Виктор Баныкин

Там, где живут березы

БРАТЬЯ КАПУСКИНЫ

Они бесстрашно стояли над самым обрывом. Те самые берёзы, о которых столько раз говорила мама.

— Здравствуйте, берёзы! — сказал Миша и, раскинув руки, коснулся ладонями шероховатых стволов.

Берёзы упирались макушками в небо — сочно-синее, точь-в-точь как само озеро, распластавшееся под обрывом.

Между вековухами, сгрудившимися у обрыва, тянулись вверх, привстав на цыпочки, и молоденькие берёзы — тонкие, светлые, с кожицей, такой тёплой от предзакатных солнечных лучей.

Неподалёку от прокопчённой бани, по самые окна вросшей в землю, горюнилась кривобокая берёзка. Миша вздохнул: «Ветры зимние, злые, они мешали расти берёзе, когда она маленькой была». И оглянулся на дедушкин дом, надёжно защищённый деревьями от промозглых осенних ветров и от затяжных зимних буранов. Он был собран из толстых, надёжных брёвен, посмуглевших от времени. А наличники окон, карнизов, балкончик украшала замысловатая резьба.

Миша уже знал от мамы, что дом этот строил дед Егор сразу же после войны. Старый дом сожгли фашисты, когда дед воевал, а бабушка с детьми жила в эвакуации на Волге.

«Вот бы мне научиться дедову ремеслу», — подумал Миша. И вспомнил про озеро — огромное, как море, плескавшееся под обрывом. С озером он ещё не успел познакомиться. Миша вприпрыжку побежал к откосу по затейливо извивавшейся в траве тропинке.

Вдруг из-за большой берёзы выглянула круглая рожица с такими же круглыми — по пятаку — глазами.

— Ты чего… подсматриваешь? — спросил с запинкой Миша.

Пухлая краснощёкая рожица скрылась за берёзой.

— Выходи, — сказал Миша. — Будем знакомиться.

— Ну-у, ещё! — пыхтя и отдуваясь, пробасил малец. — А ты кто?

— А ты? — в свою очередь спросил Миша.

Моргая белёсыми ресницами, малец надул щёки, помешкал и сказал:

— Ка-а… Ка-пускин!

— Капускин? — Миша еле сдержал смех. — Ты — Капускин?

И тут за его спиной кто-то бодро проговорил:

— Ага! И он, и я — безусловно Капускины!

Обернувшись, Миша с изумлением уставился на коренастого крепыша в сдвинутой на оттопыренное ухо кепке. Он ещё не совсем пришёл в себя, а губастый мальчишка, улыбаясь, уже протягивал дружелюбно руку — короткопалую, тёмную от загара.

— Терве!.. Так у нас карелы здороваются.

— Здравствуй! — сказал Миша и пожал сильную руку старшего Капускина.

А тот уже спрашивал:

— Тебя как зовут?

— Мишей. А тебя?

— Пешей. По-русски — Петром. А братишка мой — Васлей. Василий значит. На улице его все безусловно «кубиком» кличут.

Пеша глянул в сторону старой берёзы и произнёс повелительно:

— Выходи, Васёк, из своей засады. Нечего в прятки играть!

— Ну-у, ещё! — снова пробасил малец и, опасливо косясь на Мишу, попятился к другому дереву. От него — к третьему. А потом, поддерживая рукой трусы, припустился бегом в сторону бабушкиного огорода.

— Подожди, через денёк-другой Васёк попривыкнет к тебе, — засмеялся Пеша. — К деду Юрги в гости?

Миша кивнул.

— Откуда?

— Из Оренбурга самолётом. Только мы не в Оренбурге живём, а в степи. Мой папа буровой мастер. Он нефть добывает.

— У вас там вышки стоят? Да? И землю бурят?

— Точно, — сказал Миша. — Степь во все стороны и высокие-высокие вышки. И ни деревца, ни кустика вокруг.

— Ну-у?

— Не вру. Наш промысел пер… перспективный, — Миша еле выговорил последнее слово. — Уж сейчас добывается много нефти сверх плана.

— Здорово! — обрадовалась Пеша. — Вот бы мне хоть разок одним глазом на вашу степь глянуть! А то у нас тут… ну, ей-ей, ничего безусловно особенного. Ну, леса сплошняком, ну, озёра на каждом шагу, ну, древесину заготовляем. Всё такое обычное. — И без всякого перехода скороговоркой добавил: — Давай, Микко, дружить?

Миша не успел ответить. На крыльце появилась мама и позвала сына ужинать.

— Иди уж, — сказал Пеша. — Меня тоже мать заждалась.

Пожав Мишину руку, Пеша степенно зашагал к своему дому, стоявшему за бабушкиным огородом.

ДЕД ЕГОР И БАБУШКА МАРЬЯ

У деда Егора и бабушки Марьи была когда-то большая семья. Когда-то за стол этот садилось восемь человек. А сейчас старики одни-одинёшеньки. Все их сыновья и дочери, вырастая, разлетелись в разные стороны. На память о них остались лишь фотографии в застеклённых рамочках в переднем углу.

Когда Миша вслед за мамой влетел в горницу, на столе шумливо клокотал, браво посвистывая, огромный самоварище.

За столом, на передней лавке, спиной к окнам, глядевшим на озеро, восседал дед Егор. Миша ещё не привык к деду — на вид такому молчаливо суровому, заросшему чёрной, смоляной бородищей.

Высокая сухопарая бабушка, под стать деду, хлопотала возле самовара.

— Проходите, ненаглядные мои птенчики, — ворковала старая. — Ты, Оля, сюда садись, а ты, кулдайне минум… золотой мой внучек, рядышком со мной. — И бабушка погладила Мишу широкой, мужской ладонью по голове и спине.

— Микко — мужчина, — сказал дед. — Иди сюда, Микко.

Взгромоздившись на высокую лавку! рядом с дедом, смущённый Миша украдкой посмотрел на его диковинную бороду. Дед сидел прямо, положив на край стола худые, жилистые руки. Испещрённые ниточками морщин, веки его были приспущены, и Миша не разглядел дедовых глаз. Добрые они у него или злые?

— Извините, гостечки желанные, — пела бабушка, неся от печки белые тарелки. — Рыбкой не угощаем пока. Он, — она кивнула на деда, — три дня на сенокосе работал. Не до рыбалки было Юрги. Спина у старого разболелась. Угощайтесь оладушками!

Тут бабушка поставила одну тарелку перед дедом, другую — перед Мишей. На тарелках горками высились оладьи.

— Ба-а! — вырвалось у поражённого Миши. — Я столько не съем!

— А ты, Микко, не упрямься, — урезонила бабушка внука и ещё поставила на стол миску, до краёв наполненную сметаной. — Вот и дед говорит: ты мужчина.

ВЕДЛОЗЕРО

После ужина дед Егор стал куда-то собираться. Облачившись в брезентовые штаны и тёплую фуфайку, он взялся за сапоги. Резиновые сапоги у деда были высокие, выше колен.

— Дедушка, ты далеко? — спросил Миша, подавая деду тяжёлый сапог.

— Сеть ставить, — сказал дед.

— Рыбачить?

— Угу.

— А мне… а мне можно с тобой?

Дед кивнул и посмотрел на внука весело и одобрительно.

— Да ты в уме? — всполошилась бабушка, убиравшая со стола посуду. Размахивая руками, она зачастила: — Мальчонка в жизни не видел воды… а на озере — эвон — волны шевелятся! Да и у тебя, старый… спина отнялась. Не к спеху дело!

Основательно, не спеша обувался дед Егор. А обувшись, пристукнул сначала правой, а потом левой ногой. Поднял голову и сказал, опережая Мишу, готового вот-вот расплакаться:

— Ветра нет. Где они шевелятся, волны твои? А спина — пройдёт… Проворнее, Микко!

Некоторое время спустя Миша уже сидел в старой, видавшей виды рыбацкой лодке. Дед же Егор, пристроившись на корме, колдовал над подвесным мотором. Чихнув раз-другой, мотор вдруг взревел, готовый, казалось, взорваться. Но дед тотчас укротил его, повернув какой-то рычажок. Отвалив от каменистого берега, лодка устремилась навстречу тишайшему простору.

Счастливый Миша весело посматривал на удалявшийся мыс с банькой у самой воды, на высокие, с алыми стволами берёзы над обрывом и махал, махал рукой маме и бабушке на берегу.

Вот лёгкая моторка повернула вправо, и крутой мыс с берёзами сразу остался где-то позади. Миша жадно вглядывался в беспредельную даль — всё ещё отрадно светлую, всё ещё не подвластную чарам глухой, убаюкивающей дрёмы.

«Оно — как море, дедушкино озеро, — думал Миша. — И слева, и справа берега чуть заметны. А тот берег, за который солнце село, и подавно не виден».

Лодка всё так же шустро неслась вперёд и вперёд, горделиво задрав кверху просмолённый нос. В лицо дул ветерок — ласковый, духовитый. Наверное, из дальних остывающих ложков приносил ветер запахи скошенных трав.

Но вот умолк мотор, и стало тихо-тихо. Так тихо, что Миша вдруг услышал коровье мычанье, доносившееся с дальнего холмистого мыса.

— Мы приехали? — спросил Миша.

— Эге, — кивнул дед Егор и бросил за корму якорь с буем-кувасом.

Миша собрался спросить, не нужна ли его помощь, как дед сказал:

— Опусти, Микко, вёсла. А теперь чуть шевели ими. Заноси сперва вперёд, а потом на себя тяни. Эге! Ну, ещё! И ещё!

Пока Миша, потея от усердия, учился работать вёслами, дед Егор опускал в воду метр за метром мелко-ячеистую сеть, травянисто-зелёную — под стать воде.

Лодка не спеша удалялась от того места, где покачивался на сонной волне крестообразный кувас, оставляя позади себя, словно точки, берестяные поплавки. Наконец за борт были выброшены последние метры сети, а вслед за снастью полетел и второй якорь.

— Всё, Микко! — сказал дед Егор повеселевшим голосом. — Суши вёсла. В лодку опускай. Добро! Ты у меня как суури… совсем как большой помощник!.. Комары не заели?

— Не… не больно чтобы. — Миша сбил на затылок вязаную шапочку и провёл искусанной комарами рукой по мокрому лбу. Спросил: — А рыба, дедушка, она когда поймается?

Дед хмыкнул в бороду.

— За ней мы поутру отправимся. Глядишь, на твоё счастье, не пустыми окажутся сети.

— Пусть будут полные! — сказал Миша.

РЯПУШКА

Кто знает, сколько бы проспал в это утро Миша, если б не Туули. Пёс пролез в непритворенную дверь боковушки — летней комнаты, поставил на край кровати свои сильные, в ржаво-бурых опалинах, лапы и шероховатым, горячим языком лизнул мальчишку в нос.

А когда Миша чихнул, Туули радостно гавкнул и снова лизнул его — теперь уже в губы. Но Миша и не думал просыпаться. Тогда догадливый Туули схватил зубами стёганое одеяло и решительно потянул его в сторону. Тут уж Миша и открыл глаза.

— Туули! — ахнул он изумлённо. — Ты меня на озеро зовёшь? За рыбой надо ехать?

Кое-как одевшись, Миша выбежал на крыльцо. Да так и замер на месте.

Посреди двора на жерди, прибитой к столбам, висела сеть, вся-то, вся серебряная от рыбок, а вокруг стояли мама, бабушка и дед Егор. Проворно перебирая пальцами, они вынимали из ячеек сети продолговатых рыбок, бросая их в большой эмалированный таз.

— Дедушка! — закричал Миша с горькой обидой в голосе. — Что же ты наделал? Почему меня не разбудил?

Оглянулась мама, помахала сыну рукой:

— Беги скорее помогать! Видишь, сколько на твоё счастье поймалось ряпушки?

— Заспался наш Микко, — всплеснула руками бабушка. — Дед Юрги не добудился тебя на рани!

— Да-а, не добудился, — протянул Миша, ни на кого не глядя. — Туули добудился, а он — нет.

— Ну, хватит дуться, — засмеялась мама, кончиками пальцев поправляя на голове цветастую косынку. — Помогай-ка лучше.

Миша остановился возле мамы, приглядываясь, как она вынимала застрявших в ячейках сети длинных плоских рыбок.

— Бери правой рукой ряпушку за голову. И легонько тяни к себе, левой же придерживай сеть, — говорила мама, то и дело бросая в таз поблёскивающих мелкой чешуйкой рыбок. — Просто ведь, правда?

Но Мише ряпушка не поддавалась. Тянул он её и так и этак, пока не оторвал совсем голову.

— Ай да неумеха! — раздался над ухом чей-то звонкий насмешливый голос.

Покосился Миша, а рядом с ним — щуплая девчонка в алом сарафане до колен и с таким же алым, похожим на петушиный гребень, бантом на макушке.

— Ещё нам подмога подоспела! — одобрительно пропела бабушка. — Микко, доченька, в степи родился. Ему, Нинчу, тут всё в диковинку!

Стоило Нинчу прикоснуться тонюсенькими пальчиками к сети, и в таз одна за другой полетели послушные ряпушки.

— Понял, что к чему? — девчонка повернула к Мише смуглое лисье личико с лукаво мерцающими из-под бровей крыжовинами глаз. — Или ты без понятия человек?

Миша снова промолчал, лишь запыхтел тяжело. Немного погодя ему всё же удалось высвободить из ячеи увесистую рыбёшку с травянисто-чёрной спинкой. За ней — другую.

«Ого! — приободрился Миша. — В следующий раз, когда мы с дедушкой поймаем рыбы целый воз, я эту Нинчу за пояс заткну!»

И он посмотрел на деда Егора, стоявшего по ту сторону сети. У деда работа тоже спорилась.

«Надо ж! — подивился Миша. — Руки у дедушки вон какие лопаты, да и пальцы что тебе прутья толстые, а он ни одной ряпушки не раздавил».

Только сейчас Миша заметил, что жгуче-смолянистая борода деда Егора вся была усыпана мелкими сверкающими блёстками.

«ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!»

Все молчали, занятые делом. Эмалированный таз был почти полон, а скользкие рыбки всё падали и падали одна за другой.

Внезапно с огорода донёсся истошный приглушённый вопль:

— Помогите! Помо-огите!

Пёс, смирно лежавший в ногах у Миши, бросился стремглав на призыв о помощи. Не зря его прозвали Туули — ветром. За собакой помчался и Миша, а следом — Нинчу.

Завернув за угол дедушкиного дома, Миша увидел «кубика» Васька, братца Пеши. Малыш топтался на тропе, не в силах справиться с толстым, в палец, полосатым свитером. Перепуганный не на шутку «кубик» задыхался, орал дурным голосом. А над Васьком, чем-то напоминающим огородное чучело, кружил молодой грач, тоже надсадно каркая: «К-ка-арр! К-ка-арр!»

— Подними руки, — сказал мальцу Миша. — Кому говорю: руки подними! — и он потянул вверх тяжёлый свитер.

С добрую минуту глотал кумачово-потный Васёк воздух. Грач, успокоившись, опустился «кубику» на плечо.

— Он ручной, этот грачик, — сказала Нинчу, обращаясь к Мише. — Его весной Пеша в лесу подобрал… из гнезда выпал. Прижился!

Девчонка собралась было погладить грача по гладкой угольно-вороной головке, но тот зашипел и чуть не ущипнул её за руку.

— Экий ка-апризный! — Нинчу надула губы и отошла в сторону.

— А ты… лиса! — сказал Васёк. — Мой грачик тебя не любит!

Нинчу показала Ваську язык и побежала к обрыву.

— Мишка, айда купаться!

Подошёл Пеша. Сказал степенно, видимо подражая отцу:

— Терве! Добренького вам утра!.. А ты, Васлей, чего вопил на весь наволок?

Улыбаясь, Мишина мама рассказала о только что случившемся забавном происшествии.

— У-у, стыдоба бестолковая! — побранил Пеша братца. Посмеявшись со всеми, предложил Мише: — Пошли, Микко, купаться. Сейчас водица в озере, — он прищёлкнул языком, — безусловно пять с плюсом!

Миша замялся, а мама сказала:

— Он, Пеша, плавать не умеет.

— Не умеет? — удивился Пеша и кулаком сбил назад кепку, с которой, похоже, расставался лишь на ночь. — Пустяки, тётя Оля. Я вашего Микко в два счёта научу. Честное пионерское! Вон Васёк и тот по-собачьи плавает.

К берёзам подошла бабушка. Рукава её фланелевой муравчатой кофты были засучены до локтей.

— Нинчу, Пеша! Соберётесь по домам, за ряпушкой заходите!

ХИТРАЯ НИНЧУ

Раз Миша с мамой собрались в лес по ягоды. Накануне лёгкая на ногу Нинчу принесла полную плетушечку наливной земляники.

Утро выдалось серенькое. С озера нет-нет да и задувал сырой отволглый ветришко. Бабушка Марья пророчила скорый дождь, отговаривала дочь с внуком идти сегодня в лес.

— Нет, пойдём! — упрямо твердил Миша, надевая сандалеты. А вспомнив папину поговорку, утешил бабушку: — Мы ведь не сахарные, не размокнем. У нас в степи ливни случаются… ого-го какие! Прошлым летом отправился к папе на буровую, а дождище и припустился! Помнишь, ма?

— Ладно уж, отправляйтесь, — махнула рукой бабушка. — Только с полной плетушкой возвращайтесь!

Миша первым выбежал в калитку.

Короткая улочка с приземистыми избами скоро кончилась, и справа, и слева на дорогу стали выбегать ершистые кургузые ёлочки и тонюсенькие берёзки. И чем ближе подходила мать с сыном к лесу, ёлки встречались всё чаще и чаще. А одна — отчаянно отважная — тянулась к небу из расщелины внушительного угрюмо-сизого валуна.

Камни — большие и маленькие — встречались на каждом шагу. Иные валуны Мише до того приглянулись, что будь он великаном — непременно забрал бы к себе в родной степной Сурган!

Старая заглохшая дорога, обогнув тусклое крошечное болотце, вильнула в подлесок, из которого потянуло горьковатым запахом хвои и можжевельника. Навстречу шла девчонка, горланя во весь голос:

Летом люди загорают,

Загорают, отдыхают!

Ой, ля-ля-ля! Ой, ля-ля-ля!

Приостановившись, Миша сказал маме:

— Нинчу-то опять с ягодами.

Тут и Нинчу приметила гостей бабушки Марьи. Сдёрнув с головы васильковый в белых звёздочках платок, торопливо прикрыла им свою плетушку. Поздоровалась и хотела пройти мимо, да Мишина мама спросила:

— Где, Нинчу, ягоду собирала?

— Ой, далеко-далеко, тётя Оля. Вам туда не дойти!

— Почему же?

— Ой, комары закусают!.. Да там и земляники-то нет. Миша с мамой переглянулись и пошли дальше своей дорогой, выпугивая из дремучих зарослей багульника соек и зимородков. Они бродили и по старой вырубке, куда мама девчонкой бегала по ягоды, и по окрестным полянкам — скучным без солнышка. Но огнистые ягодки встречались редко-редко.

Когда часа через три с низкого неба упали первые увесистые дробинки, в кошёлке у них земляники набралось не больше горсточки. Но ни Миша, ни его мама не отчаивались. В следующий раз непременно нападут на счастливую полянку, сплошь усыпанную ягодами.

На старой высоченной сосне Миша приметил озорную белку, бросившую в него обглоданную шишку, а потом винтом взвившуюся к самой вершине. Возле трухлявого пня нашёл он первый в эту пору подосиновик с оранжево-маслянистой шляпкой. Неподалёку от покосившегося пенька мама обнаружила трёх младших братцев Мишиного кряжистого подосиновика.

Домой они возвращались не спеша, прикрыв головы листьями папоротника. Несерьёзный этот дождь-брызгун скоро перестал, решив, по-видимому, поднакопить силёнок к вечеру. Теперь уж по всему было видно — не миновать в скором времени ливня: из гнилого угла выползали тяжёлые, клубившиеся чернотой, тучи.

У самой калитки дедушкиного дома Мишу окликнул Пеша.

— Поздравь, Микко! — выпалил запыхавшийся Пеша, спрыгивая молодцевато с велосипеда. — Я нынче на тракторе… целых три часика робил!

— Да ну-у! — восторженно воскликнул Миша. — Неужели сам отец тебе разрешил трактор водить?

— Ага! — кивнул Пеша. — Отец рядом сидел, ну… ну и подсказывал безусловно что и как.

— Здорово ж тебе везёт! — Помолчав, Миша вздохнул. — А мы по ягоды ходили.

Пеша заглянул в Мишину кошёлку и разочарованно присвистнул.

— Эко мало-то как!

— Неудачливы мы, Пеша, — сказала мама. — Зато Нинчу повезло. Встретилась нам с полной плетушкой.

— А вы не там искали, — сказал Пеша. — Надо во-он в ту сторону от той вон обожжённой молнией сосны. И всё время вдоль берега озера держаться. Что же вам Нинчу не подсказала?

Миша пожал плечами. А мама улыбнулась:

— Забыла, наверное.

— Схитрила безусловно Нинчу. — Пеша провёл ладонью по расцарапанной до крови щеке. — Завтра, хотите, вместе пойдём?

— Хотим, хотим! — сразу же согласился Миша. — А щека у тебя…

— Ерунда, — отмахнулся Пеша. — Возвращался домой, ну, и на камень нечаянно наехал.

НА ОСТРОВЕ

Миша очнулся внезапно. Почудилось: кто-то наотмашь бросил ему в лицо горсть колкого песку. Огляделся — ни души вокруг. Солнца уже не было видно, а на берег косо накатывались, одна за другой, пенные волны. Дедушкина же лодка, покачиваясь валко, медленно удалялась от берега.

— Пе-эша-а! — вскричал испуганно Миша, вскакивая на ноги. — Пеша, где ты?

Ни звука в ответ. Лишь крикливые чайки стремительно носились над хмурым, в пенных барашках, неспокойным озером.

Вот тебе и удачная рыбалка! Унесёт лодку, что им тогда делать на этом пустынном острове с насупленными, строгими даже в погожий день, соснами?

И тут Миша, не помня себя, бросился в воду. Первая же шипучая волна накрыла его с головой. Отфыркиваясь, он замолотил отчаянно по воде руками.

«Мне бы только до лодки дотянуть, — думал Миша, стараясь преодолеть страх. — И надо… реже руками махать».

А когда лодка была рядом, совсем рядом, Миша, выбившись из последних сил, никак не мог ухватиться за её скользкий, просмолённый борт. Обрывались руки, и он с головой уходил в воду. Помог случай: накатила волна, подбросила Мишу вверх. Тут-то он и схватился за борт. Вскарабкавшись в лодку, сразу же бросился к вёслам.

Но уже бежал от сосняка к берегу Пеша, крича в сложенные рупором ладони:

— Нажи-има-ай, Микко! Нажи-има-ай!

Миша даже не обернулся. Немного погодя лодка с разлёта наехала на пологий берег.

Выпрыгнув на холодный песок, лишь только тут спросил он друга, глядя ему в глаза:

— Где пропадал?

— А я в лесок подался. Разведаю, думаю, пока ты спишь, не поспела ли черника? — оправдывался Пеша. — И не думал, что такая волна поднимется. Утро-то было тишайшее!

Миша смотрел на озеро, прочерневшее до самого дальнего берега с еле приметными крышами изб. Он никогда ещё не видел Ведлозеро таким пугающе неприветливым. Но сейчас, когда рядом стоял друг, Мише не было страшно.

ПОИСКИ ЗОРЬКИ

Пили чай, закусывая шаньгами — карельскими пирогами с картошкой, испечёнными бабушкой Марьей. Прибежала Нинчу, вся в слезах.

— Зорька наша не вернулась со стадом. — Нинчу вытирала кулачком слёзы, но они катились и катились по щекам крупными горошинами. — Мне теперь… отец всыплет по первое число!

Посмотрев друг другу в глаза, Пеша и Миша дружно встали из-за стола.

— Пошли, Нинчу. Да не реви ты так!

— Беда-то какая, — причитала бабушка. — И деда нашего унесла нелёгкая в гости.

— Не тужи, баба Марья, мы и сами безусловно отыщем Зорьку, — заверил бабушку Пеша. — И вы, тётя Оля, не беспокойтесь. Только пусть Васлей у вас побудет. До мамы. Она вот-вот придёт с фермы.

Сборы были недолги. По дороге к лесу Пеша говорил, косясь на хныкающую Нинчу:

— Я вправо подамся — к Юргильским болотам, а вы с Микко бегите левее, на Рожьнаволок. Ты эти места знаешь.

На опушке они расстались. Не оглядываясь, Пеша зашагал споро, молодцевато перепрыгивая через камни в сторону высоченных сосен, дыбившихся к самому небу — глухому, беззвёздному. А Миша и Нинчу свернули на вилявшую туда-сюда капризную тропу, убегающую к смутно белевшим берёзкам.

Какое-то время шли молча — Нинчу впереди, а Миша, чуть отступя, размахивая поднятым из-под ног прутом. И чем дальше они углублялись в лес, тем сумрачнее становилось вокруг. От земли дурманяще пахло прелыми прошлогодними листьями, мхом и ночными цветами.

— Зо-оренька! — пела голосисто Нинчу. — Зо-оренька!

Но Зорька не откликалась. Не заметили, как дошли до Рожьнаволока — мыса.

— Лютые волки задрали Зорьку, — захныкала снова Нинчу.

— Выдумала! — попытался утешить девчонку Миша, на всякий случай опасливо озираясь по сторонам. — А на бугре… что там?

— Часовенка, — протянула пискляво Нинчу. — Пойдём на крылечко, отдохнём. У меня ноги гудят.

Пошли по сизой от росы траве, сразу вымокнув по пояс, в сторону песчаного бугра с покосившейся часовней — ну как есть избушкой на курьих лапах. На миг-другой над её крышей показалась сияющая луна, но, запутавшись в сосновых верхушках, пропала.

«Ну и тишина!.. В ушах даже звенит. И всё-то здесь, как в мёртвом царстве», — сказал себе Миша, глядя на смутно темнеющие шепотливые сосны, на хмурые молчаливые валуны, на озеро — в холодных космах тумана.

Миша только поставил на шаткую ступеньку крыльца ногу, как вдруг из-за часовенки раздалось утробное мычанье.

— Ой, это Зорька! — вскричала Нинчу, хватая Мишу за руку.

Корову ребята нашли в сосняке за часовней. Она забрела в неглубокий, с обрывистыми краями ров и никак не могла из него выбраться.

— Зоренька, ненаглядная! — запричитала Нинчу, приседая у края рва. — Ну, как ты сюда попала?

Нинчу не знала, что ей теперь делать: смеяться или плакать от радости. Спросила озадаченно Мишу:

— Как же мы спасать Зорьку будем?

— Подожди тут, я сейчас, — пробормотал Миша и скрылся в темноте. Вскоре, тяжело отдуваясь, он приволок доску.

— Это ступенька от крыльца. — Отдышавшись, Миша спустил конец тяжёлой доски в канаву. — Зови Зорьку. Пусть карабкается.

Из его затеи ничего путного не вышло. Глупая корова надоедливо ревела, не желая почему-то вылезать из канавы даже по мосткам. И, наверное, всю ночь промаялись бы ребята на Рожьнаволоке, не приди им на выручку дед Егор с Пешей. Нинчу даже испуганно ахнула, когда к Мише подлетел, звонко повизгивая, Туули.

— Сюда, дедушка! — закричал Миша. — Нашли мы Зорьку, да она в ров угодила.

— Но-но, — хмыкнул ободряюще дед Егор.

Вслед за дедом вынырнул из-под еловой лапы и Пеша. Сказал солидно:

— А мы, Микко, верёвку прихватили. Зацепим верёвкой за рога и мигом… мигом из ямы вытащим!

НАДЁЖНЫЙ ДРУГ

Миша и Пеша сидели на просторных мостках, сделанных когда-то дедом Егором для бабушки. С этих мостков бабушка полоскала бельё.

Выскочишь из воды — всё тело в мурашках, зуб на зуб не попадёт… Ну, как тут не обрадоваться горячим мосткам, нагретым жарким солнцем?

Всю вторую половину дня ребята провели на озере. Плавали, ныряли, собирали в заливчике у каменной гряды для Мишиной мамы кувшинки — белые зубчатые чаши с янтарными свечами-пестиками.

«Когда мне ещё посчастливится приехать сюда? — думал с грустью Миша. — Будто лишь вчера появились мы с мамой в Ведлозере. А пролетело почти два месяца! Сколько раз ездил с дедушкой ставить и выбирать сети? И не припомнишь сколько! А в лес по ягоды? И землянику до отвалу ел, и морошку, и чернику. А раньше про чернику или там морошку и слыхом не слыхивал».

И как теперь Мише жить без лучшего своего друга? Незаметно для себя он вздохнул. Пеша положил руку на посмуглевшее до черноты плечо Миши. Сказал утешительно:

— Не вешай носа, Микко. На будущий год снова безусловно придёт лето. И ты… правда, почему бы тебе опять не заявиться на все каникулы в Ведлозеро? — Помолчав, сощурился весело: — А стоило ли нам вчера расставаться с тем лукошком?

— Ну ещё! — мотнул головой Миша. — Помнишь, какие у Нинчу были глаза, когда она влетела во двор? «Не знаете, спрашивает, кто нам цельное лукошко черники подбросил?»

Переглянувшись, мальчишки покатились со смеху.

Прилетел Грачик, покружил над мостками, опустился рядом с Пешей. Тот хотел погладить грача по взъерошенной голове, но птица увернулась из-под его руки. Выпустив из клюва толстую зелёную гусеницу, Грачик проскрипел своё «Кр-ра! Кр-ра» и взвился к застывшим в знойной тишине берёзам.

— Глянь, Микко, какой заботливый Грачик, — сказал Пеша. — Подумал: «Не голоден ли Микко?» — И приволок гусеницу.

— Я тоже… приеду в Сурган и заведу себе пичугу, — улыбнулся Миша. — Мама мне разрешила. Сказала: «С осени, сын, пойдёшь во второй класс, а это значит — станешь серьёзнее». А может, Пеша, ты приедешь летом к нам в гости?

Пеша поднял голову. Подумал немного.

— Впереди длинная зима. Есть время обмозговать твоё предложение. Но так или эдак, а в будущем году, Микко, мы с тобой безусловно должны свидеться. По рукам?

— По рукам! — согласился Миша, протягивая другу свою огрубевшую, в мозолях, сильную руку.

Мальчишеское рукопожатие было жарким, по-мужски крепким.

Content

Виктор Баныкин
Там, где живут березы

БРАТЬЯ КАПУСКИНЫ

ДЕД ЕГОР И БАБУШКА МАРЬЯ

ВЕДЛОЗЕРО

РЯПУШКА

«ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!»

ХИТРАЯ НИНЧУ

НА ОСТРОВЕ

ПОИСКИ ЗОРЬКИ

НАДЁЖНЫЙ ДРУГ