олежек…

Я с удивлением увидел, как папа и мама подняли бабушку с кресла, а дальше она сама, но с огромным трудом и, как в замедленной съемке, громко шаркая ногами, пошла на кухню.

Когда мы с папой оказались на секунду одни, я спросил: «Пап, у бабы ноги пройдут ведь, да?» – «Ну да…» – уводя взгляд в сторону, папа поспешил пройти в комнату, а я, конечно, позволил себе в это поверить. Уж слишком хороша была жизнь, чтобы давать в ней место чему-то грустному.

Весь день был посвящен походам с мамой по магазинам и ателье, у меня ведь теперь были новые, вполне человеческие размеры, а вечер – моим рассказам о том, как я жил и худел в санатории «Светлячок».

Следующим утром, надев новые носки, трусы, майку, рубашку, школьную форму, ботинки, перекинув через плечо новую сумку и предвкушая эффект, который я произведу своим появлением, я отправился в Питкярантскую среднюю школу № 2. Специально опоздав минут на пять к началу урока (первым была литература), я, постучавшись и интеллигентно поинтересовавшись, можно ли войти, предстал пред очи моих соучеников и классной руководительницы. «А ты в свой класс пришел?..» – начала было вопрос Рита Викторовна, но, узнав меня, замерла с открытым ртом. Примерно в том же положении и состоянии находились и мои одноклассники, пока я как ни в чем не бывало шел между рядами и занимал свободное место. Весь урок базирующиеся за моей спиной перешептывались, а сидящие передо мной – норовили обернуться, дабы вновь лицезреть результат превращения колобка в человека. Звонок на перемену сорвал с мест моих одноклассников, которые желали убедиться, что зрение их не обманывает и этот высокий брюнет действительно Олег Любашевский, он же – Жирная Люба, он же – Плюшевый Кабан. Я наслаждался славой и успехом. Особенно приятно мне было то, что девочки, как я заметил, теперь смотрели на меня совсем по-другому, и даже Таня Сапожникова, хотя и делала вид, что я ей неинтересен, то и дело, не удержавшись, стреляла глазами в мою сторону.

И лишь одному человеку, которому, видимо, больше всех не хватало меня эти полгода, очень не нравилась вся эта радостная шумиха вокруг моей персоны. Я думаю, он так тяжело переживал разлуку со мной, что не мог вот так сразу осознать всей глубины произошедших со мной, нет, С НАМИ изменений. Его разум удерживал его инстинкты минут десять. И когда веселой оравой мы перешли в кабинет номер четыре, чтобы заняться изучением основ изобразительного искусства, Дима Титоренко не выдержал. Все это время я делал вид, что не замечаю его. Вот и сейчас я шел между рядами парт с руками в карманах, гордо поднятой головой и взглядом, подобным взору капитана военного корабля. Это определенно прибавляло моему образу мужественности, но не позволяло смотреть по сторонам, за что я тут же и поплатился. Дима высунул из-за парты ножку и ловко подсек меня, прервав мое триумфальное шествие. Не теряя гордой осанки, плашмя, с характерным веселым звуком мое тело упало на коричневые доски пола. Но дух мой остался стоять. Не успел Дима закончить над моим телом банальную речь о том, что чем больше шкаф, тем громче он падает, как со мной, видимо вследствие неожиданного отделения стоячего духа от лежачего тела, случилось то, что в медицине и криминалистике называют состоянием аффекта. В быту о таком говорят «его накрыло» или «у него упала планка». Короче, я не помню, что было дальше. В себя меня привел звонок к началу урока. Очнувшись, я обнаружил, что держу Диму Титоренко в объятиях. Причем вверх ногами. Имеется в виду, что я-то стою на ногах, а вот Димочка висит вниз той частью тела, которой нормальные люди думают. Я обнимаю его за ноги, а голова его болтается чуть ниже моих колен.

Я не умел драться, но мой организм в состоянии аффекта сам выбрал подходящий стиль единоборства. За полгода моего отсутствия Дима, видимо, по причине частого курения, не вырос ни на миллиметр, да еще и изрядно похудел. Теперь он был гораздо ниже и уж, конечно, легче меня. Но я об этом не думал. Меня, как я уже говорил, «накрыло», и мое вырвавшееся на свободу подсознание решило все за меня.

Короче, придя в себя, я обнаружил, что, раздвинув ноги на ширину плеч и крепко сжимая в объятиях Димины ляжки, я, ритмично приседая, бью Димой, а точнее, его головой об пол класса и во все горло ору:

Приседаем! Три, четыре!

Руки выше, ноги шире!

Руки выше, ноги шире!

Приседаем! Три, четыре!

Дима уже не сопротивлялся, он был почти без сознания, а весь класс оторопело смотрел на сюрреалистическую картину.

Резкий звук звонка вернул меня к реальности, и я с удивлением обнаружил, что держу перед лицом чьи-то ноги. Тут же разжав руки и услышав звук падающего тела, я опустил глаза и увидел (о боже!) поверженного моего супостата. Снизу вверх смотрел он на меня, бывшего своего раба, и недоумение и страх читались в его широко открытых глазах. И, глядя на лежащего у моих ног мучителя, я вдруг снова почувствовал себя героем-победителем древних легенд. И это уже знакомое восхитительное ощущение вдруг захлестнуло меня волной осознания случившегося. Я был свободен. Свободен не просто от титоренковского ига. Теперь я был свободен от страха. Не то чтобы я с той поры ничего не боялся. Боялся, и довольно часто. Но именно в тот момент я понял, что у меня есть сила, чтобы побеждать страх.

Подняв голову, я оглядел притихший класс. Ну, понятно уже из предыдущей главы, что в это время у меня за спиной развевался белоснежный плащ, подчеркивающий загар моего могучего обнаженного торса, и т. п. Пренебрежительно пожав плечами, как будто эта победа абсолютно ничего мне не стоила, я легонько пнул Диму по заднице и перешагнул через семь лет унижения, страха и мучений. Цепи были разорваны, тиран низложен, рабство объявлено вне закона.

Урок прошел в гробовой тишине. Преподавательница ИЗО несколько раз переставала говорить и с удивлением всматривалась в рисующих детей. Она не могла понять, что ей мешает вести занятие. Не давало ей покоя, конечно, то, что обычно буйный восьмой «Б» не кидается бумажками, не хихикает на задних партах и даже не болтает. Кое-как все вместе мы дотянули до конца урока. После звонка я как ни в чем не бывало перекинул через плечо сумку и отправился на историю. Я шел, не оглядываясь и как бы не слыша перешептываний одноклассников за моей спиной. Внутри же у меня звучали победные марши, сверкали залпы салюта, и громовое «ура!» раскатывалось, заполняя сумасшедшей радостью самые дальние уголки моей души.

Дима на историю не пришел. Остаток школьного дня я провел, возлежа на подушках боевой славы, в клубах фимиама и ласковых дуновениях теплого ветерка будущих успехов, исходящего от опахал полного удовлетворения.

Но, как говорится, самое интересное было еще впереди…

В среду на первом уроке нам раздали анкеты. Велено было всем заполнить, а дежурным собрать и сдать в учительскую. В этот день дежурил Дима Титоренко. Вообще, Дима стал тих и незаметен. Когда он подошел ко мне, я намеренно попытался поймать его взгляд, протягивая ему исписанный, сложенный вдвое листок с моими личными данными. Дима отвел глаза в сторону и, аккуратно забрав анкету, продолжил свою работу. Я же сел за парту, полностью уверившись в том, что больше никогда, НИКОГДА и НИЧЕГО мне не будет угрожать со стороны поверженного тирана. Господи, как я ошибался! Жизнь продолжала планомерно выбивать из меня детскую наивность, и неудивительно, что ее орудием в этом деле был кошмар моего детства – Димочка.

Но буду следовать законам хронологии. В анкете наряду с вопросами об именах, профессиях и возрасте родителей отдельным пунктом предлагалось сообщить о национальности. Без всяких сомнений написав в этой графе слово «еврей», я тут же забыл об анкетировании и занялся одним из любимых своих школьных предметов – биологией. Жаль, что в том возрасте нам рано было изучать психологию и социологию. Может быть, тогда бы я узнал, что есть только три пути обезопасить себя от врага. Первый путь – уничтожить его физически. Второй – навсегда лишить его оружия. Третий – сделать другом. Ни один из этих способов, естественно, не был применен мной к Диме. Я лишь унизил его в глазах очевидцев конфликта. И если раньше он относился ко мне как к овце, обреченной на заклание, то теперь я мог гордиться тем, что он стал воспринимать меня как полноценного, достойного настоящих военных действий врага.

На следующее утро, войдя в школьную рекреацию, я был удивлен необычайной многолюдностью школьного коридора, возле десятого кабинета, в котором должен был проходить наш урок русского языка. Головы толпы были направлены в сторону окна. А там на фоне голубого заоконного неба выстроился в два ряда (первый ряд стоял на полу, второй – на подоконнике) импровизированный хор мальчиков. Перед хором, воздев руки подобно дирижеру, стоял Дима и смотрел в мою сторону. Завидев меня, он, словно название произведения, громко выкрикнул два слова «Вот он!» и взмахнул руками. И грянул хор! Мелодии не было. Слова были очень простые. Но очень сильные. Во всяком случае, меня пробрало сразу. Дружно и громко друзья Димы и запуганные ими мальчики из параллельных классов, не останавливаясь, несколько раз проскандировали:

Любашевский – еврей!

Чмо-шный жид!

Лю-ба – жид!

И наступила тишина.

Толпа, глядя на меня, расползлась на две стороны, образовав прямую дорожку между мной и довольно улыбающимся дирижером.

Я стоял у входа в рекреацию и смотрел в глаза Диме, за спиной которого громоздилась его дружина. Так продолжалось секунд двадцать. Вдруг я почувствовал, что у меня затряслись губы. Отвернувшись, под смех и улюлюканье хора я бросился вниз по лестнице вон из школы.

На урок, конечно, не пошел. Вернулся в школу после перемены. Тех двадцати секунд мне хватило, чтобы запомнить каждого члена воспевшего меня хора. И как только начался урок, я, надев красную повязку, взятую в аренду за умеренную плату у настоящего, стоявшего на входе в школу дежурного и изучив расписание, постучался в один из кабинетов и попросил учителя вызвать в коридор Лёню Стешина – одного из хористов. Ничего не подозревавший Лёня вышел в коридор и через секунду уже лежал на полу с разбитым в кровь лицом. Я даже испугался того, как легко разбивается человеческое тело. Раньше я думал, что делать это очень трудно и получается это только у очень сильных и жестоких людей. Оказалось, ошибался. Короче, за этот урок я учинил кровавую расправу над четырьмя хористами из четырех разных классов. Мне не хватало только черного плаща, полумаски и буквы «Z», оставленной кинжалом на щеках побежденных врагов. Кроме того, возле подоконника в рекреации, где был дан концерт хора, я случайно обнаружил текст Диминого произведения, записанный им же на листочке в клетку, и забрал на память посвященную мне оду. К звонку я снова исчез из школы, а во время третьего урока уже никто не выходил ко мне из классов. Видимо, весть о мстителе облетела всех любителей хорового пения.

На большой перемене, когда старшеклассники, в том числе и наш класс, отправлялись в столовую, мне предстояло совершить самый отчаянный за всю мою жизнь поступок. Обдумав во время третьего урока все «за» и «против», я пришел к выводу, что у меня только один выход. Дима должен попросить у меня прощения при всей школе. Только так я мог уничтожить его авторитет и навсегда избавиться от рецидивов насилия с его стороны. Я придумал только один способ сделать это. Когда устремившиеся со звонком в столовку старшеклассники расселись, разобрав тарелки с супом, вторым и стаканы с компотом, я вошел в столовую и, стремительно пройдя между рядами, очутился за спиной у Димы. Дальше было вот что: овладев тарелкой горячего горохового супа, я молча вылил его Диме на голову, а потом, схватив его руку, изо всех сил вывернул ему мизинец. Данный прием был мной изучен в совершенстве, потому что Дима проделывал это со мной, наверное, раз сто. Ничего не ожидавший Дима взвыл и рухнул с табуретки на пол. «Не извинишься – откушу палец», – прошипел я, брызгая слюной в его лицо, и, засунув его мизинец в рот, решительно и сильно сжал челюсти. Дима снова взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!»

Много раз с тех пор я задавался вопросом, если бы он не извинился, откусил бы я ему палец или нет? И каждый раз отвечал себе, что, скорее всего, откусил бы… Мое счастье, что Дима тогда не выдержал. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы я нанес ему тогда тяжкое телесное повреждение, а проще говоря, съел бы палец…

Дима взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!» – а через всю столовую, пиная табуретки, к нам ринулся учитель труда. Увидев это, я еще сильнее сжал челюсти, и над столовой разнесся дикий вопль Димы: «Прости! Прости, я не буду больше!» В ту же секунду мои щеки сжали железные пальцы трудовика, и я распахнул свою хищную пасть, освобождая все еще остающийся частью Диминой руки мизинец.

На следующий день был собран педсовет. Первый раз разбиралось мое поведение, и в школу были вызваны родители. Пошел, конечно, папа. Он уже знал, в чем дело, и в его кармане лежало Димино произведение. Посреди учительской поставили два стула, для меня и для отца. Мы сидели на лобном месте, а родители потерпевших хористов возмущенно говорили о том, что мне не место в нормальной школе с нормальными детьми. Что я жестокий, кровожадный и неуравновешенный ребенок. Когда родители Димы Титоренко пообещали, что напишут заявление в милицию, папа встал и попросил слова. Достав из кармана листочек в клетку, он громко прочел то, что было на нем написано. А потом добавил: «Это хоровое произведение было исполнено на перемене перед всей школой. Мой сын поступил правильно. Я сделал бы так же. Пойдем домой, Олег».

Короче, дело замяли. Ведь официально никакого антисемитизма в нашей стране не было. Тем более детского. К тому же сразу возникал вопрос: «От кого дети могли узнать, что быть евреем нехорошо?»

Что же касается лично меня, то я думаю, это был еще один знаковый момент моей жизни. Во-первых, благодаря этому происшествию я обрел репутацию человека, который может откусить палец, что позволило решать многие последующие мои школьные конфликты, не доводя их до кулачных поединков. Во-вторых, теперь я знал, что даже к поверженному врагу нельзя поворачиваться спиной. Ну а в-третьих, я почувствовал, что папа теперь со мной общается как-то иначе. Как с равным, что ли… И я был страшно горд этим и благодарен ему. Да и вообще, за сутки я превратился из примерного мальчика в настоящее хулиганье. Правда, я этого сам еще не понял. Мне предстояло наверстать все то, что я не нахулиганил за свои четырнадцать лет.

И за это дело я взялся с присущими мне изобретательностью и рвением.

Глава 13

Прозрение

Если честно, мне кажется, что самостоятельно я бы не стал хулиганом. Мне все время помогали. Я все-таки хотел быть героем. С этого все всегда и начиналось. Не знаю, говорил ли я вам, что еще до отъезда в санаторий комсомольская организация Питкярантской школы № 2 выбрала меня общешкольным политинформатором. Должность весьма ответственная. Раз в неделю в актовом зале перед всеми старшеклассниками и классными руководителями я должен был делать доклад, освещая важнейшие новости СССР, ну и всего остального, что там еще оставалось на земном шаре. По возвращении из санатория я, естественно, с присущим мне рвением вновь приступил к своим обязанностям.

Знаете, кто виноват в том, что я стал хулиганом? Горбачев со своей перестройкой и девочка Юля из нашей школы, которая забеременела, будучи ученицей восьмого класса. О девочке пока не будем – я тут ни при чем, а вот о перестройке поговорим. Рухнули железные стены, которые надежно берегли нашу страну и наши мозги от всего чуждого, вредного для советского человека, и через границы хлынул бурный поток практически неконтролируемой информации. Его волны все еще разбивались о дамбы советской идеологии, о систему политического образования, о многомиллионную рать пионерских, комсомольских и партийных ячеек, о людей, которые не мыслили себя в других реалиях, всю жизнь слушая одно и то же в программе «Время» по одному и тому же каналу. Короче, волны еще разбивались, а брызги уже долетали, и еще какие…

Однажды, слушая ночью выпуск новостей по радио Би-би-си, которое теперь совсем не глушилось, я стал обладателем, как бы сейчас это сказали, сенсационной информации о том, что в некоторых европейских школах установлены автоматы для бесплатной раздачи школьникам презервативов (!!!). Эта новость меня потрясла еще и в связи с тем, что произошло в школе несколькими днями раньше. А произошло то, что ученицу восьмого класса Юлю Сидельникову исключили из школы за аморальное поведение. То есть всем стало известно, что она беременна. А это состояние, как вы почти все наверняка знаете, является последствием именно аморального поведения. Я знал эту ангелоподобную личность и был шокирован тремя фактами. Во-первых, тем, что она делает это! Во-вторых, тем, что она забеременела и у нее будет ребенок, а это значит, что, в принципе, мы все уже взрослые особи. Я, конечно, чувствовал что-то такое по разным признакам, но чтобы так… И, в-третьих, ее исключили из комсомола и выгнали из школы. Она была официально, то есть по-настоящему отвергнута советским обществом.

На этом фоне информация о школьных противозачаточных средствах первой необходимости прозвучала для меня как призыв к спасению окрепших детских тел от неокрепших детских душ. Сам я, конечно, пользовался презервативами только как сырьем для изготовления водяных бомб. В презерватив, да будет вам известно, влезает огромное количество воды – литров восемь-десять. Если вы не ставили такой эксперимент, то, кстати, еще не поздно. Нужно надеть презерватив на водопроводный кран, предварительно положив презерватив в тазик, и несильно включить воду. Получится такой огромный желеобразный водяной шар. Когда такая штука сбрасывается с балкона на толпу играющих девчонок – эффект фантастический. Все в радиусе метров шести становятся мокрыми с головы до ног. Короче, несмотря на то что сам я был не искушен в тайных знаниях о реальном предназначении и использовании сего предмета, я понимал его важность для всего прогрессивного человечества.

И в первый же вторник, а общешкольная политинформация проходила по вторникам в актовом зале перед первым уроком, я, заняв позицию за трибуной и предвкушая свой геройский поступок и последующий всешкольный успех, начал: «Главные мировые новости. По словам ведущего новостей радио Би-би-си, во многих европейских школах установлены автоматы для бесплатной раздачи презервативов».

Даже сейчас немалая часть нашего общества считает слово «презерватив» чем-то неприличным и произносит его в аптеке шепотом, не глядя в глаза продавцу. А уж тогда… Сказанное мной произвело фантастический эффект. В зале стало тихо, а в груди у меня пусто, как в космосе. Знаете, когда из живой тишины делается мертвая тишина. Я понял, что совершил что-то чудовищное. Что, может быть, лучше даже было бы забеременеть, как Юля, чем сказать такое. Но остановиться уже не мог и угасающим голосом завершил свое обращение: «Предлагаю поддержать эту идею и в нашей школе тоже установить такой аппарат, чтобы оградить молодежь от нежелательных последствий…» Тут я, поперхнувшись гробовой тишиной, замолчал и, подняв глаза от тетрадки, увидел четыреста пар замерших глаз, четыреста приоткрытых ртов и свое политическое будущее. Среди оцепеневших моих современников лишь две фигуры обозначили движением свою принадлежность к миру живых. Первая принадлежала уборщице тете Свете, которая стояла за последним рядом сидений на ступеньках, ведущих в кинобудку, и, глядя на меня, медленно крутила пальцем у виска. Вторая на первом ряду многообещающе сняла очки и откашлялась голосом директора школы. Сглотнув тошнотворный комок и набрав в грудь воздуха, я практически выкрикнул: «А теперь к новостям Родины!» – «Не надо! – Директор встала и, обернувшись к залу, объявила: – Все на урок. Политинформация закончена».

Для меня политинформация была закончена навсегда. Через пятнадцать минут на экстренно созванном заседании комсомольского актива председателем организации мне было предложено сдать комсомольский билет, чтобы не позорить чистые ряды юных коммунистов. Я был потрясен. Это было вопиющей несправедливостью. Всю свою сознательную жизнь, начиная со вступления в пионеры и заканчивая этим черным вторником, я не мыслил себя вне организации. Я искренне стремился к будущему и верил в идеалы, подаренные мне коммунистической партией, а меня выгнали с позором. Но это еще не все. Обо мне написали в стенгазете. Статья называлась «Только гад разврату рад». Ну то есть там, конечно, не писалось, что именно я гад, но вы же понимаете… Кроме того, естественно, «неуд» за поведение и папу в школу. В этот раз он меня не поддержал, и дома последовали репрессивные меры: прекращение финансовой поддержки и резкое ограничение временных свобод.

В общем, мой юношеский мозг был ошарашен таким избиением меня невинного, и у него случился перелом. Да. Такой вот диагноз – перелом мозга. Я вдруг понял, что все, во что я верил столько школьных лет, – неправда. Что этим людям не важно то, что происходит на самом деле. Они не хотят, чтобы было лучше. Они хотят, чтобы все всегда было стройно, понятно, под барабан, горн и знамя. И я восстал. Это, конечно, не было, как сказано у классика, «бессмысленным и беспощадным» русским бунтом. Да и не могло таковым быть. По крайней мере, русским – точно. Это был запланированный переход через Рубикон. Из кабинета комитета комсомола вышел уже другой молодой человек, познавший разочарование в идеалах и решивший изменить себя для того, чтобы никогда не быть похожим на тех, кто остался внутри комнаты.

Стать другим не так-то просто. Чтобы стать другим внутри, нужны время и силы; чтобы стать другим снаружи, нужны время и деньги. Собрав в кулак всю свою волю, я начал курить и слушать группу «Аквариум». И то и другое неожиданно понравилось. Первое приходилось скрывать, зажевывая запах добитых окурков различными пахучими субстанциями, начиная от зубной пасты и заканчивая невкусной листвой комнатных растений. Со вторым проблем не было.

Проблемы были с финансами. И их пришлось решать. Мой папа на просьбу об увеличении дотаций ответил просто: «Сынок, если тебе мало денег, которые мы тебе даем, иди и заработай». Я благодарен ему за эту простую формулу, которой пользуюсь до сих пор. А папа тогда был удивлен столь быстрым развитием событий. На следующий день я был принят на работу санитаром хирургического отделения. У меня появилась трудовая книжка, где синим по зеленому было написано, что я принят на о,5 ставки, на «легкий труд» в центральную районную больницу г. Питкяранта.

Целый месяц я копил «родительские» и ждал дня своей зарплаты, каждое утро перед школой отправляясь на свою новую работу, чтобы разгрузить вместе с коллегами привезенное из прачечной в больницу чистое белье. После школы совершался обратный акт с тем же бельем, но уже не таким чистым.

Через месяц, получив свои вожделенные сорок семь рублей, добавив к ним рублей пять родительских дотаций и сорвав шляпку с гриба-копилки, что позволило довести общую сумму до фантастической цифры шестьдесят рублей, я отправился в единственный и неповторимый универмаг нашего города, который заменял жителям города П. все магазины и назывался, в отличие от всего остального, оригинальным коротеньким словом «МИР».

Школьный костюм самого большого размера обошелся мне в сорок два рубля. Двенадцать рублей стоили огромные ботинки из свиной кожи, называемые в народе «говнодавы». Четыре рубля я отдал, чтобы укоротить в ателье рукава пиджака, вставить плечи и ушить в поясе брюки. Около рубля стоили дешевые сережки-гвоздики. Остатки пошли на четкие сигареты «Стюардесса».

В воскресенье, когда в хирургии дежурил молодой врач Виктор Викторович Сенцов, с которым у меня сложились дружеские отношения, я нарисовался на пороге ординаторской и, получив соизволение войти, стал практически бить челом об пол, уговаривая своего большого друга проколоть мне ухо. Доктор, естественно, сначала наотрез отказывался, потом пытался меня отговорить, потом врал, что никогда этого не делал, но, уступив моему брандспойтовому напору, сдал свои позиции со словами: «Протыкать будем левое – в правом носят голубые». Так я, кстати, между делом узнал, как вычислить этих загадочных мужчин, которых, по слухам, надо было опасаться и о которых реальные пацаны говорили или плохо, или ничего. Ну, голубые – это ерунда, ведь через десять минут в моем ухе красовалась сережка-гвоздик с маленьким белым камушком! Всего лишь мизерный кусочек металла со стекляшкой. Ощущение же у меня было такое, как будто я сделал на всю спину татуировку с изображением голой женщины, каковых видал каждый мужчина Питкяранты на стенах деревянного туалета городского стадиона.

Опущу описание первой реакции моих родителей, узревших меня во всей красе, когда в понедельник я собрался в родную школу. Школьный пиджак со вставными плечами доставал мне до колен. Брюки шириной с пароходные трубы едва касались страшных черных пупырчатых огромных ботинок. Левая половина отросших волос была начесана и торчала вверх, а правая наползала на бровь конской челкой. И в ухе… в ухе сверкала белой искрой серьга как воплощение свободного самовыражения молодого поколения. После первых родительских «восторгов» папа заявил, что в таком виде я никуда не пойду. С чем я тут же согласился и сказал, что раз так, то никуда и не пойду. Это был первый конфликт из нашего семейного сериала «Отцы и дети», и впереди нас ждал нелегкий для всех путь.

После двадцати минут безуспешных попыток образумить меня отец поставил мне диагноз и, оглушительно хлопнув дверью, ушел на работу, бабушка сказала «Ой, вей из мир», что на идише означает что-то вроде «Ой, горе-горе», а мама заплакала и попросила хотя бы снять сережку. Я согласился и снял. Маму было жалко. Потом возле школы надел снова.

Чем ближе я подходил к школе, тем явственней осознавал, что свой план я выполнил или даже перевыполнил. Ученики, как и я, спешившие на первый урок, смотрели на меня так, как будто это не Олег Любашевский шел в школу по улице города, а жираф с рогами оленя, ногами зебры и хвостом дракона двигался по заснеженному тротуару Питкяранты. Судя по их реакции, я явно был другим. Но я еще не понял, кто я, и не знал, рад ли этому.

Не поняли этого и учителя в школе. Весь день меня не вызывали к доске и не делали мне замечаний. Они думали. А вот одноклассники не думали. Им я такой понравился. Особенно серьга в ухе. И вообще, оказалось, что желание быть «не как все» заразно. Это было весело, и я не понимал тогда, что первый раз в своей жизни сам сделал выбор. И он, этот выбор, много раз сделает меня самым счастливым и самым несчастным человеком на земле.

Глава 14

Во все тяжкие

Выбор был сделан. Рубикон перейден, мосты сожжены, цепи разорваны, жребий брошен. Теперь я был неформал. И оказалось, что латентных неформалов в школе наберется с целый десяток, а то и с два. Просто раньше, когда я был формалом, другие не показывались мне. Правда, и сейчас время полностью выйти из андеграунда еще не пришло, и мы существовали в двух ипостасях: примерные ученики – в школе, после последнего урока мы превращались в беспримерных альтернативщиков. Из динамиков кассетного магнитофона «Романтик» на нас, прижимавшихся к теплым батареям подъездов и горячим трубам подвалов, романтиков Питкяранты, изливалась свобода вместе с потоком нашей и не нашей музыки, в котором перемешалось все: и Def Leppard, и «Ласковый май», и Depeche Mode, и Status Quo со своим бессмертным «In The Army Now», и «Ария», и, конечно, Цой с Гребенщиковым.

И вот тут-то пригодилось мое музыкальное прошлое и пять гитарных аккордов, подаренные мне старшим братом. Это было так круто – обнимать дешевую, за пятнадцать рублей, гитару, прижимать замерзшие, стертые об струны пальцы к ладам, и всей компанией, выпячивая нижнюю челюсть, распевать про алюминиевые огурцы на брезентовом поле.

Но эти пять «блатных» знали многие, а мне хотелось большего. Если раньше, когда я был маленьким толстым еврейским мальчиком, я все время пытался дать понять миру, что я не самый плохой, то теперь, когда я стал довольно высоким, адекватного телосложения еврейским юношей, мое замученное самолюбие требовало сатисфакции. К тому же на меня стали обращать внимание девочки, а каждый новый гитарный пассаж, каждый новый аккорд, каждая новая песня увеличивали мои шансы в борьбе за внимание питкярантских принцесс.

И я отправился в гитарный кружок, базировавшийся на втором этаже клуба целлюлозного завода, который назывался как?.. Правильно! «Питкяранта». Но не об этом. До второго этажа я не дошел. Войдя в помещение клуба, я услышал божественные звуки электрогитар и барабанов, доносящиеся откуда-то из подполья. Волнение охватило мою жаждущую славы и признания душу. «Кто там играет?» – прерывающимся от возбуждения голосом спросил я у бабушки-вахтерши, заедающей печенькой какие-то увлекательные новости из нашего местного печатного СМИ. Бабушка с трудом оторвалась от источника информации и, отхлебнув чайку из треснутой чашки с олимпийским мишкой, недовольно проворчала: «Ансамбель какой-то завелся. Как вечер, так и долбают, долбают… Покоя нет. Может, скоро оглохнут там, и опять тихо будет».

Через минуту я уже робко спускался по плохо освещенной лестнице навстречу желанным децибелам, рвущимся из-под земли, аки демоны из преисподней.

В плохо освещенной тесной подвальной комнате три молодых человека лет 22–25, извлекая невообразимо громкие звуки из барабанов, соло и бас-гитары, что-то кричали вопреки здравому смыслу, который требовал либо перестать орать, либо перестать играть, потому что услышать друг друга в таком грохоте было так же невозможно, как услышать птицу, которая поет, сидя рядом с работающей турбиной самолета. Это если представить, что птицу можно заставить сидеть и петь рядом с турбиной. А этих ребят не надо было заставлять. Они явно получали удовольствие от происходящего. Увидев меня, барабанщик запузырил невообразимый брейк, завершивший всю музыкальную композицию тремя оглушительными ударами по тарелкам. Наступившая тишина была настолько громкой и неестественной в этом месте, что мне нестерпимо захотелось ударить чем-нибудь еще разок по блестящей медной тарелке. «Ты кто?» – спросил у меня, судя по стоящему перед ним микрофону солист. «Я… – Я занервничал, потрясенный прямотой вопроса, указывающей мне на неуместность моего присутствия при таинстве музыкального творчества. – Я… тут… шел… услышал… – Глаза мои синхронно с мыслями заметались по маленькой комнатке, и вдруг я увидел сиротливо лежащие на сломанной колонке клавиши. – Я пианист», – неожиданно выпрыгнуло из меня, и я почувствовал, как холодная капля пота пробежала по спине, легким прикосновением сравнив каждый позвонок с клавишей инструмента, лежащего у стены.

– Ноты знаешь?

– Да.

– Будешь с нами играть?

Господи, к этому вопросу я стремился всю жизнь!

Я! Всегда я просился в чьи-то игры. «А можно, я с вами поиграю? А хотя бы на воротах постою? А вы меня возьмете?»

Спасибо вам, мама и папа, за то, что вы отдали меня в музыкальную школу!!! Спасибо вам за то, что до последнего не давали мне ее бросить. За то, что стояли над душой и не пускали на улицу, пока я не выучивал наизусть очередной этюд. Спасибо тебе, ненавистное сольфеджио! Целую педали своего пианино! Вот оно – воздаяние за все фортепьянные жертвы и мучения! Вот оно!!!

– Будешь с нами играть?

– Да.

Слава целлюлозному заводу «Питкяранта», который купил набор инструментов для вокально-инструментального ансамбля! Слава директору клуба, который не запер их в кладовке! Слава молодым рабочим завода, которые, сварив целлюлозу, не падали на диван или в канаву, а шли в клуб, чтобы творить великую и ужасную музыку в стиле хеви-метал!

Я БЫЛ ПРИНЯТ!

Теперь я гордо назывался клавишником вокально-инструментального ансамбля целлюлозно-бумажного завода «Питкяранта» «Голос разума». На самом деле больше подошло бы название «Голос воспаленного разума». Потому что звучать так… так истошно искренне и искренне истошно может только разум воспаленный.

Тем не менее это был совсем новенький, единственный в нашем городе и, следовательно, неповторимый ансамбль. А это значило, что «Голосу разума» просто суждено стать обязательной частью программы любого городского праздника наряду с выступлениями хореографического ансамбля «Идиллия», секретаря партийной организации и директора завода.

И вот настал день, когда я должен был первый раз выйти на сцену в составе коллектива, представлявшего прогрессивное направление бурно развивающейся музыкальной культуры России. Восьмое марта. По настоянию директора клуба мы должны были спеть что-то доброе и одновременно патриотическое в подарок женщинам. Нам было велено подготовить песню. Мы сделали это. Естественно, песня была утверждена директором клуба. Название песни не внушало никаких подозрений и было куда как хорошо: «Владимирская Русь». Не помню почему, но директор не нашел времени для того, чтобы отслушать наше выступление. Ох, бедняга… До сих пор не могу забыть его лицо во время концерта.

Но по порядку. К концерту я готовился примерно так, как готовится к турниру рыцарь. Я начистил свои клавиши. Я выпросил у мамы субсидию на новые латы, в смысле, на новый костюм. Он был абсолютно белым. Такой я видел на фотке в журнале «ROLLING STONE» 1985 года, неведомо как попавшем в подземелье клуба завода. Я уже предвкушал впечатление, которое произведет контраст моих белых одежд с моей смуглой кожей и черной шевелюрой. Я жаждал этого, как жаждет своего отражения Нарцисс, у которого отобрали зеркальце. Во сне я уже купался в лучах славы, мирового признания и девичьих восторгов.

Наяву все вышло не совсем так. Как оказалось, визуальный контраст, предложенный мной зрителю, был ничтожен по сравнению с контрастом стилистическим и звуковым, который сложился между выступлением детского хореографического ансамбля «Идиллия» и группой «Голос разума». Но я опять забегаю вперед.

Вы видели, как собирается на подвиги супергерой? Так собирался я на концерт. Белые носки, белые трусы, белая рубаха, белый костюм, белые кроссовки, начищенные зубной пастой. Папина старая черная кожаная перчатка с обрезанными пальцами на правую руку, железное кольцо с черепом – на левую. В ухо вместо колечка – крестик, цепи на шею и на пояс. И, конечно, начесанные волосы. Короче, какая-то смесь недоделанного Томаса Андерса с недоделанным Оззи Осборном. Но тогда, естественно, я казался себе восхитительным.

Зал клуба завода не мог вместить всех желающих прикоснуться к прекрасному, международному и женскому. После положенных речей и почетных грамот начался концерт. Коллективы сменяли друг друга один за другим. На сладкое, конечно, оставили самое беспроигрышное: младшую группу хореографического ансамбля «Идиллия» (как вы знаете, малые всегда вызывают умиление у старых) и нас как явление новое. А новое в Питкяранте было страшной редкостью, поэтому уже по данному качеству гарантировало успех. И вот после танца маленьких утят, который исполнили невинные младенцы, под занавес концерта объявили нас.

И Питкяранта услышала «Голос разума».

Нет. Сначала увидела.

Аплодисменты, зазвучавшие после объявления, как по команде стихли, когда мы вышли на сцену. Нас было четверо. Волосатых, в цепях, в перчатках с заклепками. Пока мы включались, в зале стояла гробовая тишина. Питкяранта пыталась осмыслить увиденное. Где-то там в зале замерли мои шокированные родители. Знали бы они, что их ждет дальше.

А дальше была песня «Владимирская Русь», авторство которой принадлежало небезызвестной нынче группе «Черный кофе». Если вы когда-нибудь слышали эту песню, то помните, что куплет там сдержанный, а самый цимес – в припеве, который повествует о том, что великий русский художник с понятной славянской фамилией Левитан воспринимал свою кисточку как близкого человека. Но что-то я опять побежал вперед. Быстро сказка, как говорится сказывается, да не быстро дело делается.

Надо сказать, что со звукорежиссером клуба за жидкую взятку мы заранее договорились, что, когда начнется припев, он выдвинет ползунок на пульте громкости до предела. Это, как вы понимаете, было просто необходимо для художественного воздействия на зрителя и вообще для создания целостного музыкального образа.

И вот, прогудев, как и положено, микрофоном, словно тепловоз, отправляющийся в путь, мы начали движение в мир шоу-бизнеса. В зал устремились мрачные, громкие аккорды, сопровождаемые жестким битом и нашими леденящими душу взглядами, которые ясно выражали принадлежность членов ансамбля «Голос разума» к разуму инопланетному или, как минимум, к касте избранных. Текст песни, вполне приличный, не доходил до наших зрителей. Этого не позволял сделать случившийся у них разрыв шаблона. Никак, ну никак не соединялись для жителей Питкяранты Восьмое марта, Владимирская Русь, люди с торчащими волосами и в обрезанных перчатках и страшные скрежещущие звуки, изрыгаемые динамиками. Директор клуба завода взял вспотевшую голову в руки и замер, вперив в нас очи и хватая ртом воздух. К тому времени, как люди оправились от первого шока и сглотнули, подошло время припева. Вот тут-то мы и обрушили на них цунами нашего таланта.

На словах «ЛевитААААн оставался одИИн…» звукооператор, добросовестно отрабатывая бутылку, задрал ползунок до предела, и зал дружно подпрыгнул в красных плюшевых креслах. Барабанщик вскочил со стула и стал лупить по барабанам, истошно и неслышно выкрикивая языческие заклинания. Гитарист пал на колени и, воздев гитару к небу, забился в экстазе. Солист, схватив микрофонную стойку, метался по сцене, а клавишные грозили сломаться на две половины под мощными ударами моей правой руки, одетой в обрезанную папину перчатку, проклепанную ножками от старых школьных портфелей, извлеченных с антресолей стенного шкафа. Левая рука моя в это время была дерзновенно воздета вверх в жесте «козы». Мы синхронно трясли лохматыми головами, а люди в зале синхронно моргали от каждого удара в малый барабан и подпрыгивали от удара в бочку.

«…Если кисть замирала в застое… – вопил наш солист. – И тогда среди многих картин вдруг рождалась „Над вечным покоем”…»

Короче, когда в конце песни после истошного гитарно-клавишного запила барабанщик в заключительном брейке сломал палочки, а солист затих в ультразвуковых высотах, на зал клуба целлюлозно-бумажного завода опустилась тишина, которая, наверное, была бы возможна на планете Земля, только если бы, не дай бог, случилась всемирная ядерная катастрофа. Тот самый «Вечный покой»…

Мы, я вам скажу, тоже были потрясены произведенным эффектом. Зал молчал. Нет, он не молчал. Зал оцепенел. После паузы, в которой происходило всеобщее осознание события, мы, не сговариваясь и истекая потом, двинулись за кулисы. Навстречу нам к зрителям вышел на одеревеневших ногах ведущий концерта и, не сумев справиться с форс-мажором, без изменений произнес написанный режиссером концерта текст:

Словно весенние ручьи,

Звучала музыка сейчас.

И, с женским праздником весенним

Поздравив вас,

Уходит наш ансамбль со сцены,

И свет погас.

На этом наш концерт закончен.

На этот раз.

И занавес закрылся, навсегда отделив «Голос разума» от благодарного зрителя. Навсегда, потому что, несмотря на угрозу о нашем возвращении, случайно прозвучавшую в словах ведущего, наш ансамбль больше никогда не выходил на сцену. «Голос разума» замолчал навсегда. Директор клуба повесил на двери нашего музыкального подвала амбарный замок и поклялся больше никогда-никогда, никого-никого не пускать в это страшное место.

Но дело было сделано. Ведь в зале, среди прочего населения, были и девчонки из моей школы. А знаете, что такое для девчонки дружить с музыкантом из рок-группы? Вот так-то. Занавес, как говорится, упал, а вот мой рейтинг взлетел к таким высотам, каких достигал только Гагарин, да и то всего раз в жизни.

На следующий день я получил сразу несколько записок с предложением дружбы. Три из восьмых классов, две от ровесниц и одну от девочки старше меня на год. Как вы думаете, кому я отдал предпочтение? Ну, конечно же, той, которая была старше. Это было невозможно… невозможно круто «ходить» с десятиклассницей. И я пошел. Правда, оказалось, что она не умеет целоваться, но это было делом поправимым. Зато она всегда бросалась разнимать дискотечную драку, если я в ней участвовал, а один раз даже подралась в женском туалете Дома культуры с девочкой, пригласившей меня на белый танец. Короче, я чувствовал, что любим. А любовь, знаете, окрыляет. Зовет к полету и не оставляет времени на скучную повседневность. В общем, к концу учебного года я прилетел с четким сознанием собственной независимости и тремя четверками за год. Все остальные оценки были тройками, а отметка за поведение балансировала на грани «неуда». И только благодаря надежде учителей на то, что это у меня временное помешательство, я получил тройку за поведение и перешел в следующий класс, оставив позади все достижения моей жизни, по версии родителей и педсовета. А именно: примерное поведение, отличную успеваемость, внеклассную активность и домашнюю усидчивость. Дальше все было только хуже. Но это история для следующей главы.

А в этой главе я бы хотел еще рассказать о своей встрече с братом, которую я запомнил на всю жизнь. Зимой брату за успехи на службе в Советской армии дали отпуск, и он приехал домой. Дали ему неделю. Три первых дня он планировал провести дома, а потом махнуть в Петрозаводск к однокурсникам и, естественно, к девушке, чтобы потом снова к нам вернуться и уже из дома вновь отправиться отдавать долг Родине.

Мы оба были в шоке от нашей встречи. Он – от моего вида, а я – тоже от моего вида. Я не ошибся. Мой брат обалдел, увидев перед собой вместо шарообразного шпингалета вполне сформировавшегося парубка. А я был шокирован, увидев, что я стал ростом с брата. Это наполнило мое и так раздутое эго еще парочкой атмосфер себялюбия.

Тут важно рассказать о моих новых брюках. Брюки были сшиты в ателье и представляли собой образец самых модных штанов того сезона. Широкие, зауженные книзу, цвета хаки, они были увешаны большими и маленькими наружными карманами. Карманы были везде. Выше колена, ниже колена, на колене… Просто писк, короче. И брюки эти были совсем новенькие.

И вот эти всего один разок надетые и еще не услышавшие восхищенных возгласов моих ровесников штаны мой брат попросил у меня для поездки в Петрозаводск. Вы поняли, что теперь мы с братом были одного размера? Я предложил ему взять любые другие, мотивировав отказ понятным «самому надо». Шура заметил мне, что я жадничаю. Я ответил ему, что он не прав. Короче, слово за слово, и Александр Михайлович на какое-то мое малолетнее хамство отвесил мне подзатыльник. А вы уже знаете, что с некоторых пор физическое воздействие рождало во мне первобытную ярость. Поэтому я тут же отвесил ему ответ. Через секунду в гостиной бушевала буря. Это была настоящая драка. Драка двух мужиков. Как-то это случилось неожиданно даже для нас. И, конечно, для мамы, которая вбежала в комнату и с ужасом обнаружила братоубийственную схватку. «Остановитесь, дети!» – вскрикнула она, воздев руки с белым флагом. Это, конечно, был не флаг, а кухонное полотенце, но в тот момент, ей-богу, флаг флагом. Мама отчаянно взмахнула флагом, и брат остановился. А я не смог. Дело в том, что я, насмотревшийся фильмов с Брюсом Ли, за секунду до маминого крика с воплем «кийя» оторвался от земли, резко взмахнув ногой сорок пятого размера. Брат остановился, а я продолжил свой полет и, не в силах сдержать инерцию, подлетел вплотную к Шуре. Моя нога врезалась в его лицо, и брат удивленно отлетел к стене, разбрызгивая по сторонам кровь из разбитого носа. Ошарашенный, я, приземлившись, тут же поднял руки, как бы пытаясь извиниться и показать, что я не хотел, но было поздно. Брат взревел, как раненый медведь, и, ринувшись на меня, нанес мне сокрушительный удар снизу в подбородок. Апперкот. Так называется это в боксе. Апперкот был такой силы, что меня подбросило вверх, и я врезался в хрустальный колпак люстры, которая, по несчастью, оказалась прямо надо мной. Колпак раскололся и рухнул на пол. Впрочем, я рухнул раньше, оросив, в свою очередь, кровью из самопрокушенной губы и разбитого темечка фамильный ковер. Все это произошло за какие-то мгновения. Тут опомнилась мама и вступила в сражение, нанося по мне и брату массированные удары кухонным полотенцем.

Маме мы сдались сразу. Дальше были мамины слезы, от которых хотелось прокусить себе не только губу, но и вообще все части тела, до которых возможно дотянуться. Потом мы отмывались и давали маме обещание больше никогда так не делать. А она давала нам обещание ничего не говорить папе. Мы и правда больше так не делали. Ругаться ругались, хлопали, бывало, дверями, говорили разные слова… Но чтобы вот так, с «кийя» и апперкотами – больше не было.

И вообще, если честно, то прости меня, брат. Надо было отдать тебе штаны. Тебе были нужнее… Хочешь, приходи, попроси у меня любые брюки. Я тебе отдам. Правда, теперь они будут велики тебе. Время… Теперь твоя дочь дарит брюки моей. А еще они называют нас папами, а нашу маму – бабушкой. Странно это.

Время… А я его не чувствую. Ну и бог с ним. Пусть себе идет.

Глава 15

Снова про смерть

Бабушка Рива перестала ходить.

Наверное, это обычная бытовая история. Такое случается в тысячах семей. Но это была моя бабушка. И это значило, что я тоже должен за ней ухаживать. Это было главной проблемой для меня в тот момент. Звучит, наверное, очень неблагородно. Но из песни слова не выкинешь, а значит, надо его (это слово) сказать. Тем более что память такая неуправляемая штука – сует тебе под нос именно то, что хочется забыть.

Это было нелегкое время для нашей семьи. Бабушка перестала вставать с кровати, и за ней нужен был постоянный уход. Мы делили эти заботы с папой и мамой. Хотя, конечно, почти все делали папа имама. А я…

В общем, к этому времени мое стремление восполнить все пробелы отрочества разогнало меня до такой степени, что даже я сам не мог управлять собой, не говоря уже о моих родителях. Невозможно уследить, когда это начинается. То, что называют переходным возрастом. Представляете, мне пятнадцать, меня ждут девочки и компания таких же, как и я, юных питкярантцев, а тут баба Рива, которая все время зовет меня – то ей попить, то ее укрыть, то еще что… Я был обречен на эти дежурства и считал себя самым несчастным человеком во Вселенной. Наверное, это закономерно, что, не почувствовав боли, нельзя научиться сострадать, ничего не теряя, нельзя научиться ценить то, что имеешь.

У бабушки Ривы были теплые шершавые ладони и коричневые очки. Она пекла пироги и покупала мне коржики. Стоит только захотеть, и время, разделившее «сегодня» и «тогда», исчезает. Вот она – передо мной: ее мягкий фланелевый халат и передник, пепельно-седые волосы, стянутые в узел на затылке, и походка уточкой. Баба Рива была частью, нет, не частью, а чем-то неотделимым от нашего дома и моего детства. Я не могу вспомнить ее голос. Но так хорошо помню ее теплые руки, как будто она отпустила мои пальцы мгновение назад. И от этого воспоминания становлюсь маленьким и счастливым.

Я сейчас вдруг подумал, что баба Рива никогда не повышала голос и не сердилась. Ни на меня, ни на брата, ни на наших родителей. Ни тогда, когда я, будучи четырехлетним увальнем, выливал на себя и на пол трехлитровый бидон только что купленного ею молока, ни тогда, когда, став пятнадцатилетним, я не торопился на голос, который доносился из ее комнаты. Из комнаты, которую мы до сих пор называем бабиной и из которой она уже не могла тогда выйти. Представляете, ни разу не повысить голос… Наверное, после той жизни, которую она прожила, баба Рива понимала, что просто жить – это уже большое счастье. А жить с родными людьми – подарок Бога.

А Бог, как говорится, волен как давать, так и забирать. Моя мама – дочка бабушки Ривы от второго брака. Ее первую семью расстреляли фашисты в 1942 году. Трех детей и мужа. И бабу Риву тоже расстреляли. Согнали всех евреев местечка к огромной яме и скосили из пулеметов. Она упала живая в эту яму вместе со своими мертвыми детьми, мужем, соседями и друзьями. Вместе со своим расстрелянным миром. А ночью выкарабкалась из-под горы мертвецов, выкопала раненую дочку, похоронила своих сыновей и мужа и ушла с девочкой на руках. Под утро дочка умерла. Бабушка ходила по деревням, пока не встретила в конце войны моего деда Ушера, жена и сын которого насмерть замерзли в том же сорок втором.

За смертью всегда идет жизнь. Жизнью, которая пришла к ним сразу после войны, была моя мама. Они знали, что такое жизнь.

Я помню, как бабушка, когда забирала меня из садика, говорила: «Пойдем домой, майн хаис». Это на идише – «моя радость». И мы шли и разговаривали о том, кем я стану, когда вырасту. Я говорил, что обязательно врачом, как папа. И брат тоже станет врачом. И мы вместе будем всех лечить. И ее, и бабу Клару и деда Давида. Бабушка смеялась и приговаривала: «Ну дай Бог, дай Бог, главное, чтоб ты был мне здоров». А потом, как вы уже знаете, мы пили чай с коржиками…

Баба Рива умерла в мае.

Это была первая потеря в моей жизни. Неосознанная мной потеря, которая росла вместе со мной.

Настоящее горе я чувствую только сейчас. Потому что мало что не отдал бы я, чтобы пить с бабой Ривой чай и макать в него коржики.

Мою дочь зовут Вера. Вера и Рива. Похоже. И глаза похожи. Я точно знаю, что моя бабушка бережет свою правнучку. Так сказать, контролирует из космоса.

Мой брат вернулся из армии. И мы в последний раз поехали с родителями в отпуск: в Крыжополь и Одессу. В последний раз, потому что время, как локомотив, понеслось вперед, скручивая страну в спиральную пружину, которой предстояло разорваться самой и разорвать на части великий Союз. В последний раз, потому что мои двоюродные братья уедут в Израиль. В последний раз, потому что дед уже продал дом в Крыжополе. Тот самый дом с зеленым баком, старым зеркалом, кроватью с шишечками, вязаными подушками, часами с боем и запахом пирожков с вишней. Тот самый дом со старым двором, столом на улице, с запахом преющих яблок и влажной земли. С голосами моего детства. С голосами детства моего отца и моих братьев.

Много лет спустя мы с папой и мамой приехали в Крыжополь, чтобы привести в порядок могилы. Мне было уже больше тридцати. Когда мы вышли из поезда, мне показалось, что состав пробил брешь во времени и привез нас в прошлое. За пятнадцать лет там ничего не изменилось. Менялись правительства, разваливались государства, а это местечко хранило свой знойный мир украинского лета. Та же пыльная дорога, те же сложенные из камня заборы, тот же запах… Только не было еврейской речи на улице. Раньше в любом уголке Крыжополя переплетались певучий украинский и ласковый идиш, а теперь дуэта не стало. Евреи уехали. Кроме тех, кто остался навсегда на старом еврейском кладбище.

Знаете, я, наверное, скажу странную вещь. Одно из самых моих любимых мест на планете – это старое еврейское кладбище в Крыжополе. Каждый год, пока мы ездили в Крыжополь, мы ходили с папой и мамой наводить порядок на могиле деда Ушера. После прополки, в которой участвовали все, папа с мамой обычно красили серебрянкой решетку ограды. Меня к этой работе не допускали, потому что после моих трудов на решетку краски не оставалось – она вся была на мне. И потом, естественно, приходилось отмывать ее от меня нереальным количеством бензина, а бензиновое амбре, в свою очередь, удалять купанием меня всего целиком. Короче, пока папа и мама аккуратно пачкались серебрянкой, я гулял по кладбищу.

Оно было огромным и тихим. Каменные полуразрушенные стены отделяли его от суеты мира. И как будто по волшебству, звуки замирали, не залетая на территорию вечности. Огромные вековые платаны закрывали тенью могильные камни, некоторые из которых уже развалились от времени. Солнечные лучи пробивались сквозь огромные листья, чуть шевелящиеся в горячем ветре, и ласкали бликами памятники с шестиконечными звездами и семисвечниками и траву, разросшуюся над теми, кто жил здесь столетия назад. Прохлада и тишина. Я рассматривал сказочные буквы, трогал теплые серые плиты, и мне становилось так спокойно, как не было никогда и нигде. А потом я ложился где-нибудь, где, как я думал, не было могилки, и засыпал. Мне снились люди, которые когда-то жили здесь. Снился мой дед Ушер, которого я никогда не видел. И я не боялся их. Они дарили мне защиту и покой. Меня будили родители или брат, и мы шли обратно к деду Давиду и бабе Кларе. Родители несли с собой грабли, краски, перчатки, перепачканные серебрянкой, а я нес что-то такое, чему даже сейчас не могу подобрать точное определение. Что-то, что дали мне мои предки.

Когда мы приехали туда спустя пятнадцать лет, почти ничего не изменилось. Только трава стала выше, и порядок наводить нужно было не на одной могилке, а на двух.

Две истории подряд довольно печальные. Но что ж поделать, если несколько этих лет были для нашей семьи временем потерь…

Два раза я видел, как плачет мой папа. Первый раз, когда тридцатого декабря, только вернувшись из Крыжополя, где в последнее время он месяцами ухаживал за больной бабушкой Кларой, он позвонил сестре узнать, как дела. Мара сказала папе, что дед прилег отдохнуть и уснул, а баба только что умерла. Второй раз, когда мы приехали через много лет к ее могиле. Папа плакал горько и безутешно, как ребенок, у которого забрали маму. Он им и был.

Дед Давид умер не дома. Не в Крыжополе, где прожил всю жизнь, где с ним здоровался каждый первый. Где он родил сына и дочь и вырастил внуков. После смерти бабы Клары у него случился инфаркт. Потом еще один. Дед больше не мог сам о себе заботиться, и папе пришлось увезти его из Крыжополя в Питкяранту. На другой конец мира. Далеко от той, с которой он прожил такую длинную жизнь. Их не разлучила ни довоенная бедность, ни война, когда дед умирал в одиночке гестапо, а баба вместо лошади таскала в зимней упряжке воду для фашистов, ни послевоенный голод… Их не смогла разлучить жизнь. Да она и не хотела. Они и в старости были прекрасны вместе. Я не помню, чтобы дед при мне обнимал бабу. Но в них было столько любви, что хватало и на детей, и на внуков, и на правнуков.

Когда папа привез деда Давида к нам в Питкяранту, дед сказал, что он нас любит, но не сможет здесь жить. Что его место там, где его жена. Дед часто извинялся перед нами, брал тарелку и, несмотря на наши уговоры, шел в свою комнату. И там обедал со своей женой. Ставил ее портрет напротив и разговаривал с ней. Так же, как десятилетия подряд в Крыжополе, каждый день приходя с работы к накрытому ею столу. Так же, как раньше, он желал ей вечером доброй ночи, а по утрам целовал ее глаза. А потом сделал, как сказал. Не стал жить.

Хорошо, что эта глава – короткая. Я еще много раз буду писать о том, как они жили – мои дедушки и бабушки. Только теперь мне уже не надо будет рассказывать о том, как они умерли.

Глава без номера,

которую нельзя читать детям и можно вырезать из книги, но не из жизни

В следующий учебный год я вошел с показательной неуспеваемостью, неудовлетворительным поведением, полной неуправляемостью и пятеркой по физкультуре. Короче, со всеми прелестями переходного возраста, которыми только можно испугать родителей и учителей.

Ветер свободы уже бушевал не только в радиоэфире, но и в наших головах. Вернее, не ветер, а ураган, который крушил на своем пути все: и хорошее, и плохое. Все, что раньше казалось незыблемым, – рассыпалось в прах. И мы, бунтующие против всего, ничего еще не понимающие, но все уже чувствующие, первыми жадно втягивали в себя этот сладкий воздух свободы. История делала крутой вираж, а мы, вцепившись в гриву времени, подобно диким вольным кочевникам, неслись вперед, подгоняемые бесстрашием молодости и растерянностью взрослых, которые раньше казались нам такими опытными и всезнающими, а теперь не могли ответить на простой вопрос: «What price it?»

Мои волосы стали длиннее, голос ниже, а взгляды на жизнь – гораздо практичнее. Учиться мне теперь было некогда. Все мое время занимала торговля. Вы не ослышались. Железный занавес окончательно проржавел, и в страну сквозь бреши прохудившихся границ хлынули иностранные товары. Как вы понимаете, к нам из соседней Финляндии повезли все, что можно было продать за деньги. Моим основным рынком сбыта была, конечно, школа. Не буду вдаваться в подробности и рассказывать, как мы налаживали каналы поставок, как в свои пятнадцать платили взятки таможенникам и дань большим пацанам, как прятали товар дома среди ненужных теперь игрушек… Скажу лишь, что дело пошло. Моим основным товаром были сигареты «Талант», жвачка «Bubble Gum» и электронные часы «Монтана» с десятью пищащими мелодиями. Стоило все дорого. Спрос был. Покупали, страшно сказать, даже некоторые (хи-хи) учителя.

Особой моей гордостью был бизнес-проект, связанный с высокой модой. Как раз в это время неимоверной популярностью пользовались узенькие галстуки и ремни. В таком галстуке пел Дитер Болен. «Гугл» вам в помощь, если вы слишком молоды, чтобы знать это великое имя. Так вот. Однажды, когда я прятал очередную партию товара в одном из старых родительских чемоданов, хранившихся в кладовке и уже давно используемых только для складирования оставшихся после ремонта обоев, мой взгляд упал на узкие багажные ремни из какого-то синтетического черного волокна, которые в прошлом использовались для переноса и крепления этих самых чемоданов и другого багажа.

Цвет, фактура и ширина этих ремней что-то напомнили мне. Пара дней понадобилось, чтобы понять, что именно. На вкладыше аудиокассеты группы «Модерн Токинг» ослепительно улыбающийся Дитер Болен показывал мне красную гитару. Но не только гитару. Узкий черный галстук подчеркивал цвет его белоснежной рубахи, а ремешок такой же ширины – осиную талию. И материал этот – о, да! Да! Безумно был похож на багажные ремни. Природная смекалка, уроки труда, плоскогубцы, иголка, черные нитки, ножницы – и через полчаса передо мной лежал первый «фирменный набор для мужчин». Галстук и ремень. И, между прочим, не хуже тех, что чуть позже появились на рынке. Узенькие колечки черной кожи, вырезанные из старых маминых сапог, сшитые по изнаночной стороне и вывернутые наружу, прикрывали не совсем идеально ровно стянутые нитками стороны багажного ремня в месте, где полагалось быть галстучному узлу. Резинки от старых папиных галстуков с фабричными крючками напрочь отбивали мысли о самопале, а «случайно» положенная рядом фотография Дитера в точно таком же галстуке возбуждала потребительскую фантазию моих одношкольников. Упаковывался набор в блестящий полиэтиленовый пакетик от маминых колготок.

Успех первых пяти наборов был ошеломителен. Несмотря на заоблачную цену, партия разошлась за один день. Мало того, куча народу записались в очередь, и даже возникли интриги. Некоторые товарищи, оказавшиеся в дальнем краю очереди, готовы были переплатить, чтобы получить вожделенный фетиш как можно раньше. Так я и продал все старые ненужные мамины сапоги и багажные ремни, найденные в обойных чемоданах за цену, наверное, раз в тысячу превышавшую их стоимость. Мучает ли меня совесть? Ну, не знаю… Я никого не обманывал. Может, только чуть-чуть недоговаривал. Когда меня спрашивали, где я взял такую роскошь, я многозначительно отводил в сторону глаза и отвечал что-то типа: «Ты же понимаешь, я не могу сказать…»

Я и правда не мог сказать. К тому же делал я все качественно, и пацаны в моих ремнях и галстуках ходили потом несколько лет. Глядя на то, сколько сейчас платят модники за брендовые вещи, я понимаю, что я просто был, так сказать, в тренде и умел почувствовать спрос. Могу еще добавить, что для меня открылся труд портного. И я скажу вам – это нелегкий труд. Все пальцы правой руки были у меня в мозолях, а левой – в дырках от иглы. Мой дед Ушер был портным. Он по праву может гордиться своим внуком. То, что я шил, мечтали носить все юноши Питкяранты. Жаль только, что багажные ремни, как и все хорошее, в конце концов кончились. Однако, как только закрывалось одно направление бизнеса, тут же открывалось другое. И так без остановки.

Короче, как вы понимаете, в моем школьном дипломате не было места для учебников и тетрадей. Приоритеты изменились. Хотя нет. Одна тетрадь была. Там были записаны имена тех, кому был должен я, и тех, кто был должен мне. Жизнь была прекрасна, полна событий и материально обеспечена результатами моих рыночных отношений с учениками и учителями родной школы.

Но это все присказка, как говорится. Сказка будет впереди. В этой самой тетрадке была записана Лариса Родина. Родина – это не прозвище, а фамилия. У Ларисы был папа с фамилией Родин. Всего лишь одна буква, а какая разница… Лариса училась на год старше, в выпускном классе и была очень эффектной девушкой. На дискотеках из-за нее постоянно ломали друг об друга копья местные герои. Лариса очень любила жвачку «Bubble Gum» и тратила на нее уйму денег. Часто даже брала в долг, и я, конечно, не мог отказать этой волоокой школьной богине. У каждого мужчины, когда он был пацаном, наверное, была школьная богиня, о которой он думал перед сном. Я думал о Ларисе. Тем более что она явно симпатизировала мне, несмотря на то что я был младше на год. Когда она из-под светло-голубых ресниц (тогда была в моде тушь именно этого цвета) хитро смотрела на меня зелеными своими глазами, в них вспыхивали крохотные искорки, словно где-то в зрачках были запрятаны бенгальские огоньки. И от этих огоньков у меня внутри как будто начинал прыгать и взрываться жареный попкорн. Тогда мы еще не знали, что такое попкорн. Но когда я первый раз увидел, как жарят попкорн, я сразу подумал о Родиной.

Была пятница. Третья перемена. Я, сидя на подоконнике, толкал кому-то за какие-то баснословные деньги часы «Монтана», а Лариса стояла с девчонками у противоположной стены. Я не мог, впрочем, как и все остальные пацаны, не смотреть на ее… Ой нет, не на ее, а на нее. И когда наши глаза встречались, во мне, как обычно, начинал прыгать попкорн. Прозвенел звонок на урок, и я, захлопнув дипломат, уже было собирался зайти в класс, но вдруг Лариса, отделившись от стайки подружек, отправившихся на урок, подошла ко мне и тихонько прикоснулась к руке. От этого сердце подпрыгнуло, пробило мозг, ударилось о черепную коробку, рухнуло вниз и, спружинив от пяток, застряло в горле. «Хочешь, приходи сегодня вечером ко мне в гости. Мы будем тусоваться часов с восьми. У меня родаки на дачу после работы уедут на все выходные. Зеленая, 6, квартира 14». Она сказала это как бы между прочим, и я молча и, типа, спокойно кивнул в ответ, как будто меня каждый день приглашают тусоваться на флэт богини. На самом деле я и не мог ничего ответить, потому что в этот момент у меня вместо мозга был сплошной попкорн.

Вечером, взяв с собой в подарок Ларисе блок жвачки, я отправился на Зеленую, 6. Ну, было круто. Все были старше меня, курили на балконе, смотрели «Слепую ярость» – она только что вышла на видеокассетах, и даже пили вино рислинг. Вино мне не понравилось – кислятина страшная, но я делал вид, что пью, чтобы не позориться. А кино понравилось. Правда, я его не помню, поскольку, когда выключили свет, Лариса села рядом со мной. Народу было много, на диване было тесно, и мне пришлось положить руку на спинку дивана. Голова Ларисы оказалась на моем плече, а рука на моей ноге. Я замер. Волосы Ларисы щекотали мне подбородок, но я боялся пошевелиться, прислушиваясь к чуть заметным движениям пальцев Ларисы на моем бедре.

После кино свет не включили, но включили музыку. Конечно, медляки. Лариса взяла меня за руки и положила их куда-то в район своей талии, но не совсем. Родина никогда еще не была так близко. С моим попкорном что-то случилось. Он исчез. Правда, забрал с собой и мозг. Мое тело больше мне не подчинялось. Я ничего не делал, хотя, наверное, должен был проявлять какую-то инициативу. Я весь превратился в какой-то огромный сенсор, который фиксировал миллион прикосновений тела Ларисы к моему телу. Лариса положила руки мне на шею и не отрываясь смотрела в глаза. Ох уж эти бенгальские огни… Под финал медляка она, чуть прикоснувшись губами к моему уху, отчего у меня по позвоночнику тут же пробежал разряд тока, тихонько сказала: «Я сейчас уйду в ту комнату, ты подожди пять минут, а потом приходи». Спокойно, как ни в чем не бывало, она повернулась и вышла в ту самую «ту комнату».

За эти пять минут я пережил столько, сколько не переживал за всю жизнь. Я понял, зачем Лариса Витальевна Родина позвала меня в свою комнату. Несмотря на то что, когда в разговорах с парнями речь заходила о сексе, я многозначительно ухмылялся, у меня не было никакого опыта. Нет, я, конечно, целовался с девчонками и даже пытался прикасаться ну… Но чтобы, типа, по-настоящему, вот совсем… Этого не было никогда. Мне стало страшно до того, что аж затошнило. Но отступать было некуда. И через пять минут, приоткрыв дверь, я на деревянных ногах вошел в ту комнату. Впрочем, деревянными были не только ноги.

Я вошел и оцепенел. Свет от фонаря, чуть покачивающегося на сильном ветру за окном, теплым прямоугольником застилал разложенный диван, стоящий у стены, на котором передо мной лежала Родина. Совершенно обнаженная. То есть голая. Ее смуглое тело словно плавало в лучах золотого света. И эти лучи, лаская ее всю, обнимая каждый волосок, каждую родинку, растворялись, пропадая в тенях, скрывавших запретные тайны. Рядом с ней на подушке лежал презерватив. Она была страшно красивая. Именно в этот момент я понял, что значит это выражение. Я видел, конечно, голых женщин. В журналах и фильмах. Но вот так… В горле у меня моментально пересохло.

«Раздевайся и иди сюда», – тихо сказала Родина, не отрывая от меня взгляда, подвинулась к краю дивана и постучала ладошкой слева от себя. Меня затрясло мелкой дрожью, как сифон, в который заправили слишком много газа. Заледеневшими в секунду руками я стащил с себя всю одежду, оторвав при этом пару непослушных пуговиц, и подошел к дивану. Лариса не шевелилась. Я понял, что для того, чтобы лечь рядом, мне придется перелезть через Родину. Все мое существо превратилось в одну натянутую струну, которая звенела от каждой искры бенгальского огня, не отпускавшего меня ни на секунду. Поставив левое колено на край дивана, я оперся руками по сторонам от Ларисиных плеч и перенес правую ногу через Родину. В тот момент, когда мое правое колено приземлилось на диван, совершилось нечаянное, чуть ощутимое соприкосновение меня с белеющим подо мной треугольником, который подчеркивал хорошо сохранившийся летний загар Ларисы. Всего лишь доля секунды. Но этого было достаточно. Струна порвалась. Тело мое взорвалось, словно было начинено динамитом, комната несколько раз перевернулась вокруг своей оси, мне чем-то обожгло затылок, и все кончилось. Я стоял над Родиной в странной позе и испуганно смотрел ей в глаза. Лариса недоверчиво потрогала свой животик и с неопределенной интонаций спросила: «Ты в первый раз, что ли?» Говорить я не мог. Мне было страшно стыдно. Перебравшись наконец-то через Ларису, я отвернулся к стенке и натянул на себя одеяло. Но разве спрячешься от такого под одеялом? Чувство такой тотальной катастрофы до этого момента было у меня только два раза в жизни: когда я обосрался в детском саду и когда Димочка стащил с меня штаны при всей школе.

Надо отдать Ларисе должное. Она утешила меня, как могла, сказав, что такое бывает, что в этом нет ничего страшного. Пообещала никому не рассказывать. Но я все равно в этот вечер уже ничего не смог. И не мог еще долго. Боялся, что опять опозорюсь. Не знаю, сдержала ли Родина свое обещание, но, когда я видел ее в школе болтающей с девчонками, мне казалось, что говорят они про меня. Это было ужасно. Я трусил и вместо того, чтобы реабилитироваться, предпочел избегать встреч с Ларисой. А через пару месяцев она окончила школу и уехала учиться в другой город. Больше я ее никогда не видел. Хорошо, что мы не встретились ни в офлайне, ни в соцсетях. Пусть Родина всегда будет такой: желанной, юной, зеленоглазой, богиней.

А когда зажигают бенгальские огни, знаете, о чем я думаю? Правильно. О попкорне.

Глава 16

Сила искусства

Не знаю, куда бы меня завели неисповедимые пути перестройки и подросткового возраста, если бы я случайно не сходил вместе с родителями на выборы. В Советском Союзе выборы были честнее, чем сейчас. Тогда «выбирали» из одного. Сейчас, конечно, то же самое, но сейчас делают вид, что кандидатов много. А в СССР все было по-честному. Вот вам один кандидат. Идите и голосуйте. Но я не о политике. Не знаю уж, как меня угораздило пойти с родителями, поскольку в том возрасте я стремился как можно меньше общаться с папой и мамой и как можно больше с девочками и самим собой. Но факт. Я оказался на выборном участке, который находился, естественно, в судьбоносном клубе завода «Питкяранта». Чтобы заманить людей на выборы, власти всегда устраивали праздник. В этот день в клубе продавался всякий дефицит: от книг до колбасы, кроме того, в афишах значился спектакль народного театра. И вот, совершенно случайно заглянув в зал, я увидел на сцене моих ровесников в мушкетерских плащах со шпагами и ровесниц в платьях с кринолинами. Не то чтобы я не знал слова «театр». Я даже Шекспиром зачитывался в санатории вместе с Олесей Тиговской…

Олеся, Олеся… Прошло не так много времени с момента нашего расставания, а кажется, что полжизни пролетело – так были насыщены событиями дни. Сначала мы писали друг другу два раза в неделю. И это были письма, полные слез, любви и надежды. Через полгода частота обмена сообщениями сократилась до недели и пропали слезы. Но любовь и надежда еще оставались. Еще через несколько месяцев мы стали писать друг другу раз в три-четыре недели. А потом переписка сошла на нет. Я, честное слово, не помню, кто кому не ответил первый. Я иногда вспоминал Олесю, и грудь наполнялась теплом и нежностью. Но боли больше не было. Жизнь была стремительна и полна приключений. К тому же за соседней партой сидела Таня Сапожникова – моя безответная любовь с первого класса. Но я отвлекся. Это был первый спектакль, который я увидел вживую. И я был потрясен. Не костюмами – в кино они в тысячу раз круче, не декорациями – они были сделаны из фанеры и довольно прилично раскрашены дешевыми красками, ни актерской игрой, ни режиссерской мыслью – я абсолютно ничего в этом не понимал. Я был потрясен возможностями. На сцене ходили и разговаривали питкярантские парни моего возраста, делая вид, что они французская знать, а в зале этому верили. Мои земляки, не отрываясь, смотрели на сцену, и среди них – Таня Сапожникова.

На следующий день я стоял перед руководительницей и режиссером (тогда не было слова режиссерка) самодеятельного народного театра Антониной Алексеевной Варравиной. Собеседование я прошел успешно, поскольку хвастаться я любил и подробно рассказал Антонине Алексеевне и о Шекспире, и о гитаре, и о других своих достоинствах.

Через два дня я получил свою первую роль – старшего брата-лисенка в новой сказке, которую готовил театр. Роль была не главная, но большая, и, что важно, мой Лабан, так звали лиса, играл в спектакле на гитаре и пел. На премьере я имел успех. У всех, а особенно у самого себя. Я очень себе нравился в кожаных штанах и жилетке без рукавов. Я имел успех у всех, кроме Тани Сапожниковой.

Как ни странно, это не охладило моей тяги к театру. Но меня привлекали не спектакли и роли, а атмосфера, которая царила в самодеятельном храме Мельпомены. Люди разных возрастов и занятий – инженеры, учителя, врачи, школьники (был даже владелец видеосалона) разговаривали друг с другом как равные. Здесь никто не стремился доказать свое превосходство. У каждого было слово и у каждого было дело.

Когда-то, когда мне было десять лет, я уже испытывал это чувство. Папа и мама тогда купили дачу и вся семья с удовольствием отдавалась благоустройству нашего нового имения на берегу Ладоги. И вот тогда, найдя где-нибудь за три километра от дачи брошенную покрышку от грузовой машины, я, обливаясь потом, катил ее на дачу, чтобы сделать в ней цветочную клумбу. Две важные мысли делали эту тяжелую работу удовольствием. Первая – я знал, что меня обязательно похвалят мои родители. Вторая – мне было страшно важно и почетно знать, что я наравне с папой и мамой созидаю наш общий мир.

Сейчас родителям хвалить меня было не за что. Я отвратительно учился, ужасно себя вел, хамил, приходил домой поздно и часто с разбитым лицом. Словом, доставлял папе и маме одни неприятности.

А здесь, в самодеятельном театре, я нашел все, чего мне не хватало. Даже руководительница театра Антонина Алексеевна слушала меня, когда я высказывал свое мнение, так же внимательно, как и самого старшего артиста, которому было уже за сорок. С таким же удовольствием, как когда-то я катил тяжеленную покрышку, теперь я таскал декорации и репетировал. Именно здесь я в первый раз почувствовал, что такое настоящая свобода, – когда ты сам делаешь выбор, когда тебя никто не заставляет и не контролирует, когда ты хочешь сделать свою часть работы на «отлично» просто потому, что тебе нравится то, что ты делаешь, и те, с кем ты это делаешь.

Это было временем, когда отношения в театре стали для меня гораздо важнее, чем отношения с родителями, школой, да и вообще с реальной жизнью. Школа перестала меня интересовать давно, но под давлением родителей я до появления в моей жизни театра отдавал дань будущему аттестату, перетаскивая себя за уши из четверти в четверть. Теперь же у меня совсем не оставалось времени на учебу. В школу я ходил заниматься бизнесом. Потом нужно было бежать в театр. Ну а после театра – ходить с девчонками и тусить в подъездах, детских садах и на дискотеках.

В те редкие неночные моменты, когда я оказывался дома, я прилипал к гитаре, подаренной мне родителями на прошлогодний день рождения, в надежде, что музыкальный инструмент как-то облагородит их неуправляемое чадо. Надежды не оправдались, и мало того, гитара стала моим любимым гаджетом. Если я был дома – я непрерывно бренчал на гитаре, подбирая песни Цоя, Кинчева или Гребенщикова. В один из таких моментов коса наконец-то нашла на камень. Мама попросила меня вынести мусор. Я ответил что-то вроде: «Ага, сейчас вынесу» – и продолжил свои занятия. Это повторилось раз пять. Мои родители находились в постоянном стрессе из-за моей неуспеваемости, поведения, хамства, игнора и всех остальных прелестей. Через час после первой просьбы мама вошла в комнату и в шестой раз напомнила мне про мусор. Я сказал: «Ага» – и продолжил свои упражнения. Мама, не выдержав, попыталась отнять у меня гитару. Схватила за гриф и потянула к себе. Я вцепился изо всех своих немаленьких уже сил в корпус, но лакированные бока выскользнули из ладоней. Мама по инерции отшатнулась, потеряла равновесие, взмахнула руками, в которых, как вы помните, была гитара, и нечаянно врезала ею в стену. Инструмент издал громкий предсмертный аккорд и раскололся на несколько частей.

Боже мой, как я рыдал! Наверное, так я рыдал от обиды, только когда папа нес меня на плече мимо Марины. В первом классе зимой я катался вечером на лыжах с горки около дома и не хотел идти домой, несмотря на то что меня полчаса уже кричали из форточки. Мне было так хорошо – горка была пустая, все дети уже разошлись по домам, мне не нужно было стараться и показывать, что я не хуже, не медленнее других. Я мог спокойно, не торопясь и не задыхаясь, подниматься на горку. Меня никто не обгонял. А потом я стремительно, как мне казалось, мчался с горы и чувствовал себя просто птицей. И естественно, пока я был птицей, я не понимал человеческого языка. Папе пришлось одеться и выйти за мной на улицу. Увидев отца, решительно направлявшегося к горке, я понял, что надо валить, и рванул в противоположную сторону. Но с моей комплекцией я даже на лыжах был очень медленной птицей. Тем более лыжи все время соскакивали с валенок. В конце концов я бросил лыжи и попытался уйти от погони своим ходом. Но не вышло. И вот вспотевший и рассерженный папа тащит меня и лыжи домой. Я вишу у него на правом плече и вижу, что у подъезда на скамейке сидит девочка Марина с пятого этажа, которая старше меня на пять лет и очень мне нравится. И, господи, как мне становится стыдно, потому что меня, такого взрослого парня, несут на руках домой. Я начинаю умолять папу опустить меня и клясться, что я пойду сам. Но папа не понимает и не верит. Ведь только что я удирал от него по сугробам. Подъезд все ближе. Я закрываю от стыда глаза и слышу смех Марины. Это катастрофа. Хлопает дверь подъезда, шаги становятся гулкими, но я не открываю глаз. Не могу. Мне стыдно. Меня заносят домой, раздевают, что-то говорят, но я не открываю глаз. Не могу. Мне стыдно. Папа и мама что-то говорят, их голоса становятся громче, но я не открываю глаз. И тут папа не выдерживает и шлепает меня по заднице. Не сильно, но этого хватает, чтобы из бочки вышибло пробку. Я начинаю рыдать и не могу остановиться. Задыхаюсь, захлебываюсь слезами и соплями, икаю и подвываю от обиды. За что? За что? За что я опозорен и наказан? За то, что мне было так хорошо на горке?

Вот примерно так я рыдал, когда мама нечаянно сломала мою гитару. И оттого, что в этот момент я понимал, что рыдать как первокласснику в моем возрасте позорно, мне становилось еще больнее, и я совсем заходился плачем. Мама была в шоке от этой моей реакции. За последние пару лет я не то что не проронил ни одной слезинки, я избегал даже намеков на какую-то сентиментальность в своих чувствах – типа, я мужик. Это не говоря уже о моем редкостном хамстве. Ужас, как мне стыдно сейчас вспоминать, как я разговаривал с родителями. И вот я отчаянно рыдаю, прижимая к груди обломки своей гитары, а мама стоит напротив и ошарашенно на меня смотрит. Она молчит, а из глаз ее текут слезы. Почти неделю мы с ней не разговаривали. А через неделю мама подошла и сказала, что она получила зарплату и в выходные мы едем в Ленинград покупать мне гитару. В Питкяранте гитар не продавалось. Я в этот момент задохнулся от счастья и благодарности. Но виду не подал – типа, я же мужик.

И вот мы с мамой в Ленинграде. Не знаю уж, как и что они решали по этому вопросу с папой. Это сейчас мне интересно, а тогда было по барабану. Я иду по Невскому чуть в отдалении от мамы, чтобы все думали, что я сам по себе (ну кому до меня какое дело?). По пути в Гостиный двор мы заходим в гастроном и покупаем три палки копченой колбасы – повезло. В Питкяранте такой не бывает. И, наконец, мы находим в Гостином дворе музыкальный магазин, а в нем гитару. А дальше… Дальше мы видим цену, и оказывается, что нам не хватает 8 рублей. Я стою растерянный и готовый вновь разрыдаться. Меня останавливает только большое количество народу. Мама собирается с мыслями и предлагает ехать на вокзал. Это недалеко – раньше поезд в Питкяранту отправлялся с Московского. Мама говорит, что наверняка на вокзале мы встретим знакомых, которые едут в Питкяранту (в Питкяранте все друг друга знают), и сможем у них занять 8 рублей.

Мы ходим по вокзалу взад-вперед, разглядывая спящих и спешащих людей, но, как назло, не видим ни одного знакомого лица. До нашего поезда остается полтора часа. И тут мама… Кладет вещи, достает из сумки палку колбасы и начинает предлагать людям купить ее за восемь рублей. В магазине, кстати, она стоила девять. Я просто оцепенел от такого. Колбаса, да еще породистая, тогда была редким дефицитом, а мама честно рассказывала, что нам не хватает денег на гитару сыну. Через пятнадцать минут колбасу купили. И тут мама, вручив мне деньги, сказала: «Давай быстрее. Вдвоем мы до поезда не успеем!» Это уж была совсем фантастика. Мама доверила мне все деньги и отпустила одного в Гостиный двор. Это сейчас вам непонятно, что в этом такого. А тогда так было не принято. Это все равно что сейчас подростка в космос отпустить к незнакомым инопланетянам. Я в первый раз был один в огромном городе. Пусть совсем недолго. Но я САМ. Правда, я об этом в тот момент не думал – мне надо было успеть. Просто чувствовал, что у меня растут крылья.

Я вбежал с гитарой в здание вокзала за десять минут до поезда. Бросился к маме и поцеловал ее. Мама так улыбалась, как будто выиграла миллион миллионов. В вагоне мы пили чай, который нам в долг налил проводник, поскольку денег у мамы не осталось совсем, закусывали дефицитной колбасой и разговаривали как настоящие друзья. В первый раз за долгое время. Потом мама лежала с закрытыми глазами на полке, а я тихонько бренчал на своей новой гитаре…

Но вернемся к театру. История с гитарой в целом никак не повлияла на мое поведение и успеваемость. Мало того, фразы родителей типа: «И что ты, артистом будешь, когда школу закончишь?» или «А экзамены театр тебе поможет сдать?» – только укрепляли меня в протестном желании бежать в мир, где я чувствовал, простите, свободу, равенство и братство. Я все больше заражался утопией театра. Папа попробовал не отпустить меня на репетицию. Тогда я убежал из дома и не возвращался несколько дней. Папа и мама искали меня по всей Питкяранте. Хотя искать меня надо было, конечно же, в театре. Помещение которого располагалось в подвале клуба завода и имело пожарный выход. Маленькую неприметную дверь, которая закрывалась изнутри на крючок и вела прямо в парк. Сигнализации там не было. Вот эту дверь я и оставлял потихоньку открытой после репетиций. А потом, когда темнело, возвращался в клуб, забирался в костюмерную и, чтобы не мерзнуть, зарывался на ночь в плащи и платья. Каждый день я звонил домой, потому что боялся, что они заявят в милицию, и докладывал, что со мной все в порядке. Мама уговаривала меня вернуться, но я ответил, что вернусь, только когда они пообещают больше не запрещать мне театр. В конце концов папа и мама сдались и пообещали. Я был рад, конечно. Потому что жить дома мне нравилось больше. Да и еда тоже всегда была.

И стали мы жить-поживать, как говорится, по-прежнему. Я думаю, папа и мама разговаривали с Антониной Алексеевной и просили помочь им, понимая, что она для меня является огромным авторитетом. И как-то раз Антонина Алексеевна попыталась убедить меня в необходимости хорошего аттестата. Но даже у нее не получилось. Я, правда, не понимал в тот момент, как мне помогут в жизни знания, которые я тогда считал бесполезными. Тем более что я уже решил, что хочу стать актером. А актеру, как я был уверен, знания не нужны – главное талант. Правда, что такое талант, я тогда вообще не сек и был убежден, что моя самоуверенность – это талант и есть. Так мы и дожили до выпускного. Я получил новый костюм от родителей и красивый аттестат от школы, в котором были одни тройки.

Глава 17

На которой жизнь № 1 кончается

Я не помню, как мы праздновали выпускной. Помню, что вроде в каком-то кафе. С выпускного осталось только одно яркое воспоминание. Я подхожу в своем новом костюме к Тане Сапожниковой и приглашаю на медленный танец, надеясь, что сегодня, в такой день, она мне не откажет. Таня говорит: «Нет!» – и идет танцевать с каким-то чуваком из параллельного класса. В следующий раз я ее увижу лет через восемь или девять. Мы встретимся почти случайно в другом городе, и к этому времени я стану совсем другим человеком. А пока я «уходил со школьного двора под звуки нестареющего вальса», унося с собой это Танино «Нет!», уроки, преподнесенные мне Димой Титоренко, и память о двух учителях, которые меня любили, несмотря на оценки (бывает же такое). Ангелина Захаровна – по биологии, у которой я учился на одни пятерки, и Клара Федоровна – по алгебре и геометрии, которая называла меня бродягой и у которой я получал сплошные тройки. Клара Федоровна даже за меня палец в чернильнице держала, когда я поступал в институт. Это такая примета – мне потом рассказала мама. А, да, чуть не забыл. Еще на память от школы у меня осталась почетная грамота за победу на соревнованиях по гиревому спорту.

Вот с этим багажом и с гитарой я и собирался поступать в Московский театральный институт имени Щукина. Не буду рассказывать о своем первом провале на вступительных экзаменах. Потом, в жизни номер два, их было много. Но после того, как я с треском провалился в «Щуке», мне пришлось еще на год вернуться в Питкяранту, поступить в хабзайку (так у нас называлось профессионально-техническое училище номер двадцать) и год учиться на водителя-слесаря легковых/грузовых автомобилей. Но это все уже в жизни № 2. А вот между Провалом в «Щуке» и хабзайкой как раз и поместилось послесловие жизни №i.

Вот оно.

Разбирая по просьбе мамы свой письменный стол – мне ведь теперь больше не нужна была всякая школьная ерунда, я обнаружил зеленую клеенчатую маленькую записную книжку. Уже хотел метнуть ее в пакет со всем остальным мусором, но почему-то открыл на первой попавшейся странице. И прочел: «Город Йошкар-Ола, улица Испанских Интернационалистов, д. 26, кв. 15, тел. 8-362-245673. Олеся Тиговская. Я тебя люблю, мой зайчик».

И вдруг мне стало так горячо в груди, так невыносимо прекрасно больно и так жалко потерянной любви, что я бросился к телефону и набрал номер.

Я узнал ее по первому же «алло». Сколько обстоятельств должно было совпасть сразу, чтобы произошло то, что случилось дальше. Именно сегодня мама уговорила меня разобраться со столом, именно в этот момент я нашел записнушку, именно сейчас Олеся была дома, и именно она, а не кто-то из ее родителей взял трубку. «Привет!» – произнес я осипшим голосом и замолчал. «Кто это?» – голос Олеси нисколько не изменился. «Это я – твой зайчик». И тут она меня узнала: «Олег, это ты?! Что случилось?! Почему ты звонишь?! Как – просто так?! Не может быть! Что-то случилось?! Скажи честно!»

Девушки устроены как-то по-другому. Они не могут поверить, что их бывший парень может позвонить им просто так, потому что нашел записную книжку.

– Я звоню тебе, Олеся, потому что соскучился. Хочешь, я к тебе приеду?

– Приезжай.

Это, конечно, был ответ вежливости. Она так же легко ответила, как я легко спросил. Типа, шутка… Олеся никак не могла предположить, что ее бывший парень, который через три года после разлуки и через два после последнего письма просто так решил ей позвонить, возьмет и приедет. А я взял и приехал. Однако по порядку.

Как только я понял, что мой внутренний герой загорелся идеей, я узнал, сколько стоят билеты от Питкяранты до Йошкар-Олы и обратно. Получилось без малого двести рублей. Это если брать билеты в «общие» вагоны. Для тех, кто не в теме: раньше были не только ев, купе и плацкарт. Были вагоны для совсем нищих. В них на нижних полках сидели по трое, а вторые и третьи полки занимали те, кто успел первыми залезть и лечь. Но разве героя может остановить отсутствие белья и матраса в поезде? Я отправился к родителям и попросил у них двести рублей. Мама открыла от удивления рот, а папа задал резонный вопрос – зачем? Когда я ответил, что хочу съездить в Йошкар-Олу (а это примерно другой конец страны от нас), папа покрутил вилкой у виска – он в это время ел жареную картошку и лаконично отказал. Но преграды только разжигают жажду героя к их преодолению. Авантюрная идея плюс подростковый протест послужили отличным горючим для мотора моих сумасбродных желаний, и он потащил меня на поиски денег. После того как я распотрошил свои заначки и запасы, сделанные во время школьного бизнеса, оказалось, что мне не хватает еще рублей сто двадцать. Их надо было заработать. На дворе стоял конец июня. Значит, у меня был июль, чтобы заработать эту сумму. А в августе – Йошкар-Ола. Я бегал по всему городу четыре дня и, наконец, нашел работу, куда меня взяли, потому что там брали всех, кто туда хотел. Потому что туда не хотел никто. Работали там только от безвыходности. Так я стал сортировщиком на овощебазе. Знаете, что это такое? Это ты целый день в плохо освещенном, промозглом даже жарким летом бетонном ангаре без единого окошечка перебираешь горы помидоров и огурцов, отделяя уже сгнившие овощи от собирающихся это сделать. Вонь там стояла такая, что в первые дни мне приходилось каждые полчаса выбегать вон с этого кладбища овощей, чтобы не стошнило. Это не говоря уже о склизкой гадости, которая после дня работы была у тебя везде – и на волосах, и в ушах, и в карманах. Нужно ли говорить, что после овощебазы я год не ел овощи? Зато овощным могильщикам платили пять рублей за смену. В первый же день, когда я пришел с работы, вонючий и страшно уставший физически от монотонного непрерывного труда и морально от того, что меня тошнило весь день, папа приподнял брови и спросил, в какое дерьмо, судя по запаху, я влез на этот раз. Услышав мой обиженный ответ, что это не дерьмо, а сортировка овощей, нужная, чтобы заработать денег на Йошкар-Олу, мама, конечно, охнула, но папа не дрогнул: «На неделю тебя там хватит. Не дольше». Если бы он так не сказал, может быть, так бы и случилось. Но теперь я точно не мог отступить и был готов «назло бабушке отморозить себе уши». Я продержался ровно месяц и вышел из этого ботанического ада, унося с собой 135 рублей.

Теперь мне хватало не только на билеты, но и на китайскую лапшу. Родителям нечем было крыть. Мама плакала, но понимала, что удержать меня силой невозможно. Папа говорил: «Да пусть едет, Женя! Пусть едет. Он же думает, что он уже взрослый! Пусть едет!» Ну я и поехал. Дал обещание позвонить с телеграфа Йошкар-Олы. Мобильников тогда не было, дороги было – трое суток, с пересадкой в Москве, и даже папа, несмотря на хладнокровный вид, сказал мне, покусывая усы, когда я выходил из дома: «Ты там смотри…» – «Буду», – ответил я, подхватил рюкзак, гитару и захлопнул дверь.

Ну да. Да. Гитару. Как же я мог поехать к Олесе в Йошкар-Олу без гитары. А серенады? К тому же с гитарой я был нарасхват в любой компании – от студентов до туристов, наполнявших вокзалы и поезда нашей необъятной Родины.

Путь до Йошкар-Олы был прекрасен. Я даже экономил на еде. Я пел – меня угощали. Трое суток пролетели как три часа. И вот в 6 утра я вышел на перрон столицы Марийской АССР. Три дня в поезде не сделали меня чище. Но я об этом не думал. Я вообще не думал о том, что думали другие, тем более взрослые люди, когда видели молодого лохмато-длинно-черно-волосого, небритого, с серьгой в ухе, в рваных джинсах и с гитарой на плече меня. Короче, через час я стоял перед квартирой номер 15, в доме номер 26 по улице Испанских Интернационалистов. Ни одной, даже самой мимолетной и коротенькой мысли о том, что нужно для начала позвонить, что еще очень рано, не промелькнуло в моей голове. Я думал только об эффекте, который произведу на Олесю, преподнеся ей такой роскошный сюрприз. Нажав на кнопку звонка, я закинул гитару на плечо и принял эффектную позу вполоборота к двери.

Дверь открыла дама возраста моей мамы, в халате, как у моей мамы, и с бигуди в волосах, как у мамы. Я почему-то не думал, что дверь может открыть не Олеся.

– Здравствуйте, а Олеся дома?

– Здравствуйте. А вы кто?

– Я – Олег, ее друг.

– А почему так рано, Олег?

– Я с поезда.

– А… ну тогда все понятно. Олеси нет дома. Она бегает. Извините, мне нужно на работу собираться.

Олесина мама закрыла дверь, и я остался стоять в эффектной позе на лестничной площадке. Ну, в общем-то, ничего страшного не случилось. Я понимал, что, раз Олеся бегает, значит, она когда-нибудь да прибежит. С собой в рюкзаке у меня были бутылка молока и батон, купленные в привокзальном продуктовом магазинчике. Я вышел на крыльцо подъезда, сел на ступеньки, положил рядом гитару и рюкзак и принялся за свой завтрак, рассматривая окна стоящей напротив девятиэтажки. У каждого окна – свой человек, думал я. У каждого человека – свое окно. Когда я уже приканчивал молоко, из-за угла дома показалась Олеся, и я замер с батоном и бутылкой в руке. Словно с державой и скипетром. Просто король.

Олеся. Невозможно было стать еще красивее, но у нее получилось. Ее густющие черные волосы были собраны в тугой хвост, ресницы, казалось, стали еще длиннее, а черты лица как будто обрели законченность произведения искусства. Она совсем лишилась беззащитной угловатости подростка, и в каждом ее шаге было столько грации и уверенности, словно это не девушка возвращалась домой с утренней пробежки в парке, а олимпийская чемпионка по художественной гимнастике и заодно по фигурному катанию и синхронному плаванию несла олимпийский факел.

Она меня не узнала. Бросив на меня взгляд, в котором читалось, мягко скажем, осуждение моего вида, она попыталась проскользнуть по ступенькам крыльца мимо меня. И тут я сказал: «Привет, Олеся».

Я, конечно, ожидал яркого эффекта, но такого… Она вздрогнула всем телом, как будто ее ударили током, замерла секунды на четыре и медленно повернулась ко мне. Ее прекрасные глаза расширились так, что она стала похожа на самого красивого лемура на свете. Потом она взяла себя руками за голову, немного наклонилась ко мне и громко и четко произнесла: «Ты что, дурак, что ли?!» Это были первые слова, которые я услышал от нее спустя три года после нашего расставания. Я ничего не смог ответить. Просто смотрел на нее снизу вверх, по-прежнему держа в руках недоеденный батон и недопитое молоко. Дальше события развивались так: Олеся всхлипнула, как будто собиралась заплакать, но не заплакала, а быстро посмотрела наверх, туда, где были ее окна. С неожиданной силой схватив мою руку, она затащила меня под козырек подъезда и, держа за грудки, быстро проговорила: «Папа уже на работе, мама уйдет в восемь. Иди в подъезд напротив и жди там. Когда будет можно, я помашу из окна». Потом она на секунду отстранилась от меня, внимательно посмотрела мне в глаза, сказала: «Пипец. Ну и пипец!» И быстро ушла в подъезд. Если честно, то она сказала не «пипец», а другое слово, которое я не смогу здесь написать.

Это все было немного неожиданно и несколько выбило меня из колеи, но разве может остановить героя какой-то пипец, даже если он и не пипец? Я подхватил вещи и передислоцировался в противоположный от Олесиного подъезд. Там я довольно нервно доел остаток батона, допил молоко и стал ждать условного сигнала. Минут через двадцать из подъезда вышла Олесина мама, села в подъехавшую машину и уехала. А еще через десять минут Олеся помахала мне из окна.

Я вошел в квартиру и молча остановился у порога. Вот совсем не знал, что сказать. Олеся, похоже, не знала тоже. Мы стояли и смотрели друг на друга.

– Я написал тебе песню. Если хочешь, спою.

– Да.

Я достал гитару и сел на пол по-турецки. Олеся опустилась на корточки у противоположной стены коридора. Я запел:

Хочешь узнать, о чем думает снег,

пролетающий мимо окна моего?

Больше на свете нет ничего,

о чем стоит знать, о чем нужно петь…

Хочешъузнатъ, о чем думаю

я, глядя на снег, летящий в окно?

Просто закрой глаза. Слушай сердце свое…

Хочешъузнатъ, о чем плачет ночь,

растворяясь в лучах последней звезды?

О чем поют камни в песнях воды,

уносящей опавшие листья прочь?

Хочешъузнатъ все, что знает вода —

как стоят города, а время идет?

Просто закрой глаза. Слушай сердце свое…

Хочешъузнатъ, в чем секрет красоты?

Хочешь постичь смысл слова «любовь»?

Хочешь услышать мелодии снов,

рожденных на флейтах моей мечты?

Хочешь понять все, что чувствую

я, когда мы с тобой в целом мире вдвоем?

Просто закрой глаза. Слушай сердце свое…

Я придумал эту песню, пока работал на овощном кладбище. Глядя сейчас на себя того, я удивляюсь: откуда что бралось… Ну про флейты мечты – это понятно: у Маяковского взялось, но остальное-то? Ладно, сейчас не об этом.

Олеся и правда закрыла глаза и не открыла их, когда я замолчал. Так, сидя на корточках с закрытыми глазами, она вдруг спросила: «Хочешь в душ?» Я понял, что песня не зашла, растерялся и грустно ответил: «Хочу».

– Иди. Там на стиралке чистое полотенце тебе.

– Спасибо.

В душе я ни о чем не думал. Я мылся и пел про себя одну и ту же строчку: «Как птицы кричат, как птицы кричат, как птицы кричат в поднебесье – Олеся, Олеся, Олеся!» Мне хотелось плакать, потому что мой геройский поступок не оценили. Вся эта дорога, все эти гнилые овощи и стихи о любви были напрасны. Может, я и плакал, но в душе не видно.

Когда я вышел из ванной, Олеся меня повела в кухню пить чай. Я не хотел чай. Я ничего больше не хотел. Какой чай? Какой на фиг чай?! Перед дверью на кухню я остановился, чтобы пропустить ее, и она остановилась тоже, чтобы пропустить меня. После секундного замешательства мы вдруг одновременно шагнули вперед в дверной проем. Наши плечи соприкоснулись, и мы снова синхронно остановились. Немножко постояли так. Потом повернулись лицом друг к другу и еще так немножко постояли. А потом начался самый затяжной поцелуй в моей жизни. Хорошо, что у людей есть нос. Это очень удобная штука. Ведь если бы не нос, то дышать во время поцелуев было бы невозможно. Жалко только, что носом нельзя разговаривать. Тогда бы мы успели поговорить.

А так мы не то что поговорить, мы и чаю попить не успели. Наш чемпионский поцелуй прервал звук ключа в замке. Олеся растерянно посмотрела на меня и сказала: «Вот и все. Я так и знала».

На кухню вошли ее родители. Видимо, Олесина мама, обеспокоенная моим визитом, подняла военную тревогу. Ну а вы бы остались спокойны, если бы какой-то недохиппи заявился к вашей дочери? Олесиному папе очень шла форма. Я не разбираюсь в званиях, но он явно был какой-то большой начальник в ракетных войсках. Короче, выглядел он внушительно. Окинув меня рентгеновским взглядом, он произнес: «А! Я его помню! Девочки, идите в комнату, мы поговорим». Девочки ушли в комнату. Он закрыл дверь на кухню. «Меня зовут Сергей Евгеньевич, а тебя, мне кажется, Олег. Ты же тот певец из санатория, правильно?» Я кивнул. «Ну так вот, Олег. Для начала я расскажу тебе, почему ты приехал. Тебе захотелось приключений. По тебе видно. И ты мне очень не нравишься. Такие, как ты, все портят. Серьга в ухе – для чего это? Ну ладно, это твое дело. Мне плевать. Не важно. Важно то, что ты приехал испортить нам жизнь. С чего вдруг ты решил проявиться? Ты не подумал, что можешь что-то разрушить? Тебе же наплевать на всех, кроме себя, да? У Олеси есть отличный парень. Она тебе не сказала? Уже два года. И мы будем рады, если она свяжет с ним свою жизнь. Поэтому сейчас мы сделаем вот что… Ты меня слышишь? Слышишь? Там внизу стоит моя служебная машина. Ты возьмешь свои вещи, молча выйдешь из нашей квартиры и поедешь на вокзал. Купишь билет и исчезнешь навсегда. В противном случае у тебя будут проблемы. Понял? Я не слышу. Понял?»

И тут я понял. Я понял, что он во многом прав. Я же приехал ни для чего. Я и правда здесь совсем не нужен. Я приехал сюда потому что хотел прокатиться на машине времени в собственное прошлое. А это, к сожалению, да и к счастью тоже, невозможно. Стало немного больно, потому что я начал прощаться с самим собой таким, каким уже никогда не буду. Это был момент, когда у меня появилось прошлое. Вернее, момент, когда я понял, что такое «прошлое», и от этого понимания оно появилось.

«Сергей Евгеньевич, я сделаю все, как вы сказали, но я не могу уйти, не попрощавшись с Олесей. Несколько слов, и вы никогда меня больше не увидите. Честное слово». Он внимательно посмотрел на меня и кивнул: «Только при нас». – «Конечно». Олесин папа открыл дверь, и мы вошли в комнату. Олеся и мама встали. Мама переводила взгляд с папы на меня, с меня на Олесю, с Олеси снова на папу, а Олеся смотрела мне в глаза. Я облизнул сухие губы и вспомнил, что чаю так и не попил. Еще подумал, что какому-то «отличному парню» очень повезло, потому что Олеся, конечно, невероятная. От этой эгоистической мысли захотелось плакать, и я понял, что надо начинать говорить, иначе ничего уже не скажу.

Я вдохнул сколько смог и сказал: «Олеся! Прости меня, пожалуйста, за то, что я приехал. Я говорю это не потому, что так захотел твой отец, – Сергей Евгеньевич вообще не хотел, чтобы я говорил. Прости меня, что я приехал. Потому что я сделал глупость. Я приехал к Олесе из 1987 года. Как в кино «Назад в будущее». А ты Олеся из 1990-го. И я Олег из 90-го. Мы совсем другие. Но все равно я был страшно рад тебя увидеть. Без тебя никогда бы не было той Олеси, с которой я встретился три года назад и которой обещал, что буду помнить ее всегда. Я вроде не запутался. Или запутался? Ты поняла, что я хотел сказать?»

Олеся улыбнулась и сделала шаг ко мне. Сергей Евгеньевич попытался остановить ее, но она мягко сказала: «Паап», – и он остался на месте. Она не обняла меня. Взяла мои ладони в свои, тихонько пожала их и отпустила. И я прямо почувствовал, как сажусь в поезд, который уезжает из моего прошлого в мое будущее. Из жизни № 1 в жизнь № 2.

«Мне очень понравилась песня», – сказала Олеся.

Я хотел сказать: «До свидания», но подумал, что это будет неправдой. Поэтому просто улыбнулся, подхватил рюкзак и гитару и вышел.

Content

Олег Липовецкий
Жизнь номер один

Глава I Черная полоса

Глава 2 Белые клавиши

Глава 3 Отпуск

Глава 4 Выход в свет

Глава без номера Короткая и самая страшная

Глава 5 В которой я узнал, что я – еврей

Глава 6 Братская любовь

Глава 7 Подвиг

Глава 8 Позор

Глава 9 Новая жизнь

Глава 10 Любовь

Глава 11 Война и мир

Глава 12 Возвращение со щитом

Глава 13 Прозрение

Глава 14 Во все тяжкие

Глава 15 Снова про смерть

Глава без номера, которую нельзя читать детям и можно вырезать из книги, но не из жизни

Глава 16 Сила искусства

Глава 17 На которой жизнь № 1 кончается