Андреа Риккарди

Жить вместе в 21 веке

ВВЕДЕНИЕ

ЖИТЬ ВМЕСТЕ?

Порог совместимости. Вопрос из Руанды

В Кигали, столице Руанды, я посетил Kigali Memorial Centre, мемориал геноцида. Было это на Пасху 2005 года. Более десяти лет прошло с тех страшных событий. Но память их жива. Тюрьмы еще переполнены обвиняемыми, которых будут судить за преступления геноцида. Идущих на работу заключенных можно узнать на улицах по розовой арестантской робе. Проблемы геноцида продолжают тревожить общество. Президент Кагаме ведет твердую политику, стремясь не допустить повторения этого ужаса. Он возглавлял вооруженную борьбу, свергнувшую режим хуту в Кигали и положившую конец убийствам тутси. Для президента нет хуту или тутси, а есть виновные в геноциде и его жертвы. Остается открытым вопрос о том, как и когда будет установлена подлинная демократия. Но есть и другой вопрос, не менее важный: смогут ли жить в безопасности и вместе тутси и хуту?

Мемориальный Центр Кигали хранит страшную память: там можно видеть гробы убитых, ряды экспонатов ведут посетителя к центру музея — в зал, обитый черепами. Мемориал выражает глубокий ужас произошедшего в 1994 году. И встает вопрос: как стало возможным, чтобы соседи убивали тех, с кем были знакомы всю жизнь? Убийцы не пришли издалека, они всегда жили рядом с жертвами. Жан Хацфельд (Jean Hatzfeld) в прекрасной и трагической книге под названием «Сезон мачете» дал слово исполнителям геноцида: они не кажутся чудовищами, чаще всего это нормальные люди, поддавшиеся коллективному безумию под влиянием пропаганды. Убийцы были убеждены, что нельзя больше жить рядом с тутси, что тутси являют собой постоянную угрозу для хуту. Следовательно, их надо было уничтожить.

Экспонаты Мемориального Центра Кигали говорят о страхе жить с другими, страхе, приводящем к убийству. А ведь тутси ничем, даже языком, не отличаются от хуту. Как и в Яд Вашеме, Мемориале Шоа (Катастрофы) в Иерусалиме, в Кигали трогательнее всего память детей. О двенадцатилетней Франсин Муренци Ингабире известно ее любимое блюдо — яичница, и любимый спорт — плавание. Ее убили мачете. У этих детей украли всю жизнь. Зачем? чтобы защитить других детей? И пока мрачно ходишь по залам и коридорам Мемориала, встает вопрос о будущем: как смогут после всего этого жить вместе в мире хуту и тутси? Кагаме своей политикой пытается проложить путь мирного развития страны, хотя международное общественное мнение и критикует его силовые методы. Но и через десять лет после геноцида по-прежнему неспокойно в этой стране со смешанным составом населения и с трагической историей.

Различные этнические группы Руанды разделены между собой не языковыми различиями, а историей, давней и новой дискриминацией, социальными функциями. Между ними бездна геноцида 1994 года. Смогут ли они жить вместе в завтрашней Руанде? Вопрос этот касается не только Руанды, но и Бурунди, страны со сходным этническим составом — хуту и тутси — и тяжелой историей за плечами. Бурунди пошло по другому пути: в стране новый президент хуту и система противовесов между двумя этническими группами.

История Руанды — не исключительный случай в регионе. Это общая проблема. В других формах она стоит в различных странах Африки а, может быть, и мира. Руандийский геноцид вписывается в долгий и трагический ряд подобных ему событий. Это видно в Мемориальном Центре Кигали, где постоянно встают образы геноцидов двадцатого века: массовые убийства африканского народа хереро немцами в Намибии (65.000 погибших в 1904–1905 годах), геноцид армян, Шоа, геноцид в Камбодже, Балканы в девяностые годы. Все это совершенно разные истории, но все они являют жестокую сторону прошедшего века. Выходя из мемориала в Кигали, я продолжал спрашивать себя: как жить вместе? Сколько в нашем мире взрывоопасных конфликтов? Это вопросы о Руанде и Бурунди, но не только. Эти вопросы я не раз задавал себе перед лицом трудных ситуаций в Африке. В Африке различные общины (этнические, языковые, религиозные) переплетаются и живут в одной стране, границы которой были грубо прочерчены колонизаторами без учета этнической реальности.

Сложно жить вместе христианам и мусульманам в африканском колоссе — Нигерии. Первым серьезным африканским кризисом после деколонизации была ужасная война 1967–1970 годов за независимость нигерийского района Биафры. Образ голодающего ребенка Биафры стал символом африканской нищеты. Но и в последние десятилетия было немало кризисов. Нелегко жить вместе в Кот д'Ивуар: страна до сих пор разделена на север и юг, мусульман и христиан, неясен статус части населения, состоящей из иммигрантов. В маленькой, но важной стране Того политическая группа наследников покойного президента Эйадемы (Eyadёma) (выражающая интересы с этнического меньшинства, составляющего чуть более 10 % населения) управляет страной, народ которой требует равных прав для всех. И примеры можно продолжить. Жить вместе в рамках единого государства — большая проблема в Африке, особенно из-за слабости государственных структур, обусловленной, в частности, трудной историей независимости многих стран.

Но это не только африканская проблема, связанная с положением на континенте. Она есть и в Азии, от Шри Ланки, десятилетиями страдающей от жестокости герильи, до Индонезии, ведущей борьбу с сепаратизмом в Ачехе. Это история многих меньшинств, требующих себе места, автономии, независимости. История так называемых коренных народов в Гватемале, Боливии, Перу, Эквадоре. Часто это история разных общин, живущих на одной территории, в одних городах. Напряженность, скопившаяся в азиатских обществах, выливается в ожесточение индонезийского большинства против экономически господствующего китайского меньшинства. Китайская исследовательница Ами Шуа (Amy Chua), преподающая в Йельском Университете в Соединенных Штатах, исходя и из опыта жизни своей семьи в диаспоре, указала на риск роста враждебности против экономически сильных меньшинств в обществах, переживающих процессы демократизации и либерализации. Более бедное большинство объявляет себя законным «собственником» общественных благ и обрушивает свой гнев на богатые меньшинства. Так было в Зимбабве под управлением президента Мугабе, откуда были изгнаны английские фермеры, но это может случиться и на Филиппинах, и среди индейцев Боливии.

Этот вопрос касается и нас

Жить вместе — проблема не только окраин мира, начинающих демократий, несвободных государств или стран с произвольно очерченными границами. Вопрос этот стоит и в Европе. Подумаем о Балканах. Войны в бывшей Югославии, в Боснии-Герцеговине поставили проблему сосуществования боснийских мусульман, православных сербов и хорватов-католиков. Много было пролито крови и накоплено ненависти, и кончилось все разделением по этническому признаку. Я близко наблюдал события в Косово, где под властью белградского правительства жило албанское большинство и сербское меньшинство. Проблема остается нерешенной, несмотря на нынешнюю автономию страны. Оставшиеся сербы живут в деревнях, окруженных албанским населением, под защитой международного контингента. Сербское меньшинство живет в невыносимых условиях. Впрочем, вся история бывшей Югославии в 90-е годы — история трагического распада построенной Тито структуры сосуществования народов. Это частично искусственная постройка была создана после распада Габсбургской империи; крах ее означал декларацию южнославянских народов о невозможности жить вместе. И это произошло после падения Берлинской стены, в то время как в Европе утверждался процесс объединения.

Сегодня вопрос, как жить вместе, стоит и в более спокойных европейских странах. Давно уже идет пробуждение национального самосознания меньшинств, от басков в Испании до Северной Ирландии. Фламандцы и валлоны все больше расшатывают структуры унитарного государства в Бельгии, маленькой стране, игравшей значительную роль в мировой истории в XIX–XX веках, хотя бы благодаря своим обширным колониальным владениям в Конго, Руанде и Бурунди. Однако серьезнее всего эта проблема касается общин иммигрантов из неевропейских стран. Это проблема окраин европейских городов, которая вылилась недавно в целый ряд волнений в пригородах Парижа и других городов Франции, в восстания молодых поколений, в основном детей иммигрантов.

Бунт этих молодых людей — в основном африканского или магрибского происхождения, но по большей части французов во втором или третьем поколении — кажется примитивным «столкновением цивилизаций»: с одной стороны Франция со своими символами, с другой — их бунтарство. Молодежь одинока, без работы и без надежды. Восстание их в некотором смысле вписывается в бунтарскую традицию, характерную для французской истории. С другой стороны, нельзя все объяснить только исламом. Молодежь выражает протест против отверженности и неравенства на элементарном языке — языке насилия. Напряженность эта не новая, и акты насилия совершаются не впервые. Но сейчас все это взорвалось одновременно. Глобализация информации содействует развитию бунтарства. Телевизионная реклама дала молодым людям идентичность: «Мы знамениты, о нас даже CNN говорит», — сказал мне молодой бунтарь в ноябре 2005 года. А другой заявил газете: «Мы готовы пожертвовать всем, потому что у нас ничего нет». За четыре дня, с 5 по 8 ноября, в парижских предместьях было сожжено почти три тысячи автомобилей. Таким способом молодежь утверждала свою идентичность и присутствие во французском обществе: «Жгу, следовательно, существую».

Что за ними стоит? Прежде всего, проблемы пригородов: кризис социальной системы и школы, близости государственных учреждений к людям; уход со сцены коммунистической партии, переводившей протест пролетариата в русло политической борьбы; кризис французского католичества и его приходов, ставившего перед собой после войны задачу пастырского служения в «красных» пригородах. Затем кризис семьи, хотя и говорят, что иммигрантские семьи отличаются от европейских. Но это общая проблема всего западного мира: семья распадается, мужчины и женщины растут одни и не воспитываются в умении жить вместе в семье, где разные по полу, возрасту и способностям люди живут в единстве, с чувством общей судьбы.

Ребята из предместий своим восстанием создают себе элементарную идентичность как реакцию на отверженность в обществе, где они все больше чувствуют бремя неравенства. Это бунт молодых против «старого» общества. Межэтнический состав банд объясняется общей отверженностью, ведь большинство молодых людей происходят из иммигрантских семей. Насилием они привлекают к себе внимание. Они не выдвигают никаких требований, по которым можно было бы вести переговоры; это бунт, выражение глубокого недовольства, и оно нуждается в понимании. Молодые люди чувствуют, что они не нужны городу, не нужны на рынке труда, это не их Франция. Как интегрировать их, как услышать их стремления? Что это, восстание иммигрантов против государства большинства? Вопрос о возможности жить вместе с иммигрантами порой ставился демагогически и агрессивно. А нужно размышлять реалистически и без истерик.

Лондонские теракты июля 2005 года уже стали предупреждением. То, что террористы были гражданами Великобритании (мусульманского вероисповедания и пакистанского происхождения), поставило вопрос, носившийся в воздухе уже давно и ставший особенно острым после 11 сентября 2001 года. Как смогут жить в мире и безопасности коренные европейцы и новые иммигранты, особенно мусульмане? Возможно ли интегрировать исламские общины? Не скрываются ли в них страшные потенциальные враги? Не с этим ли мы столкнулись в молодых лондонских террористах с британскими паспортами и из благополучных семей? Как возможно тогда продолжать жить вместе и даже позволять этим меньшинствам усиливаться, впуская новые потоки мигрантов? Эти вопросы касаются больших мусульманских общин в Великобритании, Франции и Германии, а также в Голландии и Бельгии. Некоторые вслух называют европейский ислам пятой колонной исламской экспансии в Европе. Великий польский писатель-путешественник Рышард Капущински (Ryszard Kapuscinski) заметил, что интеграция ислама — «один из самых захватывающих вопросов, стоящих перед Европой». Возможно, это главный вопрос ее будущего.

Вопрос этот касается всей иммиграции, с экономической и социальной точки зрения необходимой континенту, переживающему демографический спад. Не меняют ли общины иммигрантов облик Европы, ее идентичность? Британский выбор — позволить иммигрантским общинам развиваться, не навязывая им никакой особой интеграции (как во Франции, например), был поставлен под сомнение лондонскими событиями июля 2005 года. Но если Великобритания плачет, то и Франция, уж конечно, не смеется от восстаний в своих пригородах.

Проблема жизни вместе по-разному стоит в разных регионах, но имеет решающее значение для государственных учреждений, религий, политики и отношений между народами. Можно ли жить вместе, будучи такими разными? Этот вопрос переплетается с другими, не менее важными: что такое на самом деле различие? Где порог совместимости различий?

В пятидесятые годы, когда я, мальчик из Рима, учился в начальной школе на севере Италии, я слышал грубые шутки о выходцах с юга Италии, переехавших на север (тогда их презрительно называли «марокканцами»), и о том, что север работает, а юг ест. Сейчас я улыбаюсь при мысли о тех разделениях между итальянцами с севера и с юга, хотя Лига Севера и пытается снова привлечь к ним внимание. Другие, более драматические проблемы стоят перед нами сегодня, когда идея многокультурного общества трещит по швам. У каждой исторической эпохи свое восприятие порога совместимости с различием. Во Франции в период между двумя войнами казалось, что эмиграция (итальянская, армянская, польская, восточноевропейская) приведет к кризису французской идентичности. Кризиса не случилось, но ничто не повторяется в истории. Сегодня есть серьезное беспокойство относительно порога совместимости и возможности жить вместе разным людям. Терроризм, обагряющий кровью европейские города, обостряет чувствительность к различиям.

На всех уровнях, в самых разных ситуациях, звучит один и тот же вопрос: как жить вместе? Его задают политики и интеллектуалы; но он стоит и перед обычными людьми, наблюдающими за повседневными событиями и не видящими решения проблем, не представляющими себе идеального общества. Однако, задавая себе этот вопрос, мы уже живем вместе на многих широтах. В западной Европе большие города, со своими западно-христианскими традициями и светскими учреждениями, уже имеют многорелигиозный и многоэтнический облик. И так во многих частях мира. Помимо физической и географической близости есть и виртуальное сосуществование: жизнь, культура, вкусы одних доходят до других по каналам глобализации. Традиции и вкусы перемешиваются в глобализированном мире. Путешествия приводят в чужие страны. Эмиграция создает глубокие связи. Мобильность людей, их идей и привычек, не знает границ. Кажется, жить вместе неизбежно. Но это не всегда успокаивает.

«Способны ли мы жить вместе?» — спрашивает исследователь современного общества, француз Ален Турен (Alain Touraine), в названии своей серьезной книги. Этому вопросу я и хотел бы посвятить свои страницы: как жить вместе? Я осознаю, что на него нет единого ответа. Нужны усилия по поиску различных ответов для разных стран, культур и ситуаций. В самые критические моменты, перед лицом катастроф и катаклизмов, особенно настойчиво звучит ответ: нужно укреплять границы и строить больше защитных стен. Но страх — это не ответ.

Современность, как было сказано, неизбежно приводит нас к жизни рядом с другими, отличными от нас. И естественно, встают подобные вопросы, на которые невозможно ответить сразу, но, пожалуй, стоит стараться терпеливо искать ответ.

1. ИСТОРИИ «РАЗВОДОВ» МЕЖДУ НАРОДАМИ

Нация должна быть однородной

В ХХ веке один за другим исчезли многие примеры проживания вместе, в едином государстве различных народов. «Развод» часто происходил в результате серьезных кризисов, насилия, перемещения населения и массовых убийств. Государство находится в безопасности, в «естественных» условиях — такое мнение, по крайней мере, стало самым распространенным — когда население данной территории, по возможности, однородно и имеет общий язык, происхождение, культуру, религию, общую историю. Именно это образует национальную однородность, которая поддерживает государство. Конечно, и в центре Европы существуют яркие примеры многонациональных и многоконфессиональных государств, таких как Швейцария, но вообще совместная жизнь различных народов стала представляться ситуацией неестественной и полной рисков.

Страшным призраком, нарушавшим в XIX веке сон правителей — особенно трех великих империй: Габсбургской, Османской и Российской — оказалась нация, а не пролетариат. Что же такое нация? На конференции в Сорбонне в 1882 году Эрнест Ренан (Ernst Renan), автор известной книги «Жизнь Христа», почитаемый Третьей Республикой мыслитель, ответил: «Нация — это великая общность, построенная на чувстве уже принесенных жертв и жертв, которые она еще готова совершить совместно». Он решительно добавил, что «существование нации — это (простите за метафору) ежедневный плебисцит». Добрая воля, политика, согласие — то, что называется «плебисцитом», стали решающими элементами в осознании себя нацией, и остаются ими. Известный итальянский историк Федерико Кабод (Federico Chabod) настаивает на том, что этот национализм имеет другие политические корни по сравнению с национализмом немецких нацистов, привязанному к расе и земле. Как бы то ни было, нации и национализм приводят в движение Европу и страны Средиземноморья уже более двух веков.

Национальное самосознание проявляется не только в желании жить вместе, двигаться вместе в будущее и вместе приносить жертвы, но и в решении бороться против других или, по крайней мере, исключить других из своего пространства. На рубеже XIX–XX веков с невероятной скоростью вырисовываются новые политические субъекты, «мы-нация» в Европе и Средиземноморье. В различных случаях и в комбинациях различных элементов создается то единодушие, тот «плебисцит», который делает нацию нацией, и в то же самое время прочерчивает границы между «своими» и «чужими». Но здесь не место говорить об истории национализма как такового. Достаточно вспомнить, что развитие идеи национального самосознания, завоевывающей сердца и умы, во многих случаях кладет конец совместному проживанию народов и различных этнических и религиозных сообществ. Эти различные сообщества вдруг начинают по-новому смотреть друг на друга, потому что чувствуют себя нациями.

Эпоха наций совпадает с распадом многонациональных государств, которые объединяли народы разных религий и этнических групп. Подобное государственное устройство было характерно для Европы и Средиземноморья. Сейчас утверждается реальность национальной идеи, базирующейся на однородности и на маргинализации меньшинств. Это — давняя модель, мы находим ее в Испании в XV веке: стремление к чистоте крови (limpieza de sangre) и борьба с евреями и мусульманами. Она отличается от католической традиции, для которой мусульманин или еврей, обратившись, становился христианином и «кровь» уже была не важна.

Против националистической модели выступал вековой имперский и космополитический опыт, оказавший глубокое влияние на европейскую цивилизацию и на сосуществование различных народов. Новая нация требовала однородности языковой, территориальной, этнической и религиозной. Условия эти не легко было найти на территории, где исторические «отложения» империй создали наслоение различных, порой переплетенных между собой общин. И в противовес тому национализм должен был создать новые ситуации однородности, а потому ассимилировал, обращал в иную веру, а в случае сопротивления изгонял и истреблял.

Балканские драмы

История становления наций не везде одинакова. Она не всегда жестока, но всегда означает смерть империй. Вследствие первой мировой войны, с одной стороны, наступила смерть Габсбургской и Османской империй, с другой — царская империя радикально трансформировалась в СССР. Но нельзя долго жить вместе (если не говорить о крайнем принуждении, примером которого был СССР). История ХХ века заканчивается страшным распадом Югославии в 90-х годах. Из этой федерации родились Словения, Хорватия (после тяжелого конфликта с сербами), Македония (где живет значительное албанское меньшинство), Сербия и Черногория, Босния и Герцеговина (с 1878 года они находились под властью Австрии и были аннексированы в 1908 году османской империей, затем вошли в состав Югославии в 1918 году).

Босния в 1992–1995 годах пережила очень болезненные события: резню, перемещение народов, этнические чистки. В границах боснийского государства проживали вместе сербы (православные), хорваты (католики) и мусульмане — древнее наследие Османской империи, где народы перемешивались. Мусульманская община (Тито хотел представить её как нацию, чтобы развивать её связи с мусульманскими странами третьего мира) не имела сильной идентичности в коммунистическую эпоху, но в разжигающемся конфликте и под жестким давлением очень быстро ее нашла. Босния и Герцеговина стала эпицентром конфликта, местом, где проявилась вся патология невозможности жить вместе. И решением стал раздел. Так же в 1990 году Словения отделилась от Югославии, но это было проще. А как отделиться, когда разные народы живут в одних и тех же городах на одной и той же земле? Это стало драмой Боснии.

Это — давний и очень болезненный вопрос, который всегда проявляется при расчленении великих империй. Югославия родилась как компромисс после 1918 года, когда распалась Австро-Венгрия, и было решено объединить в маленькой империи вокруг Сербской монархии различные народы, в большинстве своем славянские. За гегемонией сербов после второй мировой войны последовала коммунистическая империя Тито. Но эта мировая война породила в Югославии не только движение сопротивления против итальянских и немецких захватчиков, но и межэтнический конфликт между самими югославами. После войны и после фашистской оккупации итальянцы Истрии и Далмации (примерно 250.000 человек) должны были оставить земли, на которых они жили веками. Тысячи канули в бездну преследований Тито. После победы Италии в первой мировой войне эти земли отошли Италии и были итальянизированы (несмотря на разнообразие проживавших на них народностей); после поражения во второй мировой войне жившие там итальянцы дорого заплатили за эту политику.

На многие десятилетия национальная проблема была заключена в «клетку» династических или коммунистических монархий Югославии: это была «маленькая империя» южных славян, ставшая в коммунистическую эпоху лидером Движения неприсоединения. Конструкция эта рухнула под давлением националистических страстей, несмотря на умело созданную конституционную систему, унаследованную от Тито. С концом коммунистической идеологии возродились националистические чаяния народов, как более сильные в Хорватии и Словении, так и менее заметные, как у мусульман. Особенно ярко проявилось убеждение в невозможности жить вместе, каждой нации хотелось иметь свое государство. Вот уже более ста лет на Балканах и в Восточной Европе постоянно загораются национальные страсти. Часто происходят национальные конфликты, массовые убийства, перемещения народов. Рождаются новые государства.

Косово — древняя колыбель сербской нации, средоточие сербских святынь, сегодня населено в основном албанцами. В 1998 и в 1999 гг. под властью Милошевича албанцы пережили жестокое преследование со стороны сербов, многие погибли или были вынуждены покинуть свою землю. Это было последним актом в Югославской трагедии. Сегодня оставшееся сербское меньшинство, тоже пережив преследования и насилие, проживает под международным контролем и под защитой международных военных сил. Вчерашние угнетатели, сербы стали меньшинством, загнанным почти что в гетто. Ненависть велика. Совершенно справедливо написал Джонатан Сакс (Jonathan Sacks) — философ и богослов, главный раввин Британского содружества: «Вирус ненависти может казаться на какое-то время уснувшим, но он редко умирает. Друзья становятся врагами, соседи — антагонистами. Построить стену и разделить их кажется наименьшим злом, но стены редко прекращают конфликты». Такой стала история Югославии, когда соседи открывают, что не могут больше жить рядом.

Османское наследие: сосуществование и одиночество

Стена разделения представляется решением проблемы, когда жизнь вместе становится адом. Неважно, реальная это стена, как та, которую государство Израиль построило на границе с Палестинскими территориями, или же новая граница, или ввод (временный, но на долгие годы) международного военного контингента.

На Кипре греческая и турецкая части острова более тридцати лет разделены стеной. Кажется, многие годы и километры отделяют сельскохозяйственную турецкую часть от развитой греческой, хотя это части одного острова, разрезанного пополам границей, которая долгое время была на замке. Разделение произошло после того, как в 1974 году потерпел поражение режим сосуществования президента архиепископа Макариоса. Это была хитроумная система равновесия сил, выстроенная, чтобы греки и турки могли жить вместе. Она была свергнута греческими полковниками, а турки, с подозрением глядевшие на эллинистические стремления, не хотели больше признавать ее. Затем турецкое меньшинство усилилось эмиграцией из Анатолии. Смелость разделения кажется самым разумным решением. Может быть, иногда это так и есть. Но часто конкретная ситуация делает разделение крайне болезненным, слишком переплетены и взаимосвязаны бывают общины. На Кипре оно повлекло за собой перемещение населения и неестественный раздел острова между двумя государствами. Но это лишь один пример.

Балканские события — глава из истории одной бывшей империи: Османской, наследницы великой арабо-мусульманской экспансии, а также Византии, где тоже переплетались разные народности. Турки были рассеяны по всем контролируемым ими территориям, различные народности были обращены в ислам. Евреи жили везде.

В городах обитали самые разнообразные общины: от Стамбула, греческого, армянского, турецкого, еврейского, болгарского, левантийского… до Иерусалима, где жили арабы-мусульмане, арабы-христиане, евреи-иудеи, до Александрии, арабской, греческой, итальянской, еврейской. Верховная Порта царила в многонациональном и многорелигиозном мире. Государства-преемники Османской империи должны были считаться с этно-религиозными картами, не совпадавшими с национальными судьбами, провозглашенными для этих земель. Что в турецком Стамбуле делали грекам? Напоминали о былой мощи византийской империи? Что делали турки в Салониках, ставшим вторым по величине греческим городом?

В Османской империи все же сосуществовали разные народы, хотя и по-своему, на неравноправной основе. Конечно, деспотическая бюрократия контролировала все этнические и религиозные компоненты, во многих регионах царила атмосфера насилия. И главное — все это происходило в рамках исламского конфессионального государства. Султан был исламским халифом, наследником древнего установления, и обладал авторитетом в исламской умме. Упразднение халифата в 1924 году совпало с концом династии Османов, хотя отец новой Турции Кемаль Ататюрк в первое время, казалось, хотел оставить ей эту религиозную должность. За восемьдесят лет, несмотря на стремления того или иного правителя, на дебаты и конгрессы, суннитский ислам так и не обрел столь авторитетной и объединяющей фигуры, как халиф. Запад не понял всего значения этой проблемы, но она очень важна. Мусульмане всего мира (как могло констатировать британское правительство, наблюдая своих индийских подданных) были потрясены и растеряны концом халифата. Открылся вакуум власти в общине, и без того не имеющей иерархии. Сегодня об упразднении халифата как о трагической дате говорил в своих воззваниях Осама Бен Ладен, который хотел бы занять его место.

В Османской империи мусульманин и немусульманин (называемый дхимми, чтобы указать на его положение: зависимого и находящегося под защитой) не были равны. В рамках мусульманского авторитарного государства жили немусульманские общины, имевшие статус миллета, своего рода суб-государства. Православные (греки, арабы, славяне, румыны…), евреи, армяне, а также другие общины имели свои миллеты, «патриарх» которых обладал религиозной и гражданской властью. Это была оригинальная структура сосуществования людей различных религий. Нелишне напомнить об этом, в сравнении с Европой, где (как, например, в Испании в XV в.) еврейское меньшинство притеснялось, а мусульманское было уничтожено. И напротив, христианские общины (количественно уменьшившиеся везде и исчезнувшие в Северной Африке) выжили во многих регионах, завоеванных исламом. Восточные христиане до сих пор живут в этих землях.

Тяжелая жизнь угнетаемых немусульманских общин (хотя притеснялись и мусульмане), не должна затмевать реального, хотя и неравного, сосуществования. В Магрибе не было христианских общин, но было немало еврейских. В девятнадцатом веке проблемы для евреев, такие как обвинение в ритуальных убийствах, в Османской империи исходили больше от христиан, чем от мусульман. Сегодня еврейские общины исчезли из арабского мира, за редчайшими исключениями, которые встречаются в Старом Каире или в Тунисе и в Марокко, как призраки прошлого. Это немалая потеря, потому что иудеи и арабы были настолько близки, что исследователь ислама Бернард Льюис (Bernard Lewis) говорил об иудео-мусульманской цивилизации. Около миллиона евреев покинуло арабский мир после второй мировой войны, из-за возродившегося антисемитизма, проявившегося еще до рождения государства Израиль и усилившегося вследствие этого события. Их более чем тысячелетнее сосуществование кануло в бездну, как от землетрясения. Иудаизм был важен своей религиозной инаковостью, без которой мусульмане остались более однородными, и более одинокими.

Хотя число христиан сильно уменьшилось во всем арабо-турецко-иранском мире, в XXI веке арабский ислам еще знаком с религиозным многообразием лишь благодаря их присутствию. Но христиане эмигрируют, считая, что нельзя больше жить вместе с мусульманами, идентичность которых становится отчетливо сильнее, и соглашаться быть гражданами второго сорта. В Израиле и на Палестинских территориях их ничтожно мало. В великом Египте, столь влиятельном в арабском мире, еще живет значительная коптская христианская община, самая большая во всем арабском мире. С шестидесятых годов, под руководством Патриархов Кирилла VI и Шенуды III, она хорошо организовалась в сплоченности и стойкости. Но греки, арабы-христиане, европейцы, делавшие Египет космополитическим, оставили страну с пятидесятых годов, в период насеровской национализации. Египетский раис (правитель), не любивший александрийского космополитизма (как Ататюрк не любил стамбульского космополитизма), был воплощением арабского национализма, господствовавшего с пятидесятых до семидесятых годов на всем Ближнем Востоке.

Националистические побуждения приводят к кризису космополитических, имперских, многонациональных и многорелигиозных построений. Ликом свободы становится национальная независимость. История эта продолжается и после второй мировой войны, на Юге Средиземноморья и в деколонизированных странах, и затем, после 1989 года. Эта история начинается рано и длится долго. К национальной независимости с 1821 года с оружием в руках стремятся греки, находящиеся под властью турок. Греческая национально-освободительная революция становится образцом для других в Европе, а главное — для освобождения «наций», подчиненных султану. Их дело очень популярно во всей Западной Европе, на него с участием смотрят и итальянские патриоты.

Турки сопротивляются и жестоко подавляют греческое восстание, вешают Патриарха Константинопольского (грека, главу православного миллета империи, хотя он и был против независимости Греции). Однако Греция все равно становится независимой, и появление ее тяжело ранит Европу эпохи Реставрации, уважающую законных монархов. Туркам не удается сдержать разрушение империи. Национализм, как древесный червь, разъедает ее и приводит к новым ампутациям: Сербии, Черногории, Румынии (чья независимость была признана в 1878 году Берлинским Договором), затем Болгарии (автономной с 1878 г. и независимой с 1908 г.), и, наконец, Албании в 1912 г. Империя перестает быть космополитической. Ее миллеты «национализируются»: армянский стремится к независимости, греческий умножает эллинские школы в Анатолии. Перед османским правительством Стамбула стоят два пути: защищать распадающуюся империю или отуречиться. Однако до прихода к власти младотурков оно не решается вступить на второй путь, чуждый османской традиции. Младотурки же быстро понимают, что надо спасать остающиеся территории и отстаивать права турецкой нации. Это трагическая история последних лет империи, погребенной под натиском первой мировой войны.

Но и в независимой Греции не все просто. Для эллинизации веками оккупированного региона надо было изгнать турок и мусульман: сейчас в Греции не видно больше мечетей, в прошлом рассеянных по всей стране. С церковной точки зрения христианская Греция порывает с «Великой Церковью Христовой», православным Константинопольским Патриархатом, считавшимся подчиненным туркам. Новорожденная Болгария должны «очиститься» от мусульман. В 1908 году их было 10 % населения, по большей части турки и помаки, то есть болгароязычные мусульмане. В 1985 году при коммунистическом режиме меньшинство это было подвергнуто насильственной болгаризации, а в 1989 году 300.000 мусульман были вынуждены эмигрировать в Турцию (но половина из них в 1990 году вернулась). Османская империя была плодом вековых этнических и религиозных наслоений. В таком городе как Салоники — сейчас это второй греческий город — еще в 1910 году 65.000 евреев жили рядом с 35.000 греков и 30.000 турков. Это был самый большой еврейский город Средиземноморья. После присоединения к Греции в 1912 году число греков сильно выросло, а турок уменьшилось, и немногим более чем за десять лет они совсем исчезли. Салоники были родиной отца современной Турции Кемаля Ататюрка. И этот город был очищен от этнических переплетений. Последний удар по его космополитизму нанесли нацисты во время второй мировой войны, депортировавшие и уничтожившие большую часть из остававшихся 45.000 евреев.

Но главная драма заката Османской империи разыгралась в Анатолии. Этот регион был населен в основном турками, но со значительными меньшинствами: греческими в Стамбуле и эгейской части, армянскими в столице и на внутренних территориях, сирийскими и халдейскими ближе к современным границам Сирии, еврейскими повсюду. До второго десятилетия двадцатого века с этнической и религиозной точки зрения Анатолия была многообразной, совсем не такой, как сейчас. Немусульмане составляли немногим более 19 % населения. По мнению младотурков, надо было спасти Анатолию от нагромождения немусульманских меньшинств, таких как армяне, которые в некоторых областях могли бы потребовать образования отдельного государства. Во время первой мировой войны была совершена этническая чистка, систематическое уничтожение и депортация армян из Анатолии к сирийской пустыне. Погибло 70 % армянского населения империи, по некоторым данным более миллиона человек. Пострадали и некоторые другие христиане, такие как сирийцы и халдеи. Для мобилизации анатолийского населения против армян недостаточно было национальных страстей; младотурки должны были превратить националистическую борьбу с армянами в джихад против гяуров, неверных христиан. Она обратилась на христиан вообще, по крайней мере в некоторых регионах.

Массовая резня армян стала апогеем системного насилия, впервые примененного на рубеже XIX–XX веков для очистки территорий от этнического и религиозного многообразия. Это первый геноцид ХХ века, Метц Йегерн (великое зло по-армянски), который до сих пор ждет признания — хотя бы для исторической памяти — правительством Анкары. Об этом геноциде напомнил Гитлер своим соратникам, сомневавшимся в окончательном решении еврейского вопроса: «Кто сейчас еще говорит об убийстве армян?».

«Великая Идея» Греции на двух берегах Эгейского моря привела к поражению греков от руки турок после первой мировой войны и к уничтожению большей части греческого населения в Анатолии. Ататюрк вел политику отуречивания Анатолии. В 1881 году греки и армяне составляли 21 % населения современной Турции. Большой пожар в Смирне в 1922 году и вынужденное бегство греков и армян из города (двух третей населения) стали эпилогом «Великой Идеи», концом космополитического города, где мусульмане были в меньшинстве. Обмен населением между Грецией и Турцией по Лозаннскому Договору 1923 года сделал Анатолию однородной, разрушив тысячелетние эллинские поселения, известные Западу по «Илиаде». Этническая чистка соответствует закону национальной однородности, которому в большей или меньшей мере следуют все государства, особенно новообразованные. Новая Турция Ататюрка хочет быть турецкой, прежде всего светской, но и мусульманской суннитской.

Стамбул отражал многонациональный характер империи: в 1886 г. в нем было 873.000 жителей, из них 44 % мусульман, 17,5 % греков, 17,1 % армян, 5,1 % евреев, 15,3 % иностранцев (а также некоторые другие небольшие меньшинства). Город был космополитическим, что было особенно видно в районе Галата и Пера, где почти все жители были не мусульманами, и жило много европейцев и левантинцев. После поражения Османской империи греки надеялись отделить город от турецкого мира, но проект этот окончился с крахом «Великой Идеи». Город стал турецким. В 1932 г. 690.850 его жителей были преимущественно мусульманами, и оставалось 243.000 не турок. В тридцатые-пятидесятые годы жизнь древней османской столицы стала светской: халифат, текке мусульманских братств, центральная роль ислама в общественной жизни были отменены Ататюрком. На улицах нельзя уже было встретить людей в традиционных костюмах. В середине пятидесятых годов другой страшный удар нанес по остававшемуся греческому меньшинству кипрский кризис. Сейчас в древнем Полисе, как его называют, остается лишь 2.000 греков.

Политика национальной однородности, проводимая Ататюрком, приводит к желаемым результатам с немусульманами, но встречает серьезное сопротивление прежде всего курдского меньшинства, которое и сейчас, через КРП (Курдскую Рабочую Партию) Оджалана, с помощью терроризма и политики утверждает свою идентичность, всегда подавлявшуюся Анкарой. Призрак многообразия, изгнанный эмиграцией греков и резней армян, возвращается с курдами и, частично, с неоднородностью ислама (исламские братства и алеви, отличные от суннитского большинства). И сегодня при обсуждении вопроса о вступлении Турции в Европейский Союз, правительство Анкары и турецкое общественное мнение должны считаться с глубокой озабоченностью в связи с геноцидом армян. Тот же призрак многообразия в другом виде возрождается на Балканах. Добиться национальной и религиозной однородности сложнее, чем кажется.

Этническая чистка сопровождается культурной

В Турции политика отуречивания хотела бы забыть о брошенных и разрушающихся армянских церквях в Ани, недалеко от границы с Арменией, и на озере Ван. Таким же образом долгие годы турецкое правительство препятствовало присутствию на берегах Золотого Рога греко-православного Патриархата, памяти о Византии и ориентира для мирового православия. Но это проблема не только Турции.

В Битоле, в Македонии, я видел, как после краха османской империи превратились в развалины мечети, а минареты предпочли разрушить. К сожалению, эта старая история повторялась во время югославских войн, в которых разрушение памяти о другом, а главное — мест культа иной веры стало знаком овладения территорией. Разрушение чужих культовых зданий или превращение их в места для своей веры — символический акт насилия, сопровождающий процессы насильственного установления однородности.

Этническая чистка — древнее решение, которым пользовались не раз. Балканы были особо подходящей почвой для опытов подобного рода. Название бывшей югославской республики Македония по-итальянски означает также фруктовое ассорти, блюдо, которое французы называют salade de fr uit. В этой стране живут многие балканские народы: турецкие меньшинства, сильное албанское меньшинство, евреи, сербы, греки, болгары и македонское большинство. Но кто такие македонцы? Сербы считали их частью своего народа, болгары тоже. По мнению греков, это выродившиеся эллины. Но македонский национализм уже больше века утверждает свою идентичность. В современной Македонии стоит серьезная проблема сосуществования македонцев и албанцев (которых манит мечта об объединении со своими албанскими и косовскими сородичами).

За пределами Балкан, на Ближнем Востоке, палестино-израильский вопрос, открытый уже почти шестьдесят лет, остается как бы памятником невозможности жить вместе. Каждое поколение знакомо с агрессиями и страданиями, что еще больше убеждает в невозможности мира. Из-за недостатка реализма у арабов и гибкости у израильтян были упущены драгоценные возможности. Однако и с этнической точки зрения здесь все переплетено: в Израиле 1.283.000 арабов с израильским гражданством (18,5 % населения страны), и, с другой стороны, 200.000 израильтян живет в поселениях на Палестинских территориях. Узел этот нелегко развязать, но это не столько древнее наследие, сколько плод событий после 1948 и 1967 гг. Не будем на этом останавливаться подробно, поскольку каждый день всё это у нас перед глазами, но это одна из самых больших проблем нашего века, и, кроме всего прочего, во всем мусульманском мире о ней постоянно вспоминают как о великой ране.

Сейчас внимание приковано к Ираку. Общественное мнение осознает религиозную и этническую сложность страны, которой многие не сознавали до недавних событий. Ирак — принудительное создание Уинстона Черчилля и британцев после первой мировой войны в части османской империи, объединившее шиитов южного Ирака с суннитами в центральной части и курдами на севере. В то же время курдскому государству было отказано в праве на существование, в том числе и из-за слабой международной известности этого народа (так были заложены основы конфликта в Турции, Ираке и в части Ирана и Сирии). В 1922 г. Лондон возвел на иракский престол хашемитского принца Фейсала с основной целью сэкономить на оккупационных войсках и предоставить управление трудной страной арабскому монарху. Британцы заметили, что трудно управлять напрямую сложной Месопотамией. Впрочем, исходя из индийского опыта, они предпочитали indirect rule, систему непрямого управления, которая в Ираке применялась крайне широко. Так родилось искусственное строение Ирака, который восемьдесят лет жил под господством суннитского меньшинства, но сегодня вынужден считаться со стремлением шиитов и курдов взять в свои руки жизнь страны.

Сложные построения (созданные после 1918 г., после краха османской империи) не сохранить на Ближнем Востоке. Пример тому — Ливан, не потому, что было ошибкой создание государства, где христиане и мусульмане были бы в численном равновесии; напротив, роль этой страны превышала ее демографический вес. Однако Франция властью своего мандата, чтобы Ливан не был слишком маленьким, присоединила к нему области, обитаемые преимущественно мусульманами, не опасаясь, что они шииты, поскольку в те времена они были маргинальными и незначительными. В современном Ливане шиитская община самая многочисленная (чуть меньше 40 %, по некоторым данным). Полвека назад они были подавлены, сегодня пробудились благодаря исламскому либерационизму и сетям социальной солидарности и стали решающим политическим субъектом. Даже демографически христиане оказались в меньшинстве в стране, рожденной, чтобы гарантировать их сосуществование с мусульманами на основе их принадлежности к большинству.

История европейских государств

Создание национальных государств казалось наиболее современным и надежным решением, но было не самым легким. Надо было искать компромиссы. Шли процессы ассимиляции, менялись географические названия, считали неважными некоторые группы населения. Казалось, что границы национального государства гарантируют идентичность и безопасность сообщества, имевшего национальный характер. Например, история итальянского Рисор- джименто — история борьбы против Австрийской империи Габсбургов, считавшейся «тюрьмой народов». Объединенная Италия стремилась иметь свои границы по Альпам, т. к. эта граница гарантировала безопасность страны, несмотря на то, что включала в себя часть тирольского населения, говорящего на немецком языке. Объединение немцев и итальянцев продвинуло габсбургскую Империю на юго-восток и подчеркивало ее многоэтнический и многорелигиозный характер: евреи, мусульмане, католики восточного обряда, православные, протестанты — все они жили в рамках римо-католи- ческой империи. По мнению либералов, империя Франца-Иосифа была анахронизмом и все ожидали её конца. Имеет смысл остановиться на ее истории, чтобы увидеть в ней кризисные ситуации, типичные для распада империй.

С её распадом в 1918 году многие народы взяли в руки свою судьбу и решили создать или укрепить собственные государства: Венгрия, Польша, Австрия, Чехословакия, Румыния, Югославия. Чехословакия смогла сохранить связи между чехами и словаками и, тем не менее, распалась в 1992 году после краха коммунистической империи. История Польши — история земли с часто передвигаемыми границами. Но Польша возродилась после первой мировой войны как государство неоднородное. По данным переписи 1921 года поляков было 69 %, остальные — евреи, украинцы, белорусы, немцы. Например, вокруг такого города, как Львов, Львiв или Lwow (смотря на каком языке называть: на русском, украинском или польском) сельскую местность населяли украинцы, в самом городе большинство было поляков, но была также сильная украинская община, евреи и даже немного армян.

После второй Мировой войны Польша стала значительно более однородной в новых границах. 2/7 населения погибли во время войны. Были уничтожены почти все евреи, опустошена веками жившая на этой земле община. Перемещение немецкого и польского населения — болезненная страница для нескольких миллионов европейцев, с большим реализмом перевернутая в рамках новой послевоенной европейской культуры, не склонной более к национальным и территориальным претензиям. Эта культура порвала, можно надеяться навсегда, с логикой национализма. И как же не порвать с ним, когда нацистские территориальные претензии на земли, отторгнутые у Германии по Версальскому договору, стали причиной второй мировой войны и сделали возможным шоа, уничтожение евреев?

В истории нашего континента есть одна из самых абсурдных страниц стремления к национальной однородности — истребление евреев. Это самое безумное выражение культа немецкой расы. Вследствие холокоста был уничтожен в Германии и в других странах Европы вековой «сосед» европейцев и христиан, хорошо интегрированный в европейское общество: немецкие евреи были глубоко ассимилированы. Их уничтожение не может быть объяснено даже с точки зрения (хотя и абсурдной) идеологии этнической чистки: инаковость угрожает единой нации.

Нацистский взгляд на новый порядок положил «научный» конец перемешиванию народов (по их терминологии, рас). Появилась иерархия, в которой славяне были слугами, поляки — рабами, и на самом нижнем уровне — асоциальные цыгане и евреи, враги, которых надо было уничтожить как заразу для общества.

Чтобы реализовать этот план — нужно было убивать. Потрясает ритм массовых убийств в Германии и Европе. «Государство нацистского геноцида», по данным Рудольфа Руммеля (Rudolph Rummel), убило 21 млн человек, из которых 1 млн — моложе 18 лет. Война, развязанная Гитлером, унесла более 30 млн жизней, из которых более 5 млн — немцы. На оккупированных польских и советских территориях был хладнокровно убит каждый шестой. Необходимо также помнить, что после поражения Германии в ходе образования национально-однородных государств на территории Восточной Европы (Чехословакии, Венгрии, Польши, Румынии и Югославии) было выслано 15 млн немцев; почти 1,8 млн немцев погибло в этих операциях уже после падения рейха. Это была огромная «этническая чистка» в самом сердце Европы, в основном по желанию советского командования. («Это было уже слишком», — сказал Черчилль союзникам на Потсдамской конференции).

Освенцим, где были убиты более миллиона евреев и тысячи европейцев, остается памятником этому безумию нацизма и расизма. С Освенцима начинается новое европейское видение, которое откинуло логику национализма и вынесло горький урок из извращений нацизма. И в этом смысле я уверен, что, если бы Европейская Конституция хотела воззвать к сознанию и чувствам европейцев, она должна была бы взять за отправную точку именно Освенцим (и, как следствие — отказ от антисемитизма). Недостаточно обычных торжественных мероприятий по случаю шестидесятой годовщины освобождения узников концлагеря, прошедших в 2005 году. Надо подчеркнуть, что, хотя история проходит и все помнить невозможно, Освенцим остается историческим переломом, местом нечеловеческих страданий евреев и других народов Европы, раздавленных логикой расового господства.

Конец колониализма и его наследие

Мы остановились, хотя и кратко, на кризисе сосуществования в Европе и Средиземноморье. Нужно было бы исследовать, как окончилась длившаяся веками жизнь вместе разных народов в Российской (и советской) империи, которая родилась из особой колониальной экспансии, основанной на расширении границ. Москва и сегодня предстает столицей, отличающейся имперским космополитизмом. Хотя после распада горбачевского Советского Союза в 1992 году бывшие советские республики избрали путь независимости, каждое государство несет следы «имперского», многонационального переплетения народов; например, Украина, где живет значительное русское меньшинство, и часть населения русифицирована. Война в Чечне — пример того, что независимость бывших советских республик не решила проблемы их многосоставности, как в Российской Федерации, частью которой является Чечня. Как бы то ни было, на всей территории бывшего Советского Союза так или иначе живут вместе различные народности. Кавказ — сплав различных этнических и религиозных идентичностей. Бывшие среднеазиатские республики представляются сложным переплетением этнических групп; в Казахстане более трети населения русские, поскольку российская имперская экспансия сопровождалась эмиграцией. Но и в мусульманских бывших советских республиках этнические группы часто пересекаются в искусственных границах.

В Эстонии правительство Таллинна дискриминировало сильное русское меньшинство, которое своим присутствием ставило под сомнение национальный характер новой прибалтийской страны. Закон от 1992 года лишил русскоговорящих — 37 % населения — права голоса, считая их присутствие выражением политики русификации. Но можно ли считать этих русских иностранцами? У подобных меньшинств неясные права. Идет обсуждение права на гражданство иммигрантов в Европе; но бывают перемещения населения в результате исторических процессов, «по факту» приводящие к настоящему положению дел. Арабский националистический максимализм, шокированный поражением, нанесенным Израилем, десятилетиями отрицал право еврейского государства на существование и отказывался от переговоров, считая еврейское присутствие плодом недавней иммиграции, нарушающей права палестинцев. Но у истории народов свой ход, не всегда линейный и уважающий права. Реальность вынуждает признать другого и найти способы жить вместе. Или же, напротив, разрыв становится столь глубоким, что нет других решений, кроме борьбы без конца. Борьба распределяет и придает сторонам правоту и неправоту, создавая новую легитимность и лишая ее.

Камю и Дюваль: общая надежда против силы ненависти

Знаменательный случай, хотя и уже забытый, — исход из Алжира миллиона pieds noirs (с французским гражданством, но также итальянского, испанского, мальтийского происхождения) при обретении независимости в 1962 году. С ними эмигрировали и 200.000 алжирских евреев, признанных французскими гражданами, но веками живших в этой североафриканской стране. Pieds noirs начали прибывать в Алжир с 1830 года, после французского завоевания. Их мир был описан Альбером Камю. Великий писатель, хотя и был сторонником свободы Алжира, почувствовал драму исхода этого народа, вынужденного вернуться на историческую родину, чуждую не одному поколению многих из них. Алжирская война (1958–1962 гг.) была слишком жестокой, чтобы можно было надеяться, что европейцы и алжирцы смогут жить вместе. Слишком глубоким был разрыв, слишком много насилия с обеих сторон. И когда генерал де Голль признал право Алжира на самоопределение, pieds noirs в несколько дней эмигрировали во Францию, хотя и родились в Алжире. Некоторые приехали в Алжир недавно, другие жили там уже не одно поколение. Это была их земля, на которой они работали; но это была и земля алжирцев, которые считали, что она уже больше века была у них отнята. Часто у одной и той же земли бывает много хозяев.

Исход казался вынужденной расплатой за колониальное происхождение этой общины. В эпоху деколонизации у «колонистов» нет прав, у них было слишком много прав в эпоху колонизации. Однако великие французы не отказались от надежды на возможность жить вместе, европейцам и алжирцам, иудеям, христианам и мусульманам, несмотря на глубокую пропасть ненависти, разделявшую общины. На это надеялся Камю — стараться жить вместе в новой политической обстановке. Так считал и другой французский деятель, совсем не похожий на Камю — кардинал Леон-Этьен Дюваль ^ёоп Etienne Duval), архиепископ алжирский, который во время войны обличал пытки французами алжирских борцов за освобождение. По мнению Дюваля, надо было работать, чтобы жить вместе в будущем независимом от Франции Алжире. Обоих смела сила ненависти между европейской и алжирской общинами. Кардинал Дюваль, когда его паства оставляла Алжир, церкви пустели и перестраивались в мечети, решил остаться в стране до своей смерти: он верил в ценность жизни вместе с мусульманами.

Оставшиеся в деколонизированных странах европейские общины являли собой великий вызов: они были пережитком колониализма и в то же время шансом для экономики новых государств. Впрочем, колонизация разбросала европейцев по всем колониям и благоприятствовала эмиграции индийцев (по меньшей мере 20 млн индийцев живут за пределами своей страны) и китайцев. Пример Южной Родезии, пытавшейся совместить в 1965 году независимость от Лондона с правительством белых, был сильным решением, на которое надеялись алжирские европейцы. Однако подобные решения шли вразрез с историей. Президент Зимбабве (бывшей Родезии) Роберт Мугабе рассказывал мне, что президент и освободитель Мозамбика от португальцев Самора Машел советовал ему не повторять ошибку своей страны и не поощрять исход белых при обретении независимости. Мугабе долгие годы следовал этому совету, приведшему к процветанию его страны. Однако сегодня положение Зимбабве, которая все еще под властью Мугабе, весьма проблематично, как из-за политики по отношению к колонистам, так и из-за отсутствия демократических методов.

Деколонизация привела к тяжелому кризису с иммигрировавшими меньшинствами. Так, индийцы, переселившиеся в Уганду, были изгнаны Иди Амином, во время «царствования» которого было убито 300.000 человек. С другой стороны, серьезные конфликты возникли между этническими и религиозными группами, соединенными в границах бывших колониальных стран. Это трагическая история Судана (два миллиона погибших с 1983 по 2002 гг.): угнетение арабским Севером африканского (христианского и анимистического) Юга. Это история Руанды и Бурунди и многих других государств.

Бывшие колониальные государства унаследовали искусственные границы. Зачастую границы колоний устанавливались без учета этнической реальности, в результате переговоров, исходивших из европейских интересов и критериев. Значительная часть государств современного мира имеет колониальное происхождение. И это не только хрупкие африканские государства, но и такие гиганты современности, как Индия и Пакистан, Индонезия или Нигерия.

Нигерия, объединившая различные народы и религиозные общины, была созданием ловкого и жесткого британского представителя Фредрика Лугарда (Fredrick Lugard) в 1914–1919 гг. И страна еще держится, несмотря на постоянную напряженность и кризисы.

Независимость в границах империи: от Индии до ЮАР

В Индии, жемчужине британского колониализма, дававшей монарху титул императора Индий, разыгралась драма самой трагической истории разделения послевоенного периода. Индия, от Пенджаба до Тамилнада, была созданием британцев, объединивших разнородные явления. По мнению Ганди, объединяющим элементом была великая индийская традиция, независимо от религиозных и этнических различий. Национализм Ганди стремился к независимости Индии в границах империи. Его партия, Партия Конгресса, была демократической и светской. Однако мечта махатмы (великая душа) разбилась о рождение мусульманского национализма, не имевшего этнических, лингвистических (и территориальных) оснований, но питавшегося опасениями индуистского господства. Мусульмане были распространены на большей части территории империи и составляли примерно 24 % населения: в Дели их было 33 %, на Юге они не доходили до 8 %. Были регионы по преимуществу мусульманские, такие как Бенгала (ныне часть Бангладеш), Пенджаб, Синд, Белуджистан. В этих регионах мусульманский национализм был менее сильным. Он развивался в основном среди мусульманских меньшинств, опасавшихся, что демократизация приведет к господству индуистов и к полной маргинализации мусульман.

В двадцатые годы мусульманское движение усилилось в ходе протестов против упразднения халифата (и требований к англичанам защитить его). Так утвердилась мусульманская идентичность, нашедшая в исламе основу для объединения. Мухаммед Али Джинна (Muhammad All Jinnah), отец-основатель Пакистана, был родом из региона, где мусульмане были в меньшинстве. Он верил в раздельные судьбы мусульман и индийцев. Джинна уже в тридцатые годы выдвинул теорию существования двух наций, «двух различных цивилизаций», как он говорил. Британские управляющие после войны не видели возможности удержать вместе индуистский и мусульманский национализмы и приняли решение о разделении. Карл Мейер (Karl Meyer), описывая кризис империй, замечает, что разделение «не раз использовалось как вынужденное средство быстрого решения проблем». В начале подобный выбор казался прагматичным: разделить общины и реализовать принцип самоопределения. Но история сложнее. Ганди, — продолжает Мейер, — «предвидел грядущие беды яснее прагматичных хирургов разделения».

15 августа 1947 года родились два отдельных государства, Пакистан и Индия, между которыми остается постоянное напряжение, выливающееся в различные конфликты. В короткий срок произошло невиданное перемещение населения — около 17 миллионов человек — из одной страны в другую. В этот бурный период погибло 300.000 человек (некоторые называют более высокие цифры, до миллиона). Кашмир остается разделенной и спорной территорией: и ныне теоретики исламского фундаментализма (а также Пакистан) считают его оккупированной мусульманской землей. Разделение означало крах проекта Ганди. Родилось государство на основе ислама, Пакистан. Его население не говорило на одном языке: западный Пакистан и Пакистан восточный (ныне Бангладеш) не имели ни общей культуры, ни даже территориального единства, более того, находились в тысячах километров друг от друга. В западном Пакистане на момент независимости мухаджиры, то есть иммигранты из Индии, составляли пятую часть населения, около 6 миллионов из почти 34.

Индия, где большинство составляют индусы, остается многорелигиозной страной, с сильной 140-миллионной мусульманской общиной. Индия основана на древней цивилизации с тысячелетней непрерывной историей и сильным религиозным, этническим и лингвистическим многообразием (на хинди, по официальным данным, говорят лишь 40 % населения). Но Индия с 1947 года является демократическим государством. Великий успех Джавахарлара Неру состоит в том, что он устоял перед общинностью, сильной в жизни страны, утвердил унитарное государство, какого никогда не было в истории Индии, и правил им демократически. Неру не уступил идее Хиндутвы, индийскости (параллельной идее «исламской нации»), с 1923 года выдвигавшейся неверующим националистом Саваркаром, большим почитателем Мадзини (Mazzini). Затем Хин- дутва нашла свое выражение в индуистской (религиозной) партии Бхаратия Джаната Парти (БДП), стоявшей у власти в 1998–1999 и в 2004 годах, после кризиса Индийского Национального Конгресса. В свете Хиндутвы была пересмотрена история Индии и дана национально-религиозная интерпретация сложной индийской цивилизации, в которой переплетаются различные течения мысли и религии. Сегодняшняя Индия, страна «во множественном числе» со всех точек зрения, несводимая к одному этническому или религиозному компоненту, имеет единую национальную судьбу. Это самая большая по численности населения демократическая страна в мире, с полувековым опытом демократии за плечами, важная для каждого, кто задумывается о сосуществовании различных народов в современном мире.

Пакистан постепенно становился все более однородным, исходя из своей исламской основы. Рождение этого государства привело к росту любви к исламу (чего нельзя сказать об отношении к индуизму в Индии). Сотни тысяч погибших при разделении считаются шахидами, мусульманскими мучениками; мусульманских иммигрантов называют мухаджирами, как товарищей пророка Магомета, последовавших за ним в изгнание в Медину для основания первого исламского государства. Отношение к исламу имеет решающее значение в политике этой трудной и беспокойной страны, расположенной на перекрестке мировой напряженности (рядом с Афганистаном, например). В 1971 году в западном Пакистане оставалось не более 3 % немусульман.

Однако исламское основание не спасло единства западного и восточного Пакистана. В 1971 году восточный Пакистан, при поддержке индийских войск, провозгласил независимость с названием Бангладеш. Это малоизвестная западному общественному мнению, но крайне жестокая история. Пакистанский президент Ага Мухаммад Яхья-хан (Agha Mohammad Yahya Kahn) и его соратники запланировали уничтожение бенгальской и индуистской элит восточного Пакистана, а также ослабление экономики этой части своего государства. Полтора миллиона бенгальцев встретили смерть в ходе пакистанского наступления, а десять миллионов были вынуждены покинуть Бангладеш и бежать в Индию. Пакистанская армия жестоко сражалась с бенгальской Лигой Авами, ведшей ненасильственную борьбу. Ее победа при поддержке Индии привела к независимости восточной, наиболее густонаселенной, части Пакистана. Знаменательно, что в эпоху конфликтов цивилизаций и религий светская (но преимущественно индуистская) Индия и мусульманский Бангладеш приняли в качестве государственных гимнов две песни одного великого бенгальского поэта Рабиндраната Тагора, лауреата Нобелевской Премии, сторонника независимости и единства Индии, индуиста, умершего в 1941 году.

Пакистан — первая мусульманская страна, обладающая ядер- ным оружием (его «зеленую» атомную бомбу с энтузиазмом приветствовал мусульманский мир в 1998 году). Испытания прошли через несколько недель после того, как Индия объявила о наличии у нее ядерного оружия. В сегодняшнем Пакистане много проблем. Пакистанский ислам разделен, сильное шиитское меньшинство (от 15 до 25 %) тоже неоднородно; но это и плодородная почва для исламского экстремизма, особенно в развитой сети медресе, школ Корана, финансируемых государством. Меньшинства: христианское (около 1,5 %) и Ахмадийя (отколовшееся от суннитов) — часто становятся козлами отпущения ради утверждения чистого и строгого ислама. Достаточно вспомнить закон о богохульстве по отношению к исламу, используемый против христиан.

Пакистан являет собой серьезную проблему и для антитеррори- стической безопасности. Как писал Жан-Мари Коломбани (Jean- Marie Colombani), «это огромный котел и в то же время своего рода громадная фабрика воинов святой войны. Именно отсюда распространяется самая радикальная идеология». По этим причинам после 11 сентября Соединенные Штаты стали с большим вниманием относиться к правительству Мушаррафа, побуждая его к борьбе с исламским радикализмом и терроризмом.

С другой стороны, в 2005 году неслыханные масштабы обрело военное сотрудничество между Индией и Соединенными Штатами. Большая геополитическая игра входит на индийский полуостров, обремененный современным ядерным оружием, но еще страдающий от травм развода шестидесятилетней давности.

Разделение Индии и Пакистана, когда 17 миллионов человек переместились из одной страны в другую, представляет собой самый великий «развод» двадцатого века и самую большую «этническую чистку». Из этого краткого обзора исторических событий двадцатого века можно извлечь урок: национальное государство имеет решающее значение для безопасности народа. Но нелегко понять, что значит «национальное», по крайней мере значение его не везде одинаково: что это значило для Пакистана в 1947 году? Но нации можно создавать, как происходит в случае самого смелого национального строительства в современном мире — создания нового государства на древней земле Торы и соединения еврейства самого различного происхождения.

Национальное государство порой является плодом этнической чистки, ассимиляции, перемещения населения. Иной путь часто кажется невозможным. Однако его выбрали некоторые современные государства. По такому пути пошла ЮАР под руководством Нельсона Манделы, освобожденного в 1990 году после двадцати шести лет тюремного заключения. Лидер АНК (Африканского Национального Конгресса) выступил за свободную и многорасовую страну. Посредством переговорного процесса был проведен мирный, хотя и не без больших трудностей, переход от апартеида к демократическому и многоэтническому режиму. В 1994 году Мандела был избран президентом. Это один из самых великих мирных переходов второй половины двадцатого века, наряду с освобождением Польши от влияния Советского Союза. Процесс этот позволил белому меньшинству остаться в ЮАР при африканском правительстве, наряду с другими меньшинствами и при разнообразии африканских народов.

Напротив, политика апартеида стремилась «этницизировать» различные группы, изолируя их в бантустаны, своего рода этнические государства (13 % территории). Тезис «раздельного развития» этнических групп посредством бантустанов имел целью уменьшить демографический вес черных африканцев, разделив их на различные национальные идентичности, и обеспечить белым контроль над полезной территорией (87 % земли). Территория эта, благодаря своему экономическому развитию, привлекала большую часть африканцев, но они считались иностранными эмигрантами или гражданами второго сорта. Однако, в Южно-Африканской Республике наряду с различными идентичностями существовало общее национальное чувство. Апартеид, со своей стороны, приводил к тому, что все не белые оказывались вместе, несмотря на этнические различия.

Мандела, усвоив урок Ганди и глядя на борьбу Мартина Лютера Кинга, пришел к убеждению, как он пишет в своей «Автобиографии», что «и белые такие же африканцы, как и остальные, и что в будущем правительстве большинство будет нуждаться в меньшинстве. Мы не собираемся выбросить вас в море, уверил я». И большинство нуждается в меньшинстве или в меньшинствах.

История не дает уроков или формул. В двадцатом веке создание некоторых национальных государств часто требовало этнических чисток: в других же случаях, как в Ираке, сложный состав населения не учитывался и различия подавлялись.

Проблема, как жить с другими, решалась путем разделения, построения однородных государств или маргинализации меньшинств. Однако, на заре XXI века проблема эта встает вновь: есть неразрешенные ситуации или ситуации новые, может быть, созданные перемещением населения или эмиграцией. Проблема встает вновь в мире, где сократились расстояния, сблизились культуры и начали открываться границы.

2. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ИДЕНТИЧНОСТЬ

Две империи и третий мир

Нелегко понять современный мир. Он сложен и беспорядочен. Часто говорят о «новом мировом беспорядке». За многие годы мы привыкли думать о мире в категориях холодной войны: с одной стороны «добро», с другой — «зло». Таким образом можно было объяснить многое, даже войну между Северным и Южным Вьетнамом. Позиция каждого зависела от его выбора между двумя мирами. Два мира соответствовали укорененной в культуре идее Запада и Востока. Мир застыл, разделенный на две империи, «две цивилизации»; последняя тема часто звучала в ходе избирательных кампаний. Кто не помнит слова Рональда Рейгана об «империи зла»? В отдельных регионах империй могли возникать беспорядки: венгерский кризис 1956 года, чехословацкий 1968-го, вторжение советских войск в Афганистан, а также революционные движения в Центральной Америке или кубинский вопрос. Сверхдержавы вели войны «по доверенности». Но система в целом поддерживалась ясной и безжалостной режиссурой. Мир казался расколотым надвое.

Различные национальные, этнические или религиозные идентичности подавлялись в обеих империях: они мало значили в логике противостояния двух блоков. По крайней мере, так представлялось, особенно в коммунистическом лагере. В Восточной Европе забыли о существовании многих национальных вопросов, которые затем, после 1989 года, вновь проявились со всей остротой. Немало было стран, не только на Востоке, но и на Западе (Италия в том числе), где говорили о более или менее «ограниченном суверенитете» относительно политики двух сверхдержав. При внимательном рассмотрении логика национальных интересов подспудно существовала и в советском мире.

В 1955 году, через десять лет после окончания второй мировой войны, в разгар войны холодной, в индонезийском городе Бандунг прошла первая конференция народов Азии и Африки, в которой участвовало 29 стран, в том числе Индия и Китай. Они выступали за самоопределение народов, борьбу с колониализмом и неприсоединение к блокам. Движение неприсоединения не имело строго определенной идентичности, в него входили и прозападные, и просоветские страны; но оно давало возможность третьего пути, предлагало бывшим колониальным государствам, стремившимся несколько дистанцироваться от логики холодной войны, занять положение между двумя блоками. Многим странам, делавшим после деколонизации первые робкие шаги на мировой арене в национальных границах, оно помогло определить свою идентичность. Это касалось в первую очередь так называемого третьего мира. Выражение это, предложенное демографом Альфредом Сови (Alfred Sauvy) в 1952 году, было образовано по образцу «третьей республики» времен французской Революции. В английском переводе, Third World, смягчилось его историческое (и революционное) значение, и выражение это стало означать мир, который не был ни социалистическим, ни западным.

Это новая позиция в геополитике холодной войны? По мнению некоторых, третий мир мог бы играть революционную роль. Франц Фанон, антильский революционер, участвовавший в борьбе за освобождение Алжира, выдвинул теорию восстания нового мирового пролетариата, народов Юга, «проклятых земли», против империализма. Со своей стороны, страны Востока, Китай, а также западные левые, поддерживали антиколониальные освободительные движения. Наиболее революционные круги третьего мира развивали теорию и практику стратегического союза с коммунистическими странами. Третий мир не был чем-то органическим, его надо было строить. Некоторые, с большой долей иллюзий, видели в нем воплощение будущего.

Социалист и католик Джулиус Ньерере (Julius Nyerere), основатель и первый президент Танзании, искал новый экономический путь между марксизмом и капитализмом. Другие, такие как безумный гвинейский диктатор Секу Туре ^ёкои Toure), ставили на социализм и международную изоляцию. Заир времен правления Мобуту, коррумпированного прозападного политика, пошел по пути африканской аутентичности. И примеры можно было бы продолжить. Леопольд Седар Сенгор (Leopold Sёdar Senghor), отец сенегальской независимости (один из немногих африканских правителей, по своей воле отказавшийся от власти), выдвинул теорию негритюд, оригинального африканского характера, имеющего особые черты, но не противоположного европейскому. Прилагались огромные усилия по восстановлению африканских традиций (не всегда выраженных в письменной культуре и памятниках) для обоснования идентичности различных стран континента.

После второй мировой войны, особенно с шестидесятых годов, многие народы стали самостоятельными игроками на мировой арене: они должны сказать, кто они, себе самим, своим соседям, всему миру. Движение неприсоединения и идеология третьего мира легли в основу выработки нового национального самосознания. Миллионы людей в годы деколонизации начали называть себя гражданами своей страны, присоединяясь к коллективной идентичности и определяя себя относительно других. Они поверили в историческую роль своей страны, подлинную или мифологизированную. Начиная с пятидесятых годов народные массы Юга вступили в период участия в политических страстях. Во многих странах третьего мира рождается политика. Люди призваны в ней участвовать, по большей части недемократическими способами. Это история чувств миллионов людей, которые за десяток лет входят в мир политики, неведомый их родителям; смотрят в будущее с надеждой, верят в возможность освободиться от бедности и маргинальности, чувствуют, что у них есть свое предназначение в истории, и за него стоит бороться. Это богатая и увлекательная история еще ждет своих исследователей.

Этот «третий» мир, столь притягательный для некоторых течений западной мысли, теперь кончился. Во многих странах он потерпел крах, политический и экономический, и 1989 год подтвердил его поражение. После распада советской империи движение неприсоединения потеряло смысл. Конфликт интересов между Востоком и Западом придавал стратегическую ценность многим странам, в том числе африканским: империи оспаривали их друг у друга. После 1989 года все это рухнуло. Стратегический интерес покрывал немыслимые режимы, такие, как правление Сиада Барре (Siad Barre) в Сомали или Менгисту (Menghistu) в Эфиопии. После 1989 года каждая страна сама должна была доказать свою ценность. Азиатские страны решили эту задачу на экономическом уровне.

Конец третьего мира сопровождался экономическим крахом многих стран. Это вынудило их прибегнуть к политике жестких экономических реформ на рыночной основе. Движение неприсоединения объединяло в основном бывшие колонии в Азии и Африке. Начиная с девяностых годов история Африки и Азии (основанной на богатых тысячелетних культурах) сильно различается, прежде всего с экономической точки зрения, но не только. Идея движения неприсоединения, прозвучавшая в Бандунге в 1955 году, состояла в том, что бывшие азиатские и африканские колонии будут вместе искать общее будущее. Теперь от этой идеи отказались. Впрочем, при внимательном рассмотрении видно, что и колонизация по-разному повлияла на Африку южнее Сахары, Азию и арабский мир. Великий итальянский востоковед, недавно усопший, Джузеппе Туччи (Giuseppe Tucci), уже в шестидесятые годы писал: «самое великое событие, при котором мы сегодня присутствуем — это вхождение Азии в историю: то есть до вчерашнего дня Азия претерпевала историю, ныне стала одним из основных ее творцов». Но Африки это не коснулось.

С окончанием коммунистической империи кончается и третий мир. Исчезает не только возможность «третьего» положения на международной арене. Многие нации, особенно с искусственными границами и слабыми государственными структурами, теряют ориентиры для определения своей идентичности. Важную роль в определении национального самосознания играл марксизм. Часто он служил своего рода грамматикой государственного управления для новых правящих классов при отсутствии иной политической культуры и отказе от либерально-демократической политики Запада. Заметную роль играли и местные традиции, как правило переосмысленные в свете новой политики. Окончание холодной войны стало тяжелым пробуждением для стран третьего мира. Многие азиатские страны нашли свой путь, в то время как страны Африки вступили в период неопределенности. Африканское государство в процессе структурной реформы, открытое демократии и рынку, сталкивается с кризисом идентичности. Порой под сомнение ставится национальная идентичность, как в Кот д'Ивуар, где было стабильное экономическое и политическое положение; или в огромном Конго, где под вопросом целостность страны. С девяностых годов Африка переживает период глубокой нестабильности.

Идентичность и глобализация

Глобализация и окончание холодной войны поставили под сомнение все идентичности, не только в третьем мире. Открылись новые горизонты; старые сценарии развития, какую бы роль, защитную или ограничительную, они ни играли, рухнули, что привело к переосмыслению идентичностей. Этот процесс, отличавший историю девяностых годов, еще идет. Я не собираюсь обсуждать глобализацию, на эту тему уже есть обширная библиография, хочу лишь напомнить, что процесс глобализации поставил под сомнение идентичность многих групп. Серж Грузински (Serge Gruzinski), в своем оригинальном эссе об искусстве эпохи завоевания Америки, показал, что в XVI веке Европа и Мексика пережили великий период глобализации. Шло глубокое переосмысление идентичностей, интенсивная культурная метисация, выразившаяся во множестве произведений искусства в Европе и Мексике. Этой культурной метисации, плоду «глобализации» эпохи завоевания Америки, и посвящена увлекательная книга Грузински под названием “La решёе mёtisse” («Метисовая мысль»), культурная история конкисты, американской метисации, оказавшей сильное влияние и на Европу.

Колонизация, особенно в XIX–XX веках, тоже была процессом глобализации, открывшим новые горизонты целым регионам мира. Французский антрополог Жан-Лу Амселль (Jean-Loup Amselle), исследователь африканских обществ, выделяет различные периоды глобализации Африки: наиболее радикальной из них была колонизация, но были и христианская и исламская миссии, глубоко изменившие самовосприятие различных групп. Перед ними открылись новые горизонты: они стали частью колониальных империй, христианства или исламской уммы. Это повлекло за собой радикальное переосмысление самих себя. Этнические, религиозные и культурные идентичности перестроились и приспособились, осуществили глубокий взаимообмен, переосмыслили свое существование в иных, более широких горизонтах.

Часто считается, что этническая идентичность в Африке пришла издалека, из тумана доколониального прошлого. Но она была отчасти создана колониальными администраторами и этнологами, которые классифицировали, давали определения, разделяли, чтобы властвовать. Они классифицировали народы, жившие ранее в совершенно иных условиях, и приписывали им этническую идентичность в своих категориях. Различия часто подчеркивались, потому что так было удобнее управлять, лучше знать своих подданных, а также разделять их. Встреча местной жизни с категориями, импортированными колониальной культурой, во многих случаях приводила к ужесточению идентичности. Колониальная глобализация заставила размытые идентичности застыть и определиться. С другой стороны, благодаря универсальности христианства или ислама они ощутили себя частью значительно более широкой общины верующих, чем приверженцы местных культов. В свою очередь местные культы были объединены в категорию анимизма, будто это третья религия относительно ислама или христианства.

Современная глобализация сильно отличается от предыдущих (хотя бы своей универсальностью и быстротой) и побуждает к реорганизации даже вполне определенные идентичности с великим историческим прошлым. Так, в Восточной Европе после падения коммунизма возродились национальные идентичности, считавшиеся по большей части отжившими. Несколько лет назад меня поразило критическое отношение некоторых польских профессоров к интеграции своей страны в Европейский Союз: «Да, это необходимо, — говорили они, — но Польша совсем недавно вновь обрела свободу, и теперь трудно входить в новое сообщество». В Албании после террористической национал-коммунистической диктатуры Энвера Ходжи (Enver Hoxha), наверное, самого страшного режима в Восточной Европе, когда закончился коммунизм, воскресли конфликты между группами, идентичность которых, казалось, осталась в далеком прошлом: например, между Севером и Югом (между ними есть и языковые различия).

История бывшей Югославии — жестокая страница возрождения, или рождения, идентичностей. Никто и представить себе не мог, что существует нация боснийских мусульман. Впрочем, и в индийской империи, как уже говорилось, категорию идентичности мусульман изобрели для основания Пакистана и отделения их судьбы от индуистов. Вообще реорганизация идентичностей выдвинула на первый план религию как средство легитимации наций и транснациональное явление. После 1989 года, к великому удивлению теоретиков секуляризации, прогнозировавших их более или менее медленное угасание, религиозные идентичности и связанные с ними общины играют первостепенную роль в обществе.

Реорганизация идентичностей не всегда проходит спокойно, она часто приводит к конфликтам или противостоянию с соседями. Не был далек от истины Бенджамин Барбер (Benjamin Barber), когда в своей книге «Jihad vs. McWorld» («Джихад против МакМира») указывал на усиление фундаменталистских и интегралистских процессов как реакцию на глобализацию. С этим теперь все согласны. «МакМир» означает способ производства, глобализированную систему жизни, совокупность культурных моделей, сердце и генетический центр которых находятся в Соединенных Штатах. Часто глобализация означает американизацию или западнизацию. Модель эта вызывает жесткую реакцию. Переосмысление идентичности идет через противопоставление себя другому, чужому: «Община укрепляется, но ценой терпимости и добрососедства, и создается мир, в котором принадлежность важнее власти граждан», — делает вывод Барбер.

Понять марксизм после марксизма

Реакция идентичности на МакМир проявляется не только в исламском фундаментализме (символом которого является молодой мусульманский радикал в кроссовках Nike). Реакция эта проходит через многие национальные, этнические, религиозные и культурные сообщества. К осознанию этого с религиозной точки зрения подошел Патриарх Константинопольской Православной Церкви Афина- гор (1886–1972). Балканский грек, он пережил распад Османской империи и кризис наций; после войны оказался между противоборствующими сторонами в греко-турецком конфликте и кипрском кризисе. Порой взгляд из мира религии лучше улавливает глубокие течения истории. Полвека тому назад Патриарх Афинагор уже отмечал тенденцию современного мира: «С одной стороны (…), в истории, расширяющейся до всемирной, появляется планетарный человек; с другой, возможно, во избежание безличности индустриального общества, каждый народ цепляется за свою оригинальность».

Перед лицом западнизации мусульмане чувствуют потребность вернуться к своим исламским корням, чтобы вновь сказать, кто они. Большие религиозные общины должны определить свою идентичность среди процессов секуляризации и слишком новаторских, по сравнению с традиционными стандартами, моделей жизни. Африканские государства, потеряв поддержку конъюнктурной идеологии третьего мира, вынуждены утверждать себя перед лицом этнической и религиозной идентичности своих граждан, охладевших к национальному патриотизму. Меньшинствам, если они не хотят умереть в тисках между глобальным миром и государством большинства, приходится по-новому определять себя и, по возможности, искать транснациональные связи. Огромный Китай озабочен сохранением своей целостности и испытывает потребность в новом подходе к этническим и религиозным меньшинствам. После 11 сентября для изучения этой сложной проблематики в современном Китае Дзян Дземинь (Jiang Zemin) основал Исследовательский Институт этнических меньшинств при Государственном Совете (китайском правительстве).

Необходимо учитывать, что в идущем процессе реструктуризации кризис марксизма оставил после себя пустоту. «Секуляризация» вследствие кризиса великой «светской» религии марксизма еще мало изучена. Идеология марксизма связывала коммунистические страны, западные компартии, освободительные движения, критически настроенных западных интеллектуалов и многих других. Она предлагала «глобальное» видение мира и будущего; на ее языке воспитывались правящие классы и велось политическое обсуждение современности. Марксистская перспектива ушла в прошлое, но стоило бы лучше понять, что из методов марксистских движений вошло в другие политические культуры: понять марксизм после марксизма. Следы его остались в идеологических системах и способах ведения политики в самых различных контаминациях. Например, в исламской теологии освобождения Али Шариати (All Shariati) (объединившей иранский шиизм и учебу в Париже в шестидесятые годы), успешно утвержденной революцией имама Хомейни.

Ззаметим, что христианская теология освобождения сыграла, пожалуй, меньшую историческую роль по сравнению с исламской.

Фундаменталистские сдвиги

Фундаменталистские сдвиги существуют. Но это не единственная реакция на глобализацию. К тому же исламский фундаментализм не родился в девяностые годы, он уходит корнями в давний кризис ислама при сопоставлении с Европой. Свое первое политическое и организационное выражение он нашел в двадцатые годы в «Братьях-мусульманах». Фундаментализм бывает не только религиозный, но и этнический (хотя это и более ограниченное явление): вспомним о баскском терроризме, имеющем фундаменталистские особенности — культ расы и земли, а также культ смерти.

Глобализация — не только необходимость и веление времени, но и прекрасная возможность переосмыслить свою идентичность в более широкой перспективе, сказать, кто мы, соседям и всему миру. Как я уже говорил, это возможность не только жесткого противостояния, но и описания субъекта, который осваивается с новыми условиями жизни. Эту политическую и культурную возможность нашего времени стоит рассматривать не только как угрозу, но и как шанс. Дело в политической культуре и в собеседниках. В Европе национальные идентичности больше связаны с процессом объединения европейских стран. Европейские государства со своей политической культурой говорят о себе в большом мире глобализации; и в то же время замечают свое несоответствие огромным вызовам глобального мира, обширным рынкам, поиску мира, борьбе с терроризмом, конкуренции с Азией. Эти идентичности не только реорганизуются на уровне нации, но и соотносятся с рамками Союза.

Каждый европеец может видеть рядом с флагом своей страны (который в Италии, например, сейчас вывешивают чаще, чем пятнадцать лет назад) флаг Евросоюза. Он не только символизирует идентичность европейских государств, органически связанных в некую общность; но и показывает, что многие французы, немцы, бельгийцы, итальянцы, испанцы осознают себя европейцами. В регионах, где редко встречаются европейцы, граждане Евросоюза порой чувствуют свою принадлежность к чему-то общему. Посмотрим, каким будет в ближайшие годы политическое развитие Европейского Союза.

Никто не застрахован от риска конфликтов, противостояний, стремления отгородиться от других ради самоутверждения. Даже в испытанной европейской культуре, после «прививки» двумя мировыми войнами ХХ века, есть еще негативные националистические реакции на процесс объединения, возрождаются местнические страсти. Это долгий и деликатный переход, обусловленный экономическими процессами в глобализированном мире, а также культурными и идентитарными факторами, которые еще двадцать лет назад культура марксистского толка определила бы как надстроечные и второстепенные.

МакМир, с одной стороны, становится более однородным и одинаковым, чем вчера, с другой — и в этом парадокс нашего времени — различия углубляются. Мир стал более однородным и в то же время более разнообразным и дифференцированным. Конечно, говоря об идентичности, я имею в виду разнородные, хотя бы по размерам, явления: от исламского фундаментализма до возродившегося патриотизма в Хорватии и кризиса идентичности некоторых африканских стран, до новой американской гордости и нового открытия религиозной идентичности католиков, до русского национального чувства… Однако общий культурный климат приводит к новому основанию идентичностей и побуждает участвовать в этом процессе с новым энтузиазмом.

Идентичность — не судьба, а выражение выбора

Не стоит излишне детерминистически относиться к идентичности. Фаталистическое видение идентичности существует, но не соответствует действительности. Фатализм этот встречается в некоторых аспектах труда Самуэля Хантингтона (Samuel Hantington) (весьма ценного с других сторон). Ислам в своей глубокой религиозной идентичности не обречен на столкновение с Западом. Идентичность, или, если хотите, цивилизация — не судьба, но выражение выбора людей, их культуры, политической воли правящих групп, условий жизни, силовых отношений… Идентичность — не природа группы людей, не нечто врожденное, что проявляется почти механически. Это не непреложная судьба, как часто ее воспринимают и интерпретируют.

В нашем глобализированном мире культура, дискуссии, общественное самосознание имеют силу. И это дает надежду: можно обсуждать, думать, предлагать. Не все выравнивает и подавляет неумолимый «каток» глобализации. Есть сопротивление, идущее от культуры; есть творения, рожденные переосмысленной и вновь изобретенной идентичностью. Британский историк марксистского направления Эрик Хобсбаум (Eric Hobsbaum) показал, что иден- титарные традиции могли быть созданы и даже, как он говорит, изобретены. Изобретение традиции не означает — как, упрощая, можно было бы подумать — ее фальсификацию, это нечто большее. Агостино Джованьоли (Agostino Giovagnoli) писал в своем прекрасном эссе «Истории и глобализации»: «В эпоху глобализации стремление подчеркнуть ценность местных особенностей или этнической идентичности пытается заполнить собой пустоту, оставленную кризисом традиций, которые стараются оживить в фольклорном ключе и даже изобрести на месте». Мы живем в эпоху кризиса передачи традиций и исторической памяти, а также невероятной, часто крайне произвольной их трактовки. По удачному сравнению Хобсбаума, большая часть коллективных идентичностей скорее похожа на одетые на людей футболки, чем на их кожу.

В повседневной жизни и общем мировосприятии нет ясного осознания этого явления. Жан-Лу Амселль (Jean-Loup Amselle) задается вопросом: «Действительно ли мы знаем, что есть наша кожа, а что одежда?». Процесс возвращения к исламу арабских элит, ранее страстно приверженных националистическому социализму Насера или светскому пан-арабизму, происходит путем личного или группового выбора, облечения в новые ментальные и материальные одежды, хотя и сотканные из древней традиции религиозной веры, уходящей корнями в далекое прошлое или даже существующей вне времени. При новом утверждении своей идентичности, несомненно, происходит новое открытие и переосмысление традиции.

Европейская культура, в особенности после 1968 года, пережила глубокий разрыв с самой идеей традиции. Шестьдесят восьмой год, последнее великое потрясение в Западной Европе, как политическая революция быстро кончился поражением; но он был и революцией антропологической, глубоко изменившей образ жизни многих европейцев и выразившейся в пересмотре отношений с прошлым и пафосе борьбы против каких бы то ни было установлений. Традиция казалась противоположной эмансипации. Эту классическую идею шестьдесят восьмой год внес в широкие массы. Сегодня Европа, переосмысляя свою идентичность, обращается к традиции. Каждое новое открытие традиции есть и ее переистолкование. Идентичность основана на традиции, но является также и результатом отношений со своим временем.

В шестидесятые годы католическая Церковь почувствовала потребность в переосмыслении своего богословского и духовного сознания перед лицом современного мира. Для этого был созван Второй Ватиканский Собор, создавший различные документы, посвященные другим (не католикам): современному миру, христианам других конфессий, нехристианским религиям, размышлениям об атеизме. Но во всей истории соборов «другие» всегда занимали важное место в переосмыслении католичества. Это секуляризация католичества? Не думаю, потому что, пройдя через ряд кризисов, Церковь подтвердила свою глубокую идентичность, что видно по двум последним папам, Иоанну Павлу II и Бенедикту XVI. Она снова утверждает свою идентичность между традицией и современностью.

Несколько лет назад французско-ливанский писатель Амин Ма- алуф (Amin Maalouf), особо внимательный к перекресткам культур и религий в Средиземноморье, посвятил идентичности глубокое исследование. Каждый, говорит он, несет в себе два наследия: вертикальное, идущее от истории и традиции, и горизонтальное, идущее от современности. Современность обладает глубокой силой. Стимулы глобализации действуют на оси современности. И хотя мы часто думаем, что в идентичности преобладают исторические корни, не стоит недооценивать несомненную притягательность современности. Идентичность часто рассматривают как наследие, но она глубоко и радикально меняется, проходя через фильтр современности. Современность побуждает к однородности или же, по контрасту, содействует разделению.

Маалуф так объясняет нынешний разгул противопоставлений: «По правде говоря, мы столь яростно утверждаем свои различия именно потому, что все меньше отличаемся друг от друга. (…) Несмотря на наши конфликты и вековую вражду, каждый проходящий день чуть-чуть уменьшает наши различия и увеличивает сходство». Да, все мы больше похожи друг на друга. Достаточно взглянуть на молодых европейцев последнего поколения: национальные различия, сильные еще два поколения назад, сегодня считаются второстепенными. Сближение людей приводит к ассимиляции и помогает жить вместе без конфликтов, однако имеет и парадоксальный противоположный эффект — подчеркивает различия и конфликты.

Современный мир возвращается к традициям и переосмысляет их. Как я уже отмечал, большую роль в этом процессе играют культурные установки. Необходимо подчеркнуть и новую роль религий в определении и утверждении идентичности. С другой стороны, современность создает потоки идей, увлечений, мод, доходящие до многих жителей планеты, по крайней мере, тех, кто имеет доступ к системам коммуникации. Порой потоки эти бывают столь мощными, что человек теряется, остается без своей традиционной идентичности, о чем писал Цветан Тодоров (знакомый и с коммунистическим востоком, и с Западной Европой). Тогда современный человек реагирует и сам находит себе идентичность, делает свой выбор и присоединяется к коллективному «мы», и оттуда, как с плацдарма, смотрит на большой мир.

Кроме того, современность дает группам, считающим себя далекими и чужими, общее осознание ситуаций, которые касаются всех. В Европе взрыв на советской атомной станции в Чернобыле 26 апреля 1986 года показал, что его страшные последствия с легкостью преодолевают границы, отделяющие коммунистический мир от Запада. Подобным образом можно рассуждать и о климате, о проблемах окружающей среды, это касается всех. Слепой терроризм поражает людей самого разного происхождения. В Мадриде в теракте 11 марта 2004 года на вокзале Аточа погибли «представители» всего мира, не только испанцы (которых террористы считали виновными в участии в военной операции в Ираке), но и мусульмане из разных стран, латиноамериканцы, выходцы с Востока. Современный город, и не только в Европе, многоцветен, в нем живут люди разного происхождения и религии.

Современность выражается не только в совместной жизни разных людей в одних и тех же местах, она вовлекает в общие потоки, делает соучастниками одних и тех же событий, дает чувство общего времени, независимо от судеб разных народов и географического расстояния между ними. Ясно, что речь идет о представлении времени и событий (прежде всего в СМИ), а потому о выборочном взгляде на них; но люди всего мира, объединенные средствами коммуникации, как бы присутствуют при некоторых событиях и одновременно испытывают одни и те же чувства. Мы почувствовали себя современниками, следя по телевидению за трагическими событиями 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке. Главный редактор “Le Monde”, Жан-Мари Коломбани (Jean-Marie Colombani), выразил общее потрясение этой драмой такими словами: «Мы все американцы». Мировое общественное мнение с большим сочувствием следило за трагедией цунами в Азии, несмотря на географическую отдаленность ее от Европы или Америки (хотя в регионе и было много туристов из неазиатских стран). Средства собирали не только на правительственном уровне, но и отдельные граждане, проявляя сочувствие увиденной по телевизору драме и желание как-то помочь в ситуации географически отдаленной. Великие мировые события заставляют нас осознать себя современниками: мы видим все и чувствуем синхронно. Однако надо помнить, что современность не порождает глобального человека-космополита.

Эти замечания о традиции и современности (и их можно было бы продолжить) не разрешают поставленной проблемы; напротив, усложняют ее, показывая, как переплетаются между собой различные пути построения идентичности. Великие периоды либерализации на мировом уровне не привели к торжеству индивидуума, но укрепили и развили групповые идентичности. Они порождены историей и традицией или отсылают к ним, но нельзя не учитывать и их современность «культуре» глобализации, стимулам, страстям и событиям, выходящим за пределы отдельной группы или страны.

Опасная чистота — тотелитаризм идентичности

Мы живем в период возрождения идентичностей. Но наше время отличается и сильным влиянием современности с ее глобальными потоками. А потому изолировать одну идентичность от другой рискованно и опасно. Подобная изоляция, когда она происходит, представляется искусственным, агрессивным и опасным процессом. Считать себя одинокими, обособленными, врагами — есть в этом та “ршФё dangereuse” (опасная чистота), о которой говорит Бернар-Анри Леви (Bernard-Henri Lёvy). «Опасная чистота» лежала у истоков многих процессов разделения и конфликтов. Это ключевое требование всякого фундаментализма, направленное против «грязного», заразного, нечистого мира, перед лицом которого нужно быть чистыми и стремиться к чистоте. Отстаивая собственную этническую, идеологическую и расовую чистоту, в другом видят угрозу заражения и нечистоты. Собственная «чистая» идентичность утверждается путем отвержения или разрушения другого, насилия против него.

Всякая идентичность, в том числе и национальная, не совпадает со своими границами, но вписывается в выходящую за ее пределы реальность и внутри сложна и неоднородна. Мы разные, но не настолько обособлены, как нас пытаются убедить посредством операций по культурной или физической изоляции. Ни одна община без насилия над собой и своей историей, без жесткой самоизоляции не может назвать себя однородной и «чистой». Однородность и чистота часто бывают лишь выдумкой, измышлением, как было при рождении или самоопределении некоторых наций. Так, например, расовая чистота италийской расы была придумана фашистскими «учеными» в 1938 году. Опасные процессы разделения развиваются в тех обществах, где стираются общие и смешанные черты и подчеркиваются различия. Итальянский антрополог Франческо Ремотти (Francesco Remotti) замечает в своей жесткой книге об идентичности: «Искусства разделения в технологической сфере, процессы очищения в сфере органической, техники интеллектуального анализа указывают способы поведения, которые в социальном плане порождают весьма узкую гамму отношений, где гнездится и цветет семя чистоты (как бы его потом ни воспринимали)».

Уже более десяти лет мы видим, как прорастает и расцветает в некоторых местах «семя чистоты». Чистота — тоталитаризм идентичности. Я не сторонник мифа глобального или космополитического общества. Идентичности существуют, возрождаются, они необходимы для жизни, это дети нашей истории. Как говорил Бенедикт XV, папа времен первой мировой войны: «Нации не умирают». С ними не умирают, хотя и изменяются, и другие идентичности. Но, с другой стороны, люди все меньше живут одной только нацией, одной идентификационной группой. Идентичности становятся все менее тоталитарными, как на экзистенциальном уровне единиц, так и на уровне наций, государств и сообществ. А главное — изолироваться больше нельзя.

Может быть, каждый человек несет в себе несколько, хотя и разноуровневых, идентичностей. Американских католиков упрекали, что они недостаточно лояльные граждане своей страны, потому что зависят от иностранного правителя — папы. Евреев, сначала из-за веры, а потом из-за сионизма, упрекали в неверности своей родине. Все это типичные выражения мысли, неспособной к глубокому пониманию реальности. Можно было бы продолжить и привести еще целый ряд примеров, показывающих, что у каждого может быть несколько идентичностей. Сосуществование происходит даже внутри одного человека: «Итак, сегодня внутри каждого из нас, хотя и в разной мере, уже происходит встреча культур: все мы метисы», — пишет Тодоров. И продолжает: «Культурная принадлежность к нации всего лишь самая сильная из всех, поскольку в ней переплетаются следы, оставляемые во внешности и в мышлении семьей и сообществом, языком и религией». Происходит своего рода смешение идентичностей в одном человеке. Бывает, что, как бы реагируя на эту внутреннюю сложность, человек чувствует потребность выпячивать какую-то одну свою идентичность. Это реакция на современный мир «потерянного человека», не осознающего своей внутренней сложности и связей с другими.

И с точки зрения национальных или групповых идентичностей изоляция невозможна. Не только нет чистых идентичностей, но каждая идентичность развивается благодаря целой сети взаимообменов и взаимосвязей с другими.

Европейцы, веками сражавшиеся друг с другом, открыли свое сходство, общие интересы, увидели, что у них много общего. Общность эта не нечто новое, она идет издалека. Идентичности не умирают; однако дать им жить не значит изолировать или очистить их. Все они живут в контексте цивилизации, в системе взаимообменов и скрещений, и становятся метисами или соприкасаются хотя бы по необходимости, выделяется общее, хотя и не стираются различия.

Это общий опыт европейцев XXI века, о чем не раз говорилось. Но чувство общности есть и у «черных» африканцев, на нем основан Африканский Союз. И у латиноамериканцев, хотя они и иронизируют по поводу различий между группами, в том числе и внутри наций, есть чувство общности. Христианство с самого начала утверждает, как учил Апостол Павел, что нет ни иудея, ни грека, ни варвара, но все едины в христианской вере: подчеркивает не культурное сходство, но общность веры, соединяющей различные идентичности в судьбу «народа Божия». Можно было бы говорить о культурной близости в англо-саксонском мире, между Австралией, Канадой, Великобританией и Соединенными Штатами. Все эти общности на различных уровнях отрицают одновременно «чистоту» и изоляцию идентичности.

Различия остаются. Они вновь всплывают, порою весьма бурно. Но это не скрывает и не разрывает связующие нити, которые позволяют жить рядом, наслаиваются и скрещиваются. Это не мешает видеть, что и на экзистенциальном уровне порой сосуществуют различные идентичности и культуры. Идут процессы диверсификации и соединения, не только на уровне глобализации, но и в более близком сходстве, общности, соседстве, метисации.

Богатый и сложный опыт начала XXI века нелегко описать. Подобный поворот истории трудно было предвидеть в конце мировой войны или позже, в период деколонизации. Мы не застрахованы от мессианства, от псевдонаучных идей, от социальной механики. Завтрашний день может таить в себе потрясения, но он менее мрачен, чем его часто представляют, если согласиться смотреть на него во всей его сложности.

3. СРЕДИ КОНФЛИКТОВ И ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Конец миссии Европы

Ежедневно до нас доходит неимоверный объем информации, и ориентироваться в ней нелегко. Нам трудно ее упорядочить. У большинства из нас нет четких представлений о мире. Может быть, они и были, пока информации было меньше. Сегодня люди жаждут ориентиров, чтобы лучше понять интересы группы, с которой себя идентифицируют, выяснить, откуда может исходить опасность, или просто узнать, что происходит в других местах. В Италии по окончании холодной войны появился интерес к геополитике, а с ним геополитический журнал “Limes”: это признак поиска ориентиров более широкой публикой, а не только специалистами.

Как объяснить, что происходит в большом мире за пределами Европы или нашего Запада? В XIX–XX веках колониализм давал большинству европейцев видение мира, основанное на неоспоримом превосходстве нашей цивилизации и белой расы. Это представление разделяли многие европейцы. В 1853–1855 годах теория Артура де Гобино (Arthur de Gobineau) о неравенстве рас (он считал белую расу высшей по красоте, физической силе и умственным способностям, черную расу низшей и желтую ограниченной) вызывала беспокойство Алексиса де Токвиля (Alexis de Tocqueville), опасавшегося, что распространение этой теории в Германии приведет к коллективному безумию.

На рубеже XIX и XX веков никто не сомневался в превосходстве европейцев и белых. По Европе ездили человеческие зоопарки. В 1853 году в Лондоне была организована труппа «кафиров из страны зулу», которая затем гастролировала в Германии и во Франции. Неевропейцы казались примитивными варварами. С 1877 по 1912 год парижский Jardin d'Acclimatation организовал около двадцати этнологических выставок с африканцами, индийцами, эскимосами и представителями других народов. Устраивались целые «негритянские деревни», в которых французы могли вблизи наблюдать примитивную жизнь. Показ «экземпляров» других рас и «дикарей» популяризировал идею неравенства. В Париже через год после французского завоевания Мадагаскара показывали малагасийцев. Общество поддерживало колониальную экспансию, основываясь на чувстве превосходства или, по Киплингу, на «бремени белого человека».

Историография слишком мало внимания уделяла колониализму как значительному компоненту европейского самосознания перед лицом мира. Деколонизацию сопровождало стыдливое чувство вины, приведшее к мысли, что досье это, пожалуй, лучше закрыть, хотя бы во избежание обременительных требований возместить нанесенный колониализмом ущерб (подобных требованиям полковника Каддафи к Италии). Однако колониализм был проекцией важных европейских стран на мировую арену, начиная с Великобритании и Франции, а также Германии, Италии, Португалии, Голландии и Бельгии. Немногим более полувека назад географическая карта мира, покрашенная в одинаковые цвета, являла собой образ широты колониализма (за исключением Соединенных Штатов, Латинской Америки и Китая), хотя модели колонизации и отличались друг от друга. Колониализм оказал глубокое влияние на национальные чувства и коллективное самосознание: с одной стороны цивилизация, с другой — «варвары».

Великобритания с 1902 года в день рождения королевы Виктории празднует День Империи — единства доминионов, колоний и Индий вокруг королевской короны. Колониальная пропаганда распространялась целой сетью ассоциаций. В Голландии из полумиллиона жителей Гааги в 1940 году около 60.000 жило ранее в Голландской Индии, нынешней Индонезии. Еще несколько лет назад в римских домах престарелых можно было встретить немало итальянцев, родившихся в самых разных местах Средиземноморья. В 1924 году проходит пышная Британская Имперская Выставка (British Empire Exhibition), восхваляющая величие Британской империи. Апофеоз колониальной идеи — Международная колониальная выставка во Франции, в Винсенне, под руководством маршала Лиотея (Lyautey), великого колонизатора Марокко и теоретика вселенской миссии Франции. У каждой колониальной державы есть там свой павильон. Опыт жизни за пределами Европы есть у значительного числа европейцев и в воображении многих других. Во время войны империи отвечают на призыв Отчизны в опасности. На двух мировых войнах австралийцы, новозеландцы, южноафриканцы, канадцы и индийцы сражались вместе с британцами; колониальные войска бились бок о бок с французами. Мирча Элиаде, великий историк религий, рассказывает об изумлении своих соотечественников, увидевших в числе освободителей Бухареста «черные» войска сенегальцев под французским триколором. На большом французском военном кладбище в Кассино поражает количество полумесяцев рядом с меньшим числом крестов и солнц (символов анимизма): большинство павших было родом из колоний, но все они «отдали жизнь за Францию», как написано на надгробных памятниках.

Колониальная эпоха сыграла важную роль и в формировании европейского национального самосознания. Великий романист либеральных взглядов, Виктор Гюго, в энтузиазме от французского завоевания Алжира, без тени сомнения утверждал: «Это цивилизация шагает по варварству. Просвещенный народ идет к народу ночи. Мы греки мира, наша задача — просветить мир». Салазаровская Португалия до середины семидесятых годов сопротивлялась деколонизации, хотя силы ее были на исходе. Заморские владения были неотъемлемой частью ее представления о своей исторической миссии: казалось, без них кончится сама Португалия.

Но даже противники деколонизации осознавали ее неизбежность. Америка и Советский Союз по разным причинам не симпатизировали колониальным империям; европейцы были ослаблены войной. Генерал де Голь, сторонник французского величия, понял, что сопротивляться освободительной борьбе невозможно. Англичане после победы над Гитлером не собирались начинать еще одну войну для защиты индийской империи. А после ее падения неужели стали бы они сражаться за какой-то клочок земли в Африке? Возможно, сохранять колониальные владения стало невыгодно. Жизненные интересы Лондона можно было обеспечить иным путем.

Деколонизация была великим историческим событием середины ХХ века. Влияние его на европейское национальное самосознание мало изучено: оно утратило свою мировую перспективу. Событие подобного масштаба, свершившееся всего за несколько лет, травмировало более, чем принято полагать. Оно не было понято до конца, поскольку деколонизация считалась справедливой и неизбежной. Чувство превосходства (не только расового), во взгляде европейцев на мир на рубеже XIX–XX веков было подорвано двумя мировыми войнами, подъемом Соединенных Штатов, появлением новых представлений о мире, культурой равенства, деколонизацией… После второй мировой войны возникло новое геополитическое видение: эпохальное столкновение цивилизаций и государственной мощи Запада и советской империи. Холодная война смягчила обратный удар деколонизации по европейским странам и скрыла его травмирующее воздействие на них. Бывшие колониальные державы обрели свое место в западном лагере, рядом с Соединенными Штатами. Они не утратили еще своей международной роли, хотя и уменьшилась их способность к политическому и военному вмешательству. Но, потеряв колонии, европейские страны уже не могли быть такими, как прежде.

Запад был чем-то большим, чем империя, несмотря на политическое и военное господство Соединенных Штатов. Это был сплоченный и разнородный мир, в котором было место для автономной Франции генерала де Голля, для таких верных стран, как Италия, для особых англо-американских отношений, для католической Церкви Пия XII, для прозападных левых, для правых, для христианских демократов, для салазаровской Португалии. Противоположный, советский, лагерь, напротив, представлял собой имперскую единицу под политическим и военным контролем и на четко определенной территории (хотя были в нем и расколы, такие как югославский, албанский и китайский). Геополитическая карта мира была четкой и ясной. Теперь все не так.

Новая карта для цивилизаций с древними корнями

После 1989 года нет в мире политической карты, нет ориентиров. Сегодня слишком легко забывают атмосферу международной напряженности времен холодной войны и ядерную угрозу в некоторые ее моменты. Тогда думали, что за окончанием холодной войны последует эра великого мира. Но вышло не так. Считалось, что 1989 год сделает всеобщими ценности свободы и демократии. Фрэнсис Фукуяма (Francis Fukuyama) выдвинул теорию конца истории как универсализации принципов свободы и демократии и сосредоточения внутренней и внешней политической жизни на рыночной экономике. Казалось, западная демократия одержала полную победу. Но последующие годы опровергли этот тезис: не было недостатка в столкновениях и конфликтах.

Холодная война соответствовала простому и ясному биполярному видению мира. Противопоставление Востока и Запада — общее место в истории. Никогда не было так просто, как после второй мировой войны, понять Восток: у него были укрепленные границы и официальная идеология. С девяностых годов всё смешалось. Запутались все: творцы мировой политики, правящие классы и читатели газет.

В 1993 году Сэмюэл Хантингтон (Samuel Hantington) предложил свою концепцию: его статья «Столкновение цивилизаций», опубликованная в “Foreign Affairs”, и последовавшая за ней монография предлагали понятийные инструменты для создания карты мира, не ограниченной политическими или государственными границами, но учитывающей культуры и цивилизации. По мнению американского ученого, великие исторические переломы проходят не по границам государств, но по совокупностям стран, по цивилизациям, культурным и религиозным сообществам. Становилось проще понять национальные идентичности в рамках их цивилизации. Во времена холодной войны перед каждой страной стоял вопрос: на чьей ты стороне? Сегодня вопрос: кто ты такой? И ответить на него нелегко. Мы уже говорили об этом касательно процесса реструктуризации всех идентичностей.

С точки зрения Хантингтона, существует несколько цивилизаций: конечно же, западная (самая сильная), а также исламская, китайская, индусская, православная, буддистская, японская и африканская. По ходу изложения некоторые цивилизации обретают большее значение, в то время как другие, особенно африканская, остаются на периферии, так что начинаешь почти сомневаться в их существовании. Заслуга американского ученого в том, что он предложил принцип классификации целой россыпи идентичностей, пробуждающихся или уже действующих. Он предоставляет читателям своего рода карту. Цивилизации, культуры и религии в его интерпретации вновь обретают ценность, утраченную в годы холодной войны и в марксистском анализе. Хантингтон критически относится к идее, что глобализация приводит к универсальной цивилизации, и видит в ней лишь слой лака, покрывающий великое разнообразие народов.

Есть глобализированная, космополитическая культура (которую автор называет «культурой Давоса», по известному швейцарскому центру проведения Всемирного экономического форума), но немногие принадлежат к ней. По мнению Хантингтона, за пределами западного мира она затрагивает не более пятидесяти миллионов человек. Глобальная культура лишена глубоких корней и не служит средством унификации. То же касается английского как языка международного общения. Напротив, сейчас идет возвращение к местным языкам, что видно в странах бывшего Советского Союза и в различных странах Африки, где местные языки становятся средством возвращения идентичности. Глобализация не создает единую всемирную «озападненную» цивилизацию: она лишь тонкая корка, под которой продолжают жить совершенно различные между собой миры.

Концепция Хантингтона была популяризирована как идея «столкновения цивилизаций» (crash of civilizations) (в итальянском издании она значительно важнее второй части названия: remarking of world order). Ценность книги в утверждении значимости таких долгосрочных факторов, как культура, общность цивилизации и религии. Хантингтона (особенно те, кто его не читал) сводят к «пророчеству» о столкновении цивилизаций. Но это не так. Впрочем, необходимо заметить, что идея цивилизационного подхода не является изобретением автора, но глубоко укоренена в историографической культуре. Международные перспективы СССР продолжали устремления царской России: идея Третьего Рима работала независимо от большевистской революции. Хантингтон не предлагает ничего нового, когда говорит о столкновении цивилизаций. Просто холодная война затмила в глазах многих их неизменную силу.

В тридцатые годы в рамках Semaines Sociales (собеседованиях французских католиков, посвященных социальной мысли) состоялась сессия по конфликтам цивилизаций, и были выявлены различные цивилизации, в том числе мусульманская, советская, еврейская. Идея заключалась в том, что христианство стоит над цивилизациями как примиряющая сила. Характерно, что уже в тридцатые годы, когда большинство мыслило в категориях господства «белых», французский католицизм, чуткий к восприятию других миров и культур, размышлял о цивилизациях и столкновении между ними. Английский протестантский писатель Базил Мэтьюс (Basil Mathews) в 1926 году опубликовал книгу “Young Islam on trek” с подзаголовком “A study of the clash of civilizations”, в которой призывал молодых христиан к размышлению о сопоставлении христианского и мусульманского мира.

В конце тридцатых годов ватиканские учреждения провели опрос среди католических епископов в мусульманских странах, чтобы разобраться, как вести себя по отношению к исламу, непроницаемому для католической миссии. Дискуссия была напряженной и склонялась к необходимости уважительного подхода. Мусульманский мир, его сила и твердость, были так хорошо известны на Западе, что о конфликте цивилизаций размышляли еще тогда, когда почти все исламские страны жили под контролем европейцев.

Книга Хантингтона опирается на богатую культурную традицию. Достаточно подумать о «Закате Европы» Освальда Шпенглера, на которого ссылается Хантингтон. В этом труде, опубликованном после первой мировой войны, широко используется понятие цивилизации и отмечаются трудные перипетии их истории. Размышлял об отношениях Запада с другими цивилизациями и историк Арнольд Тойнби (Arnold Toynbee). Но Хантингтон предложил свой труд в подходящий момент, когда многие нуждались в ориентирах. Многие хотели услышать то, что он написал.

Его слов ждали те, кто, кончив бороться с коммунизмом, почувствовал себя сиротливо и искал, от каких новых врагов и варваров защищаться. И славяно-русский мир после краха СССР и войны в Югославии (где он идентифицировал себя с сербами), почувствовал себя ослабленным и подверженным давлению Запада. Но и исламский мир искал ориентиры. В них был заинтересован и мир индуистский. Теория конфликта цивилизаций предлагала место в мире неспокойным идентичностям, испытывавшим искушение антагонизма. Не случайно книга Хантингтона, рассматривающая мир с точки зрения Запада, стала бестселлером у арабов, особенно среди исламистов, увидевших в ней подтверждение своей идеи радикального противостояния Западу. Книга имела успех и среди «врагов» Запада.

Мир глобализирован, но не унифицирован

После 1989 года мир все еще полон конфликтов. Согласно докладу Human Security Center, после 1992 года заметно сократилось число конфликтов, но погибло в них больше гражданских лиц, чем в прошлом. Однако Африку процесс этот не затронул. Корни многих конфликтов лежали не только в противостоянии двух сверхдержав, как предполагали некоторые. Империи подавляли конфликтные ситуации; это стало видно, когда после распада СССР разразились различные войны: в Чечне, в Азербайджане в Нагорном Карабахе или в Грузии в Южной Осетии, которая требует воссоединения с Россией, в других местах. Многие войны, считавшиеся конфликтами «по доверенности» между двумя сверхдержавами, на самом деле имели местные корни. Например, после 1989 года революционные движения в Центральной Америке потеряли внешнюю поддержку: Куба ослабла, а советская помощь прекратилась. Однако конфликт в Колумбии, где марксистские движения играли большую роль, не кончился. Исламская война (при поддержке Запада) против советских войск в Афганистане сыграла решающую роль в осознании агрессивной силы радикального исламизма. Бывшие афганские бойцы, собиравшиеся в мечети в бывшей католической церкви в столице Алжира, затем перешли в ряды террористов. Остается открытым исторический палестино-израильский конфликт, длящийся уже более полувека, хотя и с некоторыми периодами затишья (во время переговоров в Осло, например). А казавшаяся чудом разрядка напряженности между частью арабского мира (Египтом при президенте Садате) и Израилем произошла во времена холодной войны.

Опасностей остается множество, оружие все более смертоносно и распространяется все шире. Пользуясь им, многие могут встать на путь вооруженной борьбы. Теперь возможность эта открыта многим. Наш мир все еще полон конфликтов, но не все они — конфликты цивилизаций. Напротив, многие конфликты уходят корнями в местную специфику, в постоянные политические кризисы (как в Колумбии), в трудность жить вместе. Терроризм не всегда проявляется в столкновении ислама и Запада. Не таков терроризм Курдской Рабочей Партии (КРП) против Турции, хотя он и поражает западные цели, в основном туристов, чтобы ослабить правительство Анкары.

В исламском мире есть и внутренний конфликт — конфликт радикалов против «нечестивого» правительства, не строящего теократию. В Ираке и в Пакистане растет напряженность между шиитами и суннитами. Теракт 31 августа 2005 года в Багдаде против шиитских верующих, шедших в мечеть Мусы аль-Касима (почти 850 погибших), был совершен вооруженной суннитской группой, считающейся близкой к «Аль-Каида». Все это проявления внутри- исламского конфликта, а не столкновения цивилизаций.

Мир глобализирован, но не унифицирован. Глобализация повсюду распространила новые системы коммуникаций, новые технологии, коммерческую и культурную продукцию. Она сблизила отдаленные миры. Но не привела ко всеобщему принятию единой шкалы ценностей и прав человека. Народный Китай не признает ни западных прав человека, ни демократической системы, он перешел к капитализму, сохранив однопартийную систему из своего коммунистического прошлого.

Большая часть исламских стран не признает прав человека, утвержденных на международном уровне (Каирская конференция 1990 года поставила права человека в зависимость от предписаний шариата). Деятельность ООН в этой области сталкивается с серьезными ограничениями. Есть границы, которые перейти нелегко, и общества, в которых непросто что-либо изменить. Заметно, как осторожны западные страны в вопросе прав человека в Китае. Разное отношение к проблеме смертной казни разделяет европейские страны и Соединенные Штаты.

Перед лицом западной гегемонии самоопределяются другие культурные миры. Можно обсуждать, где проходят границы цивилизаций: есть регионы и целые миры с двойной принадлежностью. Идет спор, является ли Латинская Америка особой цивилизацией, отдельной от Северной Америки и Европы. Аргентина, например — окраина Европы. В Латинской Америке растут антиамериканские настроения, индейская идеология меняет политику не только в Венесуэле Уго Чавеса, но и в Боливии Эво Моралеса (индейца и бывшего производителя коки). Латиноамериканский мир в своем развитии, в ходе избирательных кампаний переосмысляет себя в противопоставлении Соединенным Штатам. Можно спорить о границах Запада: Европа и Соединенные Штаты? Вместе с Латинской Америкой? Но цивилизации, в отличие от государств, не имеют четких границ, есть много критериев их определения. Однако же они существуют, и мы постоянно сталкиваемся с ними.

Мир остается разделенным, крайне разделенным. Он разделен между цивилизациями; разделен между великими державами, такими как Соединенные Штаты, Россия, Китай, Индия, Европа, Япония. В Азии возвышаются исполины — Китай и Индия, сильные как страны и цивилизации, с великой историей и растущим влиянием в будущем. Это зависит не только от демографии (хотя она и вернула себе важную роль в этом процессе), но и от экономики, культуры, политического веса, от всего того, что движет обществами.

Встает вопрос долгосрочного воздействия демографического давления Китая на малонаселенную и богатую ресурсами Сибирь в условиях демографического кризиса в России. Но при всех своих слабых сторонах Россия — сердце славянского мира, и это нельзя не учитывать.

В некоторых регионах мира, в Ираке, например, Соединенные Штаты решительно стремятся к достижению своих целей, но в других местах их политика представляется достаточно мягкой, внимательной к чувствам других, потому что одной ей не справиться с бесконечными кризисами и проблемами. Я заметил, например, что во многих африканских странах, несмотря на диспропорцию сил, Соединенные Штаты ведут уважительную политику по отношению к своим собеседникам на местах: сверхдержава не может сама напрямую действовать везде. Порой она нуждается в помощи многих, даже маленьких, стран.

Европейцам, утратившим критерии холодной войны и не нашедшим других, нелегко понять Соединенные Штаты. Во время холодной войны американцы и европейцы были «братьями», у них был общий враг; но теперь это «братство» растворилось в большом мире. Внутренняя сложность Америки ускользает от европейцев. Она играет роль империи, но разве можно быть единственной империей в мире, где много субъектов (одни достаточно сильные, другие строптивые). Современный мир многополярен; это не просто выбор, не вопрос международной политики, но реальность, глубоко укорененная в истории цивилизаций. Может быть, мир всегда был многополярным, но сейчас это проявляется особенно ярко. Переплетение взаимовлияний не уничтожает различий и многообразия субъектов, некоторые из которых весьма сильны.

Государства переосмысляют себя, но не исчезают. Наиболее значительный пример тому — Европейский Союз: несмотря на недавние трудности, он стал пространством объединения средних и малых европейских стран (больших стран в Европе нет, хотя Франция и Великобритания и входят в Совет Безопасности ООН). Какой будет международная перспектива Евросоюза? Это вызов для его будущего. ЕС преобразил отношения между европейскими странами, но пойдет ли он дальше?

Потеряв ориентиры в буре раздробленного мира, немало государств чувствует потребность наладить связи с другими (хотя и не все последовательны в этом). Государства, даже слабые, не умирают, поскольку выражают идентичность своего народа и правящих классов. Более того, число государств на мировой арене увеличивается, вследствие деколонизации и распада СССР, например. Однако они чувствуют свою хрупкость и испытывают потребность вписаться в некую систему. Эти системы объединяют различные государства, преодолевая их исторический антагонизм. Были и будут еще исторические переломы, как в ХХ веке сближение Франции и Германии, конфликт между которыми стоял в эпицентре двух мировых войн. Но и в Латинской Америке, как уже отмечалось, некоторые страны сближаются на основе антиамериканизма, с гордостью за свою независимость.

Все это касается не только государств. Последние несколько лет много говорят о гражданском обществе: это яркое, но несколько неопределенное выражение порой становится неким мифическим убежищем, когда не находят других решений. Но гражданское общество существует; есть и транснациональные общества и объединения; есть сообщества и интересы, выходящие за пределы государственных границ.

В общем, есть совокупность различных субъектов на национальной и международной арене. И их необходимо учитывать. Ведь мир и мирное сосуществование зависят не только от руководителей государств. Они касаются и обычных людей, и их необходимо привлекать. Это не просто благая мысль демократического толка. Это реальность, с которой необходимо считаться. Сегодня по рукам ходит так много вооружения, что многие имеют возможность вести войну и дестабилизировать целые регионы или государства. Идеи их распространяются по Интернету. Достаточно посмотреть на Чьяпас, на субкоманданте Маркоса, который общается с миром из затерянного уголка Мексики, и с 1994 года стал легендой.

От конфликта цивилизаций к цивилизации жизни вместе

С другой стороны, даже немногие могут работать для мира. Община святого Эгидия была посредником на мирных переговорах в Мозамбике и других африканских странах. В Мозамбике переговоры, организованные Общиной святого Эгидия при поддержке Италии и Америки, привели в 1992 году к окончанию войны, которая длилась более десяти лет и унесла жизни миллиона человек, хотя община была мало известна мировому общественному мнению. В мире есть гражданские, национальные и транснациональные субъекты, способные содействовать более спокойной жизни вместе. Согласно Human Security Center, развитие деятельности по посредничеству и предотвращению конфликтов играет большую роль в снижении числа случаев военного решения конфликтов. Нужно учитывать и великие религии, охватывающие миллионы человек: не теряя своего оригинального характера веры (отличной друг от друга), они могут оказывать глубокое влияние на жизнь гражданского общества и на мир.

Религии вновь стали важными. Это заметила и культура, которая недооценивала их роль и считала их конец неизбежным следствием современности на универсальном уровне. Считалось, что вслед за Европой секуляризация придет и в более «отсталые» страны. Но этого не произошло, напротив, за последние двадцать лет роль религий в обществе выросла, и не только ислама, но и иудаизма, индуизма, христианства. Понтификат Иоанна Павла II проявил силу римского христианства, сыгравшего важную роль, например, в выходе Польши из социалистического лагеря. Ненасильственная, но действенная работа «Солидарности» необъяснима без поддержки католической Церкви, ставшей в польском гражданском обществе пространством, альтернативным коммунизму.

Глобализация оказала большое влияние на религии. Фундаменталистский ислам распространился в том числе и с помощью инструментов глобализации. Но она не унифицировала мир с религиозной точки зрения. Не родилась та универсальная религия, которую в 1900 году, в начале прошлого века, в Париже, хотел предложить большой конгресс исследователей религии, определивших общие элементы различных религий. И попытка создания универсальной этики не приводит к успеху, поскольку это плод лабораторного исследования. И, несмотря на некоторые усилия, парламента религий не появится. Они не сводятся одна к другой или к общему знаменателю. Несмотря на развитие диалога, остаются сущностные различия религий в богословии, отношениях с обществом, образе жизни, между ними возрождаются конфликты.

Карта религий, с их непреодолимыми различиями, показывает, каким многообразным остается наш глобализированный мир. Это «глобализированная балканизация»? Но разве многообразие должно обязательно приводить к конфликтам? Разве мир, чтобы стать мирным, должен стремиться к глубокой унификации и однородности, почти как большое национальное государство? Нравится это кому-то или нет, но этот проект не работает. Современный мир не идет в этом направлении. Однако различия не должны приводить к насилию и конфликтам. Нужно жить вместе: в одной среде, с соседями и далекими народами. Ведь терроризм может и придти издалека, как в Нью-Йорке в 2001 году. Как научиться жить в мире и с теми, кто далеко?

Необходимо основать цивилизацию жизни вместе разных субъектов нашего мира: государств, религий, экономических, культурных, гражданских сообществ. Без нее нельзя, если мы стремимся к мирному будущему. Цивилизация эта уже существует во многих регионах; она вписана в хромосомы религий, в культурные ориентиры. Слава Богу, ее не нужно создавать только волюнтаристскими усилиями! Цивилизация жизни вместе уже есть, но нужно расширять ее, укреплять, сплачивать вокруг нее людей. Для этого нужно проделать огромную культурную работу. Культура вновь становится важной. Обсуждения и переговоры должны вестись со всеми субъектами. Чтобы эта культура росла, нужно ясно видеть сложность мира и осознавать, что жить вместе необходимо. Цивилизация жизни вместе — не утопическая модель, она частично уже есть, хотя и требуется все больше трудиться, чтобы учиться общей жизни на разных уровнях, но только так можно построить мирное будущее или, по крайней мере, будущее, где будет меньше конфликтов.

4. ЕВРАФРИКА

Где будущее Африки?

Где Африка? На карте цивилизаций Хантингтона Африка робко упоминается как отдельная цивилизация, но по мере изложения идея эта теряется на страницах книги. Африка, по крайней мере Африка южнее Сахары, не входит в исламскую цивилизацию, хотя и является землей исламской экспансии. Белая Африка севернее Сахары принадлежит к арабскому миру. Где Африка? Надо размышлять над данным вопросом ради будущего этого континента.

У европейских стран непростые отношения с Африкой, над ними довлеет тень колониализма. “Le livre noir du colonialisme” («Черная книга колониализма», анализ его преступлений) описывает многие трагические страницы истории того времени, когда несколько европейских держав правили Африкой, контролировали и эксплуатировали ее. Европейцы хвалились своей цивилизаторской ролью, но сейчас ясно, что все было вовсе не так. Достаточно вспомнить об этнических чистках времен колониализма, о геноциде в Намибии, совершенном немцами, например. Вообще в понимании колониализма как истории сделано немногое. А ведь это общая, хотя и трагическая, история Европы и Африки. История, оставившая глубокий след.

В трудных ситуациях африканские правители часто напоминают о тяжелом наследии колониализма. Они правы, но африканские страны обрели независимость уже почти полвека назад. Не все сегодняшние африканские проблемы суть наследие колониализма. Европейцы мечутся между приступами высокомерия и боязнью показаться колонизаторами. Не хватает ответственного размышления об Африке и последовательной работы по созданию нового геополитического климата с учетом общего наследия. Колониализм, при всей своей внешней неудобности, «удобная» история для обеих сторон: он оправдывает уход от реализма настоящего.

Симона Вейль (Simone Weil) с поразительной ясностью мысли в разгар второй мировой войны объясняла французский колониализм через опыт нацизма, стремившегося колонизировать Европу, то есть лишить народы души, сведя их к «простому человеческому материалу». Эти слова освещают потрясение их автора. Но колониализм остается страницей истории, во многом трагической, разрушительной, жестокой. Как, впрочем, и многие другие страницы истории человечества. История колониализма оставила Африку иной, не такой, как была. И дело не только в том, кто прав, кто виноват, это реальность. Колониальная история прочно спаяла Европу и Африку, и это проявляется во всем: в языках, политических и интеллектуальных кадрах, эмиграции, культуре, взаимообменах, порой подлинной культурной метисации. Это история двух совершенно неравноправных партнеров, которая не должна повториться. Но между Европой и Африкой остается много общего.

В истории нет ничего определенного заранее. Некоторые европейские страны спокойно почивают в уверенности, что Африка остается в орбите Европы. Некоторые бывшие колониальные державы, такие, как Франция, настороженно относятся к американскому присутствию и недовольны сокращением распространения французского языка. После окончания холодной войны и соперничества с Россией Африка по умолчанию считалась западной. Но это не увеличило, а, напротив, уменьшило заинтересованность в ней европейских стран. В последние годы политика сотрудничества и содействия развитию пошла на убыль с невероятной быстротой. Маргинальное положение Африки в сравнении со стремительно развивающимися регионами многое говорит о незначительности этого континента. Главное, у Африки слишком много проблем, и европейские страны научились держаться от них подальше. Да и вообще хотелось бы «очистить» Европу от опасной близости заразного очага нестабильности.

Девяностые годы начались с активной деятельности в Африке — с экспедиции в Сомали, в ответ на гуманитарную катастрофу и жестокость заправлявших там полевых командиров. Операцию начал Буш-отец и продолжил Клинтон. Итальянцы участвовали в ней вместе с американцами и военными из других стран. Первые ее шаги проходили под лучами прожекторов СМИ, но затем она погрязла в острых конфликтах между сомалийцами. Слишком высокую цену человеческих жизней приходилось платить, и всё окончилось отступлением. Сомали так и не смогла вновь стать государством и распалась на вотчины полевых командиров. Операция потерпела поражение, вполне объяснимое трудностями поставленной задачи. Однако недостаточно осознана была символичность сомалийской истории, выходящая далеко за пределы страны. Для африканского (и исламского) сознания поражение Запада стало важным знаковым событием, тогда как в наших странах об этой истории давно забыли. Не случайно Осама бен Ладен часто говорил о слабости американских солдат в Сомали: «Они забыли, что стоят во главе мира, во главе нового мирового порядка. Они убрались вон, унося с собой своих мертвецов и позор своего поражения».

В учебниках по итальянской истории рассказывается о поражении, нанесенном эфиопами в 1896 году у города Адуа. Тогда африканский мир понял: европейцы не непобедимы. Нечто подобное произошло и в Сомали. Фундаменталисты восприняли гуманитарную операцию как агрессию против земли ислама, так что и афганские ветераны участвовали в боях, унесших жизни восемнадцати американских военных. Соединенные Штаты возложили ответственность за эти убийства на людей Бен Ладена. Западная дипломатия тоже извлекла урок из сомалийского опыта: природа африканских конфликтов такова, что сильно затрудняет любые действия в Африке, и за них приходится дорого платить жизнями людей. Нелегко остановить африканские войны, еще труднее строить мир. История американского и французского вмешательства в Руанде в 1994 году, во время геноцида, унесшего жизни 800.000 человек, показывает, как трудно с достоинством выйти из африканского болота. То же можно сказать и о действиях французских войск в Кот д'Ивуар, стране, разделенной надвое, на христианский юг и «мусульманский» север.

Африка плывет без руля и без ветрил; это драма для нее самой и опасность для всего мира, особенно для соседней Европы. Африка — земля отчаяния, где сокращается продолжительность жизни людей. Мы говорили о войнах, но есть и СПИД. Проблема тридцати миллионов африканских ВИЧ-инфицированных и больных СПИДом решалась практически только профилактикой. Лекарства для лечения СПИДа существуют с 1996 года. Но лекарства стоят денег, поэтому предпочли сосредоточиться на более легких кампаниях по профилактике, хотя известно, что ни одна эпидемия еще никогда не была побеждена только профилактикой. Кампания по профилактике потерпела поражение. В Мозамбике, например, инфицировано около 30 % населения.

Как может африканец согласиться, что он умрет или будет видеть, как умирают от СПИДа его дети, когда сегодня в других местах планеты болезнь эту можно лечить? Но африканцы слишком бедны и никому не интересны, чтобы получить доступ к лечению. И это лишь один аспект драмы отверженного мира, который видит, что происходит далеко, видит, что лечение возможно. Не стоит недооценивать взрывоопасный потенциал отчаяния. Говорят, что терроризм — дело образованных и фанатичных молодых людей, а не отчаявшихся бедняков. И это так. Но африканцы, образованные или нет, но уж точно отчаявшиеся, — прекрасный резерв рабочей силы для тех, кто замышляет взорвать мир. Американцы заметили, что растет «стратегическая важность» Африки в борьбе против исламского терроризма, и отвечают на это значительными финансовыми и военными инвестициями. Террористы, — заявил один высокопоставленный американский военный, — «ищут места, где царят хаос и беззаконие, где нет контроля со стороны правительства».

Ответ на отчаяние

Отчаяние — плодородная почва для тех, кто ищет склонных к радикализму. Неслучайно Международный Исламский Фронт против евреев и крестоносцев (основанный Бен Ладеном при участии Аймана аль-Завахири) в 1998 году начинал свою террористическую деятельность именно в Африке, с терактов, разрушивших американские посольства в Дар-эс-Саламе и Найроби и унесших жизни соответственно 11 и 213 человек. С другой стороны, слабость африканских государств открывает дополнительные возможности для тех, кто ищет, где раскинуть сети своих организаций. В Малави, бедном и слабом государстве южной Африки с населением в 12 миллионов, начали расти фундаменталистские группы среди мусульманского меньшинства, составляющего около 8 % населения. В Малави хорошо видно африканское отчаяние: средняя продолжительность жизни с 2000 года до сегодняшнего дня упала с 40 лет до 36. 11 детей из 100 рождаются больными СПИДом. Люди живут сельским хозяйством, но часто страдают от неурожаев и голода, а основным орудием труда остается мотыга. Я был в Малави в 2004 году и говорил с молодежью. Часто звучат вопросы, на которые нелегко ответить: почему именно мы должны умирать от СПИДа? На что нам надеяться в будущем? Эти вопросы остаются без ответа.

Я снова задумался об этих вопросах в 2005 году, узнав об аресте в Малави пяти исламистов немалавийского происхождения, связанных с терроризмом. Это привело к волнениям среди местных мусульман в цитадели фундаментализма, нападениям на иностранные неправительственные организации и поджогу четырех церквей. Возможно, фундаментализм начал давать свои ответы на вопросы молодежи. Подобные эпизоды показывают, как укореняются на африканской земле подрывные террористические сети, и это объясняется и слабостью государственных учреждений, и отчаянием многих людей. Становится ясно, что радикальный ислам может предложить себя африканцам в качестве идеологии освобождения: он дает ответ, ложный, но вдохновляющий, на вопросы молодежи о будущем.

На пути независимости Африка черпала идеи в освободительном учении марксизма, в нем она нашла многие ответы и лозунги. Для многих государственных деятелей марксизм стал политической грамматикой (пожалуй, с некоторым антизападным оттенком, не лишним в постколониальный период). Марксизм подарил мечту, что можно быстро, минуя западный капитализм, придти к достойной жизни, предложил «научные» гарантии будущего. Он прикрывал фиговым листком некоторые безумные диктатуры, но, с другой стороны, стал этикой правящих групп и языком их общения с народом.

Все это кончилось. Осталась пустота. Станет ли политический ислам идеологическим инструментом для выражения бунта против маргинализации? Африканский ислам обладает сильной идентичностью, устойчивой к новым течениям в мусульманском мире. В Кот д'Ивуар я слышал, как авторитетный имам (и не проправительственного направления) одобрительно отзывался о светскости государства. Это поразительно для мусульманина. Распространение исламских братств и африканский характер части ислама делают его устойчивым к радикализму. Однако не следует недооценивать и плодов деятельности Саудовской Аравии по насаждению ваххабитского религиозного ригоризма, оказывающего сильное эмоциональное воздействие на молодые поколения. Затем та же молодежь применяет этот ригоризм, порою оборачивая его против своих Саудовских благодетелей (история эта повторялась во многих странах мира). Я не хочу преувеличивать опасности, но битва за «идейный», а не только политический, контроль над многими регионами Африки еще идет.

Некоторые государства попали в руки криминальных группировок. Например, Либерия, африканская страна с богатой историей, основанная вернувшимися на родину освобожденными американскими рабами, долгое время находилась под властью клана Чарльза Тейлора с его явно криминальными связями. Некоторые государства могут оказаться в руках мафиозных групп или подрывных организаций. Они настолько слабы, что криминальный капитал легко может овладеть ими, в том числе и экономически. Бен Ладен провернул подобную операцию с Афганистаном, избрав его в качестве основной своей базы, защищенной непроходимыми границами, когда стало невозможным оставаться в Судане. Его люди нашли себе место в сомалийском беспорядке и в неконтролируемых районах Пакистана. Хрупкие государства могут попасть под влияние терроризма или международной преступности или не устоять под их давлением.

Некоторые регионы вообще никем не контролируются. Например, большая и богатая страна Конго, пережившая темный период правления Мобуту, а затем тяжелые годы войны с 1997 по 2002 гг. Погибло три миллиона человек, и только 6 % из них в бою: больше, чем за сорок лет холодной войны во всей Африке. Государство Конго оказалось раздробленным на регионы, попавшие под контроль различных политических групп. В общем, этот африканский гигант до сих пор подвержен риску сомализации, в то время как его большие природные богатства, часто используемые не совсем «официально», уже давно представляют немалый интерес для международной торговли. Можно было бы вернуться к древней картографии, когда на картах писали terrae incognitae (неизвестная земля — прим. пер.) для указания на никем не контролируемые территории. Надпись hic sunt leones (здесь есть львы — прим. пер.) означала опасность. Сегодняшние проблемы идут не от львов, но от хищников иного рода.

Война и бедность тесно связаны. Прежде всего, война — «мать всякой бедности»: она обедняет всех и оставляет после себя наследие нищеты, которую нелегко преодолеть. Со статистической точки зрения 32 самые бедные страны мира больше всего страдают от конфликтов: в 22 из них, по большей части в Африке, с 1990 года до настоящего времени шли или идут войны. Другие страны, пораженные войнами, такие как Афганистан или Либерия, не появляются в статистических данных по бедности только из-за отсутствия надежных данных. Африканский кризис создает серьезные проблемы и за пределами континента. В современном мире все мы живем вместе, дистанции сокращаются, и нестабильность передается и на расстоянии.

Лавина эмиграции

Немудро и неосторожно иметь целые регионы отчаяния и нищеты у самых границ благоденствующей Европы. Думать, что кризис Африки не коснется Европы — иллюзия, недооценка со- общаемости миров и пористости границ. Можно спросить себя: каким образом конголезский или бурундийский кризис могут выплеснуться на Европу? Они не просто затронут некоторые европейские экономические интересы в Африке, но приведут к долгосрочной передаче кризиса на расстоянии. Она проявляется уже в постоянной эмиграции на европейские побережья. Конечно, едут не только из Африки, но в сознании африканцев Европа — вожделенная цель, причал мечты. Целый мир ломится в ее двери. Такую эмиграцию, как писал великий французский историк Жан-Батист Дюрозель (Jean-Baptiste Duroselle), можно назвать скорее «нашествием». А нашествия на границе не остановишь.

Это хорошо знают испанцы: на Сеуту и Мелиллу, их территории на марокканском побережье, обрушивается целая «лавина» африканцев. Никакие кордоны и строгие полицейские меры не могут ее остановить. В 2003 году марокканские солдаты задержали рядом с Сеутой и Мелиллой 25.000 африканцев, из них 12.400 из Марокко. В 2005 году среди иммигрантов выросло число «черных» африканцев. В 2004 году на сицилийское побережье высадилось 13.620 незаконных иммигрантов. Столько же было и годом раньше, что указывает на постоянство тенденции. Мальтийские власти насчитали по меньшей мере 600 погибших в Средиземном море, то есть 4,41 % от всех добравшихся до Сицилии. С 1996 года точно известно о 6.356жертвах. Однако согласно исследованиям одного английского университета, каждый год погибает 2.000 человек. Многие из этих иммигрантов начали свой путь из африканской глубинки и прошли через самые невероятные мытарства; и уж конечно, их не остановят полицейские кордоны, коль скоро не остановила смерть в дороге! Что, будем стрелять на границе Европы?

Люди бегут от глубокого африканского кризиса: с 2002 года кризис в Кот д'Ивуар выбросил на улицу четыре миллиона человек, в Либерии — три миллиона. Понятна притягательная сила европейского благополучия, мифа о Европе. Помню, как молодой ивуариец, впервые приехав в Париж, сказал мне: «Наконец я увидел свою мачеху!». В фантазии тысяч и тысяч африканцев, особенно молодых, Европа — идеал, к которому они стремятся. Люди пускаются в путь из самых немыслимых и отдаленных мест. Решение эмигрировать часто сопряжено с большим риском: тяжелое путешествие через пустыню, во власти нелегальных перевозчиков, а потом через море на самых немыслимых суденышках. Неважно, когда ты молод и тебе нечего терять, можно рискнуть. Порой это как азартная игра, «героизм самоубийц». Один иммигрант, высадившийся на итальянское побережье, заявил, что его целью было добраться сюда: «Только смерть могла нас остановить. Поэтому возле Мальты мы даже не попросили о помощи».

В 1999 году двух молодых гвинейцев, Ягуине и Фоде, нашли мертвыми в полости шасси самолета, прилетевшего из их страны в Брюссель. В отличие от многих иммигрантов, погибших при подобных обстоятельствах, они оставили записку. Они наивно надеялись найти страну, где молодежь могла бы жить хорошо. В отчаянии они писали: «…к вашей солидарности и любезности мы вопием о помощи в Африке. Помогите нам, мы страшно страдаем в Африке, помогите нам, у нас много проблем, у детей нет прав. Из проблем у нас есть: война, болезнь, нехватка пищи и т. д.». Их мечта выражалась в уважительной просьбе к «господам Европы»: «Мы просим вас сделать большую организацию для Африки, чтобы помочь ее развитию». Эти ребята 14 и 15 лет писали: «Итак, если мы жертвуем собой и рискуем жизнью, то это потому, что мы слишком страдаем в Африке и нуждаемся в вас, чтобы бороться против этой бедности и положить конец войне в Африке». Они осознавали риск своего путешествия, но надеялись в будущем иметь такие же возможности, как у европейцев: «Несмотря на это, мы хотим учиться и просим вас помочь нам учиться, чтобы, наконец, быть как вы в Африке.».

«Наконец быть как вы в Африке»? Несмотря на «африканскую гордость», есть огромное желание жить как в Европе, с ее стандартами жизни. Это желание движет многими путешественниками надежды.

В 1958 году Гвинея отказалась войти во франко-африканское сообщество, предложенное генералом де Голлем. Она прошла через долгую диктатуру Секу Туре ^ёкои Тоигё), его социалистический террор и изоляцию. Мечта о новом человеке утонула в насилии, в Гвинее было убито не менее 50.000 человек. Великий ивуарийский романист Амаду Курума (Ahmadou Kourouma) с горечью писал: «Все, кроме камеры пыток, пришло в упадок, как хижина прокаженной». Режим кончился в 1984 году со смертью диктатора, но проблемы остались.

Путешествие за надеждой

Не у всех африканских стран такая мрачная история, как у Гвинеи. Хорошего гораздо больше. Но за эмиграцией из Африки всегда стоит история страдания и разочарований. Сейчас многие африканцы уже не видят будущего своей родины. Во времена деколонизации народ верил в историческое предназначение своих стран. В 1960 году четырнадцать государств с населением в 120 миллионов человек стали свободными. Миллионы людей открыли мир политики и великих национальных идей. Теперь этот мир по большей части закончился. Курума в своем романе 1970 года «Les soleils des mdёpendances» («Солнце независимости»), ярко выразившем перелом в африканской культуре, признался: «В те времена мы наивно полагали, что независимость решит все проблемы».

Но этого не произошло. Об этом говорит эмиграция, поиск лучшей жизни для себя и своей семьи. Идея эмиграции рождается перед телевизором, при виде европейского благосостояния, зреет в городах у молодых безработных, у многих из которых есть какое-то образование, и они стремятся вырваться, уйти от отсталости и нищеты, перевернуть страницу своей жизни. Африканский кризис ищет выхода на старый континент. Африканцы обращаются к европейцам. Разве мыслимо сдержать их каким-то железным занавесом? Не думаю, ведь европейские страны нуждаются в иммигрантах. Во многих европейских городах уже идет евро-африканская культурная метисация. Гораздо труднее интегрируется в Европу иммиграция из Магриба. Однако африканские проблемы эмиграцией не решить.

Вообще-то нужно сказать, что денежные переводы эмигрантов стали значительным фактором, больше, чем в прошлом: по данным Международного Валютного Фонда, в 2000 году во всем мире они достигли 100 миллиардов долларов, это больше международной помощи по содействию развитию и половина прямых иностранных инвестиций. Благодаря капиллярному распространению они доходят до конкретных семей, что оказывает крайне продуктивное влияние на экономику, поскольку не попадает под контроль бюрократии и коррупции. Это плод работы целого народа, 175 миллионов человек, которые вдали от родины продолжают помогать ей своими доходами. Эмигранты вносят все более значительный вклад в развитие своей страны. Это касается не только временной эмиграции, но и людей, уехавших на постоянное место жительства, но не порвавших связи с родиной. Это тоже одна из нитей, связывающих Европу с Африкой.

Конечно, 20 миллионов иммигрантов в Европе не изменят положения на африканском континенте. Нужно помогать Африке из солидарности: стыдно, что этого не происходит, что дисбаланс ресурсов между Севером и Югом столь велик. Но помощь Африке соответствует интересам европейских стран.

Африканские кризисы выплеснутся на Европу. По черному континенту гуляет слишком много оружия. Давно прошли те времена, когда бедные страны и слои населения были изолированы и не знали, что происходит вокруг. Разве не может однажды всплыть из опасных течений какой-нибудь Че Гевара или Бен Ладен, который станет выразителем обезумевшего и отчаявшегося мира людей, лишенных будущего?

Как-то я с изумлением обнаружил, что африканские ребята носят футболки с изображением Бен Ладена, весьма смутно осознавая, кто он и что это значит. На свои вопросы о террористе я не услышал внятного ответа: это мода, так, неопределенное стремление к чему-то альтернативному. Кто-то дал им эти футболки. Когда ищут альтернативу и не находят, используют то, что есть. Впрочем, и в Боливии в некоторых автобусах можно увидеть фотографии саудовского террориста рядом с Че Геварой.

Из поездок в африканские страны и общения с молодежью я вынес ощущение того, сколько рисков и сколько возможностей заложено в этом континенте. Разве не может вспыхнуть на перифериях мира бунт молодых и отверженных, как сейчас на окраинах европейских городов? Африка — молодой континент, по сравнению со старушкой Европой, и он будет еще моложе. В истории демографическое развитие часто сопровождается сильными импульсами к ниспровержению устоев. В нашем мире группы людей, даже самых отверженных, могут заставить себя услышать, и небезболезненно для других.

Евроафрика как видение будущего

Африка не «вся черная», как назвал Лучо Караччоло (Lucio Ca- racciolo) номер своего журнала, посвященного африканскому континенту. Есть стабильные страны, такие как ЮАР, играющие роль региональных лидеров. Уганда сейчас сильная страна, хотя и страдает, на севере, на границе с Суданом, от вооруженной группировки христианских фундаменталистов под руководством весьма странного персонажа. Эта война вынудила полтора миллиона человек покинуть свои дома. В некоторых странах не было драматических событий, например, в Кении, Танзании или Сенегале. Сенегал, населенный в основном мусульманами (94 % из 11 миллионов жителей), можно назвать образцом сосуществования христиан и мусульман, в частности, благодаря самобытному характеру сенегальского ислама, отличающегося распространенностью различных братств. Нигерия, седьмой производитель нефти в мире, несмотря на внутренние трудности (в том числе конфликт между мусульманами и христианами), остается державой, с которой нельзя не считаться. Важной страной было бы и Конго, если бы не было в упадке от затяжного кризиса.

Есть одна страна средних размеров с особой историей возрождения. Я говорю о ней не только потому, что сам являюсь участником этой истории, но и потому, что она представляется мне символичной. Это Мозамбик. Он обрел независимость от Португалии только в 1975 году, после тяжелой освободительной войны, за которой последовало установление коллективистского режима. Затем, до 1992 года, в стране шла междоусобная война, унесшая жизни миллиона человек. Я знаю об этом не понаслышке, потому что с Общиной святого Эгидия вместе с Маттео Дзуппи (Matteo Zup- pi) я был посредником на мирных переговорах между марксистским правительством и вооруженной оппозицией. Гражданская война опустошила страну, довела ее до голода, лишила инфраструктуры, отбросила на много лет назад. На рынке в Мапуто, в столице, не было ничего, только немного сушеной рыбы и зелени — это как образ общего обнищания. После подписания мирного договора в 1992 году в Риме, в этой стране, крайне бедной, установилась демократия, уже трижды прошли президентские выборы (все три раза бывшая марксистская партия побеждала на них кандидатуру бывшего лидера герильи). Развивается экономика страны; активно, в особенности благодаря программе DREAM Общины святого Эгидия, ведется лечение СПИДа. Это история обретенного гражданского мира. История экономического развития, быстрого перехода от коллективизма и государственного контроля к свободному рынку; а также история сотрудничества, на самых разных уровнях, европейцев и африканцев, а также самих африканцев друг с другом.

Уже с десяток лет, с тех пор как Европа погрузилась в проблемы своей восточной части, в канцеляриях и на международных форумах повторяется лозунг: «Африка для африканцев». Это калька с доктрины Монро (Monroe), исключившей всякое неамериканское вмешательство в дела Латинской Америки. Доктрина эта имела целью убедить европейцев, что американский континент является исключительной зоной влияния Соединенных Штатов. Но для Африки лозунг этот имеет иное значение. Прикрываясь политкорректностью, он оправдывает бездействие и отсутствие политики привлечения инвестиций.

Как уже говорилось, Европа, потеряв свое имперское сознание, так и не научилась по-новому представлять свое присутствие в Африке. Солидарность с третьим миром кончилась. Содействие развитию погрязло в бюджетных сложностях. Богатые страны мало на него тратят, всего 0,25 % ВВП: Соединенные Штаты 0,16 %, Япония 0,19 %. Италия в 2004 году предложила помощи только на 0,15

% ВВП, скатившись на десятое место (по абсолютным показателям), уступив всем странам Большой Семерки, а также Испании, Швеции и Голландии.

Остается заинтересованность гражданского общества, например, христианских кругов, и не стоит недооценивать значительность этого явления. С конца шестидесятых годов католическая Церковь стала рассматривать отношения между Севером и Югом мира как «новый социальный вопрос», заменивший пролетариат как внутреннюю социальную проблему капиталистических обществ.

Католическая Церковь остается, возможно, самой важной организацией, связывающей Африку с остальным миром, благодаря не только своей гуманитарной помощи, но и включению африканских католиков в широкое международное сообщество. Но и левые европейские политические круги сделали Африку испытательным стендом международной политики и ее нравственности.

На африканском горизонте появляются другие, неевропейские, игроки. Китай полностью отказался от того воинственного вида, с каким он поддерживал революционные движения и государства. Торговый обмен Африки с Китаем за последние пять лет утроился; это связано и с китайской потребностью в нефти (30 % китайской сырой нефти из Африки), а также в древесине и минералах. Сегодня в 49 африканских государствах, независимо от их политических режимов, действуют 700 китайских кампаний. Китайско-африканские торговые связи растут с головокружительной быстротой: с 2002 до 2003 года на 50 %, а за следующий год на 60 %. С 2003 года в центральной и западной Африке Китай перегнал Соединенные Штаты и Великобританию как страна-поставщик. Слишком рано еще говорить о новой холодной войне на черном континенте, но конкуренция идет жесточайшая.

Соединенные Штаты внимательны к Африке с экономической точки зрения. Деятельность Пола Вулфовица (Paul Wolfowitz) на посту президента Всемирного Банка (организации, содействующей развитию Африки) стала выражением интереса Вашингтона к африканскому континенту. Африка — не исключительно европейское поле влияния; более того, она имеет все меньше связей с Европой. Но Европа отошла первой и не разработала своего видения положения в Африке. Ее политика колеблется между моральными порывами и реализмом, между вспышками интереса и безразличием.

Однако от стабильности Африки зависит безопасность Европы. Возможно, те, кто мыслит будущее только в границах Европы, сочтут это утверждение лишь маскировкой наивного благодушия. Но это не так. В современном мире ни один континент не может представлять себя изолированным от других. Безопасность Америки тоже зависит от Ближнего Востока. Европа не может считать себя изолированной, она по природе своей проницаемая и имеет многочисленные связи. Не будет мира Европе, если нет мира у Африки.

Нужно дерзновение долгосрочного видения, способного увидеть ценность общей истории и множества связующих нитей. Для Европы Африка — 1,8 % ее международной торговли и 1 % зарубежных инвестиций. Президент Республики Италия Карло Адзе- лио Чампи (Carlo Azeglio Ciampi) по случаю Дня Африки 2001 года заявил: «Перед нами стоит эпохальная задача: прочно и на долгие годы связать будущее Африки с Европой». Итальянская политика не услышала этих слов. В Великобритании, стране, переосмыслившей свое положение в Африке, премьер-министр Блэр (Blair) учредил министерство международного сотрудничества и объявил Африку главной темой встречи Большой Восьмерки в Лондоне в июле 2005 года, омраченной лондонскими терактами. Стремление связать Африку и Европу выражает одновременно нравственность политики и реализм взгляда в будущее.

После войны, в 1948 году, великий французский мыслитель Эммануэль Мунье (Emmanuel Mounier), писал молодым африканцам: «Евроафриканская цивилизация, пионерами которой вы являетесь, не обрела еще своих структур…». Можно ли говорить о ев- роафриканском мире? Еврафрика может стать тем горизонтом, в котором европейцы и африканцы смотрят в будущее. Геополитика уже говорила о Еврафрике. В 1934 году о ней писал, в перспективе фашистского экспансионизма, Паоло д'Агостино Орсини ди Камерота (Paolo d'Agostino Orsini di Camerota). Он же в 1957 году пересмотрел свои представления, исходя из Римского договора о создании ЕЭС (Европейского Экономического Сообщества), которое считал евроафриканским, поскольку оно включало в себя различные регионы Африки. Антон Цишка (Anton Zischka) в книге под названием «Африка» в пятидесятые годы называл работу для этого континента «первой единой задачей Европы».

Впрочем, Европейское Сообщество с самого начала ясно ставило перед собой проблему Африки. Де Голль (De Gaulle), выступавший за создание франко-африканского сообщества, выдвинул идею Еврафрики по-французски, введя африканских представителей во французские государственные учреждения. Но его постройка рухнула под напором духа независимости и из-за слабого желания французов делить власть с африканцами. Когда сегодня говорят о Еврафрике, речь не о том, чтобы копаться в старых построениях, но об общем пространстве, где европейские и африканские страны были бы связаны в единую систему. Вчера для этого не хватало свободы — у африканских стран, естественно — сегодня она есть.

Однако, говоря о Еврафрике, я имею в виду не политическую постройку, но взгляд и систему, где было бы место для различных европейских и африканских национальных идентичностей. Еврафри- ка призвана быть не только политикой, но и совокупностью идей и чувств двух континентов, открывающих свою близость. Президент Сенегала Леопольд Сенгор (Senghor) выдвинул идею Евраф- рики в те же годы, что и Мунье.

Сенгор, поэт и литератор, а не только политик, автор идеи негри- тюд — типичное выражение метисации франко-европейской и африканской культуры. Он писал о Еврафрике в поэтических тонах: «Два континента противоположны, как мужчина и женщина, и потому дополняют друг друга». Для него Еврафрика воплощалась прежде всего в культуре. Вообще африканские писатели — и это явное проявление метисации — пишут на европейских языках, на которых только с 1988 по 1996 год было написано 1.500 новых произведений африканской литературы.

В наше время, когда в мире господствует экономика, а в Африке умирают от голода, темы эти могут показаться лирикой. Но они напоминают о том чувстве общности, в котором нуждаются люди. В нем нуждаются европейцы, задумывающиеся о смысле и роли своих стран.

Еврафрика придает достойную взаимность интересу африканцев к Европе. Она предлагает перспективу для осмысления эмиграции и сотрудничества. Нужно не только принимать конкретные политические решения, но и развивать евроафриканский взгляд и чувства. Африка должна занять прочное место в сфере европейских интересов, не с империалистической точки зрения (на это сейчас нет ни сил, ни желания), но в перспективе привлечения интереса политики и общества. Поэтому представляется необходимым развивать отношения между обществами, помогать, содействовать перемещениям ресурсов.

Европа без гегемонии одной нации и Африка без гегемонии колониальных держав движутся навстречу друг другу. Африка может поддержать и демографическое будущее Европы, потому что старый континент (именно по причине своего старения) начинает осознавать, что будущее его зависит от числа жителей. Африка для Европы, как Латинская Америка для Северной Америки?

Ничто не повторяется в истории, и никто не хочет устанавливать новую гегемонию; но, может быть, будущее — в развитии системы солидарности и взаимопомощи. Это может показаться неравным браком. Среднегодовой доход итальянца — примерно 20.000 долларов, африканца (из стран южнее Сахары) — около 500 долларов, а в среднем в мире- около 4.900 долларов. Но у Африки есть своя сила, ресурсы, молодость ее жителей, прогресс многих стран… А главное, Африка независима. Никто не может и не должен ставить под сомнение ее независимость, все убеждены, что африканцы должны сами строить свое будущее. Но нужно идти вперед вместе.

Еврафрика дает воодушевление нашим обществам, возможно, она и есть то широкое дыхание, в котором нуждаются наши страны для определения своей политики в мире. Поэтому надо настаивать на чувствах и культуре: без них неосуществимо партнерство африканцев и европейцев. Еврафрика имеет значение для Африки: она открывает к сотрудничеству и культурной общности, предлагает международную поддержку, развивает добрососедские отношения. Для Европы это больше чем экономический интерес.

Европа не может быть большой Швейцарией, защищающей свое благополучие и принимающей немного иммигрантов. Европа — не империя. Даже не бывшая великая империя, как Россия. Она не будет ни Соединенными Штатами, ни Китаем. Это нечто новое, оригинальный Союз, обращенный к другим частям мира. Но Европа без «миссии» ослабеет, замкнувшись на себе.

Еврафрика — еще не политика, но уже перспектива. Это та историческая, идеальная и политическая ткань, в которой нуждаются наши страны. Тогда они смогут избежать погони за недостижимой «чистотой», боясь заразиться проблемами мира, и не зачахнут в настоящем дне без перспектив будущего.

5. ИСЛАМ: ПРИЗРАК И РЕАЛЬНОСТЬ

Сражаться с врагом или понимать реальность

Сегодня ислам представляется основным препятствием для мирного сосуществования. Разве не всегда он был историческим противником Запада? Даже самых либерально настроенных людей приводят в замешательство иные обескураживающие проявления исламского мира. Откровенное зверство терактов «Аль-Каиды» и других террористических групп не дают уйти от проблемы ислама. Это не новый вопрос в истории, хотя он не возникал уже давно. Немногим более чем за двадцать пять лет ислам стал великой загадкой будущего. С ним надо считаться, а мы не знаем как. Уж конечно, не политическими и экономическими средствами, как с Китаем. Это не просто религия, потому что ислам — и это повторяют всегда и везде — религия, политика и цивилизация одновременно.

За четверть века, после всеобщего безразличия или чисто фольклорного интереса, ислам оказался в центре озабоченного внимания многих, экспертов и не экспертов, которые без устали о нем говорят. Социальные науки применяли догму секуляризации (чем больше современности, тем меньше религии) к исламскому миру, как и к любой другой религии. По мере продвижения прогресса в мусульманском мире произойдет то же, что и в западной Европе: упадок религии в общественной и частной жизни.

В 1979 году иранская революция и аятолла Хомейни привлекла всеобщее внимание к силе ислама. Некоторые левые круги на какое- то время увлеклись этой народной революцией, но затем поняли ее характер. Соединенные Штаты, союзники шаха Реза Пахлеви, иранского реформатора, сразу воспротивились режиму Хомейни. Силы были неравны. Нечто подобное происходило в конце XIX века в Судане в борьбе между британскими властями и восстанием Махди, проповедовавшего возврат к чистому исламу и отказ от всего неверного и «турецкого» (то есть египетского и развращенного). Махди мечтал возродить мусульманский мир, но его восстание было потоплено в крови. У Ирана при Хомейни иная история: широкая сеть распространения его идей, сила государства и поддержка народных масс сделали его полюсом притяжения, заразившим своим примером многих мусульман, далеко не только шиитов.

Проблемы ислама, некогда интересовавшие лишь специалистов, теперь воспринимаются как жизненно-важные и занимают первые полосы газет. Размышляя об исламе, я тоже, как и все, испытываю чувство бессилия. Вопрос этот слишком велик: более миллиарда человек, самые разные политические ситуации, такие колоссы как Пакистан и Индонезия, арабский мир… Какой ислам? Где? Какие мусульмане?

Нельзя ставить проблему ислама вообще, глобально. Если так делать, остается только замолчать. Или прибегать к Корану и другим источникам, чтобы найти в них подтверждение агрессивного или, напротив, мирного характера ислама. Но в основополагающих текстах религий есть таинственная сложность, ускользающая от упрощений и прыжков через века. Еще есть проблема экзегетики и способа приложения этих текстов к сегодняшнему дню. Нельзя объяснить современный ислам исходя из его основополагающих текстов. Американский политолог индийского происхождения Фарид Закария (Fareed Zakaria) утверждал: «Мало толку искать в Коране основы подлинной природы ислама».

Конечно, нужно помнить, что с самого начала мусульманская история была тесно связана с политической властью, это вписано в ее хромосомы. Христианство, напротив, родилось как гонимая религия меньшинства. Что, впрочем, не помешало полной христианизации власти и общества в некоторые исторические периоды.

Ислам велик, многообразен, противоречив, разнопланов; он включает в себя самые разные народы, культуры, языки, цивилизации, экономические системы. Ислам как глобальная проблема — упрощение, созданное нашей культур о й, точнее, нашим невежеством. Но это и успех радикализма, вершина которого — Бен Ладен. Жиль Кепель (Gilles Kepel) в своей книге «Джихад. Экспансия и закат исламизма», опубликованной до 11 сентября, пишет, что зрелищный терроризм саудовского террориста, благодаря рекламе в СМИ, делает его представителем уммы, всей мусульманской общины.

Теракт в Нью-Йорке освятил образ глобального ислама. В результате «Аль-Каида» превратилась в сеть, объединяющую различные ячейки во многих частях мира, они не всегда составляют единое целое, но едины в духе посланий шейха террора. «Аль-Каида» ведет умелую информационную игру посредством своих многочисленных посланий и стремится к лидерству в мусульманской общине, не имея территориальной базы и опираясь на разбросанных по всему миру последователей. Она претендует на то, чтобы представлять всю умму, противостоит Западу и выступает против местных мусульманских властей, начиная с Саудовской Аравии. Главная цель исламского радикализма — свержение «нечестивых» мусульманских правителей: это прежде всего внутриисламская, а не антизападная борьба. Но успехи ее оправдывают радикалов и террористов в мусульманских массах.

Если террористический ислам есть подлинный лик более миллиарда верующих или суть их религии, да, тогда положение действительно очень тяжелое. Безвыходное положение. И тревогу били многие. Некоторые, как Ориана Фаллачи (Oriana Fallaci), имели большой успех в СМИ. Они указали на опасность и выступили с идеей западной идентичности, радикально противоположной исламу. Ислам — смертельная угроза. Какие политические шаги из этого следуют? После 11 сентября Буш, исправляя свое первое выступление, постоянно заявлял, что Америка ведет войну не против ислама, а против терроризма и варварства. Однако идея столкновения цивилизаций между христианством (или Западом) и исламом жива.

Ричард Буйе (Richard Bulliet) в книге, название которой выражает ее основную мысль, «Исламо-христианская цивилизация», сделал попытку восстановить общность двух миров. Он анализирует элемент, переживающий серьезный кризис в мусульманском мире — традиционную религиозную власть улемов. Они были постепенно дискредитированы за последние два века, в ходе попыток модернизации, усиливших реформаторскую самодержавную власть.

Противники объясняли сопротивление улемов их традиционализмом, подобным европейскому клерикализму, против которого боролся прогрессивный антиклерикализм. На самом деле в истории ислама истолкование улемами шариата ограничивало тиранию правителя, вынужденного ему подчиняться.

В пустоте и дискредитации религиозного авторитета появились новые инстанции, требующие восстановления Закона, начиная с «Братьев мусульман» в двадцатые годы. Все это сильно отличается от европейской истории, где, по словам Бернарда Льюиса (Bernard Lewis), хорошее правление рассматривается в категориях свободы, а не справедливости, как в исламе. Осама Бен Ладен стремится представлять религиозное руководство глобального и единого исламского мира, в то время как собственно религиозные власти не пользуются большим доверием. Поэтому он ссылается на упразднение халифата в 1924 году.

Ставя перед собой вопросы об исламе как о едином «субъекте» (по сути, с единой антизападной стратегией), мы соглашаемся с представлениями об исламском мире, навязанными шейхом террора и самым крайним радикализмом. Однако, если быть честным, нельзя не признать, что образ противостояния христианства и ислама — давняя идея, которая, кажется, проходит через всю историю. Помню, как вскоре после 11 сентября один итальянский светский издатель в разговоре со мной о положении в мире, сказал, что почувствовал себя христианином. 11 сентября ознаменовало собой и новое открытие христианской идентичности. Многое говорилось о христианстве как идентичности. Однако я полагаю, что во многих есть беспокойство об отсутствии смысла в настоящем, а значит, поиск иных горизонтов. Это разговор не столько о политике и христианстве, сколько о вере.

Смягчение разговора о конфликте цивилизаций могло бы показаться уступчивостью или данью политкорректности. Говорят, что если нас не сломит терроризм, то это сделает мусульманская демографическая бомба.

В России недавно был опубликован роман «Мечеть Парижской Богоматери»; его автор, Елена Чудинова, описывает Париж 2047 года под властью ислама, где христиане загнаны в гетто. Российское общественное мнение весьма чувствительно к угрозе мусульманской демографической экспансии. Но американский историк религий Филипп Дженкинс (Philip Jenkins) в своем исследовании «Третья Церковь» утверждает, что ислам не обгонит христианство. Мир — не большой Ливан, где мусульманская демография неумолимо подтачивает христианские позиции.

По мнению Дженкинса, с демографической точки зрения христианский и исламский мир будут более или менее уравновешены. Важные страны останутся христианскими (Соединенные Штаты, Россия, Бразилия, Мексика); другие, демографически сильные страны, будут христианскими со значительными исламскими меньшинствами (Филиппины, Конго, Уганда, Германия); другие, такие как Нигерия, Эфиопия и Танзания, будут сохранять равновесие между мусульманами и христианами. Напротив, Пакистан, Бангладеш, Турция, Иран и другие будут мусульманскими, а в Индонезии, Египте и Судане будут христианские меньшинства. Дженкинс приходит к выводу: «Из двадцати пяти самых больших наций мира к середине XXI века двадцать будут в основном, если не полностью, христианскими или мусульманскими. Если предположить, что нынешний религиозный расклад сил сохранится до того времени, то должно быть исключительно точное равновесие между мусульманами и христианами». Девять больших стран будут мусульманскими, восемь христианскими, три разделенными.

Исламская демографическая бомба весьма относительна. Оливье Руа (Olivier Roy) тоже замечает, что не существует мусульманской демографии: самая населенная мусульманская страна Индонезия в 2000 году насчитывала 2,6 детей на одну женщину, а католические Филиппины доходили до 3,6. Христианство будущего — и это важно — будет принадлежать больше Югу мира (поэтому Дженкинс говорит о «третьей Церкви»). Оно будет очень харизматическим и неопротестантским, менее связанным с историческими Церквями. Это серьезный вопрос, но он не имеет отношения к исламу.

Ислам множественный и глобальный

После каждого теракта, каждого столкновения вновь начинают говорить о противопоставлении христианства/Запада и ислама как о глубоком архетипе истории, ее судьбе. На юге Италии еще помнят поговорку: «Ой, мамочка, турки!». Однако за последние два века (а может, и раньше, с Османского поражения у ворот Вены в конце XVII века) это противопоставление исчезло. Европейские страны оккупировали исламский мир.

Мусульмане пытались сохранить свою идентичность за стеной соблюдения предписаний ислама, как делало движение улемов во французском Алжире, защищавшее религию и арабский язык от ассимиляции. Впрочем, и в прошлом между христианами и мусульманами были не только конфликты.

Несколько лет назад, в книге «Средиземноморье. Христианство и ислам между сосуществованием и конфликтом», я пробовал показать некоторые истории жизни вместе (хотя и основанной на неравенстве) евреев, мусульман и христиан. Своим победоносным наступлением, а затем и с течением веков, ислам подточил позиции христианства на южном побережье Средиземного моря; но, утверждая свое превосходство как окончательного откровения, он позволял жить христианству и иудаизму как религиям Книги.

И все же уже несколько десятилетий мирное сосуществование верующих этих религий находится в глубоком кризисе. После второй мировой войны и образования государства Израиль почти все евреи (миллион человек) покинули арабский мир. Христиане в Турции почти исчезли после первой мировой войны и греко-турецкого кризиса. Арабские христиане эмигрируют. Есть христианские меньшинства в неарабских исламских странах: в Пакистане около 2 %, в Индонезии 10 %. Сильное снижение численности христианских меньшинств в арабском мире — серьезная проблема для этих стран, которые могут и не относиться с уважением к этим меньшинствам, но находят в них конкретное выражение ина- ковости и плюрализма. Присутствие на Ближнем Востоке арабских христиан (из которых вышли выдающиеся деятели арабского национализма) ставит под сомнение полную идентификацию арабского и исламского. Наличие меньшинств может играть важную роль в решениях и самоидентификации большинства.

Однако христианские меньшинства не слишком заботят западную политику. Это было заметно по отношению к христианам в Судане. Это видно и в Ираке, где новая конституция признает шариат источником права и ослабляет светский характер государства, оставляя христианское меньшинство (живущее в стране еще до исламского завоевания) в весьма неопределенном положении. С другой стороны, нужно сказать, что большинство христиан — так говорили мне халдейский патриарх Ирака Рафаил I Бидавид (Bidawid) и влиятельные сирийские епископы — всегда считали светский режим Баас (Партии арабского социалистического возрождения) гарантией против исламского радикализма как в Ираке, так и в Сирии. Иоанна Павла II беспокоило влияние войн в Персидском Заливе на положение христиан на Ближнем Востоке и на отношения между цивилизациями. Вековая политика защиты восточных христиан, проводимая христианскими державами, создала этим меньшинствам много проблем. Много говорят о мусульманских меньшинствах в Европе, но мало о христианских в исламском мире; а может быть, стоило бы задуматься об этом.

Нужно смотреть на мусульманский мир без упрощений. Кто его представляет? В исламе нет «пап» (за исключением частично шиитов); прозападные политические лидеры не представляют мусульманских масс. Как было уже сказано, бродит призрак столкновения между двумя мирами, и встает вопрос, а вдруг действительно большинство мусульман радикально и правительства нелегитимны. «Аль-Каида» представляет глобальный ислам и имеет влияние на мусульманские массы? Оливье Руа (Olivier Roy) писал: «Новизна в том, что при переходе на Запад произошел отрыв ислама как религии от конкретной культуры». Это важное замечание: глобальный ислам не связан с культурой мусульманских стран, где жизнь и вера глубоко пропитаны исламской традицией. Глобальный ислам утверждается в среде мусульманской иммиграции.

Поразительно, что в Лондоне в июле 2005 года некоторые из молодых террористов происходили из прекрасно интегрированных пакистанских семей. Эти молодые люди, вне зависимости от своего воспитания, увидели в радикализме путь к разрыву со своими семьями, не только с проклятым Западом (где они родились и выросли и детьми которого были). В Голландии, напротив, расследование истории убийцы Тео Ван Гога приводит нас в мир социальной отверженности, туда, где анархически-индивидуалистическая модель голландского общества потерпела серьезное поражение.

Ислам, к которому «возвращаются» эти молодые люди, — не религия их стран, связанная с историей и традициями, но ислам проповедников с Ближнего Востока, часто ваххабитского толка: это «чистый» ислам без истории. В этом смысле они не возвращаются, а обращаются к чему-то новому. Их обращение часто бывает плодом фрустрации, а также стремления подчеркнуть свою оригинальность в обществе, где они не чувствуют собственной значимости. Это выбор ислама, но с европейским привкусом. Делая свой выбор, они не ориентируются на общину эмигрантов из своей страны. Их ислам «чист» и глобален. Такой, как у ветеранов исламского интернационала (islamic belt, исламского пояса против Советского Союза) или у виртуальной уммы в Интернете.

Но глобальный ислам не представляет всей сложности мусульманского мира. Конечно, каждая его часть, хотя бы из-за силы масс- медиа, должна найти свое место перед лицом исламской глобализации. Более того, девяностые годы были для мусульман периодом переосмысления идентичности между первыми признаками фундаментализма и западной глобализацией. Мусульманский мир переживает период серьезного и глубокого беспокойства. Есть много самых разных поводов, культурных и религиозных ситуаций.

Глобальный и радикализированный ислам имеет свою стратегию нападения. Его первая цель — власти мусульманских стран: Саудовской Аравии, Египта (вспомним теракт, унесший жизнь президента Садата), нефтяные монархии, Тунис, Сирия и так далее. Вызов, брошенный Западу, показывает способность терроризма ярко и зрелищно вести мусульманский мир в конфронтации с ним.

Сопоставление с Западом уже более ста лет терзает исламскую мысль вопросом: почему мы, мусульмане, отстаем от Запада? Ответ фундаменталистов — возвращение к исламу (но какому?), который становится все более радикальным и в некоторых кругах переходит в терроризм. Начиная с «Братьев мусульман» Хасана Аль Банны (Hasan al Banna) или с пакистанского политика Абул Ала Мавдуди (Abul Ala Mawdudi) все больше утверждается тенденция считать ислам тоталитарной политической идеологией для возрождения мусульманского общества.

Идеи эти падают на почву неопределенности в исламском мире, недовольства Западом и Израилем. В сравнении часто отталкиваются от величия исламского прошлого. Бернард Льюис отмечает разочарование результатами действий реформаторов и революционеров: «стремление к благосостоянию через экономическое развитие привело к обнищанию и коррупции некоторых стран (…) Но хуже всего были результаты в политической области». В период «третьего мира» социализм и национализм потерпели поражение. После 1989 года от Восточной Европы до африканских стран, до ЮАР и Азии, мир открылся демократическому устройству (хотя и несовершенному и с большими натяжками); но арабский мир почти полностью остался в руках диктаторов. С экономической точки зрения сопоставление с азиатским развитием унижает еще больше.

Бездна, отделяющая от Запада, расширилась. Арабский национализм, под руководством Насера, например, видел в западном империализме врага и козла отпущения. До пятидесятых годов Соединенные Штаты были популярны в Египте, в отличие от Франции и Великобритании, считавшихся империалистическими державами (вспомним Суэцкий кризис 1956 года). Затем антиамериканизм стал расти. Он шел от нацистской пропаганды и немецкой культуры тридцатых годов, распространенной в арабском мире; и укрепился во время холодной войны, посредством марксистской и советской пропаганды, идеологии стран третьего мира и наконец, с мировой гегемонией Соединенных Штатов. Саид Кутб (Sayyid Qutb), идеолог «Братьев-мусульман», приговоренный Насером к смерти в 1966 году, долго жил в Соединенных Штатах и пришел к крайне критическому взгляду на материализм и религиозность американцев (несмотря на большое число церквей). Льюис делает вывод: «Безнравственность и распущенность Америки, а следовательно, и угроза, которую она представляет собой для ислама и мусульманских народов, стали предметами веры в фундаменталистских кругах».

А еще есть антисемитизм, но не традиционный для ислама. Он стал подпиткой пропагандистской кампании против Израиля и конспиративным видением мира. «Протоколы сионских мудрецов» были переведены арабскими христианами и стали распространяться по мусульманскому миру. Борьба с Израилем сделала все остальное. Лишь последние несколько лет на международных встречах удается объединить мусульманских (хотя и не всех) и иудейских религиозных деятелей.

Антизападничество, антисемитизм, идея тайного заговора против ислама, политическая неудовлетворенность и экономический крах образовали такую горючую смесь, которой объясняются трудности мусульманского мира, возлагающего в конечном итоге ответственность за свои проблемы на Запад. Пропасть, вырытая западными политиками и антизападным национализмом, расширилась.

В семидесятые — девяностые годы потерпел поражение арабский национализм, но в Иране пришел к власти Хомейни. Фундаменталистские идеи стали важной составляющей «исламского 68 года» (простите мне это сравнение), способного поднять на восстание против политических властей. Идеи эти распространяются, в частности, саудовской пропагандой при поддержке нефтедолларов, особенно с эпохи нефтяного кризиса. Остается размышлять о мудрости недальновидной религиозной политики Саудовской давы, то есть миссии, распространившей ваххабитский радикализм во многие уголки исламского мира. Выросшая в этой школе молодежь, оторванная от традиционной культуры отцов, протестует против исламских лидеров своих стран и против самих Саудовских властей. Каковы последствия Саудовских религиозных инвестиций среди палестинцев, в Африке, в Пакистане, во многих местах уммы? А ведь в то же время Саудовская Аравия уже шестьдесят лет является союзницей Соединенных Штатов.

«Ни Запад, ни Восток — только ислам»

Сложная смесь радикальных идей и чувств изменила некоторые аспекты языка и деятельности активистов марксизма и идеологии «третьего мира». Символично обращение в ислам международного террориста Карлоса, совершившееся в Судане при Хасане Тура- би (Hassan Tourabi) (который затем выдал его Франции). В Ливане имам Мусса Садр (Moussa Sadr), исчезнувший при таинственных обстоятельствах в 1978 году, политизировал шиитское меньшинство и превратил его в вооруженное движение, выдвигающее социальные требования. Среди шиитов важную роль играет иранский интеллектуал Али Шариати, который учился в Париже, в контакте с марксизмом и исламоведением, а умер в 1977 году до победы революции Хомейни. Шариати ввел в политический ислам революционные категории, создав таким образом синтез марксистской мысли и исламского взгляда. Он перевел с французского революционную библию третьего мира — «Проклятые земли» Фанона. Хотя и в противоположность шиитскому клерикализму, он разработал исламскую теологию освобождения. Именно Иран, где более, чем вообще в суннитском мире, распространена западная политическая и философская мысль, создал синтез ислама и марксизма, революционной мысли и религиозного радикализма. Для Хомейни мир делится на угнетенных и угнетателей. Его позиция в холодной войне — «ни Восток, ни Запад, только ислам».

Радикальные течения распространились в исламе. Их содержание и воинствующий язык овладели сердцами и умами определенных слоев молодежи. Мир радикалов молод, урбанизирован и имеет мало перспектив для будущего. Он находит опору не в национализме, как предшествующее поколение, а в простоте исламистских формул, которые кажутся вечными: «Ислам — ответ на все». В начале девяностых годов в арабском, иранском, вообще исламском мире, растет процент молодежи. Было отмечено, что Франция перед Революцией, Соединенные Штаты перед 1968 годом и Иран перед революцией переживали заметный демографический рост.

В этом смысле можно говорить об исламском шестьдесят восьмом годе как о движении транснационального характера, одновременном и многообразном. Движение это вобрало в себя неудовлетворенность и надежды многих и дало язык для выражения идей, альтернативных политическому и социальному статусу кво. Оно отличается вечностью религии и современностью утопии и используемых средств (сначала видеокассеты, затем Интернет и разнообразные технологии).

Как противостоять этому течению сегодня — серьезная проблема. Борьба против терроризма — дело важное и неотложное. Не все фундаменталисты — террористы, хотя и находятся среди них те, кто поддерживает теракты камикадзе в Израиле (такие, как проповедник Аль-Джазиры, Карадави, хотя он и критикует теракты на Западе). Не всё — терроризм, хотя исламизм и становится прекрасной почвой для этих явлений. Не стоит делать легких уподоблений, но признать связи все же необходимо. Однако нет двух исламов, радикального и умеренного (о котором много говорят на Западе). Определение умеренного ислама (если не понимать под ним либеральных мусульман: это важный слой, но их все же меньшинство) мало соответствует реальности и в сущности слабо перед более «религиозными» требованиями радикалов.

Есть много исламов и много мусульманских стран с разной историей и разным современным положением. Недостаточно устраивать террористические зрелища, чтобы сделаться представителями всего ислама. В реальности есть сила сопротивления радикализму. Поэтому Жиль Кепель (Gilles Kepel) в 2000 году говорил о кризисе фундаментализма. После 11 сентября тот же автор сфокусировал положение в мусульманском мире вокруг идеи фитны, беспорядка и анархии, в мире, чувствующем угрозу внешней агрессии. Есть распространенное ощущение, что «мусульманскую землю» топчут неверные. Десятилетиями мусульмане переживают палестинский вопрос как свой. Подумаем также о Боснии, о Кашмире, на который претендуют пакистанцы, о Чечне (где вновь началась древняя борьба мусульман против России)… Свою роль играет и война в Ираке и присутствие западных войск в стране. Терроризм включен в эти рамки борьбы против Запада и мусульман-предателей. Не война в Ираке создала терроризм. Но теперь Ирак представляется избранной землей единения исламистов и националистов.

Ислам чувствует, что на него нападают, и отвечает борьбой единым фронтом: это упрощение с легкостью гуляет по СМИ, но оно ложное. Ислам не един: их много, как много мусульманских стран. Есть сила сопротивления разных ситуаций, национальных интересов и культур. Терроризм может создать серьезные трудности для мусульманских правительств, но не может вобрать их в себя и поставить на свои позиции.

Прежде всего, необходимо различать (и может быть, это не всегда ясно и сейчас в моем изложении) ислам «большого» Ближнего Востока (включая Северную Африку и Иран) и остальную часть мусульманского мира: «Главная проблема, — считает Фарид Закария (Fareed Zakaria), — не в мусульманском мире, а в Ближнем Востоке». И добавляет: «ни одна из двадцати двух стран-членов Лиги Арабских государств не является выборной демократией, в то время как во всем мире шестьдесят три демократических государства из ста». Закария справедливо говорит о «политическом поражении» и об укорененности авторитарных культур. Совсем разные истории у Индонезии (недавно ставшей демократической), Пакистана (для которого ислам — главный смысл существования) или у 140 миллионов индийских мусульман.

Открыть многообразие мусульманского мира

Нужно открыть многообразие мусульманского мира и самим мусульманам. Средства информации, телеканалы (подумаем об успехе Аль-Джазиры и ее транснациональном влиянии), Интернет играют положительную роль в арабском мире. Ренцо Гуоло (Renzo Guolo) замечает: «Возможность выражать свое мнение без риска попасть под всегда занесенную над головой секиру власти, так же как и возможность обсуждать мнения, отличные от официальных, стала достижением, от которого нет пути назад». В мусульманском мире утвердилось более сложное и разнообразное общественное мнение, хотя оно и кажется нам недостаточно либеральным, слишком близким к фундаменталистам и внутриисламским.

Фундаменталистский ислам хочет сделать однородным арабский (и остальной исламский) мир, почти по националистическому образцу. Но национализм чаще всего действовал в границах одной страны. Националистический панарабизм потерпел поражение. Сможет ли радикальный ислам построить мусульманскую нацию?

Многообразие существует, и оно сильно. Для выражения его необходима свобода. Однако вместо этого происходит политическое и культурное обнищание. В Египте, культурном сердце арабского мира, публикуется 375 книг в год по сравнению с четырьмя тысячами в Израиле. Известный тунисский интеллектуал Мохаммед Талби (Mohammed Talbi), мусульманский ученый и человек европейской культуры, тонко отметил, что обнищание арабов (и их отсталость по сравнению с Израилем) зависит от недостатка свободы. Поэтому некоторые и ударяются в насилие: «Когда ломаются перья, остаются лишь ножи. Остается мало выбора: молчание, тюрьма или в леса. Во всех этих случаях в жертву приносится мысль».

Недостаточно распространять демократические методы, нужно развивать свободу, обмен мнениями, вкус и уважение к различиям, умение разрешать конфликты политическими средствами, а не насилием. Весь арабский мир пострадал от упадка Ливана из- за гражданской войны и сирийской оккупации: он был источником плюралистического восприятия и дискуссий в культурной жизни. Христианские меньшинства вносят элемент свободы в мусульманский мир. Этнические меньшинства в арабском мире важны: это видно по курдам (светским) в Ираке или по кабилам в Алжире и Марокко. Выявление многообразия в арабском (и мусульманском) мире наносит поражение террористическому и тоталитарному джихадизму. В этом была великая интуиция Иоанна Павла II по отношению к коммунистическому миру (столь отличному от ислама): укреплять нации, поскольку они подавлялись, свободу и многообразие.

Ислам и демократия

И здесь встает давний вопрос о совместимости ислама и демократии. Вопрос этот ставился уже не раз, и есть тенденция искать на него ответ несколько «по-фундаменталистски», сосредоточив внимание на источниках ислама. Хантингтон, кажется, считает, что они не совместимы. Это не философская проблема, но вопрос, по какой дороге идти. Демократия — конкретная история. Исламская цельность (то есть слабое различение индивидуума и сообщества и недостаточное уважение к многообразию) — не непреодолимая культурная преграда. Многие ученые полагаются на влияние европейской демократии на ислам. С другой стороны, диктатуры в исламском мире привели к крайне негативным последствиям: распространение авторитаризма оказало влияние и на мышление и привело к развитию оппозиции под руководством фундаменталистов. Прогрессистский миф об оппозиции власти со стороны гражданского общества в конечном итоге привел к возвышению радикального ислама, очень активного в создании социальных сетей и протесте против имеющегося положения. Оставление у власти диктаторских или полудиктаторских режимов приводит лишь ко все большему росту фундаменталистской оппозиции. Несомненно, гарантий на будущее никто дать не может, но какие альтернативы у риска демократии?

В Турции фундаментализм интегрировался в демократическую жизнь в АКП Эрдогана (Партии справедливости и развития, наследнице исламской партии Рефах, распущенной военными в 1997 году), несмотря на скептические опасения о возможном использовании ими демократических методов в своих целях. Сильная военная власть выступает в качестве противовеса фундаменталистскому правительству в светской Турции. Кувейт, Марокко и Иордания благодаря роли монархии (а в некоторых случаях и ее религиозному освящению) позволили фундаменталистским течениям включиться в политическую жизнь. В 1994–1995 годах, во время алжирского кризиса, на фоне роста терроризма и повстанческих движений, после прекращения избирательного процесса, в котором в 1992 г. победили фундаменталисты из ИФС (Исламского фронта спасения), в Риме, при гостеприимстве Общины святого Эгидия, светские партии, социалисты, националисты и ИФС разработали «платформу» для перехода к демократии. Правительство и военные отвергли ее. Некоторые сочли ее рукой помощи, протянутой врагам свободы.

Идея заключалась в том, чтобы ввести фундаменталистов в ряд других политических сил и избежать драмы гражданской войны. Военная власть могла бы выступать в качестве противовеса. В «Римской Платформе», подписанной целым спектром политических сил, не говорилось о шариате как об источнике права и торжественно отвергалось насилие как средство завоевания власти или ее сохранения. Ко многому из «Платформы» вернулся президент Бутефлика в переговорах с вооруженными исламистами ИФС. Война в Алжире унесла жизни 100.000 человек и нанесла обществу глубокие травмы; единство алжирского народа нуждается в восстановлении после насилия террористов, а также действий органов безопасности.

Впрочем, ведь демократические системы не только утверждают волю большинства, но и могут давать гарантии меньшинствам. В ЮАР есть гарантии для белого меньшинства, зулу и других, позволившие совершить безболезненный переход от режима апартеида; большинство не имеет абсолютной власти.

Демократические страны развиваются на основе противовесов. Типичный пример — роль военных в Турции. В Албании, где образовалась своего рода «двухпартийная система» взаимной ненависти социалистов и демократов (с превышением власти победителей над побежденными в 1997 году), Община святого Эгидия предложила предвыборное соглашение о гарантиях, действующее до сих пор. Соглашения, на которых держится примирение в Бурунди, предоставляют гарантии меньшинству тутси, и даже контроль над сенатом. Ливанский ученый Гасан Саламе (Ghassan Sala- тё) выразил потребность в противовесах, предложив заключать «предвыборные соглашения между властью и различными элементами оппозиции, включая исламистов». И добавил: «Само собой разумеется, что эти соглашения по постепенному переходу к представительской демократии возможны, только если исламисты обязуются, придя к власти, считать свои решения обратимыми и политику оспариваемой на законных основаниях». Предвыборные соглашения могут выступать важными гарантиями, смягчающими произвол большинства в демократическом обществе.

Нет альтернативы свободе, хотя нелиберальные меньшинства и смогут воспользоваться ею. Это давняя проблема демократии. В Италии после второй мировой войны стоял вопрос, не использует ли коммунистическая партия свою свободу для разрушения демократии. Если коммунисты победят, не кончится ли свобода? Коммунистическая партия обладала огромной силой в стране. Де Гаспери (De Gasperi) и Пий XII, несмотря на давление в обратную сторону, приняли вызов демократии, сознавая, что твердых гарантий будущего не существует. Если бы сегодня демократическим путем победили фундаменталисты, каким было бы будущее демократии?

Этот вопрос и стоял в Алжире, когда в 1992 году был прерван избирательный процесс. Помню, что политический деятель международного уровня, тогдашний генеральный секретарь ООН Бутрос Бутрос Гали поддержал это решение. Теперь на выборах в Палестинских территориях победили фундаменталисты ХАМАСа; Израиль и все международное сообщество стоят перед необходимостью принятия серьезных решений. Но и сам ХАМАС, если захочет управлять страной, не должен ли будет изменяться в сторону политического реализма? С другой стороны, на выборах в Иране (возможно, не без влияния ограничений политической системы) дважды побеждал жесткий кандидат хомейнистской направленности Ахмадинежад (Ahmadi-Nejad), который возвращается к ядер- ной программе и стремится сделать свою страну державой, подобной Индии или Китаю. Впрочем, править без согласия народа в нашем мире становится все труднее. Опыт Соединенных Штатов по созданию аванпостов Запада без народной поддержки, привел в Латинской Америке, например, к катастрофическим результатам.

Демократия — это всегда риск выбора

Некоторые считают, что невозможно обращать слишком много внимания на различия в мусульманском мире, с ним нужно бороться как с новым нацизмом. Однако это не недавнее политическое движение, но политико-религиозные течения и мир древней религии. Проблема не в том, вести переговоры или нет, а в том, чтобы выявить все глубокие различия, присущие этому миру: между арабами и не арабами, различия, созревшие в свободном обмене мнениями, религиозные и этнические, различия внутри самого фундаменталистского мира, различия, заложенные в государственных интересах и истории разных мусульманских стран. Не может быть абсолютных гарантий демократизации, это всегда риск. Она рождается из многих политических, культурных и экономических элементов, и Запад может содействовать ее развитию.

История и география побуждают нас жить рядом с мусульманами, прежде чем с исламом. Поэтому отношения Запада и ислама лежат в сложности встречи (а может, и столкновения), а не в глобальной конфронтации, к которой подталкивает нас логика «АльКаида», подыгрывающая нашей любви к упрощениям. Лобовое столкновение между двумя мирами соответствует давним архетипам, оно и сегодня с легкостью и удобством затаскано по масс-медиа. Понимание сложности — не только путь мира, но и строгого и конкретного сопоставления. Мы слишком любим упрощения, даже когда они леденят душу. Может быть, нужно, напротив, привыкнуть к сложности, особенно в мусульманском мире. Он не таков, каким его представляет Бен Ладен: мир джихада, а все остальное — лишь горстка нечестивых тиранов.

Бен Ладен заявил в одном из своих посланий Западу: «Они хотят диалога, а мы — смерти». В исламских террористах поражает не только зло, которое они приносят, но и культ смерти и для самих себя. Мученик-самоубийца, современная версия шахида, мусульманского мученика, впервые появился в 1972 году, когда в аэропорту Тель-Авива совершили теракт три японца (принадлежащие к Красной Армии, террористической фракции, связанной с марксистским Фронтом Освобождения Палестины). Их пример быстро распространился среди ливанских последователей Хезболла, и затем на остальной части Ближнего Востока. В войне между Ираном и Ираком шахиды были иранцами, жертвовавшими собой в борьбе: с 1980 по 1988 гг. погибло 200.000 иранцев, 45 % которых было от 16 до 20 лет. Мученики-самоубийцы, терроризм, проповедь ненависти… Это тоже ислам. Но не только.

Талби (Talbi), прекрасный знаток подлинного ислама, говорит о «духовной ампутации человека» путем секуляризации ислама: «это уже не личный выбор веры, но глобальная принадлежность к этнической группе». Секуляризация делает мир ислама однородным, как нацию. Ислам Талби — тоже ислам, с великой традицией и множеством последователей. Индонезиец Абдурахман Вахид (Abdurrahman Wahid), бывший лидер Нахдатул Улама (Nahdlatul Ula- ma), крупнейшего мусульманского объединения Индонезии, насчитывающего более 35 миллионов членов, президент своей страны с 1999 по 2001 год, считает, что идея исламского государства свойственна Ближнему Востоку, а азиатские мусульмане стремятся к иджтихаду, открытости к новым интерпретациям изменяющихся условий. И это тоже ислам, как и Абу Бакар Башир (Abou Bakar Bashir), сторонник исламского государства, осужденный индонезийским правосудием в 2003 году. Будущее Индонезии (87 % мусульман из 210-миллионного населения) небезразлично для ислама. В Азии очень сложным представляется положение в Бангладеш, где агрессивное присутствие фундаменталистов, проявившееся в августе 2005 года со взрывом, почти одновременным, 450 бомб, проникает и в некоторые политические партии, хотя ему и противостоят значительные демократические силы.

Малиец Анвар Ибрахим (Anvar Ibrahim) говорит о ценности convivencia (жизни вместе) разных культур и наций. Есть много исламов. Жить с ними, общаться на границах своего мира или в повседневной жизни не всегда легко и требует много усилий. Это не «мягкое» наступление потребительской глобализации, но нашествие другого, чужого, порой угрожающее.

Терроризм может победить? Не думаю. Не только благодаря силе Соединенных Штатов, Европы, их корней, других полюсов мирового сообщества (которые опасаются его, как Китай), но и из- за сложности и противоречивости самого мусульманского мира. Терроризм может принести нам страдания, но победить не может. С другой стороны, нельзя поддаваться упрощенному представлению о мусульманине и вообще о другом. Не хочется уступать этому ужасному упрощению, не только из вполне понятной боязни, но и из понимания реальности.

«Диалог» — не благообразный пережиток пост-соборного католичества (может, еще и с чувством вины за Крестовые походы). Это не бесстыдные переговоры со всеми, лишь бы оставили в покое в своем благополучии. Это способность смотреть в лицо другому, пробовать завязывать больше отношений, создавать целую сеть их, улавливать чужие интересы и ориентиры. А остальное, то есть наше будущее — риск истории, от которого мы никак не застрахованы.

6. ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЖИЗНИ ВМЕСТЕ

Мир, трудный для понимания

На этих страницах я рассмотрел некоторые аспекты нашего времени. За их пределами остаются многие другие. Перед столь сложным миром все мы немного некомпетентны. А ведь мы много сегодня знаем о нашем мире: при желании, почти все, у нас есть доступ к куче информации. Масс медиа сообщают нам много, слишком много новостей, чтобы мы могли их переварить. Телевидение показывает нам кризисы всех видов на всех широтах. Мы все узнаем в кратчайшие сроки. Но нам не хватает способности усвоить всю эту информацию. Иногда нами овладевает чувство бессилия перед лицом далеких и мало понятных ситуаций. Так было, например, во время конфликта в Руанде между хуту и тутси: было ясно, что происходит нечто ужасное, но разобраться в этом было нелегко. У нас вообще не хватает категорий для объяснения такого рода явлений.

Но все же нельзя просто смотреть и знать и даже не пытаться хоть как-то интерпретировать происходящее, хотя бы для обсуждения с теми, кто рядом. Нам необходимо находить какие-нибудь ответы на происходящие события. Мы все как бы стоим на террасе мира, по крайней мере на виртуальной террасе информации, делающей далекое близким. И те, кто еще несколько лет назад следил за событиями, ясно зная, на чьей стороне добро и справедливость, теперь растерялись. Сложность сегодняшнего мира пугает и дезориентирует. Говорить на международные темы нелегко; уж лучше обсудить внутреннюю политику, особенно политических деятелей. Однако мы осознаем, что все мы взаимосвязаны, что кризисы передаются на расстоянии, что угрозы достигают нас даже издалека. В общем, сегодня было бы нужно больше, чем вчера, говорить на международные темы. Все, повторяю, очень сложно. Поэтому таким успехом пользуются те, кто все страшно упрощает и продает легкие решения для малопонятного мира.

Типичное для глобализированной информации заблуждение — ставить все более общие вопросы и ждать в то же время все более глобальных ответов. Самые невероятные, часто совершенно недоказуемые и все крайне упрощающие ответы в СМИ выглядят исключительно ярко и эффектно. Взгляд на настоящее, если он хочет быть реалистическим, а не эмоциональным, не может уйти от сложности сценариев современного мира. Тоталитарные системы были бегством от сложности. Идеологические схемы, казалось, давали надежную интерпретацию настоящего и с уверенностью указывали «научный» путь к будущему. Но из этого ничего не вышло. И после 1989 года неолиберализм с научной убежденностью утверждал, что рынок сможет то, чего не смогли великие империи, идеологии и религии — объединить людей в глобальное сообщество. Сегодня все мы несколько сомневаемся в подобных утверждениях.

Нет простых ответов на вопрос, как сегодня жить вместе, на международном уровне и в своем кругу. Не удовлетворяют горькие ответы с привкусом реализма тех, кто утверждает, что жить вместе невозможно. У них стоило бы спросить, что же тогда прикажете делать. Нельзя же жить изолированно в современном мире, где все передается и сообщается. Или надо задуматься, какие и сколько войн нужно тогда вести. Из подлинного размышления о сложности реального мира исходит, может быть, больше решений, чем из насильственно упрощенных общих вопросов и ответов.

Не удовлетворяют и сладкие ответы спокойного космополитизма, питаемые верой в то, что в конечном итоге утвердятся ценности прогресса и демократии. Космополитизм не судьба; жизнь и реакции разных народов отличаются друг от друга. Не работают и ответы, которые свою идентичность и историю расширяют до целого мира, уподобляя его себе и своей жизни, будто бы это и есть универсальные рецепты. Глобализированный мир состоит из устойчивых различий. Чтобы жить с другими, нужно понять, кто они, а не только говорить, кто мы, и предлагать другим свои модели. Однако, несмотря на культурные различия, есть и общие потребности и ценности на всех широтах; по крайней мере, об этом говорит мой личный опыт.

Терпение, питаемое интересом и надеждой, помогает исследовать человеческую историю во всей ее сложности. Чтобы размышлять о жизни, нужно иметь терпение смотреть на нее конкретно. Прежде всего, как писал Томмазо Падоа-Скьоппа (Tommaso Padoa- Schioppa), чтобы понять, каждому нужно «посвящать больше времени и внимания потрясающим событиям, происходящим у нас на глазах». Вместо этого люди спешат и полагаются на какие-нибудь упрощенные или громкие формулы. В наши дни особенно необходим вкус к познанию. Размышлять о реальности — значит учиться различать. Да, различать крайне важно, чтобы не создавать чудовищ или призраков в лаборатории нашей мысли, собирая в одну категорию самые разные явления и выражения.

История предельно важна для понимания, потому что нации и идентичности длятся во времени, хотя и меняют внешний вид. Карл Мейер (Karl Meyer) писал: «История — не программа, но рассказ, который может предостеречь. Она содержит кучу предостережений для тех, кто считает, что может поторопить время или что у его страны есть специальный мандат провидения, или что от союзов одни неприятности…». История не предлагает уроков жизни или легких пророчеств, но помогает уловить глубину себя и другого. Бывают всякие стечения обстоятельств, но есть установки и перспективы у разных субъектов истории, которые не меняются со временем. Геополитическая и историческая культура становится необходимыми на всех уровнях, как английский язык для путешествий: это азбука для различения и прочтения реальности.

Каждый читает настоящее со своей точки зрения, но все мы призваны прилагать усилия разума для поиска возможных ответов на вопросы, как жить вместе. Для этого надо смотреть в лицо другому и понимать его, а не глядеть только на себя и свою группу. Вместо поверхностных решений нужна новая разумная мысль о будущем, где перекрещивались бы великие вопросы о человеке и антропологические проблемы. Это мне представляется задачей европейской культуры — смелость терпеливого понимания, которое может опираться на накопленные десятилетиями ресурсы и сведения. Лондон и Париж перестали быть столицами империй, но в них живут люди со всего света, они связаны с самыми разными частями планеты, в них сосредоточены огромные культурные богатства. В общем, они являются выражением европейской культуры, способной на терпеливое понимание мира без неоколониальных устремлений или претензий на гегемонию. Это возможно не только для Лондона и Парижа, но и для многих других европейских городов, для всего европейского общества.

Культура общих интересов

Европейская политика не может стать комедией, лишенной перспектив. Европейцы нуждаются в политической мысли. Нужны европейские лидеры международного масштаба. Европейцем мирового уровня был такой религиозный деятель ХХ века, как Иоанн Павел II. Он явил дерзновение терпеливого понимания реальности и непредвзятой встречи с ней. Как человек Церкви, он имел свое видение мира и ярко свидетельствовал о своей вере. Вера подвигла его на встречу со многими разными аспектами мира. Иоанн Павел II верил, что нации являются самостоятельными субъектами истории. Он отказывался воспринимать Восточную Европу глобально, только как воплощение коммунизма, и искал в ней сообщества людей, которые ободрял, несмотря на давление Советского Союза. Поездки стали для Войтылы необходимым средством встречи.

Нужно понять папу в общем контексте истории, принадлежащей всем, неверующим и верующим, христианам и нехристианам. Через биографию великого европейца Иоанна Павла II мы лучше видим историю нашего времени. Возглавляя своеобразный интернационал — католицизм, он уловил ценность идентичности. В Польше его стратегия состояла в поддержке униженного общества, находившего свое выражение в «Солидарности». Образцом для него был мирный переход к демократии стран Восточной Европы (за исключением Румынии), переход к демократии в пиночетовской Чили, как и мирный выход Филиппин из диктатуры Маркоса под народным давлением. Этот папа верил в ненасильственную силу идей и всегда критически относился к использованию войны, исходя из горького опыта второй мировой.

В 1986 году, в атмосфере холодной войны, когда в культуре еще во многом господствовала идея незначительности религий, Иоанн Павел II созвал в Ассизи лидеров мировых религий, чтобы сказать: мы никогда больше не будем воевать друг против друга. После 11 сентября, в 2002 году, он вновь созвал подобную встречу в Ассизи, как ответ на терроризм и столкновение цивилизаций и религий. В Ассизи католики с Иоанном Павлом II во главе не отказались от своей веры, утопив ее в этакой религиозной ООН, но ответственно заявили, что хотят жить в мире с другими религиями. Это союз уважения и мира, укорененный в вере. Нет универсальной религии для всех или универсальной сути религий. Дух Ассизи — жизнь вместе, вдохновленная верой.

Ценность религиозной и национальной идентичности вписывалась у папы в рамки сообществ и интересов, выходящих за пределы одной страны. Не раз он выступал об этом в ООН. Но, возможно, самой глубокой его интуицией было единство Европы, с Востока до Запада, о котором он говорил в те времена, когда никто и представить себе не мог, что Берлинская стена может рухнуть. Для Иоанна Павла II «глубинная география» (по выражению Джорджо Ла Пира, Giorgio La Pira) соединяет то, что на поверхности кажется разделенным. Впрочем, изучение истории долгих периодов, в отрыве от историографии, целиком сосредоточенной на событиях, показывает глубокие структуры, вбирающие и соединяющие различные реальности. Даже противоречия порой скрывают развивающиеся в глубине связи. Фернан Бродель (Fernand Braudel) мог говорить о Средиземноморье как о единой системе, даже о регионах и временах, полных конфликтов.

Организация Объединенных Наций — всеобъемлющее учреждение, или оно по-своему представляет объединительные процессы истории? В общем, что это, своего рода система-мир? Иногда о ней говорят как-то привычно и обыденно. Но нельзя бросать на произвол судьбы уникальную организацию, несмотря на обилие проблем, в том числе на отсутствие доверия к ее деятельности. ООН, несмотря на нынешнюю дискредитацию, представляет идею возможного мирового порядка. За одно десятилетие, с 1990 до 2002 года, она организовала миротворческих операций и акций превентивной дипломатии соответственно в четыре и шесть раз больше, чем за предшествующие сорок лет своей истории. ООН выражает идею существования глобального общественного блага, которому угрожает глобальное потепление, загрязнение окружающей среды или атомное оружие. Всем известна сложная история подписания Киотских протоколов (особенно отказ Соединенных Штатов, которые считают, что они не соответствуют американским национальным интересам). Необходимо развивать сознание глобального общественного блага. Ураган «Катрина», обрушившийся на Луизиану с необычной разрушительной силой, не только побуждает к новому размышлению о нашем отношении к окружающей среде, но и говорит о том, что государствам — даже таким, как США! — трудно в одиночку справляться с природными катаклизмами. Те, кто прожил уже не одно десятилетие, видят, что климат и окружающая среда изменяются и ставят новые проблемы. Но государства в одиночку не справляются с ними и не могут представлять глобальные общие интересы. Уже в 1996 году Нино Андреатта (Nino Andreatta) утверждал: «Чтобы сберечь это важнейшее общественное благо (окружающую среду), с которым связано само выживание будущих поколений, надо, чтобы ООН разработала критерии по равному распределению затрат и прибыли от содержания природных ресурсов».

Атомное оружие тоже представляет собой угрозу для глобального общественного блага. Европа на себе испытала в Чернобыльской катастрофе, что границы государств не защищают от этой угрозы. В логике холодной войны ядерное оружие использовалось в качестве средства, хотя и опасного, для достижения равновесия сил. Режим нераспространения ядерного оружия, установленный в семидесятые годы и включенный в международные договоры девяностых, ограничивал развитие ядерного оружия. После 1989 года мечтали о мире без атомного оружия. Но положение, напротив, ухудшилось, потому что в ядерный клуб — более или менее обманным путем — вошли новые государства. Сегодня меньше говорят об атомной угрозе, чем во времена холодной войны. Однако идет разработка нового ядерного оружия не со сдерживающей целью, но для использования на поле боя. Это оружие «четвертого поколения», как пишет Анджело Баракка (Angelo Baracca), которое обходит договоры о нераспространении и представляет реальную угрозу: «Так открылась совершенно новая стадия распространения ядерного оружия…».

Через шестьдесят лет после Хиросимы, ядерного взрыва, сразу унесшего жизни 140.000 человек и еще 77.000 впоследствии, помимо пяти традиционных ядерных держав (у США 6.390 бомб, у России 3.242, у Китая, Франции и Великобритании в арсеналах от 100 до 200 бомб) есть еще сорок стран, которые могут производить атомное оружие, такие как Египет и Южная Корея. История испытаний этого оружия — это история смерти: из советских военных, участвовавших в этих операциях, умерло около 30.000 (в живых остается лишь около сотни). Северная Корея, возможно, уже обладает ядерным оружием. Есть оно и у Израиля (200 бомб), Индии (150) и Пакистана (175). Кроме того, многие имеют доступ к так называемой «грязной» атомной энергии. Ядерная угроза сильно выросла с 1968 года, когда 180 стран подписали Договор о нераспространении. В нашем мире, где миллионы человек обрели более глубокое самосознание и стали хозяевами своей судьбы, горстка людей может начать человекоубийственные конфликты.

Столь широкое распространение атомного оружие показывает, как необходимо научиться жить вместе странам, которые могут разрушить друг друга. В сущности, Израиль под руководством Шарона, несмотря на свою военную (и атомную) мощь, решил вывести еврейские поселения из Газы, потому что понял, что нужно искать способы жить вместе с палестинцами, и альтернативы этому нет. Во всем мире остается риск терроризма и риск прихода к власти политиков-террористов. Но атомное оружие обязывает к ответственному многополярному миру и побуждает искать взаимопонимание между странами, которые могли бы разрушить друг друга. В этом смысле государства и общественное мнение различных стран должны вновь научиться признавать авторитет ООН.

Революция в мышлении

Нужно развивать культуру, которая от национальной группы шла бы к более широкому горизонту. Без общей, разделяемой всеми, культуры мало что можно сделать в нашем мире, а главное — риск слишком высок. Естественно, культур много, но когда я говорю об «общей культуре», я имею в виду ответственное сознание необходимости жить вместе и разделять общие интересы, независимо от различий. Подобные убеждения не укоренились еще во всех правящих классах. Для построения общей культуры нужно исходить из людей нашего времени. Необходимо ясно осознать, что мы стоим перед необыкновенным явлением: никогда в истории мира не было столь высокого уровня грамотности, как в наши дни, а значит, люди не могли так интенсивно сообщать и принимать новые идеи и культуру. Сегодня без них и без их участия ничего сделать нельзя. Это не банальность, но констатация факта, проявляющегося во многих кризисных ситуациях.

Нужно уметь говорить с людьми нашего времени, привлекать и мотивировать их. Даже перед лицом великих, с экономической, политической (или даже атомной) точки зрения, держав, люди сегодня значат больше, чем вчера. Поэтому все труднее жить авторитарным режимам, без демократического участия масс. И даже недемократические режимы вынуждены учитывать мнение людей. Любая авторитарная власть все больше нуждается в обеспечении общественного согласия хотя бы популистскими методами или использованием плебисцитарных систем, имеющих лишь видимость демократии.

Малая горстка людей может дестабилизировать целую страну. Вооруженная борьба доступна всем. Оружие можно купить на рынке. Нет недостатка в идеях, страстях и интересах, питающих конфликты. И терроризм во многих частях мира демонстрирует это. Это показывают герильи, способные поставить на колени целые государства. В Италии и в Германии с семидесятых годов начали действовать террористические движения, глубоко потрясшие эти страны. Сегодня видно, что они на самом деле были слабы, но тогда терроризм был настоящим кошмаром для народа и властей (кто в Италии не помнит похищение премьер-министра Альдо Моро «Красными Бригадами»?). Несколько человек может дестабилизировать жизнь многих.

Фарид Закария (Fareed Zakaria) говорит о «демократизации насилия». Насилие, война, опасное оружие (даже ядерные технологии) доступны многим. Я часто писал, что сегодня все могут вести войну и запускать стратегии насилия и террора. Я давно убедился в этом в контакте со странами, где действуют повстанческие движения. Терроризм, как глобальный, так и локальный — одно из выражений этого положения. С другой стороны, сегодня часто бывает, что несогласие, не нашедшее мирного политического выхода, идет по пути восстания и вооруженной борьбы. «Человеческий фактор» имеет в наше время решающее значение, больше, чем в другие периоды истории. Сегодня люди что-то значат. И могут дестабилизировать целые системы.

Мы мало смотрим в лицо себе подобным. За четверть века жители земли изменились. В 2006 году впервые в истории человечества городское население превысило деревенское. За двадцать лет, с 1980 по 2000 год, произошла культурная революция: уровень грамотности взрослых (старше 15 лет) совершил невероятный скачок вперед. Это оказало большое влияние на отношения личности и среды: глубоко изменились ожидания отдельных людей. В 1980 году в Китае было 66 % грамотных, сегодня 85 %. В Иране в эпоху революции Хомейни читать и писать умело 51 % населения, в 2000 году 77 %. Есть и более яркие примеры развития: в Нигерии уровень грамотности вырос с 33 до 64 %, в Алжире с 40 до 63 %, в Руанде с 40 до 67 %, в Афганистане с 18 до 47 %, в Кот д'Ивуар с 27 до 47 %, в Мали с 14 до 40 %. Грамотность взрослых в 2015 году достигнет, по оценкам специалистов, 87 % населения мира (в 1970 году было 63 %). Эммануэль Тодд (Emmanuel Todd) пишет: «Постижение чтения и письма, а также элементарного счета — лишь этап в ментальной революции, в конце концов распространившейся по всей планете».

Грамотный человек иначе относится к своей судьбе, чем неграмотный. Меняются его стремления и ожидания. Массовая эмиграция в поиске лучшей жизни становится проявлением ментальной революции: у людей расширились горизонты. С повышением уровня культуры связан и возросший контроль рождаемости. Человек обретает способность смотреть за пределы своей местной и семейной среды и «подключиться» к более широкому миру. Он включается в информационную систему и более или менее знает, что происходит в других частях мира. Женщины, хотя и по-разному в разных культурах, обретают большее чувство собственной личной судьбы. Люди чувствуют, что теперь лучше контролируют свою жизнь, но реальность не отвечает их ожиданиям, а иногда и совершенно разочаровывает. И политическая нестабильность порой бывает связана с быстрым ростом уровня культуры: люди хотят взять в руки свою судьбу, стремятся к демократии, протестуют против маргинализации. Это происходит сегодня во многих частях мира.

Благодаря современной культурной революции люди стали больше осознавать ценность собственной жизни. Осознание это противоречит типичному для ХХ века презрению к жизни отдельных людей. Век распространения демократии отличался в то же время презрением к человеческой жизни ради осуществления политических замыслов, часто тоталитарных, суливших лучшее будущее. По данным Рудольфа Руммеля (Rudolph Rummel) в ХХ веке от государственного насилия погибло почти 170 миллионов человек, включая миллионы жертв семидесяти лет советской власти. Жертвами коммунистического Китая стало 35 миллионов. Достаточно вспомнить, что во время «Большого скачка вперед», маоистской реформы китайского сельского хозяйства, от голода погибло около 27 миллионов человек. Впрочем, подобные методы продолжали массовые убийства националистического правительства Чанг Кай-Ши (Chang Kai-Shek) (более десяти миллионов жертв) и японского милитаризма (шесть миллионов убитых во время второй мировой войны, две трети из которых китайцы).

Человеческие жертвоприношения врагов, «других», чуждых коммунистическому замыслу, или просто обычных граждан, соответствовали реализации «истины» научного коммунизма. Надо было срочно строить новый мир, сметая на пути все преграды. 600 миллионов китайцев были для Мао Дзедуна «белым листом»: «На белом листе, — говорил он, — нет пятен, на нем можно написать самые новые и прекрасные слова…». Советский Союз и Китай, при всем различии своих культур и государственной политики, шли по пути построения нового человека и нового общества в кратчайшие сроки, преодолевая все структурные и человеческие преграды. Но самым безумным выражением построения чистого революционного общества стала Камбоджа красных кхмеров, где за четыре года, с 1975 по 1979 год, было убито два миллиона человек, не считая сотен тысяч умерших от голода. Такой была цена за «здоровую и современную страну к 1990 году», как заявляли руководители Камбоджи.

ХХ век был веком геноцидов и криминальных государств, по выражению Ива Тернона (Yves Ternon). Многие массовые убийства совершались авторитарными государствами, часто под прикрытием военного времени. Из этого следует, что демократия, даже несовершенная — лучшее средство для защиты не только прав человека, но и самой жизни. Сегодня люди, ставшие грамотными, придя к концу века, унесшего множество человеческих жизней ради безумных утопий, стали лучше осознавать и защищать ценность жизни. Уважение к жизни стало той чертой, через которую любой политике, национальной или международной, нелегко переступить. Черта эта может воплощаться по-разному: обычными демократическими механизмами, правами человека, культурой, не позволяющей пожертвовать человеческой жизнью ради какого-то проекта или чьих-то интересов. Даже жизнь нескольких обычных маленьких людей не может быть сметена интересом большинства.

Чувство этой черты, все более глубоко проникающее в сознание людей, становится важным ориентиром для взгляда в будущее. Но и здесь остается широкое поле деятельности, потому что культура жизни мало распространяется на жизнь «слабых»: есть тенденция видеть ценность лишь «полезной жизни» и вводить практику евгеники или эвтаназии.

Культурная революция последних десятилетий не может не влиять на видение мира. Поэтому я говорил, что мы должны внимательнее смотреть в лицо нашим современникам. Они значат больше, чем вчера. Они знают больше и ищут объяснения происходящему, тому, что видят. Какие объяснения они находят? В переходный период девяностых годов многие в поиске ответов вкладывали душу в национальные или религиозные идентичности: они почувствовали личную потребность соотнести себя с более широкой группой. На этом пути они встретили обаяние уже не политических идеологий, но нации и религии. Конечно, есть разные политические культуры, но нации и религии многим дали возможность почувствовать себя коллективным субъектом в мире глобализации.

Отсюда родилось много упрощений и противопоставлений, и это естественно. Однако остается тот факт, что у людей уже есть грамота, чтобы спрашивать и получать объяснения и ответы. Это касается и Африки, континента, где миллионы человек стали участниками национальных устремлений, но теперь оказались в пустоте. Есть и поиск мотиваций в мусульманском мире. И в Соединенных Штатах, когда не нужно стало бороться с коммунизмом, проявилась потребность в новом смысле своей «миссии» в мире.

Новое христианство для XXI века?

Если говорить о Соединенных Штатах, многие в Европе были удивлены «религиозностью» американцев. На старом континенте американцев схематично считали носителями эмансипированного взгляда на жизнь; мало кто размышлял о религиозных корнях американского мира, хотя о них еще давно говорил Алексис де Токвилль (Alexis de Tocqueville). Однако модернизация имела различные последствия в Европе и в Северной Америке. Соединенных Штатов не коснулась столь интенсивная секуляризация, как в Европе. Да, религиозность американцев охладела к историческим Церквям, начиная с Юга и с девятнадцатого века, но их оставили ради общин, предлагающих более активное личное участие.

Невзирая на отделение религии от государства, Соединенные Штаты являются, по выражению Гилберта Честертона (Gilbert Chesterton), «нацией с душою Церкви». Это видно по «религиозному» восприятию своей роли, сквозящему в речах президентов. Изучение американской души являет нам оригинальную картину огромного неопротестантского мира (около 70 миллионов верующих в США), где решающее значение имеет личное обращение и в центре стоит Библия. Американцы верят скорее по личному обращению, чем по традиции. Личный религиозный выбор является частью процесса переосмысления своей идентичности. Неопротестантизм распространен не только в Соединенных Штатах, но и в Латинской Америке, где он посягает на гегемонию католической Церкви, в Азии (говорят, что в Китае 70 миллионов обращенных), в Африке.

В Бразилии, по словам кардинала Хуммеса (Hummes), в шестидесятые годы католиками были 90 % населения, в 1991 году их стало 83 %, а в 2000 — 73 %. Сегодня их около 67 %, около 1 % в год переходит в неопротестантское движение.

Неопротестанты за столетие от горстки верующих дошли почти до полумиллиарда, рост неслыханный в истории религий по скорости и количеству верующих. Африканские и латиноамериканские правительства начинают учитывать электоральный вес тех, кого называют «сектами», чьи отношения с властью отличаются от отношений католической Церкви. Эта новая модель христианства, с твердыми позициями на американском горизонте, не сводимая к единой организации, но разбитая на множество деноминаций, бросает серьезный вызов историческим Церквям. Она хорошо соответствует запросам образованного и индивидуализированного современного человека, поскольку настаивает на его личном обращении и убежденности, и в мире, где легко потеряться, дает ориентиры, предлагая прежде всего радушную и уютную обстановку, чего не часто встретишь в традиционных Церквях. Неопротестантизм вписывается в глобальный американизированный горизонт, содействующий его распространению (как в свое время колониализм способствовал историческим Церквям).

Однако позиции католической Церкви еще сильны, что было видно в общей сочувственной реакции на смерть Иоанна Павла II. Единственный сплоченный христианский интернационал (учитывая автокефалию православных Церквей), католическая Церковь сильна и в Соединенных Штатах. Здесь у нее 62 миллиона верующих, это первая конфессия страны в процентном отношении, хотя ее влияние невелико относительно количества верующих и силы ее учреждений. На мировом уровне католичество с одной стороны и неопротестантизм с другой представляются основными течениями будущего христианства на Западе. Но нельзя забывать исторические протестантские Церкви, несмотря на переживаемый ими кризис, и, с другой стороны, Православие — веру большой части Восточной Европы и России.

Католичество вновь подтвердило свою религиозную идентичность: в этом заключалось послание Иоанна Павла II, отделившее его от релятивистского либерализма европейской культуры. Верная своему вековому опыту, католическая Церковь проповедовала жизнь вместе разных культур и цивилизаций. С одной стороны, сама она в ходе истории впитала в себя различные культуры (от Мексики до Африки и Азии), с другой — соседствовала с другими культурами и религиями. Однако она не отказалась от сообщения своей веры нехристианскому миру, и не сообразовывала ее с критериями иных культур. Она просила религиозной свободы для всех, предлагала диалог как место встречи. С такой позицией согласны в большинстве своем православные и протестанты. Неопротестантское движение иного духа, более склонного к столкновению (как правило, миссионерского характера), хотя у него и нет единой позиции. У этого движения нет за плечами исторического опыта римской Церкви и правления. Два больших христианских течения: древнее католическое и юное неопротестантское — выработали два разных (хотя и не во всем расходящихся) представления о мире и о месте в нем общины верующих.

Кризис Европы: что дальше

По отношению к религиям Европа избрала по большей части путь отделения их от государства: у некоторых европейских стран есть своя история светскости, понимаемой как отход от конфессионального государства. Особенно для католических стран важна тема светскости, как было видно в недавних дебатах об упоминании христианства в Конституции Европейского Союза. Многие привязаны ко вчерашнему взгляду на европейские государства. Обсуждение идет, как будто Европа не претерпела глубоких изменений, хотя и не было в последнее время катастрофических событий.

Европейский кризис имеет явный демографический аспект. По некоторым прогнозам, в двадцати пяти странах Евросоюза в 2025 году будет лишь 445 миллионов жителей, и вырастет население только во Франции, с 61 до 65 миллионов. Кризис имеет политические аспекты. Разногласия с Соединенными Штатами, расколовшие европейцев во время войны с Саддамом Хусейном, еще отдают семейными спорами, основанными на общих представлениях полувековой и более давности. Но чем станет Европа перед новыми и чуждыми собеседниками, такими как азиатские страны?

Очевидный кризис переживают Бельгия, некогда важная для мировой культуры страна, и Голландия, еще двадцать лет назад открытая и терпимая, готовая принять другого таким как он есть. Кризис Европы проявляется на разных уровнях, но, судя по всему, имеет общие антропологические основания. Социолог венгерского происхождения Франк Фуреди (Frank Furedi) объясняет ослабление нашего общества господством эмоций и «терапевтическим видением» жизни. Поэтому люди не меняются и не изменяют жизнь, не стремятся стать лучше и превзойти себя, а напротив, культивируют в себе сильное чувство личной ранимости.

На этом фоне особо значимой характеристикой нашего времени представляется кризис мужского характера, пережившего за последний век не один тяжелый период. Мужской характер (в своих вариантах воина, политического деятеля, предпринимателя, завоевателя, отца…) приводил в движение историю нашего общества. Сегодня все изменилось. Это лишь несколько беглых замечаний, показывающих, что наш европейский кризис имеет очевидное антропологическое основание. С другой стороны, в других частях мира, несмотря на множество трудностей, нет такого кризиса (кризиса мужского характера, например). Однако каждая европейская страна является носительницей истории, ресурсов, возможностей, векового наследия. Европа не перестала еще быть богатством для всего мира.

Евросоюз хочет быть ответом, который не подавляет идентичности, но устанавливает отношения между ними и их проекцию в мире. Он может стать совершенно особым пространством: не империей, но соединением национальных судеб, которые не только открывают, что не должны больше враждовать, но и разделяют общее будущее. Это пространство без национальной или политической гегемонии, зависящее от трудного согласования решений, организм медлительный, полный противоречий и разделений, но в то же время оригинальный в современном мире. Однако Европа нуждается в переосмыслении своих корней и своей роли в мире. Все мы, европейцы, нуждаемся в осознании себя на личном, коллективном, наднациональном уровне. Не хватает европейского пафоса, что было особенно видно на французском и голландском референдумах и не только. Для создания Европы нужно обратиться к ее глубинным корням и к чувствам ее граждан. Нужна не только риторика, но и конкретные решения отдельных стран.

Европейцы переживают идентитарный и в то же время духовный кризис. Не настало ли время того, что французы называют res- sourcement, то есть не пора ли обратиться к истокам? Во время второй мировой войны великий светский философ Бенедетто Кроче (Benedetto Croce) написал эссе со знаменательным названием «Почему мы не можем не называться христианами», где признал роль христианства в европейской истории. Кроче считал христианство скорее принадлежностью прошлого, чем настоящего, но видел его основополагающее значение для нашей культуры. Светскость тоже в каком-то смысле входит в культурный багаж европейца: и сами христиане, со своей стороны, не могут не называться людьми светскими, то есть мирянами. Это один из аспектов того общего культурного наследия, которое нельзя отвергать: это не догма, но история и реальность. Ведь и Второй Ватиканский Собор признал свободу совести. Сегодня споры об идентичности Европы очень изменились. Нельзя вести их во вчерашних категориях, не замечая потребности в мотивации и объединяющих чувствах. Нужно отдавать себе отчет в этом.

У нашего европейского мира, светского и плюралистического, особые отношения с христианством: это не только его исторические корни, но и жизнь миллионов европейцев. В дебатах о Европейской Конституции я выразил убеждение, что не нужно бояться упоминать христианство. Но не заметили, что для Европы настало время возвращения к истокам. Это утверждение рождается не из стремления к конфессионализации, но из осознания, что есть пустоты, есть поиск глубоких ориентиров. Я также убежден, что в Конституции нужно было упомянуть и Освенцим, самую низкую точку, бездну ада европейской истории. Отсюда Европа начала свой путь, осознав зло войны и Шоа (холокоста). Медленное восхождение из бездны совершалось с 1945 года, когда мир увидел лагерь зла, памятник всем страданиям Европы и самому трагическому националистическому безумию континента. Что может непомнящая Европа сказать сердцу европейцев? Впрочем, и упоминание христианства было бы глубоким словом, обращенным к Европе.

Нужна смелость вести дебаты об идентичности в новом контексте, менее отмеченном традиционным национальным провинциализмом с его предрассудками. Оливье Клеман (Olivier Cement), европеец, способный глубоко чувствовать западную и восточную культуру, видел главную задачу в «пробуждении духовности в сердце европейской культуры». И добавил яркую метафору: «Если мы не хотим вернуться к пещерному человеку, нужно открыть пещеры, внутренний мир впустить в человека». Великая религиозная традиция Европы напоминает о духовном измерении человека, чья жизнь — в чем-то тайна. Это чувство тайны, посредством которого верующий приходит к Богу, никак не ограничивает свободу, более того, говорит о глубине человеческой жизни, как писал в разгар второй мировой войны великий богослов Анри де Любак (Henri de Lubac).

В европейской истории свобода часто воспринималась как отход от веры; так было в эпоху Просвещения, французской Революции и либеральных революций. Такова и история европейского социализма, испытавшего глубокое влияние марксизма, а также реформизма и утопизма. И наконец, 1968 год как европейская культурная революция (последняя революция с претензией на универсальность) вульгаризировал идею бунта против властей и традиции, во имя освобождения. А какая традиция в Европе сильнее христианской? Но это односторонний взгляд. И европейское христианство есть история свободы. Только в ХХ веке достаточно вспомнить о Втором Ватиканском Соборе, об истории христианских движений, укрепивших демократию в Италии и в Германии, о христианской борьбе против коммунизма в Восточной Европе… Хотя бы с феноменологической точки зрения история свободы в Европе уходит корнями и в христианство. И если Европа хочет возродиться, она должна по-новому смотреть на споры и взаимопроникновение современного общества и духовных проблем, жизни и христианства.

Реализм и надежда

Раввин Сакс (Sacks) озабоченно заметил: «Отсутствие религиозной веры вместе с неудачей «плана Просвещения» создать универсальную этику приводит к моральному релятивизму. Моральный релятивизм формирует мышление (или, скорее, отказ от мышления) о жизненно важных проблемах, которое, возможно, приспособлено к потребительской культуре, но совершенно не адекватно задаче защиты свободы перед лицом страстного, жестокого и фанатического вызова». Современное сознание оскудевает, становится уступчивым и беззащитным перед лицом агрессивных движений и обществ. Фрэнсис Фукуяма говорит об этом явлении как о «великом разрыве», совершенном капитализмом и обществом потребления — об истощении социального капитала, связей и ценностей. Сакс добавляет: «Релятивизм не способен противостоять уверенному в себе этническому сознанию и замкнутым системам веры».

Люди нашего времени часто оказываются безоружными перед агрессией или пропагандой фанатизма. Моральное разрушение западных обществ — подумаем о преступности в Соединенных Штатах или о французских пригородах — порождает насилие людей, находящих себя в агрессии.

Многие били тревогу по поводу мусульманского присутствия в Европе, особенно после лондонских терактов и бунта французских окраин. Конечно, нелегко справляться с присутствием мусульман, потому что в некоторых случаях их общины становятся рассадниками радикализма. Но как можно вести войну со всем исламом? Как можно выслать иммигрантов, ставших гражданами наших стран, только потому, что они мусульмане? Заслуга Орианы Фаллачи в ее последовательности в противостоянии исламу во имя ценностей христианской цивилизации (чьей религиозной веры она не разделяет). Ее позиция ясна: основы насилия — в Коране. Ислам — новый нацизм. Есть два пути: уступить, как европейцы в Мюнхене уступили Гитлеру, или вести вторую мировую войну. Фаллачи критикует определенные представления христианства за слабость и призывает его укрепить Европу в противопоставлении исламу. Она предлагает изгнать мусульманских граждан из наших стран.

Я убежден, что наши общества должны защищаться. Но мы не можем, как я уже говорил, согласиться с тем, что весь ислам несет в себе разрушительную силу. Слабость наших обществ — в неумении выразить, разве что совсем невнятно, в чем, собственно, состоит наша идентичность, чтобы дать возможность интеграции или «договора» с ней. Не «враг ислам» вернет нам идентичность, но лишь осознанный процесс, требующий смелости сказать, кто мы, и обрести свои нравственные основания. Процесс этот вверен свободе отдельных личностей, культуре, религиям. Христианство не может стать для Европы знаменем противостояния исламу, это нечто значительно большее. И проблемы французских пригородов, в сущности, лежат в нехватке связей и ценностей: «Проблема здесь, — писал Режи Дебре (Rёgis Debray), — не в том, что религии слишком много, а в том, что ее недостаточно». Сегодня вновь нужно говорить к сердцу человека. Возвращение к религиозным традициям частично отвечает на эту потребность. Перед религиями стоит великая задача. Великая задача стоит перед исламом в воспитании своих верующих и лидеров. Но и задача христианства и иудаизма — не указать на врага, а помочь людям жить мудро и с другими.

В жизни с другими неизбежно возникают отношения: вражды или дружбы. В духовной пустоте наших обществ часто развиваются процессы вражды. В голландском обществе, некогда столь либеральном, этот процесс очевиден. Многие идентичности (в том числе и религиозные: католические и протестантские) сошли на нет. Голландское католичество развалилось после шестидесятых годов. Остались неуверенность, страх и агрессия.

Сакс считает, что глобализация и пустота приводят к «крайней уязвимости», и нужно найти сильную идею в рамках великих религиозных традиций, которая позволила бы жить вместе, в уважении к различиям, заботясь о росте веры и самосознания. Сакс подчеркивает, что идея завета исходит из религиозной традиции. Не завета Бога с Авраамом (лежащего в основе иудаизма), но предшествующего ему завета с Ноем. Он признал Бога творцом и получил заповедь не проливать кровь человеческую. В свете этого завета стоит смотреть на инаковость: «Нет ничего релятивистского в идее достоинства различия».

Выдающийся раввин Ливорно Элия Бенамозег (Elia Benamo- zegh), умерший в 1900 году, выдвинул идею возвращения к Ноеву завету между народами, мало развитому в иудаизме и забытому в христианстве. Пророки израильские называют его «вечным заветом» (Исаия 24, 5). Символ его — радуга, обнимающая все земли. Сейчас она стала символом мира. Земля, читаем мы в 9 главе Книги Бытия, отдана человеку под его ответственность. Но нельзя проливать кровь человеческую. Это завет ответственного уважения друг к другу: библейский гуманизм открыт и ко всем тем, кто не разделяет веры Авраама. В Ноевом завете сказано: «Взыщу душу человека от руки человека, от руки брата его» (Бытие, 9, 5). Первое убийство в библейском повествовании — убийство Авеля Каином — было совершено человеком, так ответившим Тому, Кто спросил его, где брат его Авель: «Не знаю; разве я сторож брату моему?» (Бытие 4, 9). Ноев завет утверждает: с каждого спросится о жизни другого. Не соблюдающий этот завет, говорит Библия, вводит в историю насилие, которое обратится против него: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию» (Бытие 9, 6).

Как древние страницы Библии могут вдохновить на завет, союз в современном мире, стоящем перед неслыханными вызовами? Великие религии могут учить жить вместе с идеей завета. Это завет с Богом, но и союз между людьми, уважительный и ответственный по отношению к другому. Союз есть искусство соединять различия, а также чувство предела, положенного существованием другого. Союз лежит в основе разделяемой всеми культуры, признающей различия. Революционный утопизм подавил это чувство предела: можно убить тысячи или миллионы человек ради создания нового мира и нового человека. Утопизм прогресса потерял чувство предела, как писал немецкий богослов Романо Гвардини (Romano Guardini): «Современный человек придерживается мнения, что всякое обретение силы есть однозначный прогресс; рост безопасности, полезности, благополучия, жизненной силы, полноты ценностей. На самом деле сила есть нечто абсолютно поливалентное». Идеология рыночной экономики утратила чувство предела (интересы другого человека, коллектива или окончательный исход для всех). Союз предлагает уважение к пределу — к существованию другого, к реальности.

Цивилизация жизни вместе не есть лишь мирное расположение рядом различных общин, нечто вроде федерации сообществ. Светскость, составная часть европейского наследия, не приводит ли к идее общей судьбы разных людей и народов, к своего рода светскому завету? Светскость отсылает к чувству государственности и судьбы национальной общины. Это утверждение того общего, что есть у людей. Иоанн XXIII учил, что нужно искать то, что соединяет, и откладывать то, что разделяет, таков был его дипломатический и пастырский метод. Общность создает метисацию на самых разных уровнях жизни. Ее создала глобализация XVI века — завоевание Америки, тогда и родился термин «метис», от латинского mixticius, родившийся от смешанной расы. Термин этот применяется и к предметам для указания на их смешанное происхождение и отсутствие чистоты. Слова «метис» не было в английском или немецком (там до недавнего времени употреблялись лишь слова с пренебрежительным оттенком), в то время как в мексиканской культуре это предмет национальной гордости. Мексиканец Вирхи- лио Элизондо (Virgilio Elizondo) писал о ней в возвышенных тонах в книге «L'avenir est au mёtissage» («Будущее за метисацией») (используя выражение генерала де Голля).

Современная глобализация тоже создала метисацию, не только этническую, но в основном культурную. Октавио Пас (Octavio Paz) в книге «Лабиринт одиночества» писал, что лабиринт метисации, в конце концов, «есть у всех людей». Жак Одине (Jacques Audinet) лирически добавляет: «История сопрягает различия, история метиска, и лишь метисация движет ею». Метисация культур сопровождается смешением народов в эпоху эмиграции. В Риме, где живет 7 % иностранцев, в 2003 году было заключено 1.342 смешанных брака, наряду с 9.590 браками между итальянцами и 1.069 между иностранцами. Почти каждая десятая семья, появившаяся в 2003 году, смешанная, и у них будут «смешанные» дети.

Сенгор (Senghor), сенегальский поэт-президент, на вопрос, почему он певец негритюд, решил писать по-французски, отвечал: «Потому что мы культурные метисы, мы чувствуем как негры, а выражаемся по-французски, потому что французский язык призван быть универсальным». Другие, исходя из той же негритюд, не сделали бы такого выбора.

Метисация есть совокупность различных родственных связей по восходящей линии, решение держать связь с множеством культур, быть наследниками разных миров. Метисация, по крайней мере культурная, обнимает наши общества: нет гегемонии одной цивилизации, есть много культурных миров, бесчисленное множество метисаций, перекрывающиеся области, смешанное происхождение. Такова Европа, ее внутренняя структура и отношения с другими мирами, с Африкой, например. Европа рождается из общности, из скрещивания национальных европейских культур. Как может Европа мыслить себя вне отношения с русской культурой (одновременно и принадлежащей ей и чуждой)? Как скрестились судьбы и культуры Европы и Соединенных Штатов в ХХ веке? За самыми ясными и жесткими идентичностями часто скрывается метисация, гибриды, смешения с более или менее долгой историей.

Как бы то ни было, Европа, со своими культурными наслоениями и взаимообменом, не может быть континентом опустошенных людей. Глубокая европейская идентичность исходит из духовных и гуманистических корней. Переосмысление ее совершается по выбору свободной воли, но на основании той истории и географии, которые у нее за плечами. Тот же европейский национализм по большей части имеет волюнтаристскую историю, не связанную с этническим детерминизмом. В духовном климате Европы созрело сильное чувство мира, pietas (любви, жалости, сострадания) к жизни и к ценности человеческой жизни.

В мире людей самого разнообразного происхождения нужно договариваться и расширять союз, чтобы жить вместе. Метисация объединяет и подсказывает, что на всех широтах есть потребность договариваться, как жить вместе с другими, не такими уж и чуждыми. Европа может играть важную роль в этом процессе.

Если эта Европа без империй будет сильна многонациональной солидарностью, она сможет быть пространством мира в современном мире. Она связана с Соединенными Штатами и с Латинской Америкой. Мы говорили и о Еврафрике. Многие аспекты мировых культур сообщаются с этим континентом, имеющим древние и более недавние культурные наслоения. Объединяющаяся Европа — пространство мира в мире, где война вновь стала средством разрешения конфликтов. Война делает мир более понятным, как черно-белую картинку. Но это страшный способ понимания.

В мире, где столько субъектов, властей и сил, не может быть единого глобального решения, даже если его принимает единственная сверхдержава — Соединенные Штаты. Мы привыкли рассматривать тему Соединенных Штатов в рамках отношений с Европой. Но рост азиатского мира создает трудности для Америки и порождает новые сценарии развития. Есть ли общий политический язык у Соединенных Штатов и азиатского мира или Китая? Вопрос этот в перспективе гораздо важней, чем отношения Запада и мусульманского мира.

Дэн Сяопин (Deng Xiaoping), творец китайского экономического чуда, когда Китай только начинал идти по пути модернизации, заявил, что его страна отвергает какую бы то ни было гегемонию и выступает за многополярный мир. Пророчество, приписываемое Наполеону («когда Китай проснется, весь мир вздрогнет»), уже свершилось. Ален Пейрефит (Alain Peyrefitte), глубокий знаток Китая, писал в конце ХХ века: «Китай проснулся». Да, Китай проснулся, и мы думаем: наступит ли новая холодная война между Соединенными Штатами и Китаем? Они конкуренты в глобальной экономике или враги?

Шанхайский договор между Китаем, Россией и мусульманскими странами бывшего Советского Союза казался чисто экономическим, но последующие российско-китайские военные учения показали, что, в сущности, этот договор носит стратегический характер и имеет цель ограничить американское присутствие. Укрепление отношений между Соединенными Штатами и Индией (бывшей союзницей СССР) открывает путь для невероятных ранее сближений и расхождений.

Нет ничего неизменного в международной политике, но, безусловно, взаимоотношения с такими колоссами, как Китай и Индия, проблема нестабильности в Пакистане будут заботить американскую внешнюю политику. А маленькие европейские страны? Больше ничего нельзя сделать в одиночку, без согласия, компромисса, дискуссии с другими. С другой стороны, в ближайшем будущем Индия и Китай будут занимать центральное место: 2 миллиарда 300 миллионов жителей, полмиллиона инженеров и программистов каждый год оканчивает университеты (для сравнения: в американских университетах 60.000 выпускников соответствующих специальностей, и не все они американцы), трудовые ресурсы, готовые на самую тяжелую работу, квалифицированные рабочие. По прогнозам, через четыре десятилетия в «Киндии» (Китае и Индии) будет сосредоточена половина всей производительной силы планеты.

Как можно уже сегодня не видеть, что мир многополярен? Каждый игрок на мировой арене знает, что не может присутствовать в каждом регионе и в каждом кризисе, что должен договариваться, сотрудничать, заключать соглашения и соблюдать их… Даже самый сильный нуждается в других. Международная политика не может не видеть разумной потребности в цивилизации жизни вместе. Европейский Союз может продвигать подобный взгляд, работать в некоторых регионах, содействовать развитию, жить на перекрестке культур. Это одно из измерений международной политики, а также взаимоотношений между цивилизациями и религиями. Никто, даже Соединенные Штаты со своей мощной культурной индустрией, не может быть полностью глобальным и универсальным в наше время. А это значит, что нужны все, даже самые слабые.

Хотя бы из-за того, что поскольку даже малые группы могут обладать агрессивной силой, надо вести диалог и выстраивать серьезные отношения даже с менее сильными субъектами, что я старался показать в этой книге.

Планетарные утопии были во все времена, от давних идей Христофора Колумба до современных менеджерских проектов. Они несли заряд иллюзий, а порой и насилия. Они разбились о сложность мира, были поставлены под сомнение разнообразием настоящего. Крах иллюзий часто приводит к отказу от мечты о мире в мире. Или же заставляет смириться с вавилонизацией идентичностей, с агрессивностью трудного мира, с отказом от взгляда в будущее. В общем, жить в мире почти вслепую, не умея ни указать ориентиры и идеал молодым поколениям, ни дать направление своей стране. Думать только о том, как защитить себя от непредвиденных агрессий.

Все мы разные, под одну гребенку не пострижешь, но нас объединяет множество культурных, политических, финансовых и географических связей, положительных и отрицательных. Унифицирующие империи и идеологии исчезли. Расстояния сократились, далекие стали близкими через эмиграцию. Рвутся старые связи и завязываются новые. По словам Джованьоли (Giovagnoli): «Глобализированный мир не однороден и не однообразен, но покрыт все более густой сетью взаимозависимости».

В познании другого, в соединении различий, сцеплений, расстояний, близости и метисаций и воплощается искусство жизни вместе, плод политического реализма и надежды, человеческой и религиозной. Это реализм во множественном мире. Это надежда на то, что не повторится безумие множественности в конфликте. Это созидание цивилизации из множества цивилизаций — если можно так выразиться — или из множества культурных, религиозных и политических миров. С осознания потребности в ней уже начинается общая культура, разделяемая разными людьми. Культура эта закладывает основы сосуществования, и так начинает уже воплощаться цивилизация жизни вместе.

Content

Андреа Риккарди
Жить вместе в 21 веке

ВВЕДЕНИЕ ЖИТЬ ВМЕСТЕ?

Порог совместимости. Вопрос из Руанды

Этот вопрос касается и нас

1. ИСТОРИИ «РАЗВОДОВ» МЕЖДУ НАРОДАМИ

Нация должна быть однородной

Балканские драмы

Османское наследие: сосуществование и одиночество

Этническая чистка сопровождается культурной

История европейских государств

Конец колониализма и его наследие

Камю и Дюваль: общая надежда против силы ненависти

Независимость в границах империи: от Индии до ЮАР

2. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ИДЕНТИЧНОСТЬ

Две империи и третий мир

Идентичность и глобализация

Понять марксизм после марксизма

Фундаменталистские сдвиги

Идентичность — не судьба, а выражение выбора

Опасная чистота — тотелитаризм идентичности

3. СРЕДИ КОНФЛИКТОВ И ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Конец миссии Европы

Новая карта для цивилизаций с древними корнями

Мир глобализирован, но не унифицирован

От конфликта цивилизаций к цивилизации жизни вместе

4. ЕВРАФРИКА

Где будущее Африки?

Ответ на отчаяние

Лавина эмиграции

Путешествие за надеждой

Евроафрика как видение будущего

5. ИСЛАМ: ПРИЗРАК И РЕАЛЬНОСТЬ

Сражаться с врагом или понимать реальность

Ислам множественный и глобальный

«Ни Запад, ни Восток — только ислам»

Открыть многообразие мусульманского мира

Ислам и демократия

Демократия — это всегда риск выбора

6. ЦИВИЛИЗАЦИЯ ЖИЗНИ ВМЕСТЕ

Мир, трудный для понимания

Культура общих интересов

Революция в мышлении

Новое христианство для XXI века?

Кризис Европы: что дальше

Реализм и надежда