Джон Хиггс

Всё страньше и страньше. Как теория относительности, рок-н-ролл и научная фантастика определили XX век

John Higgs

Stranger Than We Can Imagine. Making Sense of the Twentieth Century

© 2015 by John Higgs

© Николай Мезин, перевод, 2022

© Андрей Касай, обложка, 2021

© ООО «Индивидуум Принт», 2022

* * *

Для Лии – неожиданного сюжетного поворота после титров двадцатого века, и Айзека – увлекательного вступления перед двадцать первым.

Посвящается Нику, Эбби и Сету

Нам нужно было делать то, что хотелось.

– Кит Ричардс

Введение

В 2010 году в лондонской галерее Тейт Модерн проходила выставка Поля Гогена, французского художника-постимпрессиониста. Посетитель на несколько часов погружался в гогеновские образы романтических островов южного Тихого океана, вдохновленные Таити конца XIX столетия. Это мир ярких красок и беззастенчивой сексуальности. Вселенная Гогена не знает разницы между человеком, божеством и природой, и с этой выставки зритель как бы выносил постижение Рая.

Но в следующем зале посетителей ждало искусство XX века. И никто не готовил их к тому, сколь жестоким будет переход из одного мира в другой.

Там висели работы Пикассо, Дали, Эрнста[1] и многих других. В голову сразу приходил вопрос, не случилось ли чего с освещением – но нет, холодной комнату делали сами картины. В палитре преобладали коричневый, серый, синий и черный. Изредка вспыхивал ярко-красный, но и тот не добавлял уюта. За исключением одного позднего портрета Пикассо, нигде не было ни желтого, ни зеленого.

Неземные пейзажи, невообразимые конструкции, ночные кошмары. Редкие образы людей – абстрактны, упрощены и оторваны от живой природы. Столь же недружелюбны скульптуры. Вот, например, «Подарок» («Le Cadeaux») Мана Рэя[2] – скульптура, изображающая утюг с торчащими из его подошвы гвоздями, готовыми изорвать в клочья любую ткань, которую вы решитесь им гладить. Для сознания, настроенного на образы Гогена, воспринимать все это – не самая приятная задача. В этом зале нет сопереживания. Вы ступили на территорию абстракции, теории и концептов. Резкий скачок от искусства, обращенного в душу, к искусству, нацеленному исключительно в мозг, может быть травматичен.

Гоген творил до самой смерти в 1903 году, и было бы, кажется, логично ожидать более плавного перехода между залами. Спору нет, его живопись не назвать типичной для своего времени и признание он получил лишь посмертно, но столь ошеломительный контраст не дает отмахнуться от самого главного вопроса: что за чертовщина случилась в начале XX века с человеческой психикой? Тейт Модерн – подходящее место для таких вопросов, ведь она своего рода святилище XX века. Значение слова «модерн» в искусствоведении навсегда закреплено за этим периодом истории. Поэтому популярность галереи высвечивает и наше очарование теми годами, и стремление их понять.

Две выставки разделял аванзал. Главным экспонатом в нем был пейзаж: промышленный город XIX века, нарисованный греко-итальянским художником Яннисом Кунеллисом прямо на стене углем. Рисунок упрощенный, людей на картине нет. А чуть выше, прибитые стрелами к стене, висели мертвые птицы – галка и ворона. Не знаю, что хотел сказать автор, но для меня эта комната послужила своего рода предупреждением о том, что меня ожидало в следующем зале. Со стороны Тейт было бы человечнее предназначить это помещение для галерейной декомпрессии, чтобы защитить посетителей от «кессонной болезни» визуального восприятия.

Сопроводительный текст пояснял, что мертвые птицы «символизируют смертельную агонию свободы воображения». Но в контексте перехода от Гогена к искусству XX века более подходящей кажется другая интерпретация. Если что-то и умерло над этим промышленным городом XIX столетия, то уж точно не свобода воображения. Напротив, это чудовище вот-вот возникнет из преисподней.

Недавно, покупая подарки к Рождеству, я зашел в местный магазин за книжкой Люси Уорсли, любимого историка мой дочери-школьницы. Если вам повезло иметь дочь-школьницу, у которой есть любимый историк, вы особо не раздумываете, стоит ли поощрять это увлечение.

Исторический отдел я нашел в дальнем углу на пятом, последнем, этаже: будто история – это рассказ о чокнутых предках, которых нужно прятать на чердаке, как персонажей «Джейн Эйр». Нужной мне книги в магазине не оказалось, так что я достал телефон, собираясь купить ее онлайн. Закрыл новостное приложение, ткнул не ту иконку и нечаянно запустил видео – речь президента Обамы, произнесенную несколькими часами ранее. Дело было в декабре 2014 года, и президент говорил о том, нужно ли считать актом войны хакерскую атаку на Sony Entertainment, в которой он обвинил Северную Корею.

В жизни порой случаются моменты, когда замечаешь, какой странной может быть жизнь в XXI веке. Вот я, в Брайтоне, в Англии, держу в руках тонкую пластинку из стекла и металла, сделанную в Южной Корее, прошитую американским софтом, которая показывает мне, как президент США угрожает верховному лидеру Северной Кореи. Я внезапно понимаю, сколь непохожим было начало XXI столетия на все былые эпохи. Какие детали этой сцены показались бы самыми невероятными в конце прошлого века? Существование устройства, которое позволяет мне за рождественским шопингом увидеть президента Соединенных Штатов? Определение войны, изменившееся настолько, что оно стало включать в себя неудобства, доставленные директорам компании Sony? Или то, что другие покупатели так легко простили мне нечаянную трансляцию?

В тот момент я стоял возле полок с историей XX века. Меня окружали прекрасные книги, толстые тома, подробно рассказывающие об эпохе, знакомой нам лучше всех других. Эти книги – вроде дорожной карты, содержащей все детали путешествия, которое мы проделали, чтобы оказаться в нынешнем мире. Они подробно описывают великие геополитические сдвиги: Первая мировая война, Великая депрессия, Вторая мировая война, век Америки, падение Берлинской стены. Но повествование почему-то не приводит нас к тому миру, где мы теперь существуем, подвешенные в паутине непрерывной слежки и гиперконкуренции, дрейфующие в океане фактов и небывалых возможностей.

Представьте себе XX век в виде расстилающегося перед вами пейзажа. Горы, реки, леса и долины – все это исторические события. Проблема не в том, что эта эпоха от нас скрыта, а в том, что мы помним ее слишком хорошо. Мы все знаем, что в этом пейзаже есть горы Перл-Харбор, Титаник или Апартеид. Знаем, что в центре лежит пустыня Фашизма и неопределенности холодной войны. Мы знаем, что здесь живут жестокие, отчаянные и запуганные люди, и знаем, почему они такие. Эти земли подробно картографированы, описаны, каталогизированы. Лавина информации.

Каждая книга передо мной прокладывает свой маршрут по этой земле, но эти пути не так разнятся между собой, как кажется на первый взгляд. Многие из них написаны политиками, политическими журналистами или политически ангажированными авторами. В их представлении именно политики определили характер тех тревожных лет, и все эти авторы следуют маршрутом именно такого толкования событий. Другие выбирают ориентиры из науки и техники или искусства той эпохи. Их книги, пожалуй, полезнее, но могут показаться абстрактными и оторванными от человеческих судеб. И при всей разнице этих маршрутов они сходятся на широких торных дорогах.

Прокладывать новую тропу сквозь эти земли страшно. Путешествие через XX век представляется нам великой эпопеей. Отважные первопроходцы, высаживающиеся на этот берег, первым делом должны схватиться с тремя великанами, которых мы привыкли называть лишь по фамилиям: Эйнштейн, Фрейд и Джойс. Им предстоит путь через лес квантовой неопределенности и замок концептуального искусства. Путешественникам стоит опасаться горгон Жана-Поля Сартра и Айн Рэнд, чей взгляд обращает в камень – если не физически, то эмоционально. Им придется ломать голову над загадками сфинксов Карла Юнга и Тимоти Лири. И вот тут начинается самое сложное. Последний вызов – пробраться через болото постмодернизма. Если честно, прогулка не из приятных.

Из тех смельчаков, что занялись XX веком, лишь единицы смогли не увязнуть в постмодернизме и выйти на другой берег. Большинство сдались и вернулись на базу. В мир, каким его понимали в конце XIX столетия, на ту сторону рубежа, на безопасную территорию. Великие открытия того времени понятны, мы легко объясняем новации вроде электричества или демократии. Но не стоит ли нам сменить дислокацию? Через оптику XIX века XXI кажется абсолютно бессмысленным.

На карте XX столетия темнеют пятна дремучих лесов. Протоптанные дороги обычно идут в обход, ненадолго ныряя туда и торопливо устремляясь прочь, словно в страхе заблудиться. Эти леса – относительность, кубизм, битва при Сомме[3], квантовая механика, ид[4], экзистенциализм, Сталин, психоделика, теория хаоса и изменение климата. На первый взгляд они кажутся непролазными, но чем больше в них углубляешься, тем интереснее становится. Каждый из этих лесов вызывал столь радикальные перемены, что человечеству приходилось полностью пересматривать существовавшую картину мира. Раньше они нас пугали, но теперь это не так. Теперь мы граждане XXI века. Вчерашнее осталось позади. Мы на пороге завтрашнего. И нам по силам даже самые темные чащи XX столетия.

Поэтому план таков: мы совершим путешествие по XX веку, но не пойдем торными дорогами, а двинем прямо в дремучие леса за сокровищами. Мы понимаем, что границы столетия условны. Историки говорят о «долгом девятнадцатом» (1789–1914) и «коротком двадцатом» (1914–1991) веке, поскольку у этих периодов есть четкие границы. Но для наших целей вполне сгодится и календарный век, потому что мы начнем с того места, где реальность утратила смысл, и закончим там, где мы сейчас.

Чтобы пройти этот путь до конца, придется от чего-то отказываться. Рассказ о XX веке мог бы охватывать миллионы тем, но далеко мы не продвинемся, если будем по воле ностальгии зацикливаться на любимых. За каждой находкой, которая нас ждет, – море литературы и нескончаемые споры, но мы без сожалений обойдем их, чтобы не погрязнуть навечно. Это экспедиция, а не круиз. Мы беремся за дело не как историки, а как любопытные путешественники или первопроходцы с четкой целью, и потому, отправляясь в путь, мы ясно понимаем, на что будем обращать внимание.

Наш план – изучить то, что было воистину ново, неожиданно и революционно. Последствия нам не так важны; просто примите как данность, что каждый пункт путешествия вызывал в свое время скандалы, гнев и яростное неприятие. Эти последствия – важная глава истории, но, всматриваясь в них, можно не разглядеть проступающую тенденцию. Мы же будем изучать направление, которое указывали эти новые идеи. А направление это более или менее общее.

У каждого поколения есть момент, когда память превращается в историю. XX век отступает вдаль и обретает новые очертания. События тех лет уже кажутся историческими, пришло время подвести итоги.

Итак, перед вами – новая дорога через XX век. Ее назначение – то же, что у любой другой. Она приведет нас туда, куда мы идем.

Глава 1. Относительность. Уничтожение омфала

15 февраля 1894 года французский анархист Марсьяль Бурден покинул свою съемную комнату на лондонской Фицрой-стрит, захватив с собой самодельную бомбу и приличную сумму денег. День был сухой и ясный. У Вестминстера Бурден сел в открытый конный трамвай и отправился на другой берег Темзы, в Гринвич.

Сойдя с трамвая, он зашагал к королевской обсерватории. Бомба сработала до срока, пока анархист шел по Гринвичскому парку. Обсерватория не пострадала, а Бурдену взрывом оторвало левую руку и разнесло живот. Раненого обнаружили школьники; не в силах подняться с земли, он растерянно просил отвести его домой. Кровь и останки позже нашли в пятидесяти с лишним метрах от места взрыва. Через полчаса Бурден умер, не оставив никаких объяснений своего поступка.

Об этом событии польский писатель Джозеф Конрад позднее написал роман «Тайный агент» (1907). Конрад резюмировал общее изумление поступком Марсьяля, описав его акцию как «кровавую нелепость столь вздорного характера, что невозможно было никаким разумным и даже неразумным ходом мысли доискаться до ее причины […] оставалось только принять факт: человек разлетелся на куски просто так, а вовсе не за что-то, пусть даже отдаленно напоминающее идею – анархистскую или какую угодно другую»[5].

Но Конрада озадачили не политические воззрения Бурдена. Значение термина «анархизм» за последние сто лет изменилось, и сегодня его обычно понимают как полное отсутствие законов, когда всякий волен делать что хочет. В эпоху Бурдена целью анархистов скорее было непринятие государственных институтов, чем безграничная свобода личности. Анархисты XIX века не провозглашали права на тотальную свободу, но требовали свободы от тотального контроля. Они не признавали, как гласил один из их лозунгов, «ни богов, ни господ». С точки зрения христианского вероучения анархисты впадали в грех гордыни. Главный грех Люцифера и причина, по которой он был низвергнут с небес, – Non serviam, «Не буду служить».

Замысел взорвать бомбу Конрада тоже не удивлял. Случай Бурдена пришелся на середину лихого тридцатилетия анархистов-бомбистов, начавшегося в 1881 году убийством русского царя Александра II и продолжившегося до Первой мировой войны. Предпосылками бомбизма стали легкая доступность динамита и родившееся в анархизме понятие «пропаганда действием», предполагавшее, что индивидуальные акты террора ценны сами по себе, поскольку вдохновляют новых борцов. Таких, к примеру, как анархист Леон Чолгош – в сентябре 1901 года он застрелил президента США Уильяма Маккинли.

Нет, Конрад не мог понять другого: если ты анархист, разгуливающий по Лондону с бомбой, зачем тебе ехать в королевскую обсерваторию? Чем эта цель привлекательнее Букингемского дворца или Парламента? Оба здания располагались ближе к дому Бурдена, они важнее обсерватории, они символизируют собой власть государства. Почему выбор пал не на них? Похоже, Бурден видел в королевской обсерватории какой-то символ, уничтожить который он был готов любой ценой.

В событиях и текстах, вдохновленных историей Бурдена, объекту его атаки почти не уделяют внимания. Взрыв в Гринвичском парке художественно осмыслил Конрад, книгой которого вдохновлялся американский террорист Тед Качински, более известный как Унабомбер. Альфред Хичкок написал на основе этого случая сценарий картины «Диверсия» (1936), но в его осовремененном сюжете террорист едет по Лондону на автобусе. У Хичкока бомба срабатывает, когда автобус едет по Стрэнду[6]: пугающее предсказание реального события, произошедшего спустя шестьдесят лет, когда боевик ИРА по ошибке взорвал себя в автобусе, выезжавшем на Стрэнд.

Но если Конрада маршрут Бурдена приводил в недоумение, это не значит, что сам анархист плохо понимал, куда идет. Как скажет позже Уильям Гибсон, американский писатель-фантаст: «Будущее уже здесь. Просто оно еще неравномерно распределено». Идеи распределяются неравномерно и двигаются с непредсказуемой скоростью. Как знать, не разглядел ли Марсьяль Бурден проблески какой-то идеи, вовсе не видимой Конраду. С началом XX столетия его логика начала понемногу проясняться.

Земля несется по небесам. А на ее поверхности джентльмены сверяют свои карманные часы.

Это произошло 31 декабря 1900 года. Земля завершила оборот вокруг Солнца, а минутная стрелка обежала круг по циферблату. Обе стрелки указали на двенадцать, и это означало, что планета, совершив путь в тысячи километров, достигла нужной точки на своем ежегодном маршруте. В этот миг началось XX столетие.

В античной истории есть понятие омфала. Омфал – это центр мира, или, точнее, место, где культура установила этот центр. В религиозном смысле омфал считался связующей нитью между землей и небесами. Его называли пуповиной мира или axis mundi — мировой осью, а физической его репрезентацией чаще всего были столб или камень.

Омфал – универсальный символ, присущий практически всем культурам, только помещавшийся в разных местах. Для древних японцев это была гора Фудзи. Для индейцев сиу – Блэк-Хилс[7]. В греческой мифологии Зевс послал на поиски центра вселенной двух орлов. Они столкнулись над городом Дельфы, обозначив тем самым место для греческого омфала. У римлян омфалом служил сам Рим, в который вели все дороги, а позже на географических картах христиан центром мира стал Иерусалим.

В новогоднюю ночь 1900 года всемирным омфалом была Гринвичская королевская обсерватория на юге Лондона.

Обсерватория – изящное здание, заложенное при Карле II в 1675 году и спроектированное сэром Кристофером Реном. В 1900 году линия, проведенная через это здание с юга на север, служила началом отсчета при измерении мира. Об этом стандарте шестнадцатью годами раньше договорились представители двадцати пяти стран на конференции в Вашингтоне, голосованием утвердив Гринвич как место с нулевой долготой. Против голосовал Сан-Доминго, воздержались Франция и Бразилия, но конференция была скорее формальностью, поскольку 72 % судоводителей в мире уже пользовались картами, где нулевой меридиан проходил через Гринвич, а в США установили систему поясного времени с отсчетом от Гринвича.

Гринвич стал центром мира, престолом науки, утвержденным королями. Оттуда открывался вид на Лондон, столицу величайшей империи всех времен. XX век начался лишь в тот момент, когда его объявили часы обсерватории, потому что время на них выставлялось по положению звезд точно над крышей. Новый, научный, омфал тоже служил связующей нитью между землей и небом.

Если вы приедете в обсерваторию после наступления сумерек, нулевой меридиан предстанет вам в виде направленного в небо зеленого лазерного луча, прямого и неподвижного. Он бьет из здания обсерватории и точно совпадает с линией нулевой долготы. В 1900 году лазера, конечно же, не было. Линия была мнимой, мысленно спроецированной на физический мир. От нее сеть таких же линий-меридианов уходила на запад и восток, вокруг Земли, пока не сходилась на ее противоположной стороне. На нее накладывалась другая сеть – географических широт, «натянутая» от экватора к северному и южному полюсам. Получившаяся мнимая паутина образовала универсальную систему счисления времени и определения местоположения, которая позволила соотнести все места и предметы на Земле.

В новогоднюю ночь 1901 года люди в разных городах и странах высыпали на улицы, чтобы приветствовать наступление нового века. Спустя почти столетие торжества по случаю прихода нового тысячелетия состоятся перед наступлением 2000-го, а не 2001-го. Строго говоря, на год раньше срока, но это мало кого волновало. Сколько бы ни объясняли ученые из Гринвичской обсерватории, что новое тысячелетие начнется только 1 января 2001 года, этих буквоедов никто не стал слушать. Однако в начале XX века обсерватория пользовалась авторитетом, и мир жил по ее календарю. Гринвич был важным местом. Так что присутствовавшие там представители викторианского общества с особым удовлетворением поглядывали на часы, дожидаясь той самой минуты, когда родится новый век.

На первый взгляд, он обещал быть разумным и понятным. Викторианское восприятие мира покоилось на четырех столпах: монархия, церковь, империя и Ньютон.

Эти столпы казались незыблемыми. Через несколько лет Британская империя будет охватывать четверть мировой суши. Несмотря на унизительное поражение в Первой англо-бурской войне[8], мало кто понимал, насколько пошатнулась империя, и почти никто не осознавал, как скоро она рухнет. Столь же прочным, при всех успехах науки, казалось и положение церкви. Дарвин и открытия в геологии как будто посягали на авторитет Библии, но общество находило невежливым слишком уж вдаваться в эти материи. Законы Ньютона были всесторонне проверены, и закрепленная в них упорядоченная механика Вселенной казалась непреложной. Да, были еще кое-какие загадки, над которыми ученые ломали головы. Например, наблюдения показали, что орбита Меркурия несколько отличается от расчетной. И оставался вопрос эфира.

Эфир был гипотетическим веществом, которое считали тканью вселенной. Широко признавалось, что эфир должен существовать. Физические опыты раз за разом показывали, что свет распространяется волнами. Но световой волне, чтобы двигаться, нужна среда, как океанским волнам – вода, а акустическим – воздух. Световые волны, летящие от Солнца к Земле, должны сквозь что-то проходить, и этой средой назначили эфир. Беда была в том, что эксперименты, которые ставились, чтобы доказать его существование, раз за разом ничего не подтверждали. Однако ученые не видели в этом проблемы. Просто нужно работать дальше и ставить более тонкие опыты. Открытия эфира ожидали примерно так же, как «поимки» бозона Хиггса до появления ЦЕРНовского Большого адронного коллайдера. Наука утверждала, что он должен существовать, поэтому приходилось организовывать все более и более дорогостоящие эксперименты, чтобы найти наконец этому доказательства.

На заре нового века ученые были полны уверенности. Они располагали стройной системой знаний, которую не поколеблют никакие дополнения и уточнения. Как, по легенде, заметил в лекции 1900 года лорд Кельвин: «В физике больше нельзя открыть ничего нового. Дальше просто будет расти точность измерений». Это был довольно распространенный взгляд. «Все самые важные фундаментальные законы и факты физического мира уже открыты, – писал в 1903 году немецко-американский физик Альберт Майкельсон, – и они сегодня столь прочно установлены, что вероятность их отмены вследствие каких-то новых открытий выглядит абсолютно эфемерной». Говорят, астроном Саймон Ньюком объявил в 1888 году, что человечество, «вероятно, приблизилось к пределу того, что можно узнать в астрономии».

Один из преподавателей великого немецкого физика Макса Планка, носивший прекрасное имя Филипп Жолли[9], советовал ему бросить физику, потому что «почти всё уже открыто и остается только заполнить несколько малозначительных пробелов». Планк ответил, что не стремится открывать новое, а хочет лучше понять основы своей науки. Возможно, он не слышал старой поговорки о том, что рассмешить Бога можно, рассказав ему о своих планах, и стал в итоге родоначальником квантовой физики.

Конечно, каких-то открытий ученые все-таки ожидали. Работы Максвелла в области электромагнетизма наталкивали на мысль, что на обоих концах спектра электромагнитного излучения должны обнаружиться новые формы энергии, но эти энергии, как предполагалось, будут подчиняться уже известным формулам. Периодическая таблица Менделеева подсказывала, что где-то в природе должны быть новые формы материи, которые надо найти и назвать, но она же предполагала, что эти новые вещества точно встанут в ее ячейки и будут подчиняться общему порядку. И микробная теория Пастера, и дарвиновская теория эволюции указывали на существование еще не известных форм жизни, но были готовы классифицировать их, когда те будут обнаружены. Иными словами, считалось, что предстоящие научные открытия будут значительны, но не удивительны. И научное знание в XX веке останется таким же, как в XIX, только увеличится в объеме.

Между 1895 и 1901 годами Герберт Уэллс написал несколько книг, в том числе «Машину времени», «Войну миров», «Человека-невидимку» и «Первых людей на Луне». Так он заложил основы научной фантастики, нового жанра размышлений о будущих технологиях, который придется по сердцу XX столетию. В 1901 году Уэллс написал «Прозрения: Опыт пророчества» – серию статей, в которых он попытался предсказать ближайшее будущее и закрепить за собой репутацию главного футуролога своего времени. Взирая на эти статьи из нашего времени и закрывая глаза на откровенный расизм некоторых фрагментов, мы видим, что Уэллс оказался весьма успешным прогнозистом. Он предсказал механические летательные аппараты и сражения в воздухе. Он предвидел машины и поезда, ежедневно перемещающие людей, заселивших пригороды. Предрек фашистские диктатуры, мировую войну около 1940 года и Европейский союз. Он даже предвидел сексуальное раскрепощение мужчин и женщин – этот прогноз он сам старательно подтверждал, постоянно вступая во внебрачные связи.

Но кое-чего Уэллс просто не мог предвидеть: относительность, ядерное оружие, квантовую механику, микросхемы, черные дыры, постмодернизм и многое другое. Не столько непредвиденные, сколько непредвидимые в принципе. Предсказания писателя во многом сходились с ожиданиями ученых: он тоже отталкивался от уже известных фактов. Вселенная же, по словам, которые приписывают английскому астрофизику сэру Артуру Эддингтону, оказалась не просто «страннее, чем мы себе представляем, она страннее, чем мы можем представить»[10].

Этим непредвидимым открытиям предстояло случиться не в Гринвиче и не в Британии, где аристократов вполне устраивала существующая картина мира. И не в Соединенных Штатах – по крайней мере, начались они не там, хотя открытие примерно в то же время залежей нефти в Техасе оказало мощное воздействие на мировую историю. На заре XX века настоящие революционные идеи зарождались в кафе, университетах и журналах Германии и немецкоговорящих Швейцарии и Австрии.

Если бы нам пришлось выбрать один город как место рождения XX века, первым кандидатом стал бы Цюрих – старинный городок на берегах реки Лиммат, на северных склонах швейцарских Альп. В 1900 году Цюрих процветал: улицы, обсаженные деревьями, здания, одновременно изящные и величественные. Именно тут, в цюрихском Политехникуме, двадцатиоднолетний Альберт Эйнштейн и его подруга Милева Марич стали худшими студентами своего курса.

Начало пути Эйнштейна не сулило ему блестящего будущего. Он был вольнодумцем и бунтарем, который успел отказаться как от своего иудейского вероисповедания, так и от германского гражданства. Шестью месяцами раньше, в июле 1899 года, во время неудачного физического опыта Альберту повредило взрывом правую руку, и ему пришлось на время оставить любимую скрипку. Его вольнолюбивый характер приводил к конфликтам с академическим начальством и не позволил занять ученую должность, когда он наконец получил диплом. Вряд ли кто подумал бы, что научный мир когда-нибудь заметит этого молодого бузотера и упрямца.

Биографы спорят о том, какую роль в ранних достижениях Эйнштейна сыграла Милева Марич, на которой он в 1903 году женился. Марич не относилась к тому типу женщин, который в начале XX века пользовался одобрением общества. Она стала одной из первых в Европе студенток, изучавших математику и физику. Немало толков вызывало ее славянское происхождение и ее хромота. Эйнштейн, однако, чихать хотел на глупые предрассудки своего века. В Милеве он чувствовал неистовство, увлекавшее его. Как свидетельствуют многочисленные письма Эйнштейна, Марич была его «ведьмочкой» и его «сорванцом-дикаркой»; по крайней мере, несколько лет этим двоим не нужен был никто другой.

Марич верила в Эйнштейна. Гению ученого, как дару художника, порой нужна муза. Чтобы лишь помыслить о том, что предстояло совершить Эйнштейну, нужна редкая даже для юности самоуверенность. С любовью Милевы, что поддерживала его веру в себя, и с интеллектуальной свободой, которой он не знал бы, если бы остался работать в академической среде, Альберт Эйнштейн перевернул наше понимание Вселенной.

«Так чем ты занимаешься, – писал Эйнштейн своему другу Конраду Хабихту в мае 1905 года, – мороженый ты кит, копченая ты душа? Между нами повисло такое гробовое молчание, что я уж стал подозревать, не сболтнул ли в пустом трепе какого кощунства…»

Далее в «пустом трепе» Эйнштейн между делом упомянул четыре научные статьи, над которыми работал. Любая из них могла бы составить основу блестящей научной карьеры. Почти невероятно, что Эйнштейн завершил все четыре в столь короткое время. Историки физики привыкли говорить о 1905 годе как о «чудесном годе Эйнштейна». А слово «чудесный» далеко не самое обычное в лексиконе ученых.

В своих работах 1905 года Эйнштейн возвращается к открытиям Ньютона, сделанным в 1666 году, когда из-за чумы закрылся Кембриджский университет и ученый вернулся в материнский дом в пригороде Линкольншира. Время в деревне Ньютон проводил за разработкой математического анализа, теории цвета и законов всемирного тяготения, которыми обессмертил себя как величайшего ученого в истории Великобритании. Достижения Эйнштейна впечатляют еще больше, если учесть, что он не прогуливался по яблоневому саду, а целый день проводил в офисе. Он был служащим бернского патентного бюро, поскольку не смог получить академическую работу. И свои четыре статьи он написал, как ни удивительно, в свободное время.

«Первая [из задуманных статей] – о радиации и энергии света, и она по-настоящему революционна», – писал Эйнштейн. И он не преувеличивал. В этой статье он доказывал, что свет состоит из отдельных частиц – сегодня мы называем их фотонами, – а эфира не существует. Как мы увидим далее, этой статьей Эйнштейн невольно заложил основы квантовой физики и столь странной и контринтуитивной модели Вселенной, что и самому ему пришлось большую часть жизни разбираться с последствиями.

«Вторая статья – об оценке истинных размеров атома». Это была наименее противоречивая из четырех работ: полезная физика, не переворачивающая никаких установленных истин. Она принесла Эйнштейну докторскую степень. В третьей статье Эйнштейн путем статистического анализа взвешенных частиц, движущихся в воде, непреложно доказывал существование атомов, которое широко признавалось, но до тех пор не было убедительно продемонстрировано.

Важнейшее из открытий Эйнштейна стало итогом его размышлений о кажущемся противоречии между двумя физическими законами. «Четвертая статья – пока еще сырой черновик, она об электродинамике движущихся тел, несколько меняющей теорию времени и пространства», – писал Эйнштейн. Эти размышления станут в итоге специальной теорией относительности. Вместе с более широкой общей теорией относительности, которую Эйнштейн разработает через десять лет, она опрокинет уютный стройный космос, описанный Ньютоном.

Относительность показала, что мы живем в сложном и странном мире, где время и пространство не постоянны, а могут растягиваться под влиянием массы и движения. Это ир черных дыр и искривленного пространства-времени, имеющий вроде бы мало общего с той повседневной реальностью, в которой существуем мы. Относительность нередко описывают так, что ее суть кажется непостижимой, но ее главную, основополагающую идею можно передать и понять на удивление легко.

Представьте себе самый далекий, темный и пустой участок космоса, какой только есть, – вдали от звезд, планет и любого внешнего влияния. Теперь представьте, что вы парите в этой полной пустоте, от которой вас защищает теплый и уютный скафандр. Важно, чтобы вы представили себя висящим неподвижно.

Затем представьте, как мимо вас медленно проплывает, исчезая вдали, чашка чая.

Вроде бы вполне возможная ситуация. Первый закон Ньютона гласит, что тело, на которое не действует никакая внешняя сила, остается в покое или движется по прямой с постоянной скоростью. Кажется, он идеально описывает происходящее и с вами, и с чашкой.

Но как понять, что вы находитесь в покое, спросил бы Эйнштейн. Откуда мы знаем, что не чашка стоит на месте и не вы пролетаете мимо нее? С вашей точки зрения оба сценария будут выглядеть одинаково. И ровно так же одинаково – с точки зрения чашки.

В 1630-х годах Галилею говорили: невозможно, чтобы Земля вращалась вокруг Солнца, потому что люди на Земле не чувствуют движения. Но Галилей знал, что если движешься ровно, без ускорения или замедления, и нет никаких визуальных или акустических показателей движения, то понять, что ты движешься, невозможно. Никто не может быть уверен, что «неподвижен», утверждал Галилей, поскольку разница между движением и покоем незаметна без тех или иных внешних ориентиров, с которыми можно сравнить свое положение.

Это может показаться каким-то софизмом. Разумеется, можете подумать вы, объект или движется, или неподвижен, даже если рядом нет ничего. Для кого утверждение «Я стою на месте» может выглядеть абсурдом или бессмыслицей?

В школе нас учат определять положение объектов с помощью системы координат, показывающей удаление предмета от некой фиксированной точки по высоте, длине и глубине. Эти измерения называются осями x, y и z, а фиксированную точку обычно помечают буквой O, от слова origin (начало). Это тоже омфал, от которого отмеряются все расстояния. Эта модель именуется декартовой системой координат. В ней вы легко поймете, движутся ли астронавт и чашка чая, просто отследив, меняются ли со временем значения их координат.

Но если бы вы показали такой чертеж Эйнштейну, он взял бы ластик и первым делом стер «О», а потом уж заодно и все три оси.

Этим он убрал бы не «пространство», а только систему ориентиров, которой мы пользовались, чтобы это пространство измерить. И он сделал бы так потому, что в реальном мире этой системы координат нет. Декартовы оси – такое же творение человеческого ума, как и разбегающиеся от Гринвича линии долготы, и мы проецируем эти модели на мироздание, чтобы как-то его описать. Эти сущности мнимы. Более того, они произвольны. Центр такой системы координат можно расположить где угодно.

Инстинктивно мы чувствуем, что движение астронавта или чашки должно замечаться на каком-то определенном «фоне». Но если это так, что может выполнять его функцию?

В нашей повседневной жизни твердая почва под ногами служит нам ориентиром, к которому мы неосознанно привязываем всё. Существование такой понятной и незыблемой отправной точки мешает нам представить ситуацию, когда ничего подобного нет. Но насколько незыблема земля? Теория тектонических плит, получившая признание в 1960-х, научила нас, что континенты медленно дрейфуют. Так что, если мы ищем неподвижную точку, под ногами ее не найти.

Может быть, сориентируемся по точке в центре нашей планеты? Она тоже не статична, потому что Земля летит вокруг Солнца со скоростью более 100 000 километров в час. Тогда, может, зацепимся за Солнце? Оно мчит со скоростью 220 километров в секунду вокруг центра нашей Галактики. Галактика, в свою очередь, несется на 552 километрах в секунду относительно остальной Вселенной.

Ну а что же собственно Вселенная? В последней отчаянной и уже радикальной попытке найти точку неподвижности не объявить ли нам омфалом центр Вселенной? Ответ тот же: нет. Центра Вселенной, как мы увидим далее, вовсе не существует, а пока мы отвергнем эту идею из-за ее полнейшей неосуществимости.

Но как тогда положительно утверждать что-либо о положении астронавта (нас) и чашки? Пусть «неподвижной точки», которую можно взять за ориентир, не существует, но у нас ведь еще есть координатные модели, и мы можем прикладывать их где хотим. Например, если мы нарисуем сетку с центром в нас самих, то сможем сказать, что чашка движется относительно нас. А если поместим в центр координат чашку, получится, что это мы движемся относительно чашки. Но мы не можем утверждать, что одна из моделей правильная или в чем-то лучше другой. Сказать, что чашка проплывает мимо нас, значило бы лишь обнаружить свое врожденное предубеждение к чайным чашкам.

В книге Эйнштейна «Относительность» 1917 года есть хороший пример, поясняющий, почему ни одна система координат не важнее любой другой. В оригинальном немецком издании автор упоминает в качестве точки отсчета берлинскую Потсдамскую площадь. В английском переводе ее заменили на Трафальгарскую. К тому моменту, когда книга превратилась в общественное достояние и в интернете появилась ее цифровая копия, площадь превратилась в нью-йоркскую Таймс-сквер, потому что редактор именно ее считал «самым известным и узнаваемым местом для англоязычного читателя наших дней». Иначе говоря, о точке отчета важно знать то, что она устанавливается произвольно. В общем-то, она может быть где угодно.

Посему первый шаг к пониманию относительности таков: нужно принять, что любые утверждения о расположении объекта имеют смысл лишь тогда, когда оно определяется вместе с системой координат. Систему мы можем выбрать любую, но не можем говорить, что она правильнее остальных.

С этим пониманием мы вернемся в Цюрих 1914 года.

Эйнштейн садится в поезд в Цюрихе и отправляется в Берлин. Он покидает жену Милеву и двух детей, уезжая в новую жизнь, к собственной кузине, с которой позже сочетается браком. Представим себе, что поезд движется по прямой с постоянной скоростью 100 км/ч и что в какой-то момент этой поездки Эйнштейн поднимается на ноги, вытягивает вперед руку и бросает на пол сосиску.

Отсюда возникает два вопроса: как далеко упадет сосиска и почему он бросил свою жену? Сам Эйнштейн счел бы более увлекательным первый вопрос, так что на нем мы и остановимся.

Предположим, он поднял сосиску на высоту 1,5 метра над полом вагона. Она падает, как можно ожидать, к его обшарпанным ботинкам, строго под вытянутой рукой. Можно заключить, что сосиска пролетела точно полтора метра. Как мы только что видели, подобные утверждения имеют смысл, только когда мы договорились о системе координат. Здесь мы выберем систему координат Эйнштейна – интерьер вагона, и относительно нее сосиска пролетает полтора метра.

Можем ли мы избрать другую систему координат? Представим, что между рельсов сидит мышь и поезд как раз проносится над ее головой, когда Эйнштейн роняет свою сосиску. Какое расстояние пролетит сосиска, если мы примем за точку отсчета эту мышь?

Сосиска по-прежнему падает из руки Эйнштейна и приземляется у его ног. Но для мыши и Эйнштейн, и сосиска еще и проезжают мимо. За время от момента, когда Эйнштейн ее бросил, до момента, когда она коснулась пола, сосиска проехала какое-то расстояние по рельсам. Точка, где располагаются ноги Эйнштейна в момент, когда сосиска касается пола, находится дальше по дороге, чем точка, где располагалась его рука в момент, когда он бросил сосиску. Сосиска по-прежнему летит на полтора метра вниз, с точки зрения мыши, но, кроме того, она пролетает какое-то расстояние в направлении движения поезда. Если нам вздумается измерить расстояние, которое сосиска пролетает между рукой и полом с точки зрения мыши, траектория полета будет не вертикалью, а наклонной линией, а значит, сосиска пролетит больше полутора метров.

Этот вывод с непривычки ошеломляет. Расстояние, преодоленное сосиской, меняется в зависимости от системы координат. С точки зрения мыши сосиска летит дальше, чем с точки зрения Эйнштейна. А выбрать «более правильную» систему координат, как мы убедились, невозможно. И если так, что определенного способны мы сказать о расстоянии? Нам остается только отметить, что сосиска пролетает некоторое расстояние, зависящее от системы координат, и это расстояние может оказаться разным, если мы продолжим измерять его в новых координатных моделях.

И это лишь начало наших трудностей. Как долго продолжается падение сосиски? Мы можем предположить, что сосиска, которая летит больше полутора метров, будет падать дольше, чем та, которая пролетает ровно полтора. И это приводит нас к тревожному выводу о том, что падение сосиски для Эйнштейна происходит быстрее, чем для железнодорожной мыши.

Мы живем, постоянно имея под ногами твердую почву в качестве фиксированного начала координат, и потому думаем, будто где-то постоянно тикает некое незыблемое универсальное время. Представьте себе уличную толпу, текущую через Вестминстерский мост в Лондоне, здание Парламента и циферблат Биг-Бена над ними. Башенные часы парят над морем пиджаков, и жизни, протекающие внизу, никак не влияют на безукоризненно мерный ход стрелок. Вот приблизительно так мы и представляем себе феномен времени. Оно выше нас, и на него никак нельзя воздействовать. Однако Эйнштейн увидел, что время устроено иначе. Как и пространство, оно бывает разным в зависимости от обстоятельств.

Что ж, похоже, это все ставит нас в щекотливое положение. Измерение времени и пространства зависит от используемой системы координат, при этом не существует «правильной» или «абсолютной» системы, которую мы могли бы закрепить. Наблюдаемое зависит, кроме прочего, и от наблюдателя. Ситуация складывается безвыходная: все измерения относительны, никакие нельзя считать окончательными или «истинными».

Чтобы выйти из этого тупика, Эйнштейн обратился к математике.

Согласно общепринятой физической теории, свет (и все иные виды электромагнитного излучения) распространяется в вакууме с постоянной скоростью. Эта скорость, равная примерно 300 000 000 метров в секунду, обозначается в математике как постоянная величина c, а у не-математиков известна как «скорость света». Но как такое возможно, если любые меры относительны и зависят от точки отсчета?

Яркий пример – закон сложения скоростей. Рассмотрим сцену из бондианы, где в агента 007 стреляет подручный главного злодея. За жизнь Бонда волноваться не стоит, поскольку эти подручные заведомо никудышные стрелки. Давайте лучше прикинем, с какой скоростью летит пуля над головой супершпиона. Допустим, для примера, что из ствола пуля вылетает со скоростью 1500 км/ч. И если в момент выстрела злодей мчится в сторону Бонда на снегоходе, а снегоход идет со скоростью 120 км/ч, тогда скорость пули будет суммой этих значений, то есть 1620 км/ч. Если Бонд при этом удирает от злодея на лыжах со скоростью 30 км/ч, это тоже придется учесть, и тогда относительно Бонда пуля будет двигаться со скоростью 1590 км/ч.

Вернемся к пассажиру Эйнштейну, который успел сменить сосиску на карманный фонарик и светит им в конец вагона-ресторана. С точки зрения Эйнштейна, фотоны, испускаемые фонариком, движутся со скоростью света (строго говоря, чтобы они ее достигли, в вагоне должен быть вакуум, но подобными тонкостями мы пренебрежем, чтобы ученый не задохнулся). Но для статичного наблюдателя, находящегося не в поезде, такого, как наша знакомая мышь или, например, барсук под ближайшим деревом, фотоны будут двигаться со скоростью света плюс скорость поезда, что, очевидно, даст уже другую скорость света. Что ж, мы, кажется, пришли к фундаментальному противоречию между законами физики: законом сложения скоростей и правилом о том, что электромагнитное излучение распространяется с постоянной скоростью.

Что-то здесь не стыкуется. В попытках разрешить противоречие мы можем усомниться в истинности закона сложения скоростей или оспорить неизменность скорости света. Эйнштейн рассмотрел оба закона, увидел, что они оба верны, и пришел к потрясающему выводу. Камень преткновения не в том, что скорость света равна 300 000 000 метров в секунду, а в «метрах» и «секундах». Эйнштейн понял, что, если объект движется с высокой скоростью, расстояния становятся короче, а время течет медленнее.

Это смелое озарение Эйнштейн подтвердил математическими выкладками. Главным инструментом, который он применил, был метод, известный как преобразование Лоренца, – он позволил Эйнштейну переводить друг в друга измерения, полученные в разных системах координат. Математически выведя за скобки эти разные системы, Эйнштейн смог объективно рассуждать о времени и пространстве и продемонстрировать, как именно на них влияет движение.

Дополнительно ситуацию усложняет то, что не только движение способно сжимать время и пространство. Подобной властью обладает гравитация, как установит Эйнштейн в своей общей теории относительности десятью годами позже. Жилец первого этажа стареет медленнее соседа со второго, поскольку сила тяготения на какую-то долю сильнее у поверхности Земли. Разница, конечно же, ничтожна. Меньше миллионной доли секунды на восемьдесят лет жизни. И тем не менее этот эффект есть, и он измерен в реальном мире. Предположим, у вас есть два одинаковых безупречно точных хронометра; если один из них поместить в самолет, а другой оставить в аэропорту, то хронометр, который летел над землей, немного отстанет от того, что остался на земле. Спутники, данные с которых получает навигатор в вашей машине, только потому могут точно показывать положение объектов, что, определяя его, учитывают действие земной гравитации и скорость собственного движения. Именно математика Эйнштейна, а не наше обыденное представление о трехмерном пространстве точно описывает Вселенную, в которой мы живем.

Как не-математикам понять эйнштейновский математический мир, который он назвал пространством-временем? Мы находимся в плену координатных систем, которыми пользуемся для постижения обычного мира, и не можем вырваться в Эйнштейновы математические высоты, где противоречия между системами отсчета испаряются. Нам остается только обратить взгляд вниз, представить более ограниченную перспективу, доступную нашему пониманию, и использовать ее как аналогию для моделирования пространства-времени.

Представим двухмерный мир – плоский, в котором есть длина и ширина, но нет высоты. Викторианский мыслитель Эдвин Эбботт Эбботт описал такой мир в удивительном романе «Флатландия». Даже если вы не знакомы с этой книгой, плоский мир вы представите легко, взяв в руки лист бумаги и вообразив, что он обитаем.

Если бы этот лист бумаги был миром, где обитают маленькие плоские существа, придуманные Эбботтом, то они не могли бы знать о том, что вы держите их мир в руках. Им недоступно восприятие трехмерного пространства, у них нет понятий верха и низа. И если вы сложите лист пополам, они не заметят, потому что не способны видеть измерение, в котором это действие осуществилось. Для них мир остался незыблемо плоским.

Теперь представим, что вы свернули лист в трубку. Наши плоские друзья вновь не заметят никаких перемен. Но они удивятся, обнаружив, что, если двигаться в одну сторону достаточно долго, не достигнешь края мира, а окажешься в том же месте, откуда вышел. Если их плоский мир примет форму трубки или шара, оболочки мяча, как смогут маленькие существа объяснить эти удивительные путешествия, которым нет конца? Человечество далеко не сразу уяснило, что живет на сферической планете, и это при том, что у него были мячи и понимание, что такое сфера, а у этих плоскатиков даже нет образа шара, который мог бы натолкнуть на верную мысль. Им придется ждать, пока среди них родится плоский аналог Эйнштейна, который при помощи таинственных математических построений докажет, что их плоский мир существует во вселенной с бо́льшим числом измерений, где какая-то трехмерная свинья с какими-то непонятными целями скручивает этот плоский мир в трубку. Остальным плоским созданиям эти рассуждения покажутся диковатыми, но со временем они увидят, что их измерения, эксперименты и регулярные долгие прогулки подтверждают теорию плоского Эйнштейна. Тут им придется примириться с тем, что лишнее измерение все-таки существует, каким бы смехотворным это ни казалось и как бы немыслимо ни было его представить.

Мы находимся в том же положении, что и наши плоские друзья. У нас есть измерения и данные, которые объясняет только математика пространства-времени, и при этом пространство-время остается для большинства из нас непостижимым. Игривость, с которой ученые описывают наиболее странные аспекты относительности – вместо того чтобы объяснять их в отношении к миру, каким мы его знаем, – тоже не служит к пользе дела. Многие из вас, возможно, слышали такой пример: если бы вы падали в черную дыру, удаленному наблюдателю ваше падение казалось бы бесконечным, а вам самим – моментальным. Физики любят такие шарады. Недоумение – это их допинг, но не каждый из нас найдет в нем пользу.

С точки зрения человека, пространство-время – весьма странное место, где время оказывается просто еще одним измерением и привычные понятия «прошлого» и «будущего» не имеют смысла. Но красота пространства-времени в том, что, когда мы его понимаем, оно выводит нас из тупика, а не ведет в него. Любые аномальные явления, например орбита Меркурия или свет, огибающий массивные звезды, получают непротиворечивую разгадку. История с чайной чашкой, которая не то пролетает мимо вас, не то просто висит в глубинах космоса, становится прозрачной и логичной. Ничто не находится в покое иначе как умозрительным допущением.

Общая теория относительности сделала Эйнштейна мировой знаменитостью. Он сразу понравился публике – спасибо газетным фотографиям с растрепанными волосами, мятой одеждой и добрыми смешливыми глазами. Образ «забавного маленького человека» из континентальной Европы, уму которого открывается недоступное другим, оказался симпатичным архетипом, и ему нашла применение Агата Кристи, придумав в 1920 году Эркюля Пуаро. А то, что Эйнштейн был немецким евреем, лишь добавляло интереса.

Отношение к Эйнштейну и относительности показывает, что мир больше заинтересовался не идеями, а личностью. Многие авторы с видимым удовольствием и почти с радостью отмечали, что не смогли разобраться в теории Эйнштейна, и вскоре повсюду возобладало мнение, что обычным людям понять относительность не под силу. Газеты тех лет утверждали, что во всем мире только двенадцать человек понимают, о чем писал Эйнштейн. В 1921 году Эйнштейн посетил Вашингтон, и сенат США счел необходимым обсудить его теорию, причем многие сенаторы утверждали, что ее невозможно понять. Президент США Гардинг с радостью признавал, что не смог в ней разобраться. В плавании через Атлантику Эйнштейна сопровождал Хаим Вейцман, будущий первый президент Израиля. «Во время всего плавания Эйнштейн объяснял мне свою теорию, – вспоминал он. – И к моменту прибытия я окончательно убедился, что он действительно ее понимает»[11].

Для Марсьяля Бурдена теория относительности появилась слишком поздно. Он хотел взорвать Гринвичскую обсерваторию, служившую символическим омфалом Британской империи, и весь британский порядок, захвативший планету. Но омфалы, как показал нам Альберт Эйнштейн, абсолютно произвольны. Дождись Бурден общей теории относительности, возможно, он осознал бы, что закладывать бомбу необязательно. Нужно всего лишь увидеть, что омфал – это не более чем вымысел.

Глава 2. Модернизм. Шок новизны

В марте 1917 года американский художник-модернист Джордж Биддл нанял сорокадвухлетнюю филадельфийскую немку позировать для его картины. Она пришла к нему в студию, и Биддл сказал, что хотел бы увидеть ее голой. Натурщица распахнула свой пурпурный плащ. Под ним не было ничего кроме бюстгальтера, сделанного из двух консервных банок и зеленого шнурка, и висящей на шее крохотной клетки с заморенной канарейкой. Кроме того, на руку женщины были нанизаны кольца для штор, недавно похищенные в универмаге, а голову покрывала шляпка, украшенная морковками, свеклой и другими овощами.

Бедняга Джордж Биддл. Он-то думал, что он художник, а женщина перед ним – его натурщица. Одним движением модель, баронесса Эльза фон Фрейтаг-Лорингофен показала, что художник здесь она, а Биддл – не более чем зритель.

Известная фигура нью-йоркского художественного авангарда тех лет, Эльза фон Фрейтаг-Лорингофен была поэтессой, скульптором и акционисткой. Она носила торты вместо шляп, ложки вместо серег, красила губы черной помадой, а на лицо вместо косметики приклеивала марки. Эльза жила в нищете, деля квартиру с собаками, а также мышами и крысами, которых сама подкармливала и привечала. Ее то и дело арестовывали и отправляли в тюрьму за разные правонарушения вроде мелких краж или публичного обнажения. В дни, когда требования общества к внешнему виду женщины едва начали смягчаться, она могла обрить голову или выкрасить волосы в ярко-красный цвет.

Ее работы ценили Эрнест Хемингуэй и Эзра Паунд, она водила дружбу с художниками, включая Мана Рэя и Марселя Дюшана, и все кто знакомился с ней, забывали ее не скоро. Вместе с тем в большинстве работ об искусстве начала XX века Эльза остается невидимкой. Мы натыкаемся на нее в письмах и дневниках того времени, где ее описывают как упрямую, замкнутую, а иной раз откровенно безумную, нередко отмечая исходящий от нее запах. Почти все, что мы знаем о начале ее жизни, почерпнуто из черновика автобиографии, написанного ею в берлинской психиатрической лечебнице в 1925 году, за два года до смерти.

В глазах большинства знакомых ни образ ее жизни, ни ее искусство не имели ни малейшего смысла. Возможно, она слишком опередила свое время. Сегодня ее признаю́т первой американской дадаисткой, но, пожалуй, столь же верно будет сказать, что она была первым нью-йоркским панком. Феминистский дадаизм Эльзы Фрейтаг-Лорингофен получил признание лишь в начале XXI столетия. Позднейшая переоценка ее наследия наталкивает на интересную гипотезу: не баронесса ли Эльза вызвала к жизни произведение искусства, которое часто называют самым знаковым в XX столетии?

Эльза Хильдегард Плёц родилась в 1874 году в прусском городе Швинемюнде (ныне это польский Свиноуйсьце) на Балтийском море. В девятнадцать лет, после смерти матери, скончавшейся от рака, и физического насилия со стороны буйного отца, девушка покинула дом и отправилась в Берлин, где стала работать моделью и хористкой. Хмельные дни сексуальных экспериментов закончились лечением от сифилиса в клинике, после чего Эльза свела знакомство с художником Мельхиором Лехтером, любившим носить женские платья, и стала вращаться в кругах авангардистов.

С этого момента граница между ее жизнью и искусством все больше размывается. Как следует из ее поэзии, для Эльзы не существовало четкого рубежа между интеллектуальным и сексуальным, который предпочитало соблюдать современное ей европейское искусство. С возрастом Эльза становилась все более андрогинной, вступала в многочисленные браки и связи, часто с гомосексуальными мужчинами и импотентами. Одному из мужей она помогла инсценировать самоубийство, и эта история привела ее сначала в Канаду, затем в США. Следующий брак, с бароном Леопольдом Фрейтаг-Лорингофеном, принес ей титул, хотя барон не имел ни гроша и работал посудомойщиком. Вскоре после их бракосочетания вспыхнула Первая мировая, и барон вернулся в Европу воевать. Он взял с собой все деньги, что были у Эльзы, и вскоре после отъезда покончил с собой.

Примерно в это время баронесса познакомилась с франко-американским художником Марселем Дюшаном и безгранично им очаровалась. Один из спонтанных перформансов Эльзы состоял в том, что она взяла статью о картине Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице» и натерла ею каждый дюйм собственного тела, как бы соединяя знаменитую картину-ню с голой собой. После этого она продекламировала стихотворение, кульминацией которого было восклицание «Марсель, Марсель, я чертовски влюблена, Марсель!».

Дюшан деликатно отклонил ее ухаживания. Он не был кинестетиком и не любил, когда его трогали. Но он разглядел самобытность и значимость ее искусства. Однажды он сказал: «[Эльза] – не футуристка. Эльза – само будущее».

Дюшан известен как родоначальник концептуализма. В 1912 году он бросил писать на холстах и начал картину на огромном листе стекла, но не мог закончить ее десять лет. Чего ему на самом деле хотелось – это творить за пределами традиционной живописи и скульптуры. В 1915 году его посетила идея метода «готовых вещей», или «реди-мэйд» (как он его назвал): выставлять как произведения искусства бытовые предметы, например винную полку или лопату для чистки снега. Велосипедное колесо, прибитое им к стулу в 1913 году, впоследствии признали первой из его «готовых вещей». Это был вызов современному рынку искусства: разве становится предмет, найденный художником на улице, произведением искусства только от того, что его выставили в галерее? Или, пожалуй, точнее: настолько ли идея бросить вызов рынку искусства, выставив найденный на улице предмет, интересна, чтобы эта идея считалась произведением искусства? При таком подходе именно идея становится искусством, а сам предмет – не более чем сувениром, который галеристы и коллекционеры могут выставлять или перепродавать.

Самая знаменитая из «готовых вещей» Дюшана называется «Фонтан». Это писсуар, перевернутый и представленный на выставку Сообщества независимых художников в Нью-Йорке в 1917 году за авторством вымышленного художника Р. Мутта. Организаторы собирались выставить все представленные им произведения искусства, так что, отправляя им писсуар, Дюшан провоцировал их согласиться с тем, что это тоже искусство. Однако организаторы отказались это признать. Что произошло с писсуаром, точно не известно, но в экспозицию он не попал, и, скорее всего, его вынесли на помойку. Дюшан в знак протеста вышел из кураторского совета, и тень отвергнутого «Фонтана» омрачила все событие.

В 1920-е годы Дюшан оставил искусство и посвятил себя шахматам. Но слава «Фонтана» мало-помалу росла, и молодое поколение художников заново открыло Дюшана в 1950-х и 1960-х. Увы, до тех пор дошло ничтожно мало его оригинальных работ, и он стал штамповать репродукции самых знаменитых шедевров. Одного «Фонтана» было сделано семнадцать копий. За ним гонялись галереи всего мира, несмотря на то что выставлять его приходилось под плексигласовым колпаком, поскольку слишком многие любители искусства пытались «взаимодействовать с шедевром», то есть мочиться в него. В 2004 году пятьсот почтенных искусствоведов голосованием признали «Фонтан» Дюшана самым знаковым произведением модернизма в XX веке.

Но верно ли считать «Фонтан» работой Дюшана?

11 апреля 1917 года в письме сестре Сюзанне Дюшан сообщает: «Одна из моих приятельниц, взявшая псевдоним Ричард Мутт, прислала мне фарфоровый писсуар как скульптуру: в нем не было ничего непристойного и, значит, не было причины для отказа». Поскольку он и так выставил писсуар под вымышленным именем, лгать сестре о «приятельнице», похоже, не было никакого смысла. Самый вероятный кандидат в эти приятельницы – баронесса Эльза фон Фрейтаг-Лорингофен. В это время она жила в Филадельфии, а тогдашние газеты писали о Ричарде Мутте как о филадельфийце.

Если «Фонтан» был работой баронессы Эльзы, тогда псевдоним автора оказывается каламбуром. Америка только что вступила в Первую мировую войну, и Эльзу возмущала волна антигерманских настроений и позиция нью-йоркского художественного сообщества. Экспонат был подписан «R. Mutt 1917», а для немецкоговорящего зрителя R. Mutt читается как armut, что означает «убожество», а в контексте выставки – убожество интеллектуальное.

Эльза объявляла искусством подобранный на улице хлам еще до того, как Дюшан предложил свою концепцию «готовых вещей». Самый ранний пример, который мы можем сколько-нибудь определенно датировать, – это «Терпеливый орнамент», ржавое металлическое кольцо около десяти сантиметров в диаметре, найденное ею по дороге на церемонию бракосочетания с бароном Леопольдом 19 ноября 1913 года. Эльза не дала такой практике ни названия, ни теории, как это сделал Дюшан двумя годами позднее, но начала делать это прежде него.

Эльза не просто объявляла найденные предметы своими скульптурами – она часто давала им названия религиозного, духовного или архетипического характера. Например, обломок доски под названием «Собор» (1918). Или установленное на деревянном основании колено чугунной трубы – «Бог». Долго считалось, что автор «Бога» – художник по имени Мортон Ливингстон Шамберг, но теперь предполагают, что его роль свелась к закреплению скульптуры на деревянном основании. Связь религии и туалетов – повторяющийся мотив в жизни Эльзы. Он восходит к детским годам, когда ее тиран отец, высмеивая набожность матери, сравнивал ежедневную молитву с опорожнением кишечника.

Критики любили в «Фонтане» его андрогинную природу: опрокидывание твердого маскулинного объекта «на спину» сделало его похожим на половые губы. В начале 1920-х Дюшан разрабатывал тему андрогинности, он использовал псевдоним Роза Селяви и позировал Ману Рэю в женском платье. Но в искусстве баронессы Фрейтаг-Лорингофен этот акцент ярче, чем у Дюшана.

В 1923 или 1924 году, в дни, когда она чувствовала себя брошенной друзьями и товарищами по цеху, Эльза написала печальную картину под названием «Забыта я, как зонтик, тобой, неверная Бернис!». На картине изображены ступня и лодыжка человека, выходящего за пределы холста, – метафора всех людей, исчезнувших из жизни Эльзы. Рядом изображен переполненный писсуар, содержимое которого изливается на книги, брошенные на полу, а на краю писсуара лежит курительная трубка Дюшана. Этот писсуар обычно толкуют просто как указание на Дюшана. Но если «Фонтан» был работой Эльзы, то трубка, пристроенная на его бортике, приобретает особое значение. Она становится метафорой испорченных отношений.

«Фонтан» – примитивный, грубый, дерзкий и смешной. Эти определения вовсе не типичны для работ Дюшана, но идеально описывают личность и искусство баронессы Фрейтаг-Лорингофен. Пожалуй, именно это больше всего говорит в пользу авторства Эльзы, которая отправила свой «Фонтан» Дюшану из Филадельфии для выставки, а тот спустя более тридцати лет, когда ни Эльзы, ни человека, фотографировавшего оригинал, уже не было на свете, присвоил работу. К тому же считалось, что Дюшан лично купил писсуар в магазине металлических изделий Дж. Л. Мотта на Пятой авеню, но позднейшие разыскания показывают, что эта фирма никогда не выпускала и не продавала такую модель писсуара.

Не факт, что Дюшан осознанно присвоил произведение другого автора, как сделал в 1950-х американский художник Уолтер Кин с картинами своей жены Маргарет Кин, писавшей беспризорных детей с большими глазами. Сегодня психологи лучше понимают, как точность воспоминаний падает с течением времени, и этот процесс отражает так называемая кривая Эббингауза, или кривая забывания. Например, возбуждение, сопровождавшее удачную идею, появившуюся в разговоре с другими людьми, зачастую приводит к тому, что одновременно несколько людей помнят, как идея пришла в голову именно им. Спустя сорок лет после выставки, на которую Дюшан отправил «Фонтан», он вполне мог поверить, что идея произведения принадлежала ему.

А если самая знаменитая работа Дюшана придумана не им, как это скажется на месте этого художника в истории искусства?

Ключ к творчеству Дюшана можно найти в статье, посвященной его памяти и написанной его другом, художником Джаспером Джонсом. Джонс говорит о «настойчивых попытках сломать систему координат». Система, которую он имеет в виду, – это традиционный рынок и художественная критика, где под произведением искусства понимались картина или скульптура, созданные талантом художника и выставленные перед благодарной аудиторией. Представлять массово выпускаемые предметы в качестве произведений искусства Дюшана заставляло желание оспорить и поколебать это традиционное понимание.

Дюшан экспериментировал со случаем, бросая на холст куски веревки и закрепляя клеем в том положении, как они упали. Эстетический результат здесь создавался не способностью творца, а чистой удачей. Дюшан делал так, стремясь расшатать общепринятое мнение, что искусство творит художник. Дюшан не отличался плодовитостью, но, после того как бросил писать, он двигался в одном выбранном направлении – настойчиво разрабатывал идею о том, что искусство не следует понимать как произведение художника. «В акте творчества участвует не только художник, – писал он в 1957 году. – Зритель вводит произведение во внешнюю реальность, расшифровывая и толкуя его внутренние особенности, то есть вносит вклад в акт творчества». Цель упорных стараний Дюшана «сломать систему координат» была в том, чтобы высветить роль зрителя в существовании искусства и продемонстрировать, что наблюдаемое отчасти создается наблюдателем.

Мы оказываемся в странном положении. Если Дюшан не придумывал и не создавал «Фонтан» – пусть даже сам думал иначе – и притом старался ниспровергнуть примитивное понимание искусства как продукта его создателей, дает ли ему «Фонтан» дополнительные очки как художнику?

«Настойчивые попытки сломать систему координат» – привычная картина в искусстве начала XX века.

После 1907 года художники Пабло Пикассо и Жорж Брак придумали кубизм. Живопись начала уходить от точного изображения натуры, но немногие оказались готовы к таким непонятным и ошеломляющим картинам. Странные угловатые схематизированные образы в блеклых безрадостных тонах. Кубистские полотна часто описывают как «изломанные», поскольку обычно они выглядят как отражения в осколках разбитого зеркала.

Главным посылом кубистов было понимание, что не существует верной перспективы или точки зрения, позволяющей объективно рассмотреть и понять предмет, на который мы смотрим. Это прозрение удивительно схоже с концепцией Эйнштейна. Как следствие, художник не выбирает какую-то одну произвольную перспективу для отражения на холсте. Он рассматривает натуру во всех возможных ракурсах, а затем дистиллирует из увиденного один образ. И определение «изломанный» удобно, но может отвлечь от сути. Кубисты «изламывают» не сам предмет изображения, как многим казалось, но перспективу наблюдателя. Эти «искореженные» образы не стоило воспринимать как точное представление каких-то причудливых предметов. Это были попытки художников конденсировать на двумерной площади холста видение обычных предметов в разных перспективах.

В выборе объектов кубисты не были революционерами. Как и предшественников, их вполне удовлетворяли обнаженные натурщицы и постановки для натюрмортов с фруктами и вином. Новаторство кубизма – не в объектах изображения, а в попытке предложить новый и более достоверный взгляд на привычные вещи. Как сказал однажды Пикассо: «Я изображаю предметы не такими, какими я их вижу, а такими, какими мыслю».

Это противоположность современной кубизму школе экспрессионистов. Самый знаменитый пример экспрессионизма – это, наверное, «Крик» норвежского художника Эдварда Мунка: картина, изображающая мужчину на мосту, испускающего вопль непостижимого страдания. Не в пример кубистам, экспрессионист брал одну перспективу. Но оправдать свой выбор он мог только пониманием того, насколько этот выбор субъективен. Экспрессионизм высвечивает эмоциональную реакцию художника на предмет и делает ее неотъемлемой частью произведения. Экспрессионизм понимает, что ви́дение художника индивидуально и далеко от объективности, но не пытается преодолеть это ограничение, а принимает его.

Стремление видеть по-новому мы наблюдаем во многих видах искусства начала XX века. Еще один пример – применение монтажа в кинематографе: техники, одним из разработчиков которой стал русский режиссер Сергей Эйзенштейн в 1920-е годы[12]. Монтаж режет естественные пространственные и временные связи, которые обычно связывают кадры в последовательной съемке, и взамен составляет набор из отдельных образов, который передает послание режиссера. В картине «Октябрь» («Десять дней, которые потрясли мир») (1928), рассказывающей о событиях Октябрьской революции, Эйзенштейн перемежает съемки русских церквей сначала планами изваяний Христа, затем религиозными образами из все более отдаленных и древних культур: Буддами, племенными тотемами, индуистскими и ацтекскими божествами. В таком монтаже религия России предстала современным отражением универсальной сущности религии. Тут же Эйзенштейн принимается монтировать кадры с генералом Лавром Корниловым[13] и статуей Наполеона, заставляя тем самым зрителя увидеть в генерале часть старого исторического нарратива.

В отличие от Брака и Пикассо Эйзенштейн разворачивал монтаж во времени и потому мог составлять разные точки зрения в последовательность, не пытаясь слить их в единый образ. Этим столкновением взглядов Эйзенштейн добивался в своем кино разных эффектов, от ритмических до символических.

Атональная музыка, которую после 1908 года сочиняли в Вене Арнольд Шёнберг, Альбан Берг и Антон Веберн[14], была не менее странной и озадачивающей, чем кубизм. Шёнберг отверг правило о том, что музыкальное сочинение должно строиться на главной тональности и ладе.

В традиционной композиции ноты в последовательности дополняют друг друга тем образом, что кажется верным нашему слуху, потому что высота каждой ноты соотносится с главной тональностью и ладом и диктуется ими. Без главной тональности, на которую равняются все ноты в сочинении, мы теряем направление и тонем в стихии, которую профессор Эрик Леви назвал «пучиной без тонального центра». Ситуация похожа на устранение Эйнштейном из концепции пространства декартовой координатной сетки по той причине, что ее оси x, y и z – произвольная модель, наложенная на реальность, а вовсе не объективное свойство этой реальности. Утратив тональный центр, атональная музыка Новой венской школы породила сочинения, довольно непростые для восприятия.

В музыке появились и другие новации, отразившие физическую относительность. Например, Игорь Стравинский в своем шедевре 1913 года «Весна священная» широко применял полиритмию. Это принцип, когда два разных и не связанных друг с другом ритма, сцепившись, исполняются одновременно. Эффект может оказаться обескураживающим, как столкновение разных ракурсов предмета на кубистском полотне.

Пожалуй, в начале XX века только литература прославилась своей нарочитой непонятностью больше музыки и живописи. Но что же в текстах вроде «Улисса» Джеймса Джойса, «Песен» Эзры Паунда или «Бесплодной земли» Т. С. Элиота делает их такими неприступными?

В прозе ориентиром для читателя служит развертывание сюжета, или повествование. Не важно, рассказывается ли история от лица одного из героев или дается «в третьем лице» глазами богоподобного всеведущего автора. Может быть и несколько рассказчиков, как, например, в «Дракуле» Брэма Стокера, где сюжет развивается за счет включения разных голосов множества персонажей. Меняющиеся точки зрения в «Дракуле» не смущают читателя уже потому, что они четко разделены, чего нет, например, у Элиота, но главное – все эти голоса рассказывают одну историю. В прозе единое повествование помогает нам понимать все происходящее, как главная тональность в традиционной музыке или оси координат в декартовой системе.

Такие авторы, как Джойс, Элиот и Паунд, отбросили общую повествовательную канву. Они постоянно меняли рассказчика, но совсем не так, как это делал Брэм Стокер. Во второй части поэмы «Бесплодная земля» речь автора внезапно меняется на диалог между женщинами в британском пабе, обсуждающими возвращение демобилизованных из армии мужей. Этих персонажей нам не представляют, и они с виду никак не связаны с содержанием. Возникает эффект необъяснимого разрыва – потому что нет магистрального повествования, в русле которого этот сдвиг как-то объяснялся бы.

Первоначально поэма называлась «Полицейские отчеты в лицах»: отсылка к строчке из «Нашего общего друга» Чарльза Диккенса, где Бетти Хигден, рассказывая о сыне-приемыше, замечает: «Вы, может, не поверите, Хлюп хорошо читает вслух газеты. А полицейские отчеты умеет изображать в лицах»[15]. Это переключение голосов, очевидно, было у Элиота важной частью замысла. Но название «Бесплодная земля» подошло куда лучше, потому что смена рассказчика – это не то, о чем написана поэма.

«Бесплодная земля» – поэма о смерти или, точнее, о сознании собственной смертности. Отсылка к легенде о короле-рыбаке и его бесплодном королевстве указывает на иссушение духа, состояние, которое еще не вполне смерть, но уже совсем не жизнь. Отвергнув традиционную основу в виде связного повествования, Элиот оставил себе свободу взглянуть на предмет с самых разных ракурсов. Он мог проноситься сквозь ряд сцен, взятых из самых разных эпох и культур, останавливаясь на тематически близких моментах.

«Улисс» Джеймса Джойса содержит в себе поток сознания главного героя Леопольда Блума, отражающий один день его жизни в Дублине. «Улисс» считается одним из великих романов XX века, но даже самые ярые поклонники не скажут, что это захватывающий рассказ. Целью Джойса, когда он садился писать, не был хороший роман. Как он объяснил своему другу Фрэнку Баджену: «Я хочу дать столь подробную картину Дублина, что, если вдруг этот город внезапно исчезнет с лица земли, его можно будет воссоздать по моей книге». С помощью романа Джойс хотел показать Дублин со всех сторон. Располагая лишь пишущей машинкой и стопками писчей бумаги, Джойс пытался сделать с Дублином начала XX века то, что разработчики видеоигры Grand Theft Auto V из шотландской компании RockStar North сделали с Лос-Анджелесом начала века XXI. В этой игре каждая деталь города, включая фильмы, культуру, социальные сети и технологии, расовые отношения, рынок ценных бумаг, законы и деловую культуру, воссоздана и высмеяна. Надо признать, «Улисса» не часто сравнивают с Grand Theft Auto V, но подозреваю, что люди, знакомые с обоими произведениями, не станут спорить с этой аналогией.

Сегодня «модернизм» употребляется как собирательный термин, охватывающий весь поток инноваций, разлившийся на заре XX века почти во всех областях человеческого самовыражения. Прежде всего в литературе, музыке, изобразительном искусстве, кино и архитектуре. Такие течения, как кубизм, сюрреализм, атональная музыка или футуризм, считаются составляющими модернизма.

По совести сказать, термин не из тех, что красиво стареют. Называть произведение, которому сто лет, «модерном» – это всегда звучит глуповато. Термин подразумевает, что фокус этого течения состоял в новизне, в том, что было новым тогда. Это до известной степени верно. Частью культуры стали автомобили, самолеты, кино, телефоны, фотоаппараты, радио и масса других чудес, и художники пытались осмыслить весь размах перемен, принесенных этими вещами в обыденную жизнь.

Определенные формы модернизма, такие как, например, футуризм, несомненно, были прославлением нового. Футуристы пытались визуально отразить и воспеть скорость, технический прогресс и энергию. У этого движения отчетливо итальянский колорит. Италия, страна, где люди вроде Энцо Феррари становятся национальными героями, воспитала художников-футуристов, упивавшихся смесью изящества и скорости.

Другим течением, полюбившим новизну, стала модернистская архитектура. Для нее новизна означала новые материалы, такие как стеклянные панели и армированный бетон. Архитектор Ле Корбюзье говорил, что дом – это «машина для жизни», где «форма следует функции». В этом подходе нет места ни декору, ни украшениям. Корбюзье писал, как, гуляя по Парижу осенним вечером 1924 года, не мог перейти Елисейские Поля из-за постоянного потока машин. Тогда это было в новинку. «Я вспомнил свою студенческую молодость, – рассказывал Корбюзье. – Тогда дорога принадлежала только нам, мы шли и пели». Но перемены, которые увидел Корбюзье, не огорчили его. «Движение, машины, машины, скорость! Тебя захватывают энтузиазм, радость… радость могущества, – писал он. – Простое и наивное удовольствие видеть вокруг себя мощь, силу». Для архитекторов, подобных Корбюзье, новый безумный мир стал источником вдохновения. Великий француз не написал, утомила ли его когда-нибудь новизна запруженных машинами улиц.

Сколько бы ни очаровывались художники-футуристы и архитекторы-модернисты новой ошеломляющей культурой, в гуще которой оказались, модернизм не был просто отражением дивного нового мира. Модернисты не просто писали автомобили так же, как прежде писали лошадей. Модернистское искусство не только воспевало новую жизнь, но и критиковало ее. В нем – например, у Пикассо, использующего африканские маски и образы, – обнаруживается компонент примитивизма, фетишизация пасторальной, доиндустриальной жизни. Было и другое искусство начала века, например «Рапсодия в стиле блюз» Гершвина[16] или фильмы Лорела и Харди[17], которое тоже стало продуктом своего времени, но мы не можем считать его модернистским. Модернисты пытались сделать нечто большее, чем просто принять современность.

Джойс намеренно сделал свой роман сложным. Мы понимаем это по его реакции на судебное разбирательство из-за непристойных слов, которым обернулась попытка издать «Улисса» в Америке времен сухого закона. Сначала роман выходил по частям в нью-йоркском журнале The Little Review, рядом со стихами Эльзы фон Фрейтаг-Лорингофен. Стихи баронессы и сегодня кажутся вызывающе чувственными, но за непристойные слова к ответу призвали именно Джойса.

Последовавший в 1933 году процесс – США против книги под названием «Улисс» – ознаменовался выводом, что книга имеет серьезную цель и не относится к порнографии (поскольку, как заметил судья Джон Вулзи, «что касается периодического возникновения темы секса в сознании персонажей, следует помнить, что место действия – кельтский остров, а время действия – весна»). Однако, чтобы суд подтвердил серьезную природу романа, Джойс должен был объяснить его: в частности, как структура романа отвечает античному мифу, в честь которого он назван. Джойса эта перспектива сильно огорчала. Он сказал: «Если я все выдам [объясню] прямо сейчас, я лишу себя бессмертия. Я включил туда столько ребусов и загадок, что профессора будут не один век спорить о том, что я имел в виду, и это единственный способ добиться бессмертия».

Джойс хотел, чтобы его изучали. В интервью журналу Harper’s он отмечал: «Чего я требую от моего читателя: чтобы он посвятил чтению моих сочинений всю жизнь». В этом свете определенный трагизм слышен в его предсмертных словах: «Неужели никто не понимает?»

Проза Джойса вязкая в лучшем смысле этого слова. В его слове есть ритм и задорное пренебрежение правильной грамматикой и словарем. Его язык каким-то образом высвечивает тот зазор, что лежит между словами на бумаге и тем, что эти слова описывают. Даже когда его намеки ускользают от вашего понимания и в сюжете, на ваш взгляд, ничего не происходит, сам ритм текста заставляет читать дальше. Но для такого чтения требуется сосредоточенность, причем длительная. Тексты Джойса написаны не для нашего века с его дефицитом внимания. Впрочем, может быть, в этом и смысл.

Необходимость глубокого сосредоточения напоминает о практиках мистика Георгия Гурджиева. Гурджиев, фактурный мужчина с пышными усами, русский философ, работавший в первой половине XX века, считал, что большинство людей живет «во сне наяву», пребывая как бы под гипнозом. Гурджиев учил, что от этого сна можно пробудиться и прийти в состояние духа, знакомое тем, кто практикует медитацию, и атлетам на пике спортивной формы. Тому, кто его не переживал, описывать его вряд ли стоит. В таком состоянии заметно обостряется внимание, оживляется сознание, раскрываются возможности, приходят раскрепощение и радость бытия. Иногда говорят, что это состояние сознания так же отличается от обычного, как бодрствование от сна. В последнее время о некоем подобном состоянии много говорят психологи, называя его «потоком».

Увы, такое состояние редко и достигается с трудом. Гурджиев считал, что главный инструмент здесь – длительное сосредоточение. От учеников он требовал усердия и самоотдачи, задавая им утомительные упражнения: например, постричь траву на лужайке обычными ножницами. Нудная работа побуждала эго учеников возмущаться, и они должны были усилием воли заставлять себя стричь дальше. Так Гурджиев предполагал вывести их на уровень сосредоточения, при котором человек может перейти в то самое состояние потока. Или, по его терминологии, «полностью разбудить свой духовный потенциал». Возможно, если бы они отложили ножницы и несколько часов почитали «Улисса», эффект был бы не хуже.

Английский писатель Колин Уилсон, чья первая книга «Посторонний» относит его в ряды возникшего в 1950-е литературного движения «рассерженных молодых людей»[18], подобное состояние переживал. Оно было вызвано, как и обещал Гурджиев, продолжительным и напряженным сосредоточением. Накануне нового 1980 года в девонширской глуши он после лекции вел машину, полную студентов. Валил густой снег, и ехать было крайне опасно. «Трудно было разглядеть, где кончается дорога и начинается кювет, – вспоминал он. – Так что ослабить внимание нельзя было ни на миг». Приблизительно через двадцать минут такого напряженного всматривания в снегопад Колин почувствовал какое-то непонятное тепло в голове. Так началось состояние, которое он назвал «пиком осознанности», не прекратившееся и после того, как Уилсон добрался в пункт назначения. «Двухчасовое напряжение внимания каким-то образом „закрепило“ мой разум в пике осознанности, – рассказывал Уилсон. – А еще накатила волна неукротимого оптимизма, я твердо понял, что все человеческие проблемы – от небрежности, лени и невнимательности и легко преодолимы осознанным усилием». После длительного сосредоточения и напряжения сил Уилсон совершенно по-новому увидел мир.

Сложность модернистской литературы тоже заставляет читателя входить в состояние напряженной концентрации. Со слов самих литераторов-модернистов мы заключаем, что напряженная работа читателя есть неотъемлемая часть произведения. Именно этот труд создает в итоге читательскую награду, а награда оправдывает все усилия.

Романтики, спорившие в конце XVIII века с эпохой Просвещения, тоже считали, что неизбежная субъективность одной точки зрения связывает человека. «Храни нас Бог / От ви́денья простого и Ньютонова сна!» – писал в 1802 году Уильям Блейк. Однако методы, которыми романтики это доносили до читателя, были слишком шаткими и неопределенными – по крайней мере, с точки зрения модернизма. Модернисты верили не только в то, что им доступна более широкая перспектива, – они рассчитывали открыть ее и читателю.

Только это будет нелегко.

Как вы наверняка уже заметили, у нас очерчивается тема.

Мы вновь и вновь обнаруживаем ее в обширном ландшафте модернистской культуры – это идея о том, что одной точки зрения недостаточно, чтобы вполне выразить или описать предмет. Она нам уже знакома. Концепция в основе эйнштейновской революции гласила, что нет единой системы координат, которую можно признать истинной или настоящей, и что знание о предметах зависит у нас от ракурса, который мы выбираем.

Стал ли модернизм результатом влияния Эйнштейна на людей искусства? Определенно есть примеры, где эта схема кажется возможной. Например, в истории живописи не было растекшихся часовых циферблатов до картины «Постоянство памяти», написанной художником-сюрреалистом Сальвадором Дали в 1931 году. Эта картина появилась не раньше, чем в общественном сознании укоренилась идея о том, что время может растягиваться. Дали отрицал, что его вдохновили идеи Эйнштейна, и пояснял, что во всем виноват расплавленный камамбер. И все же трудно не усмотреть участия Эйнштейна в том скачке, который подсознание художника совершило от созерцания плавящегося сыра к порождению образа плавящихся часов.

Влияние Эйнштейна на Дали вероятно, на это намекают и даты. К 1931 году Эйнштейн стал мировой знаменитостью, и его научные идеи, пусть в сколь угодно шаржированном представлении, были общим знанием. Совсем не так обстояло дело в 1905-м, когда он опубликовал специальную теорию относительности. В те годы сообщество физиков заметно уступало в числе другим научным сообществам, например химическому. Но и научный мир в целом был ничтожно мал по сравнению с тем, каких масштабов он достигнет в конце столетия. Даже среди тех, кто читал статью Эйнштейна, не все сразу поняли ее значение. Не учитывающая, например, гравитацию теория казалась скорее любопытной гипотезой, чем настоящей революцией.

Величина Эйнштейна в науке определилась в 1915 году, после выхода общей теории относительности, но признание широкой публики пришло только после Первой мировой. Поворот случился в 1919 году, когда астрофизик сэр Артур Эддингтон впервые подтвердил расчеты Эйнштейна экспериментально. С того момента имя Эйнштейна узнал весь мир.

Великие произведения модернизма тоже создавались в межвоенный период, и на первый взгляд гипотеза о влиянии Эйнштейна кажется убедительной. Однако множество модернистов, включая Пикассо, Джойса, Элиота, Брака, Шёнберга, Стравинского и Кандинского, и до войны создавали произведения, в которых отчетливо прослеживалось развитие модернистских идей. Не стоит забывать и про искусство премодернистов, появившееся до Эйнштейна. На некоторых ранних натюрмортах Гогена мы видим в углу холста лицо человека, рассматривающего натуру, например на «Натюрморте с профилем Лаваля» (1886) и «Натюрморте с фруктами» (1888). Натюрморт – это набор предметов, выставленных на обозрение, и, если художник хочет изобразить их такими, каковы они на самом деле, надо показать, что эти предметы кто-то наблюдает.

Похоже, что модернисты и Эйнштейн независимо друг от друга одновременно совершили один и тот же прорыв. Они не только поняли, что мы связаны относительными системами координат, но и предложили более общую перспективу – пространство-время и кубизм, – которая позволяет преодолеть субъективность одного ракурса. В 1878 году Ницше писал, что «не существует вечных фактов, как не существует абсолютных истин»[19]. А Эйнштейн и Пикассо предложили свои ответы на эту философскую максиму.

Человечество осознало важность наблюдателя. Само по себе примечательно, что столь необычная идея одновременно родилась в искусстве и физике. Если над одной проблемой работали такие разные люди, как Эйнштейн и баронесса Фрейтаг-Лорингофен, значит, разворачивались какие-то глубинные процессы. Творились великие перемены, и их влияние на человеческую культуру было повсеместным.

Что еще примечательнее, та же идея замаячила и в клокочущем хаосе международной политики.

Глава 3. Война. Гордо реет тряпка

17 сентября 1859 года Джошуа А. Нортон направил в газеты Сан-Франциско письмо, начинавшееся словами: «По настоятельному требованию значительного большинства граждан Соединенных Штатов я, Джошуа Нортон, выходец из Алгоа Бэй, что на мысе Доброй Надежды, а сейчас, последние 9 лет и 10 месяцев, живущий в Сан-Франциско, штат Калифорния, объявляю и провозглашаю себя Императором этих Соединенных Штатов».

Нортон – продукт глобализации и миграции, охвативших мир в середине XIX века. Он родился в Великобритании, вырос в Южной Африке; стал предпринимателем, потерял огромное состояние из-за неудачной попытки монополизировать рынок риса. После многих лет судебных тяжб объявленный банкротом Нортон оказался на мели и жил в пансионате. Письмо в газеты он подписал «НОРТОН I, Император Соединенных Штатов». Его благополучно опубликовали, и императорская карьера Нортона началась.

После публикации письма Нортон стал носить синюю военную форму с золотыми эполетами, павлинье перо в шляпе, императорский меч на поясе и трость в руке. Он добавил себе титул «Протектор Мексики», но спустя десять лет отказался от него, поняв, что на Мексику его власти все-таки не хватает. По немногим фотографиям Нортона, где он запечатлен с щегольской бородкой и в несколько помятой форме, видно, что он умудрялся выглядеть одновременно как августейшая особа и чокнутый бродяга.

Он принялся издавать декреты: например, в одном он требовал упразднить Республиканскую и Демократическую партии, а в другом приговаривал к штрафу в 25 долларов каждого, кто назовет город Сан-Франциско «Фриско». Его декреты забавляли тогдашних горожан не меньше, чем позабавили бы сегодняшнее поколение. У Нортона обычно не было ни гроша, но в лучших ресторанах Сан-Франциско его обслуживали бесплатно, в городском транспорте с него не брали за проезд и несколько театров резервировали для него места в ложе. Нортон стал выпускать собственные деньги, и в барах, где он был завсегдатаем, их принимали. Однажды его арестовали «за помешательство», но это вызвало такой гнев горожан, что полиции пришлось извиняться, и впредь, встречая Нортона на улице, полицейские отдавали ему честь. Его приняли в масоны 33-й степени, мэрия Сан-Франциско сшила ему новый мундир взамен поизносившегося. Умер Нортон в 1880 году. Хоронить человека, больше двадцати лет пробывшего императором США, собралась тридцатитысячная толпа. Марк Твен увековечил его в образе Короля из «Приключений Гекельберри Финна».

Нортон – загадочная личность. Не похоже, чтобы его самокоронация была шуткой или аферой. Он искренне верил, что он законный император и должен жить, как предписывает монарший статус. Реакция современников показывает, что в этой фигуре видели не просто смешного чудака. Как сказал в 1969 году язвительный американский философ Грег Хилл, основатель и, в общем-то, единственный член Тайного дискордианского общества Джошуа Нортона: «Все понимают Микки Мауса. Немногие понимают Германа Гессе. Почти никто не понимает Эйнштейна. И никто не понимает Императора Нортона».

К великому его разочарованию, Нортон Первый не был официально признан Императором Соединенных Штатов. Самое большее, чего он добился от государственной системы, – записи «Род занятий: император» в переписи населения 1870 года; правда, там же указывалось, что он душевнобольной. Основанные в борьбе с Британской империей, США не особо жаловали идею императорской власти и вплоть до середины XX века твердо придерживались изоляционизма во внешней политике. Например, президент Вильсон в 1916 году успешно переизбрался под лозунгом «Он не дал втянуть нас в войну». Да, захват Америкой Филиппин и еще ряда островов после Испано-американской войны 1898 года не квалифицируешь иначе как акт империализма, и мало кто согласится, что участие в отделении Панамы от Колумбии в 1903 году, еще до строительства Панамского канала, есть классический пример политики изоляционизма. На практике США часто действовали как империя, но это плохо сочеталось с их национальной идеей. В этой стране не могло быть императора, сколько бы ни подходил ты на эту роль.

Первые поселенцы восточного побережья Америки почему-то ограничили свои имперские амбиции. Их «историческая миссия» заключалась в освоении североамериканского континента, невзирая на тех, кто жил на его землях или претендовал на них, но завершалась с выходом на тихоокеанское побережье. Едва империя пролегла от океана до океана, речь об экспансии больше не заходит. Усилия отныне направляли на качество, а не количество. Появилась новая цель – возвести библейский «сияющий град на холме». Американцы решили построить самую лучшую, а не самую большую страну в истории человечества. Для начала XX века это была аномалия.

В тот момент за пределами США еще царил мир империй и императоров.

Османская империя простиралась от современных Албании, Македонии и Турции, через Ирак, Сирию и Палестину, вглубь Африки. Над ней нависала Австро-Венгерская империя. Она занимала территории многих современных государств, от Чешской республики на севере до Боснии и Герцеговины на юге, от итальянских областей на западе до румынских и украинских земель на востоке. Территориально это была вторая по величине держава в континентальной Европе, уступавшая лишь империи Николая II на востоке. На северо-западе от Австро-Венгрии лежала Германская империя Вильгельма II, а за ней – земли престарелой королевы Виктории, правительницы Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и императрицы Индии. В момент расцвета Британская империя была самой крупной державой в мировой истории. В Китае вдовствующая императрица Цыси правила империей, которая в той или иной мере сохраняла могущество более двух тысяч лет. В Японии императора Мэйдзи все еще считали божеством, его статус мало отличался от статуса древнеегипетских фараонов.

Колониализм стал последним этапом эпохи империй. Обществоведы горячо спорят о точном определении колониализма и империализма, мы же под колониализмом будем понимать расширение империи за счет территорий, не прилегающих к ее границам. Этот процесс начался в XV веке, когда европейские монархи получили возможность отправлять должным образом оснащенные армии по всему миру. Испанские и португальские монархи наложили руку на значительную часть Южной Америки и Африки. Индия, сама по себе творение империи Великих Моголов[20], с середины XVIII до середины XIX века была колонией Великобритании. От Африки к XIX веку оторвали по куску столько европейских стран, что не поучаствовать в этом казалось странным. Политика колониализма позволяла даже республикам, таким как Франция, захватывать земли во вполне империалистической манере.

Так был устроен мир на протяжении веков. Свидетельства о других общественных системах скудны. Как, по преданию, сказал Филипп II Македонский своему сыну Александру Македонскому: «Ищи, сын мой, царство по себе, ибо то, что останется после меня, для тебя мало!» Может быть, Александр не захватил весь известный тогда мир, но он определенно попытался. Он присваивал чужие земли за счет стратегического таланта, решимости и военной мощи. Это впечатляло и восхищало как его современников, так и потомков. Долгие тысячелетия его не считали ни грабителем, ни убийцей, ни психопатом, как не считали таковыми владык, создававших Римскую, Персидскую, Египетскую империи. Императоры были логичным элементом мировой истории задолго до Александра. Стоит ли удивляться, что в XIX веке, в эпоху небывалой всемирной миграции, титул императора, присвоенный Нортоном, еще сохранял какое-то символическое могущество.

А потом система дала сбой.

Имперская модель, так прочно встроенная в мировую историю, рухнула всего за несколько лет. 28 июля 1914 года началась Первая мировая война. К моменту ее окончания, 11 ноября 1918 года, императоры безнадежно дискредитировали себя. Они существовали всегда, а исчезли в мгновение ока.

Николая II вместе с семьей расстреляли в екатеринбургском подвале в 1918 году захватившие власть большевики. В Китае имперская традиция оборвалась с падением династии Цин и образованием в 1912 году, после многолетних раздоров, Китайской республики. В 1918 году по окончании Первой мировой войны рухнула австро-венгерская монархия, а в 1922-м – распалась Османская империя. Император Вильгельм II избежал выдачи в Германию, где его, вероятнее всего, ожидала виселица, но ему пришлось отречься от престола и остаток жизни провести в изгнании. Из всех западных монархов, правивших в начале XX века крупнейшими империями, после войны на троне удержался только английский король, но и Британская империя пришла в упадок, а в течение следующих десятилетий распалась. Та же судьба постигла Японскую империю: она вышла целой из Первой мировой войны, но просуществовала лишь до конца Второй.

Что вызвало столь резкие перемены? Прежде чем мы начнем разбираться в последствиях войны, которая должна была положить конец всем войнам, отступим на шаг назад и разберемся, почему империи были столь универсальным институтом и какие перемены привели к их падению. Для этого нам придется вернуться назад немного дальше, чем то уместно в книге о XX столетии. Но запаситесь терпением, потому что вопрос о причинах столь внезапного краха столь долговечной общественной системы содержит удивительные параллели с событиями в науке и искусстве, о которых мы говорили ранее.

Представьте, что общественные системы можно расположить на линейной прогрессивной шкале, где сложность устройства увеличивается по мере роста населения.

На одном конце шкалы будут небольшие группы кочующих охотников и собирателей, по несколько десятков человек. В таких группах нет иерархий и лидеров, кроме тех, что сами возникают внутри клана. Люди принимают решения и владеют собственностью сообща, не нуждаясь в формальных институтах.

Когда группа вырастает с десятков до сотен душ, она становится племенем. Решения еще принимаются коллективно, но появляется «старейшина», который, хотя не имеет никакого формального статуса, постоянно участвует в разрешении споров и планировании. Это положение он (реже она) приобретает благодаря характеру и способностям. В этой модели задачу берет на себя тот, кто лучше всех способен с ней справиться. Такой человек не получает специальной награды за свою работу. Он одет так же как все, работает не меньше других и живет в такой же хижине или землянке.

Когда же из племени в сотню человек образуется вождество, поводов для разногласий становится значительно больше. Ситуация уже не та, что человек знает почти всех, с кем встречается изо дня в день. Как писал антрополог Джаред Даймонд: «С возникновением вождеского строя около 7,5 тысяч лет назад людям впервые за свою историю пришлось учиться тому, как на регулярной основе общаться с незнакомцами, не доводя дело до взаимного кровопролития»[21].

В группах такого размера становились заметнее разделение труда и имущественное неравенство. Возникала потребность в вожде, официальной фигуре, обладающей особым статусом для всех. Вождь иначе одевался, жил в большем комфорте и на символическом уровне представлял власть. Он принимал решения от имени группы и зачастую располагал сведениями – например о замыслах соседнего племени, – недоступными остальным. Вождь правил с согласия группы, и обычно его было можно заменить в любой момент, как капитана пиратского корабля в XVII веке или главаря банды мотобайкеров в наши дни.

Человечество росло в числе, появились деньги и торговля, и вожди, имевшие власть принимать решения, богатели. Как только власть стала ассоциироваться с богатством и привилегиями, многим людям захотелось снять бремя ответственности с плеч их вождей. Чтобы удержаться, вождю понадобилось народное одобрение его власти. В этом плане хорошо помогали культурные и религиозные структуры, принцип наследования и вооруженная охрана. Но верховенствовал принцип протекции. Люди пойдут за тем вождем, который может защитить их от внешних и внутренних угроз. И для этого вождь (теперь с более величественным титулом: лорд, король, султан) должен дать закон.

Между правителем и подданными существовал договор: то, что французы называют noblesse oblige, «положение обязывает». То есть вместе с властью на правителя возлагается ответственность. Если правитель мог дать стабильность, безопасность и справедливые, равные для всех законы, народ в обмен присягал ему на верность. Лояльность народа давала легитимность, что позволяло правителям стяжать власть, богатство и славу, которых те жаждали. Но больше всего монархи любили войны – способ подчинять себе других монархов. Монарх, покоривший других монархов, мог использовать еще более громкий титул: император, кайзер, царь.

Империи, особенно расточительные и несправедливые, нравились не всем, но у них были свои достоинства. Объединение территорий под властью одного правителя усмиряло вечные распри дворян и борьбу за власть, и наступали времена стабильности и роста. Как говорили революционеры из Народного фронта Иудеи в фильме «Житие Брайана по Монти Пайтону»: «Но что нам дали римляне? …Кроме санитарии, медицины, образования, ирригации, системы здравоохранения, дорог, водопровода, бань и общественного порядка?»

Большая проблема империй заключалась в том, что человек здесь не рассматривался как личность. Его определяло занимаемое им место в бесконечной имперской иерархии. Если вам выпало быть не лордом или бароном, а крестьянином или рабом, вы мало что могли изменить в своей судьбе. Эта проблема становилась все острее с распространением идей Просвещения в конце XVII века, с возникновением понятий рационализма и прав человека.

Недостатки системы становились очевидны, когда монарх не обеспечивал должным образом закон, стабильность и справедливость. Если такое случалось в небольшом вождестве, вождю, чтобы усидеть, нужен был какой-нибудь особенно грозный телохранитель. Усидеть – и сохранить голову на плечах. Когда же это был император, распоряжавшийся целыми армиями, сместить его было гораздо сложнее. Система, исправно служившая небольшим социумам, абсолютно не годилась для крупных обществ.

В королевстве, достигшем таких масштабов, что люди не могут свергнуть монарха, править справедливо уже не обязательно. Монархи все больше увлекались доктриной о божественном происхождении власти: монарх не должен зависеть от воли народа, потому что власть пожалована ему самим Богом. Убедившись в божественной природе монархии, народы забывали об идеях равенства. Монархи по природе стояли выше народа, по крайней мере в собственных глазах и в глазах тех, кто получал финансовую выгоду от их власти. Примечательно, что крупные богословы не оставили нам почти никаких суждений о божественных правах свинопасов.

Так эта система вступила в XX век. Представительная власть в виде парламентов несколько сбалансировала ее, но именно императоры довели мир до Первой мировой.

XIX век был относительно мирным, по крайней мере в Европе. Войны, случившиеся после поражения Наполеона, такие как Франко-прусская, войны за независимость Италии или Крымская война, длились недолго. Большинство продолжалось несколько месяцев, а то и недель. Единственный крупный затяжной конфликт случился в Северной Америке, но это была не экспансионистская имперская война, а гражданская. Когда британское правительство объявило, что Британия вступила в войну с Германией, и в ответ к Букингемскому дворцу пришли толпы народу приветствовать короля, не было причин думать, что новая война будет сильно отличаться от предыдущих. Некоторые политики молча опасались, что война может затянуться, но большинство европейцев, записавшихся добровольцами, думали как британский солдат из Северо-Ланкаширского верного полка Джо Армстронг[22], который сказал: «Ну, я думал как и все. Все говорили: к Рождеству закончится, так что записывайся поскорей, а то все пропустишь».

Сцены ликования на приписных пунктах показывали небывалое желание сражаться у простого народа. В Британии формирование «приятельских батальонов», когда приятели с одного завода, или члены футбольной команды, или товарищи по иным организациям могли по своему выбору оказаться в одном подразделении, усиливало ощущение того, что война будет увлекательным приключением. Задорные названия этих формирований – «Ливерпульские ребята», «Друганы из Гримсби», «Футбольный батальон», «Истые бристольцы» – добавляют горечи в их трагический исход. Тон агитации («Ты же точно готов постоять за короля и страну! Торопись, а то будет поздно») кажется диким на фоне того кошмара, который принесла эта война, – как и манера британских дам вручать мужчинам в штатском белое перо, знак труса. В войнах Британия традиционно полагалась на профессиональную армию, и акт парламента о наборе ста тысяч добровольцев, принятый в августе 1914 года, не имел прецедентов. К концу сентября в армию записались более 750 000 человек. Эти солдаты ничего не знали о танках, воздушных боях и химическом оружии. Они и представить не могли, что война захватит весь мир. Надвигалось небывалое.

Сегодня, когда мы знаем, насколько неубедительной была причина войны, такое воодушевление кажется странным. Британцы выступили на защиту Бельгии от Германии, вторгшейся в Россию и Францию в ответ на то, что Россия объявила войну Австро-Венгрии, которая напала на Сербию, после того как в Боснии серб застрелил австрийца. Путаная история – ученые и век спустя не пришли к согласию, отчего все так вышло. Некоторые, во главе с немецким историком Францем Фишером, винят германский имперский экспансионизм, но мало кого из стран – участниц войны нельзя хоть в какой-то степени обвинить в этом грехе. Кембриджский историк Кристофер Кларк считает, что стороны конфликта, как лунатики, шагнули в пропасть, «неспособные предвидеть, какие ужасы они несут в мир». Не было одного-единственного злодея, повинного во всех бедах. Кларк пишет: «Начало войны 1914 года – это не драма Агаты Кристи, в конце которой мы увидим убийцу с дымящимся пистолетом над телом в оранжерее… Если смотреть с такого ракурса, то начало войны – это трагедия, а не преступление».

Само убийство, вызвавшее войну, похоже на фарс. Его совершил югославский националист Гаврило Принцип. Сначала он отказался от намерения убивать эрцгерцога Фердинанда – после того как не взорвалась бомба, брошенная другим заговорщиком, – и отправился в кафе. Говорят, что он съел там бутерброд, и это был бы, несомненно, самый знаковый бутерброд в истории, но, скорее всего, Гаврило даже не вошел в кафе и ничего не ел. По чистой случайности водитель эрцгерцога свернул не на ту улицу, и машина затормозила прямо перед Принципом. Это дало ему неожиданную возможность выстрелить в Фердинанда и его жену Софию, герцогиню Гогенберг. Следствием этих выстрелов стала гибель 37 миллионов человек.

Поколение спустя Европа ввергнет мир в еще один глобальный конфликт. Вторая мировая война запечатлена в искусстве образами решимости и борьбы за правое дело: от песен вроде «Мы увидимся вновь» («We’ll Meet Again»[23]) до фильмов вроде «Разрушители плотин»[24] и «Спасти рядового Райана». В этих произведениях есть ясное и неоспоримое понимание цели, продиктованное пониманием того, что фашизм надо остановить во что бы то ни стало. Первая мировая, напротив, породила такие романы, как «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка, и военную лирику Зигфрида Сассуна и Уилфреда Оуэна, в которых война показана как потрясение и не поддающийся осмыслению кошмар. У солдат Первой мировой не было исторического примера, к которому можно было обратиться, чтобы объяснить, что они пережили. Ремарк сражался против Сассуна и Оуэна, но мучился теми же вопросами, что и они. Опыт войны представляется общим для всех, неважно, на чьей стороне ты воюешь, неважно, поэт ли ты из высшего сословия, как Сассун, или военный поэт из рабочего класса, как Айвор Герни. Самые важные произведения о той войне появились по большей части спустя не один десяток лет: люди все еще пытались осмыслить свой военный опыт.

Разница особенно заметна на примере двух классических фильмов о войне, рассказывающих в целом одну и ту же историю об офицере, попавшем в плен и пытающемся бежать. Чтобы понять разницу в настроении, достаточно и названий этих фильмов. Снятый в 1963 году фильм Джона Стерджеса о Второй мировой называется «Большой побег». Фильм Жана Ренуара, снятый в 1937 году, о Первой мировой называется «Великая иллюзия».

Кроме произведений о летчиках вроде Красного Барона, выигравшего восемьдесят воздушных боев высоко в облаках, вдали от окопной грязи, Первая мировая война не оставила о себе популярных романтизированных историй. Она осталась в памяти статичными образами – маки, раскисшие поля, силуэты солдат, траншеи, могилы, – а не повествованием. Вот разве что стихийные неофициальные перемирия на Рождество, когда солдаты с обеих сторон, оставив окопы, братались и играли в футбол. Этот эпизод запоминается как раз тем, что это была не война, а ее полная противоположность. Эти перемирия были популярным мотивом устных воспоминаний о Великой войне – ведь кто станет романтизировать бойню в Галлиполи, битву при Пашендейле или на Сомме? Бессмысленность кровопролития звучит в стоическом юморе солдат, которые, маршируя на фронт, пели мотив баллады «Старое доброе время» («Auld Lang Syne»): «Мы здесь потому, что мы здесь, что мы здесь, потому что мы здесь…»

Ремарк, Сассун и другие писатели-солдаты и писательницы – сестры милосердия, подобные Вере Бриттен, надели форму не в поисках выгоды. Они надели ее по приказу своего короля, кайзера или императора. Большинство этих солдат были патриотами и пошли воевать добровольцами на волне великого народного энтузиазма. После Рождества 1914 года война и не думала кончаться, и вера солдат в то, что они воюют не напрасно, пошла на убыль. К 1917 году ее совсем не осталось. В ранней военной поэзии ожидаемо звучат темы славы и доблести, как, например, в стихотворении «Солдат» Руперта Брука («Коль я умру, знай вот что обо мне: / Есть тихий уголок в чужой земле, / Который будет Англией всегда»[25]), но эти мотивы смолкли, когда военные поэты увидели подлинную сущность войны. Те, кто успел – в отличие от Брука, умершего в 1915 году по дороге в Галлиполи.

Почему реальность Первой мировой войны так жестоко обманула ожидания народов? Почему война вопреки всем прогнозам и представлениям не закончилась к Рождеству? Ответ – отчасти в технологиях. Первая мировая была первой индустриализированной войной.

До XX века техническое развитие считали прогрессом. Случалось, внедрение новых технологий вызывало протесты: наиболее известны луддиты, громившие в начале XIX века промышленное оборудование, применение которого губило традиционные отрасли производства. Но по большей части люди одобряли технический прогресс, видя в нем путь к росту экономики и господству человека над природой. Технологии расширяли спектр человеческих возможностей. Паровая машина перемещает тяжелые грузы, автомобили и велосипеды быстро доставят в нужную точку, а телескопы и микроскопы показывают то, что не видно простым глазом. Техника стала мощным и точным инструментом, исполняющим желания человека. Но где-то в начале XX века она стала выходить из-под его власти. Грандиозные катастрофы, такие как гибель «Титаника», затонувшего в первом же рейсе, или поглощенного пламенем пассажирского дирижабля «Гинденбург», показали оборотную сторону прогресса. Технологии XX века принесли опасность антропогенных катастроф, не менее разрушительных, чем стихийные бедствия. А появление псевдонауки евгеники, имевшей цель «улучшить» человеческую расу путем закрепления определенных генетических черт, доказало, что прогрессу нет дела до человеческих чувств, таких как сопереживание или забота о ближнем.

Профессиональные военные в Первую мировую отправлялись на фронт обученными традиционным военным навыкам – верховой езде и фехтованию, – но вскоре на смену коннице пришли танки, газ и пулеметы. Постепенно профессиональные военные оказались в меньшинстве среди добровольцев и призывников. Солдаты больше не скакали по полю на противника геройским галопом, а прятались в сырых траншеях, оставаясь на одном месте месяцами, а то и годами, среди крыс, при нехватке провизии и необходимых припасов, под градом снарядов.

Люди находились под огнем, грохот которого мог не стихать часами, днями, неделями: от оглушительных разрывов поблизости до низких раскатов вдалеке. Снаряд прилетал внезапно, будто из ниоткуда. И следующий всегда мог оказаться последним. Тела и части тел тонули в грязи и воронках, чтобы снова выйти на поверхность от следующего попадания. Наследием артобстрелов по всему миру стало множество могил неизвестных солдат. Надгробья устанавливали после войны, под ними лежат безымянные останки, символизирующие всех погибших воинов. Люди, потерявшие близких, оплакивают неизвестного, который может оказаться кем угодно, – до такой степени Первая мировая дегуманизировала картину войны.

«Снарядный шок» (shellshock) – термин, придуманный для описания нервного истощения, вызванного условиями фронта. Но в те годы природу этого состояния понимали плохо и нередко отождествляли с трусостью или «слабостью воли». Теперь мы лучше знакомы с этим посттравматическим стрессовым расстройством, чьи синонимы варьируют от состояния близкого к кататонии до панического бегства, и дали ему еще одно название – боевое истощение. Одним словом, технологии сделали войну столь чудовищной, что психика солдат зачастую не может этого выдержать. За какие-то считаные годы ликование на вербовочных пунктах сменилось убежденностью: мировая война не должна повториться. Этот призыв утверждался в еще одном названии, которое вскоре получила Первая мировая, – война за истребление войн. Люди впервые осмелились представить, что такое неизбывное явление истории, как война, может исчезнуть навсегда, и в этот момент сознание человечества вышло на принципиально новый уровень.

Прогресс создал имперский мир и положил ему конец. Империи возникли, когда эгалитарное общество рухнуло под тяжестью разросшегося населения. Империи же рухнули, когда технический прогресс достиг точки, за которой войны стали недопустимы. Оказалось, что имперская модель – далеко не единственно возможный и обязательный способ устройства общества, каковым ее считали почти всю историю человечества. Эта система была уместна лишь на определенном этапе жизни общества и технического развития.

В индустриальном мире война стала неприемлема, а значит, настало время лишить императоров, кайзеров и царей их абсолютной власти. Они бездумно ввергли мир в катастрофу один раз и могли сделать это вновь. Концепция императора, одна из великих констант человеческой истории, ушла в прошлое. Невозможно представить, чтобы Император Нортон получал бесплатно еду, одежду и проезд, если б он объявился после Первой мировой войны.

Традиционный способ казни монарха – не виселица и не костер, а обезглавливание. Если монарх приговорен, придется рубить ему голову, в чем имели несчастье удостовериться Карл I в Англии и Людовик XVI во Франции. Этот способ казни весьма символичен. Отсекается не только физическая голова монарха, но и глава политической иерархии. Абсолютный монарх был омфалом, вокруг которого выстраивалось все общество. Пусть иной раз приходилось поспорить с министрами, но закон, а порой даже религия всегда были согласны с волей императора. Не всем нравились его решения, но все понимали, что власть – в его руках. Каждый знал свое место в иерархии и вел себя соответственно. Без императора-омфала общество превратилось бы в мешанину различных, относительных и индивидуальных взглядов, конкурирующих и рвущихся к власти.

Именно это и замечательно в тех переменах, что постигли человечество в первые десятилетия XX века. Внезапное падение императоров, правивших огромными территориями, означало демонтаж единственной и абсолютной жесткой системы взглядов. Мы уже видели это в других областях жизни. Одинаковые революции произошли почти одновременно в искусстве, в физике и в политической географии и по не связанным, как кажется на первый взгляд, причинам. Политики столкнулись с той же проблемой, что Эйнштейн, Пикассо, Шёнберг и Джойс: как действовать, если нет общей перспективы, подчиняющей разные точки зрения? Как примирить противоположные взгляды? Как двигаться дальше, если наши привычные способы мышления в корне ошибочны?

Французский анархист Марсьяль Бурден, взорвавший себя возле Гринвичской обсерватории, несомненно, был бы доволен, доживи он до этих событий. Но в дни, когда разваливалась имперская модель, мало кто считал анархию подходящей моделью организации общества. Главным запросом была стабильность. Устранение омфала погружает общество в хаотический гул множества мнений. Избавить от этого может только такая система, как демократия.

Некие формы демократии появились столетия назад, но тогда право голоса имели обычно лишь высшие сословия, например землевладельцы. И вот наконец долгая борьба за всеобщее избирательное право, право голоса для каждого взрослого гражданина независимо от образования, пола или благосостояния, должна была принести плоды. В большинстве стран Европы, включая Норвегию, Швецию, Австрию, Венгрию, Польшу и Нидерланды, всеобщее избирательное право утвердили в 1918 или 1919 году. В Соединенных Штатах – в 1920 году, хотя в некоторых бывших штатах Конфедерации сохранились расовые ограничения, позже признанные неконституционными. Женщины добились избирательного права в большинстве стран позже, чем мужчины: например, в Великобритании все взрослые мужчины голосуют с 1918 года, а женщинам пришлось ждать до 1928-го. А в таких странах, как Франция, Аргентина и Япония, – и вовсе до окончания Второй мировой войны. Впрочем, для стран, которые выбирались из-под руин империй некоммунистическим путем, тенденция была очевидна.

В мире, где война ведется промышленными методами, нельзя доверять власть абсолютным монархам. Демократическое многообразие точек зрения надежнее, чем единственное господствующее видение. С падением императоров политическую власть раздали в руки отдельных индивидов.

Глава 4. Индивидуализм. Делай что изволишь

В апреле 1904 года британский поэт, альпинист и оккультист Алистер Кроули написал книгу, которую, как он считал, продиктовала ему не-человеческая сущность по имени Айвасс. Это был его ангел-хранитель, «существо с интеллектом и возможностями неизмеримо более обширными и тонкими, чем известные нам способности человека».

Сообщения о людях, которые, по их словам, получали послания от духов, ангелов, странных существ или иных не-человеческих источников, в истории не редки, и начало XX столетия в этом плане не отстает. В 1913 году швейцарский психиатр Карл Юнг видел и слышал таинственное существо по имени Филемон. Оно выглядело как старик с коровьими рогами и крыльями зимородка и затеяло с Юнгом обстоятельную беседу о природе сознания. В 1925 году ирландский поэт У. Б. Йейтс с женой Джорджи использовали автоматическое письмо, чтобы выходить на связь с духами, которые сообщали о своей готовности к общению, распространяя в доме запах мяты.

Если посмотреть на послания, полученные Юнгом, Йейтсом и Кроули, можно заметить, что они удивительно похожи на работы самих Юнга, Йейтса и Кроули. Сложно поверить, что источниками этих надиктованных текстов были не сами писатели, если, конечно, сверхъестественный разум не вступает в контакт с людьми, чтобы пародийно изобразить их собственные личности. Откуда у нездешних существ могло бы взяться столь причудливое чувство юмора – вопрос, на который у нас пока нет ответа.

Книгу, которую будто бы надиктовали Кроули, обычно называют «Книгой закона», потому что ее официальный заголовок – Liber AL vel Legis, sub figura CCXX, as delivered by XCIII=418 to DCLXVI – не столь звучен. Она состоит из трех глав, которые Кроули записывал три дня примерно по часу каждый день в гостиничном номере в Каире. Это сильный, зловещий текст, местами даже пугающий. Слова короткие и прямолинейные. Интонация кажется отрывистой и навязчивой, особенно если читать вслух. Односложный стиль автора прекрасно иллюстрирует самая известная фраза книги: «Делай что изволишь – таков весь закон»[26].

В Каир, многолюдный и кипучий, Алистер Кроули и его жена Роуз приехали в феврале 1904 года. Древний город крепостей и мечетей переживал период роста и обновления, его центр перестраивали по парижскому образцу. Широкие красивые бульвары, окаймленные газовыми фонарями, составляли разительный контраст с путаницей узких улочек и муравейниками рынков.

То был расцвет эпохи колониализма, и Каир, находившийся под британским управлением, считался лакомым куском. Богатых европейцев привлекали романтика этого города и возможность исследовать пирамиды Гизы – единственное уцелевшее из семи чудес Древнего мира. Кроули приехали изучать местные верования, играть в гольф и фланировать в тюрбанах, расшитых каменьями, шелковых халатах и золотых плащах на манер персидских принцев. Вряд ли кто-то мог предполагать, что Роуз объявит о поступающих ей странных афористических посланиях с упоминанием бога Гора, который хочет перемолвиться словом с ее мужем.

Это было тем более удивительно, поскольку Роуз никогда не интересовалась древнеегипетской религией. Решив проверить ее знания, Кроули привел жену в Булакский музей[27] и попросил ее найти изображение Гора. Прошагав мимо многих очевидных изображений этого бога, Роуз сразу отправилась на второй этаж. Там она еще издалека указала на небольшую витрину и воскликнула: «Вон он!» Приблизившись к витрине, чета Кроули обнаружила там непримечательную деревянную стелу эпохи 26-й династии. На ней и в самом деле был вырезан Гор, в ипостаси Ра-Горахте. И этот экспонат был учтен в музее под номером 666.

Это показалось Кроули важным знаком. Число 666 было для него вроде талисмана, и себя он называл «Зверем 666». Когда Роза сообщила, что Гор передает Алистеру инструкции, тот выполнил их слово в слово.

Ему было велено устроить в гостиной подобие святилища и три дня подряд ровно в полдень входить туда и оставаться ровно час. И точно записывать все, что услышит. Так что три дня подряд он садился к письменному столу и записывал слова, которые диктовал по-английски с литературным произношением некий голос, раздававшийся где-то позади. Голос был «глубокого тембра, музыкальный и выразительный, интонация торжественная, сладострастная, умильная, гневная или любая иная в зависимости от смысла слов». Это и был голос Айвасса, существа, которое послал Гор. Каждый день Кроули записывал по одной главе «Книги Закона».

Кроули считал, что эта книга знаменует собой следующий этап в эволюции духовной жизни человека. Новую эпоху, в которую человечеству предстояло вступить, он назвал Эоном Гора. Предыдущая, Эон Осириса, носила патриархальный характер и знаменовалась расцветом империй. Человеку нужно было понимать свое место в иерархии и подчиняться вышестоящим. Эон Гора, напротив, подобен ребенку: буйный, капризный и эгоистичный. Это время, когда главенствовать будет воля индивида, поскольку, как огласил Айвасс, «нет высшего закона, чем Делай что изволишь».

Кроули предлагал новый омфал на замену старому. И этот омфал точно определил суть XX столетия: индивидуальность. С обрушением иерархических связей оставалось только необозримое множество взглядов бесчисленных индивидов. В философии индивидуализма личность оказывается в центре и получает приоритет перед обществом.

Предпосылки этой философии созревали столетиями. Ее корни уходят в эпоху Ренессанса и Английской революции. Ее пестовала эпоха Просвещения и обыгрывали такие авторы, как Франсуа Рабле[28] и маркиз де Сад. Но весьма немногие хотели довести ее до логического завершения.

Кроули вышел за пределы христианской традиции, в которой был воспитан. Христианство, подобно империализму, зиждилось на подчинении всевышнему Богу. Он оберегал и спасал своих чад, но тут же грозил судом и наказанием тем, кто не внемлет его наставлениям. Духовная жизнь отражала общественное устройство: на небе то же, что и на земле. Не случайно западные короли и императоры, начиная со Священной Римской империи, прилагали столько усилий для насаждения именно этой религии. И в этом смысле закат империй не мог не отозваться на духовной жизни западного человека.

Продуктом новой эры стала и религия Кроули, которую он назвал телема. Она существенно отличалась от христианства в том, что не требовала ни перед кем склонять колена. Как гласила Книга закона, «каждый человек, мужчина ли, женщина, – это звезда».

Провозглашая верховенство индивида, Кроули отменял былую значимость социальных групп, которым человек принадлежит или с которыми себя отождествляет. Индивидуализм по определению разобщает. Акцент на личности неизбежно означал, что широкие социальные связи сдвигаются на периферию внимания и всё лежащее за пределами индивидуальности становится чуждым. У тех, кто считал себя хорошим человеком, возникло искушение все внешнее и чужое признать дурным. Кроули отлично понимал, какое разобщение несет индивидуализм. «Я один, – писал он. – Там, где я, Бога нет».

Особенно плодотворную почву идеи индивидуализма нашли в США, где, как мы уже видели, строгая имперская иерархия никогда не была в почете. Насколько глубоко индивидуализм укоренен в менталитете Америки, показывает, например, нежелание американских градостроителей применять кольцевые развязки европейского образца. По сравнению со светофорами кольцевая развязка – это высокая скорость движения, экономия топлива и меньший риск дорожных происшествий, но это решение казалось сомнительным, не-американским. Как отмечал автомобильный обозреватель Wall Street Journal Дэн Нил: «Это культура, построенная на свободе и индивидуализме, стихийная кооперация здесь редкость, а регламенты вызывают протест… За рулем мы неохотно подчиняемся схемам движения, которые, хоть и ускоряют поток, от отдельного водителя могут потребовать сбавить ход или, не дай бог, уступить дорогу».

Герой романа Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда «Великий Гэтсби» (1925) Джеймс Гетц, выросший в захолустье Северной Дакоты, в беспросветной нищете, в семнадцать лет меняет имя на Джея Гэтсби, пытаясь отбросить прошлое. Во время службы в армии в Первой мировой он знакомится с Дэйзи Бьюкенен, дебютанткой из богатой семьи. Гэтсби не может смириться с социальным разрывом между ними: сильная воля и бутлегерство помогают ему превратиться в состоятельного и успешного предпринимателя и члена лонг-айлендской элиты.

На протяжении всего романа Гэтсби то и дело смотрит на зеленый фонарь на другом берегу бухты, который светит на причале виллы Бьюкененов, воплощая идеализированное представление о высшем обществе, которому они принадлежат. Гэтсби одержим этим светом, он превращает его в свой личный омфал и посвящает жизнь тому, чтобы его достичь. Именно это упорное стремление к цели и не-смирение с любыми общественными установками, которые мешают ему стать тем, кем он хочет, и составляют основу образа. Гэтсби отказывается «знать свое место» и никому не позволит диктовать, к чему ему стремиться. В итоге мечты оказывается недостаточно, чтобы сбежать от собственного прошлого, но решимость Гэтсби «выбиться в люди» все равно делает его великим. Главное в его натуре, как и у Кроули, – это личная воля.

Пожалуй, самым влиятельным проповедником новой свободы личности стала русско-американская писательница Айн Рэнд. Урожденная Алиса Зиновьевна Розенбаум появилась на вет в Петербурге в 1905 году. В детстве у нее было все: отец, успешный еврейский предприниматель, владел аптекой и всем домом, где она располагалась. Алисе было двенадцать, когда Октябрьская революция 1917 года положила конец ее счастливому детству. Имущество отца национализировали, и отрочество стало для нее временем неопределенности, бедности и отчаяния. С тех пор Алиса сохранила жгучую ненависть к коммунизму, социализму и любым коллективистским идеям. Она считала, что подобные идеологии придуманы как оправдание, чтобы грабить тех, кто честно заслужил и заработал благополучие.

После переезда в Америку и неудачных попыток стать профессиональной киносценаристкой Айн Рэнд пишет повесть под названием «Гимн». В этой антиутопии описывается тоталитарное будущее, где слово «я» запрещено и повсюду заменяется на «мы». Герой повести, который в начале носит имя Равенство 7–2521, но позже называет себя Прометеем, клянется противостоять тирании коллективизма. «Я покончил с монстром „мы“ – словом рабства, воровства, несчастья, фальши и стыда. И вот я вижу лицо бога, и я возношу его над землей. Бога, которого человек искал с тех пор, как люди начали существовать. Этот бог даст нам радость, мир и гордость. Этот бог – „Я“»[29]. Равенство 7–2521 делает это заявление, вполне понимая разобщающую природу индивидуализма: «Я выберу друзей среди людей, но не рабов, не хозяев. И я выберу только тех, кто понравится мне, и их я буду уважать и любить, но не подчиняться и не приказывать. И мы соединим руки, когда захотим, и пойдем в одиночку, когда захотим. Потому что в храме своей души человек одинок».

Айн Рэнд не считала, что человек должен ограничивать свою свободу ради ближних. С дерзкой короткой стрижкой, холодным проницательным взглядом и вечной дымящейся сигаретой, она быстро обзавелась армией преданных поклонников. Ее индивидуалистическая философия, которую Рэнд нарекла «объективизмом», предлагала идею «добродетельного эгоизма». Подобно Кроули, Рэнд считала своей миссией установление новой, постхристианской морали. Она ясно высказалась об этом в интервью журналисту CBS Майку Уоллесу в 1959 году. Уоллес резюмировал: «Вы собираетесь ниспровергнуть практически все основы американского образа жизни: нашу иудео-христианскую религию, наш усовершенствованный, регулируемый государством капитализм, наше правление волей большинства. Говорят, что вы презираете церковь и концепцию Бога. Правда ли это?» «Да, – ответила Рэнд. – Я создала новый моральный кодекс».

Старик Кроули, к тому времени – обитатель пансионата в английском Гастингсе, тоже был поклонником Рэнд. В письме от 1947 года, за несколько месяцев до смерти, он писал: «[роман Рэнд] „Источник“ – одна из красивейших книг, какие я только читал, и мои американские друзья настойчиво узнают меня в главном герое». Позже философия Рэнд вдохновит Антона Лавея, основателя «Церкви Сатаны». Лавей был автором «Сатанинской библии», главной книги тогдашнего сатанизма, общий тираж которой превысил миллион экземпляров. Сатанизм Лавея, не в пример объективизму, украшали козлиные рога, однако сам Лавей охотно признавал, что его учение – это та же «Айн Рэнд в другой обертке».

Рэнд почитали не только сатанисты, но и правые консерваторы из христианской и деловой Америки. Ее поклонником был президент Рональд Рейган. Алан Гринспен, девятнадцать лет занимавший пост главы Федеральной резервной системы, входил в число ее близких друзей. Конгрессмен-республиканец Пол Райан в 2005 году заявил: «Я вырос на книгах Айн Рэнд, они помогли мне понять, кто я, каковы мои ценности и во что я верю. Они так меня вдохновляли, что всех своих стажеров и подчиненных я обязую читать Айн Рэнд. Мы начинаем с [ее последнего и самого объемного романа] „Атлант расправил плечи“».

Любовь христианской Америки к Айн Рэнд может вызывать недоумение, но, вероятно, следует учесть разницу между европейским и американским христианством. В Европе в XX веке число прихожан резко снизилось как на протестантском севере, так и на католическом юге. Посещение церкви превратилось из обязательного занятия основной части населения в редкий и особенный вид досуга для немногочисленного и стареющего меньшинства. В Европе христианская церковь всегда была духовным зеркалом жестко иерархической имперской модели, так что ее упадок на фоне крушения империализма неудивителен.

Американская церковь – другое дело. Она формировалась преимущественно в среде европейских иммигрантов, отличавшихся здоровым авантюризмом, который привел их в поисках лучшей жизни на другой конец мира, и не любивших тотальный контроль, характерный для государственных систем индустриальной Европы. В Америке христианство в силу обстоятельств превратилось в учение, более терпимое к свободе личности. Мысль, что христианин может соглашаться с Айн Рэнд, кажется диковатой в Европе и сомнительной большинству американских христиан. Но определенная доля американского христианского сообщества без проблем сочетает Библию с «Атлантом». А ведь, что ни говори, «добродетельный эгоизм» – это явно не то же самое, что «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

В конце жизни Кроули дистиллировал суть своей религии, телемы, в одной странице, назвав этот документ Liber OZ. Текст состоит из пяти коротких абзацев и начинается так: «Человек имеет право жить по собственному закону – жить как пожелает: работать как пожелает; играть как пожелает; отдыхать как пожелает; умирать, когда и как пожелает». Все это звучит весьма привлекательно. И следующие три абзаца не менее логичны: там утверждается право человека есть, пить, перемещаться и поселяться, думать, говорить, писать, рисовать, одеваться и любить, как он пожелает.

Но затем мы достигаем пятого пункта, который без обиняков утверждает, что «человек имеет право убить всякого, кто посягнет на эти права». Тут впору задуматься, так ли уж привлекательна телема, как казалось на первый взгляд.

Здесь предельно остро обозначается главная проблема индивидуализма: как примирить несовместимые желания разных индивидов. Кто-то может захотеть так воспользоваться личной свободой, что это помешает другим людям поступать, как хотят они. Телемит заявляет, что вправе убивать, – отлично, но как быть, если жертва не желает быть убитой?

Кроули и Рэнд считали, что решением в случае столкновения воль должно служить применение силы. Если кто-то мешает вам поступать, как вы желаете, пусть победит сильнейший. Таких взглядов придерживался и итальянский политик Бенито Муссолини, родоначальник фашизма.

Муссолини никогда не скрывал намерения заставить других принять его волю. «Все, что я делаю и говорю в эти последние годы, есть интуитивный релятивизм, – говорил он. – Зная твердо, что все идеологии равноценны, что все они не более чем измышления, современный релятивист делает вывод: каждый имеет право создать для себя собственную идеологию и пытаться ее насаждать со всем возможным усердием».

Через три года после избрания премьер-министром Муссолини положил конец формированию в Италии демократических институтов, объявив себя диктатором. Свою диктатуру он подавал как альтернативу либеральной демократии и коммунизму, какой строила в России ленинская партия большевиков. Демократическую модель Муссолини считал уязвимой и неэффективной – это мнение после биржевого краха 1929 года, отправившего в глубокую депрессию многие экономики мира, прежде всего немецкую, разделяли многие.

Для описания своих политических взглядов Муссолини придумал термин «фашизм» – от фасций, одного из символов власти в Римской империи. Фасции представляли собой пучки тонких прутьев, связанных между собой. Пучок значительно прочнее, чем сумма его составляющих, – так и нация станет сильнее, если граждане сплотятся по воле диктатора.

Итальянский фашизм проложил дорогу Адольфу Гитлеру. В 1933 году, став канцлером Германии, тот попытался наладить экономику страны путем установления тоталитарного режима, который целиком и полностью распоряжается жизнью граждан. Тоталитарное государство может показаться противоположностью индивидуализма, но это сильно зависит от того, случилось ли вам этим государством управлять. С точки зрения Айн Рэнд или Кроули, лидер вроде Гитлера успешно воплощает собственную индивидуальную волю. Еще один пример того, как картина зависит от позиции наблюдателя.

К несчастью для Гитлера, он был не единственным психопатом, одержимым абсолютной властью. Иосиф Сталин, решительно забравший в свои руки контроль над СССР после смерти Ленина, тоже рассчитывал делать что изволит. Идеологии Сталина и Гитлера рассматриваются как противоположности, но их тоталитарные государства почти неотличимы по методам. Как гласит старая русская шутка, «капитализм – это эксплуатация человека человеком, а коммунизм – наоборот».

Важнейшим сходством двух диктаторов была их готовность уничтожать людей тысячами, затем десятками и сотнями тысяч, наконец, миллионами. И тот и другой истребляли собственных граждан – и не за то, что они сделали, а лишь за то, кем они были. Пропаганда объясняла, что убивать нужно евреев и славян или представителей буржуазии, но главная причина истребления состояла в том, что Россия и Германия превратились в монолитные государства, безоговорочно повинующиеся воле Гитлера и Сталина.

Когда пришел час двум тиранам испробовать свою волю друг на друге, разразилась одна из величайших катастроф в истории. Высшей точкой и символом противоборства двух диктаторов стала Сталинградская битва, крупнейшее и самое кровопролитное сражение всех времен. Решимость советских войск остановить под Сталинградом наступление Гитлера в итоге переломила ход войны на Восточном фронте и не позволила вермахту пробиться к нефтяным месторождениям Кавказа, но в этой битве сгинуло около полутора миллионов жизней[30].

Столкновение Гитлера и Сталина – закономерная кульминация насильственного утверждения личной воли, которая показывает, что этот путь аморален и обречен на провал. К счастью, лишь немногие доходили в практике индивидуализма до таких крайностей. Люди в большинстве своем практичны. Скажем, даже убежденный либертарианец не потребует уважать его право ехать всякий раз по той стороне дороги, какая ему понравится. Добиваться такого права – слишком дорогая затея, особенно для тех, кто хоть сколько-то дорожит своей жизнью, автомобилем и близкими людьми, которые могут оказаться с ним в машине. Как правило, индивидуализм – не гонка за полной свободой, а дискуссия о том, какой частью личной свободы необходимо поступиться.

Индивидуализм может не только навязать людям тиранию, но и вдохновить их на восстание. В случае Розы Паркс, которая в 1955 году вопреки давлению общества отказалась уступить место белому пассажиру в алабамском автобусе, мы видим, что индивидуализм может сопутствовать врожденному чувству справедливости, а действия одиночки могут стать знаменем общей борьбы.

Как бы то ни было, Рэнд и ее последователи провозглашали абсолютное и фундаментальное своекорыстие разумным и этичным. Адепты «Церкви Сатаны», созданной Лавеем, понимали, что эгоизм сомнителен с точки зрения этики, но охотно объявляли, что именно поэтому он им и нравится. Сторонники Рэнд, напротив, считали себя морально выше остальных и утверждали, что лишь оголтелый эгоизм позволит человечеству в полной мере реализовать свой потенциал.

Адепты индивидуализма часто прибегали к метафоре «невидимой руки», которая, согласно великому шотландскому экономисту Адаму Смиту, управляет фондовым рынком. Это сравнение показывает, что совокупность индивидуальных своекорыстных действий обеспечивает стабильность рынка и выгоду общества. Другой популярной аналогией было слепое действие естественного отбора, стабилизирующее экосистему, – особенно с появлением геноцентричного понимания эволюции, предложенного в 1950–1960-х годах английским биологом Уильямом Гамильтоном и другими учеными. Эти воззрения широко популяризировал биолог Ричард Докинз своей книгой-бестселлером «Эгоистичный ген» (1976). Название тоже было метафорой: автор не думал, что гены сознательно действуют в собственных интересах. Просто слепой механизм редупликации генов неизбежно ведет к стабильной и процветающей экосистеме.

В начале 1950-х американский математик Джон Нэш занялся изучением конкурентных систем – того, что в математике называется теорией игр. Эта теория моделирует решения, принимаемые своекорыстными индивидами, действующими в среде, где невозможно доверие. Теория игр математически доказывает, что преследование собственных интересов – порочная стратегия. Эта «невидимая рука» может направлять и защищать, а может и калечить. Например, если в театре вспыхивает пожар, инстинкт самосохранения заставляет людей бросаться к выходу, расталкивая соседей. Но если так поступят все, пострадает больше народу, а если публика будет выходить спокойно, больше спасется. Другой пример – паника на фондовом рынке или массовое изъятие вкладов из банков.

Сценарий, когда отдельные личности преследуют собственную выгоду, а в итоге сами же страдают, в экономике известен как «трагедия общин». Этот термин восходит к событиям в доиндустриальной Англии, когда овцеводы выпасали стада на общинных пастбищах. Рассуждая рационально, овцевод получает наибольшую выгоду, если дает своим овцам съесть как можно больше травы, пока пастбище не истощили чужие. Но при таком подходе в итоге страдали все овцеводы, потому что общинное пастбище истощалось слишком быстро. Для его длительного использования лучше всего наладить устойчивый режим совместного владения, при котором каждый получает меньше сейчас, но заметно выигрывает на длинной дистанции. Без такой системы разумная корысть подсказывала скотоводу тактику, которая в итоге приносила только вред. Более современной аналогией может быть корпорация, которая старается платить меньше налогов и уменьшать расходы на зарплату сотрудников, подрывая тем самым благополучие среднего класса, без которого некому будет приобретать ее продукцию.

Кроули тоже предлагал этическое обоснование своей философии, подобное «просвещенному эгоизму» Рэнд и «невидимой руке» Адама Смита. Он подчеркивал: Делай что Изволишь – а не что Нравится. Суть, по Кроули, в природе того, что он называл Истинной Волей – она отличается от обычных желаний и описывается как действие, состоящее в гармонии с вселенским порядком вещей. Это действие, которое происходит естественно, а не предпринимается из «похоти к результату». Как преподносил это Кроули, «достигнув гармонии с Ходом Вещей, ты станешь частью Воли Божьей, а значит, равным Ему… Если каждый из нас будет творить свою волю – истинную волю, – не будет никаких конфликтов. „Каждый человек – звезда“, а звезды движутся по указанным им орбитам, не мешая друг другу. Места хватит всем, и только по небрежению происходят сбои в этом порядке».

В сущности, это даосская идея. Кроули смело заимствовал у Лао-цзы, китайского мудреца VI века до н. э., и приправлял его максимы ницшеанским, протофашистским миропониманием, которое было так созвучно настроениям начала XX столетия. Здесь также отразилась темная натура самого Кроули: неспроста же газеты именовали его «самым порочным человеком в мире». Одно дело, когда человек зовет себя Зверем, но немного иное, если – как в случае с Кроули – он получает это прозвище от матери.

Полное отсутствие сострадания Кроули продемонстрировал, например, во время неудачного восхождения на опасную гималайскую вершину Канченджанга, третий по высоте горный пик Земли, в 1905 году. Кроули был значительной фигурой в истории альпинизма, хотя достижения в этой области остались в тени его оккультного учения. Восхождение в тот раз не заладилось; участники взяли только самое простое снаряжение, а между Кроули и остальными сразу возникло напряжение, так что, достигнув в плачевном состоянии отметки в 6500 метров над уровнем моря, несколько альпинистов и носильщиков решили повернуть обратно. При спуске один из носильщиков поскользнулся и вызвал сход лавины. Четыре человека погибли, несмотря на все старания двоих выживших откопать товарищей из-под снега.

Во время этой драмы Кроули оставался в палатке в лагере наверху. Он слышал крики о помощи, но решил не отзываться. Спасение товарищей по команде, очевидно, не входило в число действий, согласных с его Истинной Волей. Альпинистам приходится полагаться на тех, кто идет рядом, так что случаи, когда один из команды просто игнорирует призывы на помощь, безоговорочно считаются непростительными.

Мнение Кроули о сочувствии предельно ясно изложено в Книге Закона. «Нам нет дела до отверженных и неприспособленных: пусть пропадают в своем ничтожестве. Они его не сознают, – писал он. – Для короля сострадание – порок; топчи убогих и хилых: это закон сильных, это наш закон и радость мира». Кроули понимал, что чистый индивидуализм несовместим с эмпатией. В своих политических взглядах он был аристократом и скорее отождествил бы себя с лонг-айлендскими магнатами из «Великого Гэтсби» Фитцджеральда, чем с самим решительным и волевым Гэтсби. Свою позицию он выразил без всяких обиняков: «Рабы будут служить».

Изучавшие труды Кроули утверждают, что в них есть ценная научная система, развивающая сознание, – при условии, что вам удалось продраться сквозь напыщенную протофашистскую риторику. Но все же главное его наследие – не наблюдения за сознанием, а декларация о примате индивида. Именно поэтому телеканал BBC в 2002 году включил его в список ста величайших британцев. Поэтому Джон Леннон поместил его на обложку пластинки «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band» (1967), и Кроули повлиял на рок-музыку, включая Led Zeppelin, Black Sabbath и The Rolling Stones.

Кроули хотел остаться в памяти как пророк великой религии новой эпохи. Во время переписи населения Великобритании в 2011 году 184 человека самоопределились как телемиты. Для контекста, 176 632 человека указали вероисповедание джедаизм. Кроули вряд ли был бы рад узнать, что подавляющее большинство населения не сочло принятие его религии действием, согласным с их Истинной Волей.

Как бы мы сегодня ни оценивали фигуры Кроули и Рэнд, провозглашенный ими радикальный индивидуализм серьезно повлиял на историю XX века. Падение императоров и установленных ими омфалов поставило человека перед широким выбором координатных систем. Ориентироваться в таком мире могли разве что кубисты вроде Пикассо и физики типа Эйнштейна, для большинства же людей это оказалось непросто. Легче было поставить в центр космологии собственную личность, особенно если это сулило какие-то немедленные выгоды. На недостатки индивидуализма в такой ситуации многие выбирали закрывать глаза, заодно отмахнувшись от вопроса, что же такое «личность».

Кроули и Рэнд исходили из того, что личность – это автономный, разумно поступающий субъект, обладающий свободой воли. В действительности все оказалось намного сложнее.

Глава 5. Ид. Под мостовой – пляж

В мае 1913 года нечто замечательное произошло на парижской премьере модернистского балета «Весна священная», написанного относительно неизвестным русским композитором Игорем Стравинским и поставленного труппой Сергея Дягилева Ballets Russes.

Что произошло, в точности неизвестно. Легенда, сложившаяся вокруг этой премьеры, описывает настоящий бунт. Музыка и исполнение оказались столь революционными – по слухам, – что наблюдать это было невыносимо. Опус Стравинского, мощный и атавистический, передовой и в то же время примитивный, довел культурную элиту парижского общества до бешенства. «[„Весна священная“ —] творение безумца, полная какофония», – заявил композитор Пуччини.

Режиссер Сергей Григорьев вспоминал, что от начала спектакля «прошло лишь несколько минут и часть публики принялась громко возмущаться; остальные пытались призвать их к порядку. Гвалт вскоре стал оглушительным, однако танцоры продолжали танцевать, а оркестр – играть, хотя вряд ли можно было услышать хоть ноту. Вопли не стихали даже во время перемены декораций, которая тоже сопровождалась музыкой; наконец среди зрителей вспыхнула настоящая потасовка, но и это не помешало Монтё [дирижеру] продолжить исполнение… Дягилев пытался успокоить публику всеми доступными средствами, зажег в зале свет, чтобы вызванная полиция могла увидеть и вывести особенно буйных дебоширов. Но едва свет вновь приглушили для следующей сцены, буйство вспыхнуло с новой силой и уже не прекращалось до конца спектакля».

Зал в тот день заполнился до отказа, среди зрителей были Марсель Пруст, Пабло Пикассо, Гертруда Стайн, Морис Равель и Клод Дебюсси. Сохранилось много свидетельств очевидцев, но их рассказы скорее вносят путницу. Один очевидец утверждал, что жандармы увели добрых сорок человек, но другие вообще не помнили хоть сколько-нибудь активного вмешательства полиции. В архиве префектуры записи об этом происшествии отсутствуют. Кто-то говорил, будто в оркестрантов бросали гнилые овощи, но, согласитесь, маловероятно, чтобы зрители из высшего света пришли на спектакль с провиантом. Противоречивы сведения о том, была ли после представления овация, и о том, был ли дебош стихийным или его организовала кучка недовольных традиционалистов. Театр Елисейских Полей, где проходила премьера, представлял собой здание в стиле модерн с фасадами из стекла, которое многие французы находили «слишком германским». Похоже, что общее недовольство распространяющимся модернизмом сыграло свою роль и в освистании «Весны».

Состав аудитории характеризовался резким разрывом между «модернистами» и элитой. Двадцатитрехлетний Жан Кокто так описал присутствующих: «Светская публика – декольте, жемчуга и страусовые перья; рядом фраки и кружева, и тут же пиджаки, гладкие дамские прически, кричаще небрежные наряды зрителей из породы эстетов, которые без разбора восторгаются всем новым из одной только ненависти к ложам»[31]. Поэтому многие признали скандал на премьере эпизодом классовой борьбы. Сообщали, что композитор Флоран Шмитт кричал: «Заткнитесь, суки из шестнадцатого!» – обращаясь к аристократкам из престижного 16-го округа Парижа.

Бесчинство на премьере – отличный сюжет, однако мы ступаем под сень заманчивого леса мифов. Никаких упоминаний скандала нет ни в газетных статьях о премьере, ни в тогдашних театральных обозрениях. Следующие спектакли проходили гладко, и балет скоро признали классикой, «самым важным музыкальным сочинением XX века», по определению американского композитора Леонарда Бернстайна. Может быть, на премьере публика разделилась и в зале громко переругивались, но ни арестов, ни случаев насилия зафиксировано не было.

Реальный скандал рассказал бы нам только о том, как приняли спектакль в тот день. Миф же показывает нам, как действие музыки выходит за пределы момента. Мифы не возникают на ровном месте. Они формируются вокруг чего-то значительного. Многие премьеры освистывают, но обычно это не порождает легенд о драках в партере. Не исключено, что миф, возникший вокруг «Весны», указывает нам на что-то редкое и значительное в самой ее музыке.

«Весна священная» явилась Стравинскому в видении. В автобиографии 1936 года[32] он писал: «В воображении моем совершенно неожиданно, ибо думал я тогда совсем о другом, возникла картина священного языческого ритуала: мудрые старцы сидят в кругу и наблюдают предсмертный танец девушки, которую они приносят в жертву богу весны, чтобы снискать его благосклонность. Это стало темой „Весны священной“. Должен сказать, что это видение произвело на меня сильное впечатление»[33]. Стравинский принялся изобретать музыкальный язык, который передал бы первобытные, чувственные эмоции, вызванные видением. Как описывает «Весну» немецкая танцовщица и хореограф Саша Вальц, «там скрыта какая-то древняя мощь, музыка будто пронизана силами самой Земли».

Основу балета составили русские фольклорные мелодии, но в небывалом причудливом преломлении. Стравинский добавил диссонанс и в некоторых местах писал в нескольких тональностях сразу. Он использовал сталкивающиеся полиритмы с непредсказуемыми акцентами, которые ошарашивали и вызывали прилив адреналина. Сергей Дягилев, когда Стравинский впервые играл ему свой балет, прервал его вопросом: «Долго ли будет в таком стиле?» «До самого конца, дорогой мой», – ответил Стравинский. Балетная труппа под управлением Вацлава Нижинского не уступила Стравинскому в умении передать ничем не сдерживаемое буйство. Танцоры, облаченные в русские народные костюмы, скакали и вертелись, как одержимые. Однако при всем старании воссоздать древнее и первобытное в языческой Руси не было обычая приносить в жертву дев, как, строго говоря, и ни в каких языческих культурах прошлого тысячелетия, за исключением ацтекской и инкской. Эта деталь была продуктом уже начавшегося XX века.

Нутряной спазм от музыки «Весны» передан в «Потерянных девушках» («Lost Girls», 1991–2006), весьма интеллектуальном и весьма порнографическом графическом романе британского писателя Алана Мура и американской художницы Мелинды Гэбби. В нем премьера балета тематически связана с убийством эрцгерцога Фердинанда, а действие музыки побуждает публику не к дебошу, а к оргии. Образы нарастающего чувственного самозабвения чередуются с погружением в хаос и слепую ярость войны.

В конце XIX века умами читающей публики завладел вымышленный Артуром Конан Дойлом великий сыщик Шерлок Холмс. Холмс олицетворял собой интеллект и рациональность – эти качества высоко ставила доминирующая культура. Рациональность прославляли как важную добродетель, ведущую к прогрессу и процветанию. Но, сосредоточившись на интеллекте, общество оставило без внимания другую часть человеческой личности. Нельзя вечно не замечать темное и иррациональное, в конце концов оно заявит о себе взрывом. Для Алана Мура и Мелинды Гэбби этот взрыв произошел на премьере «Весны священной» и ознаменовался погружением мира в тотальную войну.

Этот же момент мы видим в стихотворении У. Б. Йейтса «Второе пришествие» (1919). Йейтс, поэт и мистик, рожденный в Дублине, ценил и любил кельтскую романтику. Стихотворение вдохновлено его верой в надвигающийся конец христианской эпохи, которую сменит нечто неопределенное, стихийное и неудержимое. «Всё рушится, основа расшаталась, / Мир захлестнули волны беззаконья; / Кровавый ширится прилив и топит / Стыдливости священные обряды; / У добрых сила правоты иссякла, / А злые будто бы остервенились», – пишет Йейтс. И заключает: «И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме»[34].

В 1899 году остролицый австрийский невролог, отец психоанализа Зигмунд Фрейд опубликовал работу под называнием «Толкование сновидений». Эта книга познакомила мир с самым главным увлечением Фрейда: областью бессознательного.

Так же как Эйнштейн не «открыл» относительность, а нашел способ ее объяснить, и Фрейд не открывал область бессознательного. Мысль о том, что существует какая-то часть нашего сознания, о которой мы не отдаем себе отчета, хотя она влияет на наше поведение, прослеживается в литературе XIX века, например у Достоевского или в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886) Роберта Льюиса Стивенсона. Фрейд только лишь нашел, что сознание спящего человека может быть ключом к постижению скрытых глубин его личности. «Сновидения, – писал он, – это королевская дорога[35] в бессознательное».

До Фрейда врачи чаще всего не знали, как помочь пациентам с неврозами. Этот термин означал самые разные формы нездорового поведения, от истерии до депрессии, которые не вписывались в социально приемлемые схемы, но не предполагали маний, галлюцинаций или иных признаков того, что тогдашняя медицина считала душевной болезнью. Неврозы озадачивали врачей, потому что нельзя было увидеть их причину. Медицина могла, в сущности, только лечить симптомы.

Для Фрейда это было неприемлемо. Он верил в причинно-следственные связи и исходил из убеждения, что неврозы чем-то вызываются, даже если ни врач, ни пациент не знают, чем именно. Если осознаваемая нами ментальная деятельность есть только часть того, что происходит в нашем рассудке, тогда причины неврозов, заключил Фрейд, должны корениться в бессознательной части разума. Революционное утверждение. Экономисты и моралисты привыкли считать, что человек – рациональное существо, которое знает, что оно думает, и вполне отвечает за свои поступки.

Вообразите айсберг. Он будет представлять модель личности, какой Фрейд мыслил ее сначала, и надводная верхушка здесь соответствует сознательной части разума. Тут находится все, о чем мы думаем или помним в данный момент. Часть айсберга чуть выше и чуть ниже уровня моря – это то, что Фрейд называл предсознанием. Там содержатся мысли, о которых мы не помним в данный момент, но сможем без труда их вызвать, если будет нужно. В предсознание помещаются такие данные, как день вашего рождения, адрес электронной почты или дорога до работы.

Некоторые области предсознания достижимы легче, другие – труднее, но и эти воспоминания и навыки не потеряны. При определенных обстоятельствах они являются нам, например при случайной встрече со старым другом, напомнившей вам о весьма стыдном случае, который вы благополучно забыли – но не навсегда. И особенно эффективный ключ к воспоминаниям, погребенным в бессознательном, – это запах.

Бо́льшая часть айсберга находится под водой, и этот огромный массив символизирует бессознательное. Это царство мыслей, о которых мы не просто не знаем – не можем узнать. Именно там, решил Фрейд, и должны корениться причины неврозов. Он посвятил много времени разработке методик, так или иначе помогающих вытаскивать на свет сознания вещи из этой сумеречной зоны. Помимо анализа сновидений Фрейд предложил метод свободных ассоциаций, когда пациенту в располагающей обстановке предлагается говорить все, что приходит в голову.

Следующую модель личности Фрейд разработал к 1923 году, и она помогла ему показать, как формируются неврозы. Он разделил сознание на три области, которым дал названия Эго, Супер-эго и Ид, или Оно. Ид – гедонист, который ищет наслаждений и жаждет новых ощущений. Эта область сознания увлекается, она подвержена зависимостям и по определению бессознательна. Супер-эго, напротив, строго и сурово. Оно читает морали, неукоснительно чтит законы и социальные условности окружающей культуры и стремится ограничивать или подавлять желания Ид.

Роль посредника между ними выполняет, в терминологии Фрейда, Эго, грубо соотносимое с сознательной частью разума. В ряде отношений название Эго неточно, поскольку обычно это слово ассоциируют с раздутым и капризным самолюбием. Фрейдово Эго пытается с позиции практика и реалиста примирить Супер-эго с влечениями Ид и предлагает оправдания, удовлетворяющие Супер-эго, когда потворствует этим влечениям. Эго, будто маятник, колеблется между Ид и Супер-эго, следуя изменениям ситуации.

Жесткая иерархическая культура выступает на стороне Супер-эго – той части разума, которая старается угодить господину или хозяину. Побуждения Ид в таких социумах табуируются, поскольку очевидно идут наперекор отлаженному общественному устройству. В начале XX века мир империй рассыпался и психологическая зависимость народа от императоров ослабла. В этот момент у людей появились другие мотивации помимо соблюдения общественных норм. По Кроули, так совершался переход от патриархальной эпохи Осириса к озорной эпохе Гора, а слушатели «Весны священной» выплеснули свое потрясение от этого. В итоге у множества людей Эго качнулось прочь от Супер-эго и оказалось лицом к лицу с надолго заброшенным Ид.

Под сильным влиянием Фрейда формировался сюрреализм – течение в модернистской живописи. Сюрреалисты собирались использовать и исследовать огромный массив бессознательного, который Фрейд для них открыл. Свет на их полотнах обычно резкий, прозрачный, слегка тревожный и часто напоминает флер сновидений. Странные, невозможные образы выписываются с фотографической точностью, будто художник тем самым наделяет сны плотью.

Сальвадор Дали и Луис Бунюэль познакомились юными студентами в 1922 году в Мадриде. Дали был художником, увлекался кубизмом и активно интересовался иррациональным. Бунюэль практиковал гипноз, с энтузиазмом изучал работу мозга, но главной его страстью было кино. В 1921 году его очаровали съемки немого фильма «Усталая смерть» Фрица Ланга, и с тех пор он считал кино мощнейшим инструментом развития сюрреалистских идей. Самый акт пребывания в темной комнате и отождествления себя с танцующими на стене серебристыми фантомами погружает зрителя в странное состояние между бодрствованием и сном. Свой первый немой фильм Дали и Бунюэль сняли на деньги, подаренные Луису матерью.

Обсуждая идеи для картины, Дали и Бунюэль отбросили все, что основано на воспоминаниях, и все, что недвусмысленно связано с другими кинообразами. Как объяснял позже Бунюэль, писавший об этом в третьем лице, они оставляли только те сцены, которые «хотя глубоко трогали их, не поддавались объяснению. Естественно, они не стесняли себя общепринятой моралью или логикой».

Бунюэль рассказал Дали о своем сновидении, в котором облако в форме длинного узкого клина «резало Луну пополам, словно бритва глазное яблоко», а Дали поведал Бунюэлю свой сон – о «ладони, полной муравьев». «Ну вот и фильм, – резюмировал Бунюэль, соединив две эти сцены. – Осталось его снять». Готовую картину авторы назвали, без всякой постижимой причины, «Андалузский пес» («Un Chien Andalou»).

Первые попытки транслировать сюрреализм в кино, предпринятые прежде всего Маном Рэем и Антоненом Арто, успехом не увенчались. Дали и Бунюэль предполагали, что их работа встретит такой же прием. На парижской премьере «Андалузского пса» у Бунюэля, который сидел возле экрана, включая пластинки со звуковой дорожкой к немому фильму, карманы были набиты камнями, чтобы швырять их в зал в ответ на недовольные выкрики. Камни не пригодились. Фильм имел триумфальный успех, и Андре Бретон, автор «Манифеста сюрреализма», официально принял авторов в ряды движения. «Андалузского пса» и сегодня то и дело показывают в клубах кинолюбителей, не в последнюю очередь потому, что эта картина короткая и на удивление забавная. Начальная сцена, где кадры с женщиной, которая хранит невозмутимость, пока бритва режет ее глазное яблоко, сменяются картинами тонкого облака, пересекающего Луну, до сих пор остается одним из самых ярких и поразительных образов мирового кино.

На волне успеха Дали и Бунюэль принялись за второй фильм, полнометражный и более содержательный, финансировать который взялся богатый покровитель. Фильм, снятый в 1930 году, назывался «Золотой век» («L’Age d’or»). Ссора между авторами ограничила участие Дали только работой над сценарием. В те дни Бунюэль оказался не единственным важным для Дали человеком, с кем у последнего случился разрыв. Отец вышвырнул Сальвадора из дому за то, что тот выставил в галерее рисунок под названием «Иногда я с наслаждением плюю на портрет моей матери».

Бунюэль завершил фильм в одиночку. Как выразился обозреватель газеты Le Figaro, «Картина под названием „Золотой век“, чьи полностью отсутствующие художественные достоинства оскорбляют любые мыслимые профессиональные стандарты, стряпает публичное зрелище из самых непотребных, омерзительных и вульгарных сцен, старательно втаптывая в грязь страну, семью и религию». На одном сеансе публика залила экран фиолетовыми чернилами, а после бросилась в расположенную неподалеку галерею громить работы сюрреалистов; меценатам же, финансировавшим фильм, Святой престол пригрозил отлучением от церкви. Скандальный прием заставил снять картину с проката. Снова ее покажут зрителям почти через пятьдесят лет.

Официально причиной возмущения стал финал фильма. Он отсылает к «Ста дням Содома» маркиза де Сада – повести о четырех богатых развратниках, которые на всю зиму заперлись в недоступном замке с несколькими десятками юных жертв, которых насиловали и умерщвляли в погоне за высшим сексуальным наслаждением. Эта книга освещает самые мрачные глубины философии «Делай что изволишь». Напечатать ее, написанную в 1785 году, до 1905 года было невозможно. По заключению самого автора, «Сто дней» – это «гнуснейшая история из всех, что рассказаны от сотворения мира». «Золотой век» не показывает никаких бесчинств, за исключением одного закадрового убийства, но содержит сцену, где четверо истощенных развратников покидают замок в финале повести. Беда в том, что один из них изображен в виде Иисуса.

Это кощунство послужило официальной причиной великого скандала. Но на самом деле зрителей шокировали образы женской чувственности. Ими насыщена центральная часть фильма, а в кульминационной сцене безымянная героиня, неудовлетворенная и рассерженная после ухода небрежно-грубого любовника, с вожделением лижет и сосет пальцы ног мраморной статуи.

Такого не показывала даже тогдашняя порнография – женщину раздевали донага, но изображали все равно кокетливой и озорной. Даже образы женщин-хищниц не допускали такого безудержного излияния похоти. Запрет фильма под предлогом кощунственного изображения Христа был сродни осуждению Аль Капоне за уклонение от налогов. Так было проще всего достичь цели, но это не более чем предлог.

По словам американского писателя Генри Миллера, «Золотой век» стал «божественной оргией». Миллер приехал в Париж в 1930 году, угодив как раз к выходу фильма, и сразу принялся создавать столь же откровенные описания чувственности. Первую книгу Миллера «Тропик Рака» (1934) американская таможня запретила к ввозу в США, как и «Улисса» Джойса, из-за непристойностей. Цензоры выиграли битву, но они уже проигрывали войну. Культура становилась все более открытой в освещении человеческой сексуальности, и привлечь к ответственности каждого было уже нереально.

В 1932 году американская актриса Таллула Бэнкхед шокировала многих своим заявлением: «Я не шучу с любовью… У меня полгода никого не было. Полгода!.. Я думаю только об одном: МНЕ НУЖНО МУЖЧИНУ!.. Полгода – это срок, долгий срок. Я ХОЧУ МУЖЧИНУ!» Оскорбленным женской чувственностью пришлось смириться и с тем, что Таллула сказала такое вслух – немыслимое поколением раньше, – и с тем, что журнал Motion Picture не увидел причин не печатать ее слова.

1920-е годы были эпохой джаза, золотым веком богатых, который в ретроспективе резко контрастирует с мировой войной, за которой последовал, и тяжелейшей мировой экономической депрессией, которой предшествовал. Олицетворением двадцатых стала флэпперша: женщина с короткой стрижкой, в прямом платье и с ниткой жемчуга, весело и свободно танцующая, без всякого стыда и с удовольствием вскидывающая ноги. Столь простой образ стал символом целого десятилетия из-за своей абсолютной новизны. Для женщины из высшего общества такое поведение в христианскую эпоху не считалось допустимым.

Их не просто терпели, ими восхищались. Чернокожую танцовщицу из Миссури Жозефину Бейкер на родине не замечали из-за ее расы, но в Европе все пошло иначе. Ее парижские выступления в юбке, сделанной из перьев или бананов, были невероятно сексуальными и настолько же забавными. Так Жозефина стала одной из самых почитаемых знаменитостей своего времени. Она любила животных и окружала себя экзотическими питомцами: держала, например, змею, шимпанзе и ручного гепарда по кличке Чикита. Богатые поклонники осыпа́ли ее подарками, и, по ее словам, она получила приблизительно полторы тысячи предложений руки и сердца. После смерти (1975) Жозефина Бейкер первой среди американских женщин удостоилась от Французской республики воинских почестей на похоронах за участие в Сопротивлении.

Джаз и танцы вроде чарльстона, блэк-боттома и терки-трота воспринимались как нечто новое и раскрепощающее. Платья стали проще и легкомысленнее. Юбки – короче, открывая бедра до немыслимой прежде высоты. Расход материи на обычное платье упал с почти двадцати довоенных ярдов до семи. Стандартом красоты стали худая фигура и плоская грудь, что разительно отличалось от прежних представлений о женской сексапильности. В XIX веке губная помада считалась атрибутом проституток или, хуже того, актрис. К 1920-м годам она стала приемлемой для всех, и повальной модой сделались губы, очерченные в форме бантика. По словам американской журналистки Дороти Данбар Бромли, женщинами овладело «непреодолимое внутреннее побуждение быть индивидуальностями без оглядки на других».

Скандальную сцену с обсасыванием мраморных пальцев следует поставить в заслугу Бунюэлю. Дали женская сексуальность отпугивала. Его собственная выражалась преимущественно в вуайеризме и мастурбации. Дали поклонялся своей жене Гале, но предпочитал, чтобы она спала с другими мужчинами. «Мужчины, которые постоянно гуляют и легко сходятся с женщинами, обладают самым ограниченным творческим потенциалом, – говорил он. – Взгляните на Леонардо, Гитлера, Наполеона: все они оставили след в истории, будучи более-менее импотентами». Есть версия, что Дали был девственником до свадьбы, потому что его пугала вагина, а в своем творчестве он нередко сравнивал женские гениталии и женскую сексуальность с морскими существами. Его знаменитая скульптура «Телефон-омар» (1936), представлявшая собой телефон с прицепленным к трубке пластиковым муляжом омара, имела также второе название «Телефон-афродизиак».

Его карикатурные усы, нескончаемые рассуждения о собственной гениальности и любовь к роскоши и могуществу наталкивают на мысль, что публичный образ Дали был тщательно срежиссированным спектаклем. Однако из воспоминаний людей, входивших в его ближний круг, не скажешь, что был еще какой-то «настоящий» Дали, отличавшийся от публичного. «Каждое утро, проснувшись, я переживаю высочайшее удовольствие – удовольствие быть Сальвадором Дали, и спрашиваю, восхищенный, какие великие дела будет он вершить сегодня, этот Сальвадор Дали», – сказал он однажды. Немногие люди позволят себе произнести подобную сентенцию вслух.

У Дали не было того особого внутреннего фильтра, который большинство людей применяет, чтобы сделать собственный образ более социально приемлемым. Обращаясь к терминам Фрейда, его Супер-эго не могло обуздать изливающийся вовне Ид. «Я – сюрреализм», – однажды заявил Дали, будто его личность ничего не значила в сравнении с творчеством, которое шло сквозь него. Фрейда это определенно впечатлило. «Я был склонен считать сюрреалистов круглыми дураками, – писал он в 1939 году. – Но этот молодой испанец, с его честным взглядом фанатика и несомненным техническим мастерством, заставил меня изменить мнение». Но не все разделяли этот энтузиазм. Генри Миллер, например, считал Дали «величайшим мудаком двадцатого века».

Изначально фрейдовская модель Ид, Эго и Супер-эго предназначалась только для описания индивида. Но появилась и традиция объяснять в терминах фрейдизма крупные явления общественной жизни – как, например, в сочинении Вильгельма Райха «Психология масс и фашизм» (1933) и других подобных работах. Схемы Фрейда удачно дополняют социологическую концепцию массового общества, которая описывает, как элита может манипулировать населением, состоящим из атомизированных индивидов. Концепция «средств массовой информации» связана с массовым обществом. Методы контроля массового общества и управления им, естественно, интересовали политических деятелей.

Пример подсознательной манипуляции массовым обществом – перенастройка отношения людей к другим нациям в 1930-е. Если политики насаждают ненависть к иностранцам и инородцам, то получается редкая ситуация, когда удовлетворены одновременно и Ид, и Супер-эго. Можно не сдерживать разрушительные варварские побуждения Ид и при этом убедить Супер-эго, что ты послушно выполняешь волю своих господ. При этом редком согласии Ид и Супер-эго самому Эго было трудно сопротивляться мраку, опускавшемуся на общество.

Умело манипулируя стихией Ид, политики сподвигали свои армии на совершение геноцида. Этот термин предложили в 1944 году для описания преднамеренной попытки истребления целого этноса. Раньше такого слова не существовало. До XX века в нем не было нужды. Точные цифры установить трудно, но большинство оценок сходится в том, что Сталин виновен в большем числе смертей, чем Гитлер, а Мао Цзэдун уничтожил больше людей, чем Сталин и Гитлер вместе взятые. Такие фигуры, как Пол Пот[36], Саддам Хусейн и Ким Ир Сен, сделали все, чтобы XX век остался в истории как эпоха геноцида.

Волосы на голове шевелятся от осознания того, с какой легкостью государства шли на геноцид. В речи, с которой он выступил перед командным составом вермахта за неделю до вторжения в Польшу, Гитлер сказал: «Кто сейчас вспоминает об армянской резне?» Он знал, что мировое сообщество отчасти приняло, отчасти «не заметило» геноцид 1915–1923 годов, когда правительство османской Турции истребило до полутора миллионов армян[37]. Как, по некоторым свидетельствам, заметил в разговоре с Черчиллем Сталин, «гибель одного – это трагедия, гибель тысяч – статистика».

Современные технологии упрощали задачу. На стене кабинета Гитлера в Мюнхене висел портрет американского автомобильного магната Генри Форда. Форд был ярым антисемитом и разработчиком конвейерной технологии массового производства, принцип которой он подсмотрел на чикагских бойнях. Применение новых, промышленных технологий убийства – один из факторов, отличающих геноциды новейшего времени от истребления индейцев Америки и других подобных событий прошлого. Но доступность технологий для «индустриализации» убийства сама по себе не объясняет, почему такое творится.

В 1996 году президент организации Genocide Watch Грегори Стэнтон выделил восемь этапов типичного геноцида: классификация, символизация, дегуманизация, организация, поляризация, подготовка, истребление и отрицание. Первая стадия, классификация, описывается как разделение людей на «мы» и «они». К ней особенный характер XX века отлично располагает. Таков сопутствующий эффект как национализма, так и индивидуализма. Сосредоточенность на индивидуальном создает разделение между индивидом и «другими» приблизительно по той же схеме, что идентификация человека с гербом и флагом.

Геноцид – порождение адского коктейля технологий, национализма, индивидуализма и прихода психопатов к власти. Он показал, что человек – вовсе не тот рациональный субъект, год за годом старательно улучшающий мир, каким он себя гордо мнил. Рациональность – продукт сознательной части разума, но эта часть покоится на иррациональном основании бессознательного. Личность оказалась сложнее, чем считалось. Если в мире, утратившем омфалы, и могла быть какая-то определенность, не стоило искать ее в нематериальной области человеческого разума.

Возникает вопрос: можно ли найти такую определенность в материальной природе?

Глава 6. Неопределенность. Кот одновременно жив и мертв

В последний день XIX века, за несколько часов до полуночи, британский ученый Бертран Рассел в письме приятельнице сообщил: «Я изобрел новую дисциплину, которая оказалась все той же математикой, но впервые рассмотренной по существу». Позже он призна́ет свое заявление «стыдным хвастовством».

Аристократ Рассел был хрупкого, птичьего сложения и щуплость компенсировал мощью ума. За свою долгую жизнь он успел превратиться в нечто вроде национального достояния: благодаря постоянному присутствию в телепередачах и последовательному аргументированному пацифизму. Научную репутацию Рассела сформировали попытки соединить логику и математику. В нескольких революционных сочинениях, таких как «Основания математики» (1903) или Principia Mathematica (1910), написанная в соавторстве с Альфредом Нортом Уайтхедом, Рассел посвящает себя и свой могучий разум тому, чтобы стать первым человеком, доказавшим, что 1 + 1 = 2.

У Рассела было одинокое детство. Родители умерли, и его растила суровая бабушка-пресвитерианка в большом уединенном доме, где мальчику не с кем было дружить и играть. В одиннадцать лет старший брат познакомил его с евклидовой геометрией, и Бертран влюбился в математику. В отсутствие других детей он играл с числами.

Но кое-чего он не мог уразуметь. Многие математические правила базируются на утверждениях, которые выглядят верными, но принимаются без доказательств. Эти утверждения, именуемые аксиомами, включают в себя такие, например, законы: «Для любых двух точек в пространстве существует прямая, которая через них проходит», или «Результат сложения любого натурального числа с единицей – также натуральное число». Из набора аксиом логически вытекает остальная математика – если мы их принимаем. Большинство математиков эта ситуация вполне устраивала, но одинокому вундеркинду вроде Рассела было очевидно, что здесь чего-то не хватало. Бертран оказался мальчиком из «Нового платья короля», удивившимся, почему все кругом не замечают очевидного. Разумеется, математике необходимы более прочные основания, чем бытовые трюизмы. Покинув дом и поступив в университет, Рассел затеял огромную научную работу, чтобы задать эти основания, применив только логику. Если возможна абсолютно ясная и непреложная система, то это и будет основанная на логике математика.

В реальном мире не возникает сомнений, что, если к яблоку добавить еще одно яблоко, получится два яблока. Или что если вы съели два яйца по-шотландски из пяти, то у вас осталось три. Вы сами можете проверить эти утверждения при ближайшем походе в супермаркет. Однако математика абстрагирует числа от предметов реального мира, используя символы и логические формулы. Она говорит не о двух яблоках, а о некоей сущности, обозначенной символом «2». И не о трех яйцах, а о числе 3. В реальном мире такие предметы, как 2 и 3, найти невозможно даже в самом хорошо укомплектованном супермаркете. Вы увидите чернильную закорючку на ценнике, которая символически обозначает эти числа, но сами числа – мнимые сущности и не имеют физического воплощения. Таким образом, равенство 1 + 1 = 2 показывает, что одна мнимая сущность вместе с другой мнимой сущностью есть то же самое, что третья, отличная от них мнимая сущность. И если помнить, что мнимые сущности – это то, что мы сами выдумываем, равенство 1 + 1 = 2 вполне можно признать произвольным. Рассел намеревался путем применения логики неопровержимо доказать, что равенство 1 + 1 = 2 – не произвольное утверждение, а объективная истина.

И это ему почти удалось.

Его метод состоял в том, чтобы дать математическим понятиям четкие определения, применив известную в логике систему классов, которые в наше время известны как множества. Множество – это совокупность неких единиц. Представьте, что Расселу нужно дать логическую дефиницию числу, например 5, и что у него есть корабль практически неограниченной вместимости, вроде ТАРДИС[38] Доктора Кто. И Рассел может летать на нем по всему свету, собирая примеры пяти похожих объектов: пять коров, пять карандашей, пять красных книг. Всякий раз, встретив подобное множество, Рассел помещает его в ТАРДИС и движется дальше, продолжая поиски. Если он справится с задачей по сбору всех воплощений пяти в реальном мире, то у него появится возможность очертить нематериальное понятие пяти. Пять, согласно такой логике, это символ, представляющий все вещи, собранные им в волшебном багажнике.

Но труднее будет вывести такое же определение для числа ноль. Вряд ли Рассел смог бы ездить по свету и загружать свою ТАРДИС примерами нуля яблок или нуля карандашей. Тогда он определил число ноль как множество предметов, которые не идентичны самим себе. Значит, нужно набивать в ТАРДИС предметы, которые не то же самое, что они сами, а поскольку таких предметов на свете нет, Рассел в итоге вернулся бы из своей экспедиции с пустым багажником. По законам логики, нет вещи, которая была бы не тождественна самой себе, так что это вполне истинное представление понятия «ничего». В математическом смысле Рассел определил ноль как множество всех нулевых множеств.

Если бы Рассел смог, применив такой же подход, основанный на множествах, получить четкие дефиниции числа 1 и действия «прибавить 1», тогда его цель – найти способ непреложно доказать, что 1 + 1 = 2, – стала бы наконец досягаемой. Но была одна загвоздка.

Загвоздка, ныне известная как парадокс Рассела, связана со множеством множеств, которые не включают в себя себя. Включает ли в себя это множество самого себя? По законам логики, если включает, то не включает, но если не включает, то включает. Тот же случай, что и в знаменитом античном парадоксе, где критянин Эпименид заявляет, что все критяне лжецы.

На первый взгляд может показаться, что этот парадокс не особо-то и мешает. Но существенно другое. Беда в том, что этот парадокс вообще существует: ведь целью перестройки математики на незыблемой логической основе было исключить любые парадоксы.

Рассел вернулся к начальным принципам и, чтобы решить проблему, предложил серию новых определений, доказательств и «костылей». Но всякий раз, когда казалось, что башня математической логики устояла, возникала новая неувязка. Как будто парадоксы были неизбежной частью любой законченной системы, какую только ни предложат математики. Увы, так оно и оказалось.

В 1931 году австрийский математик Курт Гёдель опубликовал теорему о неполноте, сегодня носящую его имя. Он доказывал, что любые математические построения, основанные на аксиомах и достаточно сложные, чтобы нести какую-то пользу, – либо неполны, либо недоказуемы как таковые. Делал это Гёдель с помощью формулы, которая логично и последовательно декларировала собственную недоказуемость в рамках данной системы. Если система завершена и непротиворечива, то эта формула немедленно превращается в парадокс, а никакая завершенная и последовательная система не допускает парадоксов. Теорема Гёделя необыкновенно изящна и бесконечно возмутительна. Можете себе представить, как математикам хотелось расквасить Гёделю нос.

Это не означало, что математику пора упразднить, но означало, что математическим системам всегда приходится опираться на что-то внешнее. Эйнштейн снял противоречие физики путем выхода за пределы трехмерного пространства – на следующий уровень, который он назвал пространством-временем. Так и математикам пришлось искать более широкую, внешнюю систему.

Если бы каждое направление мысли должно было предложить омфал, который может служить несомненным маяком определенности, здравый смысл предложил бы на эту роль математику. Но это видение продержалось только до начала 1930-х. В XX веке здравый смысл и определенность не пользовались особым успехом.

Для людей, психологически нуждавшихся в определенности, XX столетие стало кошмаром.

Главным чудовищем в этом кошмаре выступила область физики, ныне известная как квантовая механика. Она родилась из как будто вполне безобидных работ по изучению светового и теплового излучения, выполнявшихся на рубеже столетий разными учеными, преимущественно Эйнштейном и немецким физиком Максом Планком. Эти исследования завлекли ученых в интеллектуальную кроличью нору, столь странную и неожиданную, что даже Эйнштейн опасался, не означает ли это конец физики как точной науки. «Как будто почва ушла из-под ног, – говорил он. – И не видно нигде твердой опоры, на которой можно что-то построить».

В своих опасениях в отношении новой дисциплины Эйнштейн был не одинок. Проблема – в формулировке, обычно приписываемой датскому физику Нильсу Бору, – выглядела так: «Все, что мы считаем реальностью, сделано из материи, которую признать реальной нельзя». Как отмечал позже Ричард Фейнман, возможно, величайший физик послевоенной эпохи: «Пожалуй, смело можно сказать, что квантовую механику не понимает никто». Может быть, лучше всех резюмировал ситуацию австрийский физик Эрвин Шрёдингер, сказав: «Я не люблю [квантовую механику], и я жалею, что имел к ней отношение». Но никакая неприязнь не отменяет того, что квантовая механика работает. Насколько она надежна и полезна, свидетельствуют компьютерные технологии, используемые нами каждый день: принцип работы микросхем основан именно на квантовой механике.

Появления этой дисциплины никто не ожидал. Ученые благополучно разбирали свойства материи, все глубже проникая в ее структуру, и совсем не подозревали, какой кошмар их ждет. Все шло гладко до уровня атомов. Если вы возьмете ком чистого вещества, одного из 92 встречающихся в природе элементов, например золота, и разрежете надвое, а один кусок выбросите, то оставшаяся часть будет все равно комом золота. Раз за разом повторяя эту операцию, вы все равно получите кусок золота, только размер его будет постоянно уменьшаться. В итоге у вас останется один атом, но и этот атом будет по-прежнему золотом.

И вот в этот момент процесс ломается. Если вам случится разделить надвое этот атом, то ни одна из частей золотом не будет. У вас будет кучка частиц, которые прежде составляли атом золота, отдельных квантов, которые и дали новой науке свое имя, но золота у вас уже не останется. Похоже на разбивание пиньяты, кода вы получаете кучу конфет и куски папье-маше, но самой пиньяты уже нет.

Сначала все казалось более-менее стройным. В центре атома ядро, сложенное из частиц, именуемых протонами и нейтронами. Вокруг него движутся по замкнутым орбитам электроны, которые много меньше и легче как протонов, так и нейтронов. Но потом стало ясно, что все эти частицы можно в свою очередь тоже расщепить. Например, протон, как оказалось, состоит из некоторого числа частиц, называемых кварками. В атомах обнаружилось несколько десятков видов строительных блоков, которые скоро получили экзотические названия типа лептон, бозон или нейтрино. Общим названием всем им послужил термин «субатомные частицы».

Далее трудность возникла со словом «частицы». Поначалу оно как будто вполне подходило. Частица – это микроскопический объект, отдельное тело, имеющее массу и объем. Ученые привыкли представлять частицы как бы бильярдными шарами, только мельче. Такие частицы можно теоретически положить в буфет или зашвырнуть в конец комнаты. У этих частиц физики замеряют такой параметр, как спин[39], который может быть направлен по часовой стрелке или против часовой стрелки, как если бы этот микроскопический бильярдный шар быстро вращался. Классическая схема атома – это сцепка из нескольких бильярдных шаров в центре и нескольких шаров, летающих вокруг по четко прочерченным орбитам. Изучение субатомного мира, как полагали, – что-то вроде наблюдения за сталкивающимися и разлетающимися бильярдными шарами, только в уменьшенном масштабе. По крайней мере, люди инстинктивно склонялись к такому представлению.

Но оказалось, что нет.

Углубляясь в материал, ученые вдруг оказались в странном положении: они многое узнали о том, как ведут себя субатомные частицы, но ничего не знали о том, что те собой представляют. Одно из предположений, тщательно разрабатываемое с середины 1980-х, состоит в том, что субатомные частицы – это всё, что доступно нашему наблюдению от многомерных вибрирующих струн. Пока мы не знаем, насколько верна эта гипотеза. Единственное, что мы можем сказать с какой-то определенностью, – мы не понимаем, что это за сущности.

Теперь мы знаем, что эти строительные блоки атомов не похожи на бильярдные шары, потому что они ведут себя еще и как волны. Волны, например звуковые или на море, – это не отдельные фрагменты материи, а повторяющиеся возмущения среды, такой как воздух или вода. Опыты, поставленные с целью продемонстрировать волновую природу субатомных частиц, убедительно доказали, что они действительно ведут себя как волны. Но опыты, которые должны были доказать, что эти объекты – отдельные крупицы материи, тоже оказались успешными. Как же это возможно, чтобы одна и та же сущность могла вести себя как уменьшенный бильярдный шар и в то же время как волна? Это все равно что найти предмет, который будет являться кирпичом и песней одновременно.

Изучать объекты, совместившие в себе свойства двух несовместимых вещей, было не самой простой задачей. Своего рода дзен-буддизм с добавкой математики. Ученые узнали, что субатомные частицы могут в один момент времени находиться более чем в одном месте, что они могут «вращаться» в разных направлениях одновременно, моментально перемещаться из одного места в другое, не пересекая пространства между этими пунктами, и каким-то образом моментально сообщаться на огромных расстояниях, в нарушение всех известных законов природы. И, как будто этого мало, в довершение всего загадочные объекты оказались и частицами и волнами в одном лице. И все же, сколь бы трудно в это ни верилось, после масштабной научной дискуссии в первой половине XX века и ряда неимоверно дорогих экспериментов во второй сегодня поведение субатомных штуковин для ученых по большей части предсказуемо.

Как одно из следствий того, что ученые приняли «двуприродную» модель субатомных частиц, распространилось мнение, что эти объекты крайне странны. Но это чистое заблуждение. Свойства субатомных частиц – самые обычные и заурядные для нашей Вселенной вещи. Они постоянно присутствуют вокруг нас, и это скорее «обыденность», чем «странность». Субатомные частицы кажутся нам странными только потому, что их свойства разительно отличаются от картины мира, которую мы видим на своем человеческом уровне. Здесь вновь наблюдатель не менее важен, чем наблюдаемое. Проблема не во Вселенной, а в нас.

С моделями волны и частицы есть одна опасность: легко забыть, что это просто метафоры. Чтобы уяснить природу субатомных частиц, нам нужно усвоить, что они – ни волны, ни частицы в обычном понимании этих слов. Нам понадобится новая метафора, которая показывает, что в этом масштабе мир построен по другим, особым законам.

Английский писатель-фантаст Дуглас Адамс однажды сказал: «Никто и ничто не способно перемещаться быстрее скорости света, за возможным исключением дурных вестей – они, как известно, подчиняются собственным законам»[40]. В память об Адамсе мы забудем про волны и частицы и возьмем в качестве метафоры для описания субатомного мира новости – уж ее-то мы точно не прочтем буквально.

Представим новостной повод: например, фотографию президента России Владимира Путина, боксирующего с кенгуру. Такое событие относится к непредсказуемым, то есть мы не можем заранее знать, когда оно случится. Все, что мы можем сказать, причем с этим согласятся и сторонники, и критики Путина, – что президент определенно намеревается когда-нибудь отвесить оплеуху кенгуру. Такой уж он человек.

Эта новость аналогична субатомному событию, такому как распад атомного ядра. Распад ядра – процесс, в ходе которого атом урана или иного нестабильного элемента излучает радиацию. Подсчитав средние величины, мы можем предсказать, какое количество радиации излучит та или иная крупица урана за определенное время, но мы не можем сказать, когда процесс распада начнется в том или ином атоме. Как с Путиным и кенгуру, это может произойти сию секунду, или через полчаса, или через двадцать лет. Пока этого не произошло, мы не можем об этом узнать.

Эта неопределенность сама по себе изумляла. Считалось, что наша Вселенная жестко детерминирована причинно-следственными связями. Какой смысл в существовании точных физических законов, описывающих причины событий, если природа делает что хочет и когда ей вздумается. Понимание того, что распад атома начинается без всякой причины и в непредсказуемое время, глубоко озаботило ученых. Сам Эйнштейн, не желая в это верить, изрек знаменитое: «Бог не играет в кости». Он считал, что где-то в глубинах атома скрыт фундаментальный закон, который объяснит, почему распад начинается именно в тот момент, когда начинается. Такой закон поныне не найден, и сегодня научное сообщество скорее соглашается с английским физиком-теоретиком Стивеном Хокингом, сказавшим, что «Бог точно играет в кости со Вселенной. Судя по всему, он заядлый игрок, который не упустит случая бросить кубики».

Но вернемся к новостям.

Бой Путина с кенгуру состоялся, и каков же результат? Можно не сомневаться, что это простое событие вызовет в СМИ самые разноречивые отклики. Мы с приличной точностью можем спрогнозировать все публикации, если будем знать такие обстоятельства, как политическая позиция редакторов, симпатии блогеров, медиамагнатов и аудитория изданий и вещательных каналов. Где-то подача будет комической, где-то брезгливой, где-то сенсационной, где-то гневной. Вы безошибочно предскажете, какой тон изберут СМИ, которые вы привыкли читать.

Что, однако, произойдет в момент между схваткой и выходом новостей? Событие будет активно осмысляться, и возникнет множество предположительных интерпретаций. Кому-то Путин, дерущийся с кенгуру, покажется сильным лидером, кому-то – мерзким типом. Кто-то задастся вопросом, не была ли схватка постановкой для пиара, кто-то задумается о состоянии прав животных в современной России, а кого-то посетит мысль, что Путин переживает кризис. Многие решат, что президент был пьян. Найдутся люди, которые сочтут, что вся история со схваткой – циничная манипуляция пропагандистов, маневр, отвлекающий внимание от каких-то скандальных политических событий. Вполне вероятно, кто-то выдвинет версию, что кенгуру обучен поддаваться, а кто-то вдруг поймет, что находится под гнетом политкорректности и люди должны иметь право вступать в кулачный бой с кенгуру, когда захотят. Все эти домыслы и толкования немедленно появятся в социальных сетях вместе с шутками, фотожабами и фальшивыми аккаунтами путинского кенгуру.

Эти концепты, наряду со множеством других, образуют море возможных правд, соотносимое с областью возможных состояний квантовой частицы. Эти возможные правды не исключают друг друга. Событие вполне могло быть медийной постановкой, и Путин при этом мог быть пьян. Многие домыслы вокруг этого события ложны, но нет никаких причин думать, что лишь одно толкование правдиво.

В этой паутине размышлений присутствует множество потенциальных правд, но это не значит, что число этих правд бесконечно. Бой Владимира Путина с кенгуру не вызовет в обществе мысли о том, что, например, морковь любит оперу. Событий в квантовом мире может быть великое множество, но и здесь допустимо не всё.

Подавляющее большинство домыслов на страницы новостей не попадет. Российские журналисты включат самоцензуру: зная отношение Путина к свободе слова и регулированию журналистики, какие-то вещи публиковать не решишься. На Западе самоцензура в медиа чаще объясняется влиянием юристов. Они просматривают содержание публикаций и вычеркивают все, чего не смогут защитить в суде. Под холодным взором строгого юрисконсульта испаряются версии об отвлекающем маневре, психологическом кризисе и алкогольном эксцессе. Буйное развеселое облако потенциальных интерпретаций спрессовывается во что-то более прозаичное и обоснованное. Во всяком случае, у большинства информагентств.

В этой аналогии юристы обозначают пристальный взгляд науки, которая разбирает результаты опытов, выясняя, что происходит. С момента возникновения информационного повода и до его отражения в медиа в воздухе вьются самые разные мысли: дикие, увлекательные. И только появление юристов или пытливых ученых кладет конец веселью. Именно акт наблюдения заставляет облако потенциальных вариантов спрессоваться в некий измеримый результат.

А как развернулись бы события, если бы после схватки, но до выхода утренних газет Владимир Путин выступил бы с заявлением, в котором пролил бы свет на инцидент с кенгуру? Вообразите, что в этом гипотетическом заявлении Путин признался, что проходит терапию по поводу парализующей фобии сумчатых? Такое заявление одним махом изменило бы первые полосы завтрашних газет. Заголовки, восхищающиеся мужественностью и отличной формой Путина, пришлось бы переписывать. Антипутинские заголовки, ставящие вопрос о его пригодности к занимаемой должности, зазвучали бы еще резче. Половина возможных отражений события мгновенно исчезла бы еще до того, как появилась. Официальное заявление Путина, подобно ревизии юристов, отменяет домыслы и зачеркивает потенциальные заголовки. Таким образом, освещение информационного повода зависит не только от вмешательства юридических интерпретаций, но и от того, в какой момент это вмешательство происходит.

Итак, субатомный мир – это туманное море догадок и умозрений, которое проясняется и обретает определенность, только когда его наблюдают. Природа и момент этого наблюдения скажутся на том, в какой форме застынет эта пена возможностей. Мы не можем наблюдать за этим волнующимся морем, поскольку любая попытка наблюдения «замораживает» его: так же мы не можем читать мысли журналистов, а только видим готовые материалы, которые они выпускают. Квантовый мир – это дети-подростки, развлекающиеся с друзьями в своей комнате. Вы знаете, что им там весело, оттуда доносятся радостные визги и смех, но стоит вам сунуть голову в дверь, всё немедленно испаряется и вы видите только группу безмолвных смущенных юнцов. Родителям это веселье увидеть нельзя, как Солнце не в силах увидеть тень. И все же оно есть.

История квантовой физики – это хроника безуспешных попыток подобрать точную метафору для реальности. Мой пример с Путиным и кенгуру может показаться нарочито вычурным, зато это довольно здравая аналогия по сравнению с некоторыми другими объяснениями квантовых принципов. Самая знаменитая из этих диковатых метафор – кот Шрёдингера.

Это мысленный эксперимент, придуманный австрийским физиком Эрвином Шрёдингером в 1935 году. Он замышлялся как попытка методом reductio ad absurdum[41] подчеркнуть неустранимую парадоксальность доминирующих интерпретаций квантовой физики. Однако квантовая физика невосприимчива к наскокам reductio ad absurdum, поскольку они обычно оказываются точнее разумных объяснений.

Представьте, говорит Шрёдингер, кота, сидящего в закрытом ящике. Этот ящик оснащен устройством, которое в определенный момент может убить (или не убить) кота.

С какой стати Шрёдингер решил, что добавить в уравнение убийство животного – удачная идея, непонятно. Само то, что он увидел в этом уместную аналогию, в какой-то степени дает понять, насколько отчаянно ученые старались отыскать верные образы субатомных миров. А может, Шрёдингер просто больше любил собак. Но оставим в стороне психологический портрет физика. Вернемся к коту, которого нам не видно. Ящик заперт, и мы не можем знать, жив кот или мертв. Состояние кота в этот момент таково, что он настолько же мертв, насколько жив. Единственный способ узнать, что с котом, – открыть ящик и посмотреть. Вот так, поясняет автор мысленного эксперимента, и устроен квантовый мир.

Этот мысленный эксперимент не смог обеспечить человечество популярной метафорой субатомного мира, потому что обычный человек интуитивно понимает, что кот в ящике всегда будет либо живым, либо мертвым, пусть мы и не знаем, что с ним, пока не заглянем. Шрёдингер же пытается внушить нам мысль, что кот жив и мертв одновременно. Это неразрешимое противоречие называется суперпозиция. Принцип суперпозиции описывает существование частицы одновременно во всех теоретически возможных состояниях – так же как твиттер содержит все разнообразные и противоречивые воззрения на бой Путина с кенгуру, пока читатель не заглянет и не вынудит все эти потенциальные взгляды сколлапсировать во что-то определенное и юридически надежное.

Кошек, что одновременно живы и мертвы, трудно представить даже заядлому читателю Стивена Кинга, так что опыт Шрёдингера неудачен в корне. Он пытается описать нечто трудновообразимое, рассказывая о том, что и вовсе вообразить невозможно. Пожалуй, неудивительно, с такими-то примерами, что квантовая механика прославилась своей непостижимостью.

Метафоры и их влияние на наше мышление – это проблема, над которой в 1920-х задумался польский инженер и философ Альфред Коржибски. Его интересовало, в какой степени наше понимание мира окрашено структурой языка, например присутствием своенравного глагола «быть». В грамматике языков типа английского абсолютно правомерны высказывания, в которых один предмет «есть» другой предмет. Мы, например, не задумываясь скажем «Бертран Рассел есть интеллектуал», когда на деле описываем ситуацию «Бертран Рассел кажется мне интеллектуалом». Применяя глагол «есть», мы проецируем во внешний мир свои идеи, подозрения и предубеждения, заставляя себя думать, будто они – часть окружающей реальности.

Эта способность позволяет нам забываться перед киноэкраном и видеть в вымышленных героях реальных людей, а не актеров, говорящих чужой текст. Но, как упорно подчеркивает Коржибски, карта – это не то же самое, что местность. Эту же мысль демонстрирует бельгийский художник-сюрреалист Рене Магритт в своей картине 1929 года «Вероломство образов», на которой мы видим курительную трубку, а под ней надпись Ceci n’est pas une pipe («Это не трубка»). Поначалу картина ставит зрителя в тупик, но потом до него доходит, что картина есть не настоящая курительная трубка, а лишь ее изображение: в этот момент смысл послания становится очевиден.

Проблема разграничения метафоры и реальности, карты и местности, в квантовой физике особенно остра. Концепция множественных вселенных впервые привиделась «после стаканчика-другого шерри» американскому физику Хью Эверетту III в 1954 году. Эверетт искал новых интерпретаций господствующего понимания квантовой механики и родил изумительную догадку. Что, если кот не жив и мертв в одно и то же время, подумал Эверетт, а жив в нашей вселенной, но мертв в какой-то совершенно иной? И если существует бессчетное множество параллельных вселенных, то все, что могло бы произойти, происходит. Каждая квантовая суперпозиция – это список возможных вариантов событий для других вселенных. Акт наблюдения квантовых событий не заставляет облако потенциальных сценариев сгуститься в одно событие, а просто напоминает нам, в какой вселенной мы находимся.

Первая реакция на идею Эверетта была негативной. Физики склонны полагаться на бритву Оккама – принцип, согласно которому из нескольких возможных объяснений наиболее вероятно самое простое. Вселенная – предмет огромных размеров; взять и сотворить ее из пустоты, чтобы прояснить ситуацию с живым мертвым котом, – это лихой поворот. И поскольку теория Эверетта предполагала существование невероятного числа вселенных, ее приняли крайне скептически.

В 1959 году Эверетт попытался объяснить свою теорию великому физику Нильсу Бору, но их встреча не оказалась плодотворной. Позже коллега Бора Леон Розенфельд напишет: «Что до Эверетта, то нас с Бором он просто вывел из себя, когда приехал к нам в Копенгаген двенадцать с лишним лет назад продавать свои безнадежно ошибочные теории, развивать которые его так неблагоразумно побуждал Уилер. Он оказался непроходимо глуп и не понимал даже простейших начал квантовой механики».

Огорченный Эверетт оставил теоретическую физику и до конца жизни занимался оборонной аналитикой. Он умер в 1982 году, скоропостижно, в возрасте 51 года. Пепел Эверетта, согласно завещанию, высыпали в мусорное ведро.

Хотя в конце его жизни наука заинтересовалась идеями Эверетта, он не успел увидеть, насколько серьезно они воспринимаются сейчас. Сегодня немало физиков считают многомировую интерпретацию, как теперь называют теорию Эверетта, лучшим описанием реальности, в которой мы пребываем. По мнению оксфордского физика Дэвида Дойча, «квантовая теория параллельных вселенных – это не какая-то надуманная заумная интерпретация, полученная путем таинственных теоретических выкладок. Это объяснение – единственно убедительное – некоторой удивительной контринтуитивной реальности».

Позицию Дойча разделяют не все. Единого мнения о многомировой интерпретации – точное ли это описание реальности или смехотворная ахинея – у науки пока нет. Сегодня мы не можем сколько-нибудь уверенно рассудить, существуют ли параллельные вселенные, или Дойч с Эвереттом просто запутались в метафорах, приняв карту за территорию.

Одним из самых удивительных открытий об атоме оказалось то, что он по большей части пуст. Точнее говоря, 99,9999999999999 % атома – ничто. Если представить атом размером с лондонский собор Святого Павла, то ядро его будет размером с мяч для крикета, а обращающиеся вокруг него электроны станут мухами, носящимися в абсолютном пустом соборе. Кроме мяча и мух нет ничего. Если взять все население Земли и «откачать» пустоту из составляющих его атомов, объем оставшейся материи будет не больше сахарного кубика. Странно думать, доверяя массу своего тела стулу, что в физическом смысле он едва существует. Еще страннее мысль, что это равно справедливо и в отношении нас самих.

Правда, ударяясь мизинцем о ножку дивана, утешиться этим не получится. В такой ситуации материальный мир оказывается до обидного плотным. Дело в том, что реальность на субатомном уровне разительно отличается от сомасштабной человеку, в которой мы живем. Стулья обычно успешно выдерживают наш вес, и проходить сквозь стены, как ни досадно, мы не можем. Крупицы материи, которые все же существуют, удерживаются на месте силами притяжения и отталкивания, интенсивность которых такова, что почти-пустые предметы все же не могут проходить друг сквозь друга.

Почему нам с вами мир предстает настолько иным? В квантовом мире объекты переминаются в неопределенном состоянии потенциального существования и спокойно могут находиться в нескольких местах одновременно. В человеческом мире – нет. Коробка с пирожными, к сожалению, не может лежать сразу в двух местах. На разных уровнях системы ведут себя по-разному, и, если один из факторов существенно меняется, устойчиво функционировавшая система может обрушиться. В масштабе человека неопределенность и виртуальность Вселенной исчезают.

Модели, построенные физиками для объяснения квантового мира, весьма надежны на том уровне, для которого разработаны, но для более крупных сущностей они бесполезны. Они предсказывают вероятность существования частицы, возводя в квадрат высоту сопряженной волны, и таким образом работают с квантами как волнами и частицами одновременно. Без этих моделей человек не смог бы создавать микросхемы всё мельче и мельче размером, да и много чего еще. При этом они откровенно противоречат теории относительности, которая оптимально описывает взаимодействие космических объектов, таких как звезды и планеты.

Противоречие между теорией относительности и квантовой физикой выводило из себя многих физиков, мечтавших о создании одной универсальной «теории всего», которая точно описала бы всю Вселенную. До сих пор эта идеальная мультимасштабная модель ускользает от нас, и наши знания о Вселенной зависят от того, какую из систем мы выбираем для ее описания. Чтобы получить более объективное понимание, мы должны действовать как Пикассо в его кубистский период и каким-то образом соединить все многообразие различных перспектив в некое странное целое. Наше знание о мире – это то, что мы думаем, когда смотрим на него. Субъективность с ее ядовитым жалом жива-здорова и рыщет где-то у границ науки.

Одна из самых странных особенностей квантового мира описана в так называемом принципе неопределенности Гейзенберга. О ней узнали в 1927 году, когда немецкий физик Вернер Гейзенберг доказал, что если у частицы точно измерена скорость, то невозможно узнать ее положение, и наоборот. Чем больше мы знаем об одной из двух дополняющих друг друга переменных, тем меньше можем узнать о второй. Осмысление следствий этого принципа ввергло многих физиков в настоящий духовный кризис.

Именно Гейзенбергова неопределенность больше всего смущала ученых. Разумеется, необычно, когда предмет находится одновременно в нескольких местах. Конечно, странно, что перепутанные частицы могут мгновенно сообщаться через огромные расстояния. Но принцип Гейзенберга так же ошеломил физиков, как теорема Геделя о неполноте ошеломила математиков. Беда не в том, что мы не знаем точно каких-то фактов о физической реальности, а в том, что мы не можем их знать.

Оказалось, что прочный вещественный мир покоится на основании, столь же непостижимом, как и наше бессознательное. Рассудок личности оказался лишь пузырем рациональности в массе бессознательного, которое мы обычно не в состоянии наблюдать или понять. И так же физический мир прочной материи и постижимых причинно-следственных связей оказался лишь песчинкой большой действительности, случайным вывертом человеческой перспективы. И мозг, и мир сначала казались постижимыми, но, добурившись до скрытой под ними основы, наука увидела, что это не твердая почва, а непознаваемая и не подлежащая изучению стихия. Там не нашлось ничего, что могло бы гипотетически послужить человечеству столь нужным ему новым омфалом. Вышло, что наш мир – как внутренний, так и внешний – лишь рябь на поверхности чего-то столь чуждого и нелогичного, что мы даже не можем подобрать для его описания подходящих сравнений.

Со всем этим предстояло как-то свыкнуться. К счастью, нашлось немало писателей и художников, готовых примериться к новой реальности.

Глава 7. Научная фантастика. Давным-давно в далекой-далекой галактике

Начальная сцена фильма чилийского режиссера Алехандро Ходоровски по роману Фрэнка Херберта «Дюна» (1965) должна была стать самой грандиозной в истории кино.

Она начиналась с дальнего плана спиральной галактики, затем камера погружалась внутрь нее, в пожар миллиардов звезд, двигалась мимо планет и разбитых космических кораблей. Все это под музыку, написанную и исполненную группой Pink Floyd. Затем камера обгоняла караван груженных породой грузовиков, дизайн которых разработали лучшие из европейских художников – фантастов и сюрреалистов, в том числе Крис Фосс, Мёбиус и Х. Р. Гигер. Дальше мы увидели бы, как на этот караван нападают космические пираты и насмерть бьются за его груз – жизненно важную субстанцию под названием спайс, или пряность. Но камера не задерживается и летит мимо необитаемых астероидов и промышленных комплексов в дальнем космосе, пока мы не увидим небольшой звездолет, уносящий конечный результат этой галактической экономики: тела людей, участвующих в обороте спайса.

Эта сцена должна была продолжаться около двух минут и сразу представить зрителю целую вселенную. Весьма дерзкий замысел, особенно для кинематографа, еще не знакомого с компьютерной графикой. Ходоровски это нисколько не пугало.

В этом размахе отразилась сама философия кино, какой ее понимал режиссер. «Какова цель жизни? Создать себе душу. Для меня кино – скорее искусство, чем бизнес, – писал Алехандро Ходоровски. – Живопись, поэзия, литература есть поиск души; а у меня это фильмы». И при таком подходе, конечно, не было смысла мелочиться. «По моему замыслу, „Дюна“ должна была стать фильмом-пророчеством, который перевернет сознание молодых людей по всему миру. Для меня „Дюна“ стала бы пришествием Бога, художественного и кинематографического Бога. Цель моя не ограничивалась выпуском картины, она была больше. Я хотел создать что-то священное».

Эксцентричный английский режиссер Кен Кэмпбелл, основавший в 1976 году в Ливерпуле Научно-фантастическую театральную компанию, тоже признавал, что научная фантастика может диктовать подобный уровень запросов, хотя и смотрел на нее с несколько более земной точки зрения. «Если подумать как следует, – писал он, – вся история литературы – это лишь люди, переходящие из комнаты в комнату. А научная фантастика рассказывает обо всем остальном».

Ходоровски приступил к подбору команды, которой был бы по силам его великий замысел. Он выбирал тех, кого считал «воинами духа». Проекту, казалось, сопутствовала удача и благоволил случай. Едва режиссер успевал подумать, что на ту или иную роль нужна суперзвезда – Орсон Уэллс, Сальвадор Дали или Мик Джаггер, – как он где-то случайно встречался с этими людьми и убеждал их участвовать в проекте. Наконец, закончив подготовку к съемкам, Ходоровски отправился в голливудские студии за финансированием.

Он повез свою «Дюну» продюсерам за несколько лет до успеха «Звездных войн», когда жанр научной фантастики еще вызывал недоумение и смущение. Сколь бы революционным и грандиозным ни выглядел проект Ходоровски, это все же была «фантастика». Ни одна из студий его не взяла.

Этот жанр, едва успев получить название в 1920-х, уже оказался на обочине. Что и говорить, подходящая литература для детишек, но критика смотрела на нее свысока. Во многих смыслах это пошло фантастике на пользу. У тех, кто работал в этом маргинальном жанре, было больше свободы для поиска и эксперимента. Менее подверженная гнету традиций и условностей, научная фантастика стала, по определению британского писателя Дж. Г. Балларда, последним жанром, способным адекватно отразить современную действительность. Фантастика проникала в суть времени иным способом, чем более солидная литература. Столетие неопределенности, конкурирующих теорий и бесконечных научно-технических революций зачастую игнорировалось в мейнстримной культуре, но не миновало внимательного взгляда фантастов.

Хороший пример того, как идеи из научной фантастики помогают понять XX век, – интерес швейцарского психолога Карла Юнга к теме НЛО. Юнг, протеже Фрейда, громко рассорившийся с наставником, который, по его мнению, переувлекся сексуальностью, начал писать об НЛО в 1959 году. Юнгу было восемьдесят три, и его уже не особо заботило, как это сочинение повлияет на его научный авторитет.

НЛО – феномен послевоенной истории. В массовое сознание они вселились после сенсационных сообщений в прессе в 1947 году о том, что американский пилот по имени Кеннет Арнольд увидел в небе странные объекты. С самого начала в них заподозрили корабли пришельцев из далеких миров. Арнольд заметил девять неопознанных предметов в небе над штатом Вашингтон. Предметы были плоскими и по форме напоминали полумесяцы: что-то вроде смеси бумеранга с круассаном. Их движение Арнольд сравнил с плескающейся рыбой или прыгающими по воде блюдцами. Газетчики тут же запустили термин «летающие блюдца». За этим последовали сотни новых наблюдений, но примечательно, что теперь наблюдатели видели скорее диски, похожие на упоминавшиеся в газетных заголовках блюдца, а не выпуклые полумесяцы, о которых рассказывал Арнольд. После того как в прессе изобрели этот термин, многие люди стали сообщать, что тоже видели «летающие блюдца».

С годами свидетельства об НЛО менялись. Рассказы очевидцев, в сущности, повторяли описания в прессе, а случаи наблюдений учащались после выхода фильмов вроде «Близких контактов третьей степени» (1977). Ранние свидетельства упоминают пришельцев с Марса и Венеры, но, едва стало известно, что эти планеты безжизненны, свидетели стали рассказывать о визитах из других галактик. Входили в моду новые сюжетные детали: похищение людей, расчленение скота, большеглазые «серые» пришельцы и, по неизвестной причине, анальные зонды. Популярной темой стала связь пришельцев и секретных военных аэродромов, хотя появление необычных аппаратов над местами, где разрабатывают новые модели военных самолетов, казалось бы, вполне объяснимо.

Интерес к феномену НЛО выдохся лишь недавно, когда придуманные в XXI веке смартфоны с камерами стали обычным делом, а никаких убедительных подтверждений существования пришельцев так и не появилось. На пике своей популярности феномен НЛО увлекал не просто историями о механике межзвездных перелетов. Вспомним девиз телесериала из 1990-х «Секретные материалы»: «Хочу верить».

Юнга не интересовало, насколько «реальны» НЛО. Он хотел узнать, что говорит их внезапное появление о конце XX столетия. Люди всегда рассказывали о встречах с необъяснимым – странными явлениями, которые, если они вообще существуют, непостижимы человеческим рассудком. Юнг понимал, что интерпретация этих событий зависит от культурного багажа наблюдателя. Говорит ли человек о встрече с феями, ангелами, демонами или богами, зависит от того, какие из этих ярлыков считаются в его культуре более приемлемыми. То, что люди стали по-новому интерпретировать появления «других», подсказывало Юнгу, что в коллективном бессознательном случилась перемена.

В Первую мировую еще ходили рассказы о явлениях ангелов. Стоит лишь вспомнить популяризованную в книге валлийского писателя Артура Мэкена историю о небесных воинах, защитивших британских солдат в битве при Монсе. Но к началу Второй мировой авторитет христианства упал настолько, что в явления ангелов никто не верил и все прежние классификации потусторонних созданий утратили смысл. Поэтому встречи с необъяснимыми сущностями, которые по-прежнему случались, теперь толковали как визиты инопланетян. Идеи из научной фантастики оказались лучшей метафорой для осмысления того, что люди не могли понять.

По Юнгу, в феномене НЛО отразились паранойя холодной войны и чуждость технического прогресса человеческой природе. Юнг понимал, что этот феномен больше рассказывает о нашей собственной культуре, чем о звездолетах пришельцев. «Фантазия, творящая эти проекции, воспаряет над земными институтами и державами в небеса, – писал он, – в далекий космос, где когда-то вершители человеческих судеб, боги, устроили себе резиденцию среди планет». Люди больше не считали небеса обителью заботливых богов и ангелов.

Первой научно-фантастической повестью часто называют «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818), поскольку в ней появляется чудовище, не природное и не волшебное, а созданное в лаборатории. Эта книга написана о желании человека поиграть в бога и о том, что эта игра, как оказывается, лишает его человечности. Пожалуй, неудивительно, что повесть Мэри Шелли пользовалась такой популярностью в XX веке.

Более типичные примеры ранней научной фантастики мы находим в конце XIX столетия. В приключенческих романах Жюля Верна из цикла «Необыкновенные путешествия» встречаются фантастические аппараты типа удивительной субмарины капитана Немо «Наутилус». Подобного рода технологии, предупреждал автор, могут быть опасны, если попадут в недобрые руки. Написанные на рубеже веков романы Герберта Уэллса тоже предупреждали, что научный прогресс может открыть дорогу чудовищным амбициям, от противоестественных биологических опытов из «Острова доктора Моро» (1896) до трагической участи «Человека-невидимки» (1897).

Уэллс был первым, кто в фантастических сюжетах высвечивал социальные проблемы настоящего. В «Войне миров» (1898) изображена Англия, захваченная расой жестоких существ – у Уэллса это марсиане, – чьи технологии далеко обогнали имеющиеся у покоренных туземцев. Уэллс обнаружил, что в таком образном фантастическом повествовании можно представить британцам новый и неудобный взгляд на их собственную колониальную историю. Даже развязка романа, в которой технологически вооруженных пришельцев губят туземные болезни, созвучна опыту Британской империи. Социальная критика прочитывается и в романе Уэллса «Машина времени» (1895), где исследуются разные аспекты общественного неравенства. Разделение на низшие классы и привилегированную элиту он спроецировал в картины жуткого будущего, где эти группы эволюционировали в два разных биологических вида, и каждый по-своему ужасен. Научная фантастика, конечно, рассказывает о будущем, но ее сила в том, что она говорит о настоящем.

Научная фантастика конца XIX века была, можно сказать, европейской и тревожилась о том, куда заведет человечество технический прогресс, но в начале XX века кардинально изменилась. Она стала американской и оптимистичной. Научный прогресс больше не предвещал бедствий, а нес только добрые и удивительные плоды. В Европе разразилась индустриализованная война, пополнившая летопись человечества химическим оружием, танками и бомбардировками с воздуха, американцы же тем временем мечтали о технологиях завтрашнего дня, увлеченно играя в научный прогресс.

Свидетельство тому – сорок книг о Томе Свифте, написанных разными авторами под общим псевдонимом Виктор Эпплтон с 1910 по 1941 год. Том Свифт, сын фабриканта, одаренный механик и изобретатель со склонностью к приключениям, решительный и уверенный в себе человек. Как определил британский писатель Алан Мур, Том «старательно изображается как образцовый мачо, не боящийся драки, а его научные способности – большей частью врожденные или усвоенные на практике без всякой девчачьей книжной учености». В каждой книге описывается приключение Тома с какой-нибудь машиной. Серия начиналась реалистически, с книг вроде «Том Свифт и его мотоцикл» или «Том Свифт и его моторная лодка» (обе 1910), но скоро авторы дали волю воображению, и более поздние повести уже носили названия типа «Том Свифт и его небесный поезд» (1931) или «Том Свифт и его магнитный глушитель» (1941). Некоторые из воображаемых изобретений Тома оказались пророчествами, например протофакс («Том Свифт и его фототелефон», 1914). А современные электрошокеры вдохновлены повестью «Том Свифт и его электрическое ружье» (1911), так что разработчик даже дал им торговое название Taser – сокращение от Thomas A. Swift’s Electric Rifle (электрическое ружье Томаса А. Свифта).

Смелое использование новых изобретений и надежда на них скоро стали доминирующим мотивом в научной фантастике начала XX века. Герои фильмов и комиксов того времени, такие как Бак Роджерс и Флэш Гордон, – решительные и деятельные американцы, что, не боясь препятствий, идут к своей цели, используя любые новые технологии, оказавшиеся под рукой. Эти герои исповедуют индивидуализм и уверенно обещают читателю блестящее будущее: нужно только, чтобы достаточное число прозорливых индивидуалистов поступало как должно.

Подобная идеализация встречается не только в литературе о будущем. Ее можно увидеть и в ковбойских историях, которые тогда же переживали свой расцвет. Романтизация американского фронтира[42] началась где-то в 1880-х, когда по Европе с большим успехом гастролировало шоу Буффало Билла «Дикий запад», а бульварные романчики Неда Бантлайна и подобных авторов творили легенды вокруг таких людей, как Буффало Билл и Неистовый Билл Хикок. Это было время сразу после покорения Дикого Запада. Жизнь, которую показывали в шоу Буффало Билла, уступила место цивилизации, но миф о старом Западе становился все популярнее как в Штатах, так и за их пределами.

Если отбросить жанровые декорации, ранняя американская фантастика вполне сродни вестерну. Создатель «Звездного пути» Джин Родденберри, продвигая свою киноэпопею, не случайно описывал ее как «караван к звездам», отсылаясь к идущему много лет ковбойскому телесериалу. Хотя втайне он вынашивал более грандиозные и прогрессивные замыслы. «Вестерны шли на ура, а мне нужно было продать [„Звездный путь“ телесетям], – вспоминал Родденберри в 1988 году. – Я сказал: „Ребята, это практически вестерн. Здесь звездолеты вместо лошадей и бластеры вместо кольтов, но картина будет знакомая“. И к несчастью, мне дали деньги, отличных актеров и режиссера, а тут уж я пустился во все тяжкие! Они получили не то, что просили, и не то, о чем мы договорились. Разумеется, они сильно огорчились». Прогрессивные планы Родденберри раскрылись, когда он под угрозой выхода из проекта потребовал взять на роль офицера Нийоты Ухуры актрису Мишель Николс – в дни, когда на американском телевидении чернокожим актрисам играть героинь, облеченных сколько-нибудь существенной властью, не давали. Да, видение будущего Родденберри прорисовал шире и глубже, чем заявлял в своем предложении для студий, но «Звездный путь» все же был историей о пионерах и фронтире[43]. Мифологизированному прошлому Америки хватало обаяния, чтобы превратиться в ее мифологизированное будущее.

Свои аналоги американских ковбоев есть во многих частях мира: это и льянерос колумбийских равнин, и андалузские коневоды, и скотоводы австралийского буша. Но никто из них так не захватывает наше воображение, как ковбои Дикого Запада. Был какой-то волшебный компонент в американском сюжете, который поднимал его выше таких же историй из других мест.

Мифология Дикого Запада – это прославление одиночки. Там шла жизнь, не стесненная властью государства, а люди не знали ни господ, ни хозяев. Все считались равными и следовали четкому моральному кодексу, в котором репутация стояла выше денег. Присутствие коренных американцев только способствовало атомизации. Индивидуализм предполагает отрыв индивида от «других», который лишь усугубляется культурными различиями между колонизаторами и местным населением.

Британский историк-марксист Эрик Хобсбаум обращал внимание на разительное несходство мифов об американском и канадском фронтире: «В первом торжествует гоббсовский естественный закон, ограниченный только случаями личной и коллективной самообороны, будь то наемные стрелки, народные дружины или нечастые кавалерийские набеги. Во втором утверждается воля государства и устанавливается общественный порядок, символизированный мундиром офицера королевской конной полиции – канадского варианта героя-всадника».

Вершиной развития вестерна как оды индивидуализму стал сыгранный Клинтом Иствудом Человек-без-имени, герой трех фильмов[44] режиссера Серджио Леоне, снятых в 1960-х. Персонаж восхищал зрителей тем, что даже не нуждался в имени: настолько он был сам по себе и отдельно от общества. Как и у многих икон поп-культуры XX века, независимость была краеугольным камнем его харизмы.

Народ, формировавшийся с мечтой об утопическом будущем, не ограничивал свой национальный миф историями из прошлого. Он придумал новые и в совершенстве овладел новыми способами их трансляции.

Кино родилось в конце XIX столетия. Одного-единственного изобретателя у него не было, это, скорее, сумма находок разных людей, независимо друг от друга работавших по всему миру в промышленных центрах, таких как Брайтон и Лидс в Англии, Лион во Франции, Нью-Джерси в США. К началу XX века кинематографисты, поняв, что можно переключать картинку, не сбивая зрителя с толку, принялись экспериментировать с разными приемами вроде варьирования резкости или наезда камеры, но при этом никто не понимал, в каком направлении новое искусство будет развиваться.

В итоге кинематограф стал массовой формой коммуникации, возможно, самым популярным в XX веке видом искусства, демократически развивавшимся и формировавшимся на деньги от продажи билетов. Однако он легко мог бы развиться в более элитарное, интеллектуальное искусство. Великие шедевры русских, французских и итальянских кинематографистов в первые десятилетия века вроде бы подсказывали именно такую перспективу. Например, «Кабирия» Джованни Пастроне (Италия, 1914) резко возвышалась над большинством кинолент той поры как по величию замысла, так и по технике его воплощения. Эта картина рассказывает о гибели римского флота при осаде Сиракуз, извержении Этны и переходе Ганнибала через Альпы с боевыми слонами. Она снималась полгода, в эпоху, когда на производство фильма уходило в среднем несколько дней. Монументальные декорации и грандиозные массовые сцены впечатляют даже спустя сто лет. В Америке тем временем коммерческие успехи кино начались с фильмов о боксерских матчах, таких как «Бой Корбетта и Фитцсиммонса» (1897), которые быстро стали широко распространенным видом досуга американцев.

Однако совокупность многих событий перебросила центр мировой киноиндустрии из Старого Света в Калифорнию. Первая мировая война обратила в руины значительную часть Европы вместе с ее экономикой и промышленными мощностями. Появление в конце 1920-х звукового кино обеспечило англоязычному кино более широкую аудиторию, чем французскому и итальянскому. А третьим фактором стал рост самого Голливуда. Там хватало солнечных дней, необходимых для киносъемки, а неспешный идиллический образ здешней жизни нравился кинозвездам, от которых индустрия все больше и больше зависела.

В Америке переезд кинопроизводства с Восточного побережья на Западное отчасти спровоцировали споры об авторских правах. Студии хотели уехать как можно дальше от юристов компании Motion Picture Patents Company (MPPC), которая защитила патентом перфорацию по краям кинопленки и требовала солидных отчислений. Забавно, если учесть нынешнюю одержимость киноиндустрии авторскими правами, что Голливуд и сам был вдохновлен духом интеллектуального пиратства.

Кино и научная фантастика с самого начала идеально дополняли друг друга. Продюсеры понимали, что должны предлагать такое, чего зритель не найдет в театре, и закономерно они принялись наращивать возможности для создания впечатляющих спецэффектов. Пожалуй, самым знаменитым немым фильмом стало «Путешествие на Луну», снятое в 1902 году французским фокусником, шоуменом и театральным импресарио Жоржем Мельесом. Картина рассказывает о шестерых пытливых астрономах, построивших ракету и отправившихся к Луне. Возглавлял экспедицию профессор Барбенфуйлис, что можно перевести как Клочкобородый. На Луне путешественники наблюдают множество поразительных чудес, например появление богини Селены, затем на них нападают инопланетные насекомоподобные существа, и героям едва удается спастись и улететь домой.

Кадр с ракетой профессора Барбенфуйлиса, застрявшей в глазу лица Луны, – лишь один из многих необычных образов из этого семнадцатиминутного фильма, но благодаря его простоте, оригинальности и юмору этот кадр стал одной из эмблем раннего кинематографа. «Путешествие на Луну» считается столь важным явлением в истории кино, что стало первым фильмом, который ЮНЕСКО признало частью мирового культурного наследия. В общем, с самого начала стало ясно, что у кино и научной фантастики сложатся плодотворные отношения.

Другой пример идеального сочетания послания и подачи – шедевр немецкого экспрессионизма, «Метрополис» режиссера Фрица Ланга (1927). В основе этой картины лежит вольная интерпретация истории о Франкенштейне. Большая часть визуальных образов, которые мы ассоциируем с ним, в частности лаборатория безумного ученого с потрескивающим электричеством и непонятными аппаратами, пришли именно из фильма, а не из книги Мэри Шелли. В самой знаменитой сцене этой ленты мы видим безжизненную женщину-робота, создание несчастного в любви изобретателя Ротванга, в которую вдыхают душу, чтобы та стала злым двойником добросердечной героини по имени Мария.

«Метрополис» – картина, отразившая глубокое понимание человечества конца 1920-х. Образ города будущего – буйное и безудержное торжество модернистской архитектуры. Озабоченность авторов дегуманизирующим влиянием индустриализации передают сцены, где люди работают внутри гигантских машин. Пропасть между изнурительным трудом рабочих и роскошной жизнью их хозяев – показанная в дни, когда пролетарские революции еще казались вполне возможными, – образует одну из ключевых сюжетных линий. Равно важен здесь и образ сладострастной женщины-робота, совращающей жителей Метрополиса в декаданс и гедонизм. Джин Родденберри тоже понимал, что научная фантастика позволяет говорить о современных проблемах с откровенностью, которая неприемлема в более реалистических жанрах. Всего-то и нужно, что время от времени отвлекать внимание цензора мелькнувшим в кадре летающим автомобилем.

Высокая планка «Метрополиса» – скорее аномалия для того этапа истории кинофантастики. В США первые научно-фантастические ленты были более типичными. Смелым художественным заявлениям предпочитали незатейливые авантюры. Квинтэссенцией такого кино стали картины с Бастером Крэббом, олимпийским чемпионом по плаванию, который сыграл роли Флэша Гордона и Бака Роджерса. Будущее в этих фильмах предстает не то чтобы утопией, но все же вполне увлекательной перспективой.

Научно-фантастический кинематограф утратил юношеский оптимизм после Второй мировой войны. Страх коммунизма явно сквозит в малобюджетных картинах типа триллера «Вторжение похитителей тел», где инопланетные «чужие» выглядят неотличимо от обычных американцев. Это был достаточно сложный фильм, он содержал предостережение и от коммунизма, и от антикоммунистической паранойи маккартистов. В ленте «Зеленый сойлент» (1973), где показано глобальное потепление, перенаселенность и дефицит ресурсов, отразилась растущая озабоченность общества проблемами экологии[45]. В японской серии фильмов о Годзилле осмысляются отношения Японии с ядерными технологиями. Изначально Годзилла – монстр, растаптывающий города, но в годы между Хиросимой и Фукусимой он постепенно эволюционирует в друга и защитника японского народа. А голливудская «Матрица» (1999) рисует человечество, загнанное в виртуальный мир и покорное компьютерному мозгу, который само создало.

Во второй половине XX века захватывающие приключения, представленные Бастером Крэббом, уступили место все более тревожным образам. Фантастика обратилась к описанию мрачных антиутопий, предотвратить наступление которых индивидуализм не в силах. Но это не повлияло на рост индивидуализма в реальном мире – наоборот, он будет цвести до самого конца столетия. Построенная на корысти отдельного человека политика Маргарет Тэтчер, ставшей премьер-министром Великобритании в 1979 году, и влияние тэтчеризма на администрацию американского президента Рональда Рейгана в итоге сделают индивидуализм общепринятой политической и экономической моделью во всем англосаксонском мире. Однако научная фантастика, не в пример политикам, замечает тонкие сигналы. Она, подобно канарейке в шахте, способна заранее предупредить об опасности. И послевоенная фантастика, судя по всему, о чем-то нас предупреждала.

Сценарий фильма Джорджа Лукаса «Звездные войны» (1977) вдохновлен среди прочего книгой американского мифолога Джозефа Кэмпбелла «Герой с тысячью лиц» (1949). Кэмпбелл считал, что в основе всех мыслимых мифов и легенд лежит одна архетипическая история, имеющая глубокое психологическое значение. Он назвал ее мономифом. По мнению Кэмпбелла, предания разных народов на самом деле – несовершенные вариации единственной истории. Мономиф Кэмпбелл описывал так: «Герой решается покинуть обыденный мир и направляется в область удивительного и сверхъестественного: там он встречается с фантастическими силами и одерживает решающую победу: в этом таинственном приключении герой обретает способность принести благо своим соплеменникам»[46].

Отзвук этой истории Кэмпбелл обнаруживал всюду: в мифах об Одиссее, Осирисе и Прометее, жизнеописаниях вероучителей, таких как Моисей, Христос или Будда, в художественной прозе и драме от античной Греции до Шекспира и Диккенса. Сегодня этот сюжет известен как «путешествие героя». Он начинается с обычного человека (почти всегда – мужчины) в обычном мире. Как правило, этого человека кто-то призывает на подвиги, он встречает почтенного мудрого наставника и проходит множество испытаний, прежде чем вступить в бой с великим злом и повергнуть его, а потом вернуться к прежней жизни вознагражденным и преображенным. Джордж Лукас никогда не скрывал, что сознательно делал первые «Звездные войны» как современную адаптацию кэмпбелловского мономифа и тем самым значительно повлиял на известность Кэмпбелла и его труда.

От огромного успеха «Звездных войн» американская киноиндустрия, в сущности, так и не оправилась. Фильмы Лукаса и его друга Стивена Спилберга превратили Голливуд в фабрику блокбастеров, сенсационных премьер и концептуальных сценариев. Американское кино всегда было демократичным предприятием, которое давало зрителям, что они хотят, а те в свою очередь рассказывали о своих желаниях, просто покупая билеты. «Звездные войны» потрясли киноиндустрию, которая увидела, как далеко отстала от вкусов публики и какие огромные деньги рискует упустить. Осознай это Голливуд несколькими годами раньше, он дал бы зеленый свет «Дюне» Алехандро Ходоровски.

Не осталось незамеченным и то, что Лукас использовал в своей волшебной формуле кэмпбелловский мономиф. Голливуд понял, что «путешествие героя» – гусыня, несущая золотые яйца. Рецензенты на студиях примеряли к нему все присланные сценарии, оценивая, принять их или отвергнуть. Теоретики и практики сценарного дела настолько усвоили шаблон, что в итоге утратили способность сочинять истории, не укладывающиеся в него. И авторы и читатели понимали, в какой момент у героя произойдет мотивирующее событие, когда случится критический момент, когда наступит развязка. В индустрии, где прибыль решает все, а лишиться работы можно в один момент, мономиф Кэмпбелла подчинил себе все сюжеты.

Мономиф упрекали в европоцентричности и патриархальности. Но была проблема поважнее – Кэмпбелл ошибался. Нет одной архетипической истории, из которой растут все человеческие повести. Мономиф был не сокровищем, которое Кэмпбелл нашел в глубинах мифа, а его собственным изобретением, спроецированным на фольклор и литературу разных веков. Бесспорно, эта схема хороша, но она ни в коем случае не единственная. Как отмечает американский критик Филип Сэндифер, Кэмпбелл «выбрал понравившийся ему сюжет о смерти и воскрешении и отыскал все его примеры в мировой мифологии. Набрав изрядное множество гвоздей для своего новообретенного молотка, он объявил, что это фундаментальный аспект человеческого бытия, как бы забыв, что в мировой мифологии обнаруживается тысяча других столь же „фундаментальных“ сюжетов».

Кэмпбелловский сюжет вращается вокруг одной персоны, человека скромного происхождения, с которым зритель отождествляет себя. Этот герой – самый важный персонаж, на котором держится сюжет, и это обстоятельство известно не только ему самому, но и всем остальным в космосе этого сюжета. Торжество – только там, где победил этот герой, а трагедия – только та, что касается его лично. Персонажи второго плана радуются и печалятся за героя, как ни за кого другого из людей. Смерть персонажа, о котором главный герой не знает, изображается далеко не столь эмоционально, как смерть одного из тех, кого он любит. Мы видим, что эта модель идеально приспособлена к доминирующей культуре. Из всех возможных мономифов, за которые он мог ухватиться, Кэмпбелл, американец XX столетия, выбрал, пожалуй, самый индивидуалистический, какой только сумел отыскать.

Успех мономифа в последние десятилетия XX века показывает, насколько прочно в обществе укоренился индивидуализм. Но уже в начале XXI века мы видим признаки того, что беспроигрышная схема, похоже, дает сбои. Истинно увлекательные и успешные сюжеты нашей эпохи перешагивают через рамки ограниченной перспективы мономифа. Высоко оцененные критикой сериалы вроде «Прослушки» и мейнстримные коммерческие хиты типа «Игры престолов» нравятся зрителям сложностью политической игры и отношений между ее участниками. Эти истории рассказаны не с точки зрения одного человека, они даны глазами множества по-разному связанных друг с другом наблюдателей, и эти сложные связи внутри системы разнообразных персонажей могут увлечь сильнее, чем история об одном человеке, который показывает себя храбрецом.

В XXI веке публика полюбила сложные и долгие взаимоотношения с персонажами, будь то ее собственные многолетние аватары в World of Warcraft и других игровых онлайн-вселенных или киногерои вроде Доктора Кто, за плечами которых кроется больше 50 лет истории. Фильмы о супергероях из Вселенной Marvel связаны между собой, потому что боссы киностудии понимают: целое больше, чем сумма частей. Простая история о путешествии героя, «Хоббит» Дж. Р. Толкина, в адаптации для кинозрителя XXI века превратилась в длинную кинотрилогию с гораздо более многоплановой структурой, чем у литературного источника. Похоже, сегодня мы склонны выбирать истории посложнее, чем те, в которых представлена только одна перспектива.

Если научная фантастика – это наша культурная система раннего оповещения, то ее отход от индивидуализма что-то говорит о том, в каком направлении мы движемся как общество. Пожалуй, стоит отнестись к этому с пристальным вниманием, особенно после Второй мировой войны, показавшей, в какую тьму может завести культ личности.

Глава 8. Нигилизм. Я не рискую из-за других

В начале 1940-х на Голливудских холмах возвышались белые пятнадцатиметровые буквы: OLLYWOODLAND. Их установили в 1923 году для рекламы жилого комплекса «Голливудлэнд». Сначала буквы зажигались по очереди: HOLLY, потом WOOD и LAND, а на случай, если светящиеся пятнадцатиметровые буквы кому-то покажутся мелковаты, снизу на них бил луч прожектора. Но двадцать лет спустя лампочки не горели и знаку требовался ремонт – хотя бы потому, что пьяный водитель, вылетев с дороги, снес первую букву.

В этой надписи как бы отразилась история Голливуда, тоже переживавшего трудности в начале сороковых годов. Удар Японии по Пёрл-Харбору в 1941 году и вступление США в мировую войну лишили американское кино нескольких зарубежных рынков. Многие крупные кинематографисты ушли на фронт, в том числе актеры Джеймс Стюарт и Кларк Гейбл и режиссер Фрэнк Капра. Но Голливуд оправился от потерь, и производство грез для западного мира не остановилось. К концу сороковых надпись на холмах переделали. Отбросив лишние буквы, рекламу застройщика превратили в символ прославившегося на весь мир района.

Голливудские сюжеты того десятилетия отличаются смелостью и остротой. На них не могло не сказаться психологическое воздействие Второй мировой. В том кино почти нет сентиментальности, присущей Голливуду 1950-х, как нет и эксцентрики, характерной для эпохи немого кино. Фильмы сороковых характеризуются жестким целеполаганием. Да, Голливуд не оставил эскапистских фантазий, но если фильм рассказывал о любви и потере, о предательстве и долге, то разговор велся прямо и честно – со зрителем, который все это переживал в реальности.

В дома американцев уже проникло телевидение, но оно не могло тягаться с магией большого кино. Голливуд предлагал зрителю лихих парней типа Эррола Флинна и Тайрона Пауэра и неотразимых Ингрид Бергман и Бетт Дейвис. С экрана зрителей развлекали Джуди Гарленд и Боб Хоуп, детей занимали Багз Банни и овчарка Лесси. Голливуд стал синонимом богатства, изящества с фривольной и гедонистической изнанкой. Неудивительно, что он соблазнил весь мир.

Но Голливуд – это целая индустрия. Студии MGM, Twentieth-Century Fox, RKO, Paramount и Warner Bros составляли «большую пятерку». У каждой из них были свои съемочные площадки, сети кинотеатров, система проката и даже собственные кинозвезды. Каждая студия выпускала приблизительно по фильму в неделю. Сочетание таланта, опыта и счастливого случая помогало студиям иной раз превратить искусство в настоящее волшебство.

Картина «Касабланка» (1942) рассказывает историю Рика Блейна, саркастичного американца, изгнанника родины. Рик – хозяин ночного клуба в Марокко, большого, модного и шикарного, но полного отчаявшихся и порочных людей. Рик должен решить, что важнее: его любовь к бывшей подруге, красавице Ильзе, или спасение от нацистов крупного лидера Сопротивления. В этой истории смешано все: любовь, долг, патриотизм, юмор, романтика, опасность, дружба и страсть. И каждый из компонентов сконцентрирован до такой степени, на какую был способен только Голливуд 1940-х.

Фильм держится на игре Хамфри Богарта, для которого роль Рика стала главной в карьере. Он играет человека сломленного, пусть и весьма харизматичного. Этот циничный и замкнутый антигерой постоянно повторяет, что не станет рисковать за других. Свою национальность он определяет как «пьяница» и всегда пьет один. Сегодня трудно представить, что эта роль, согласно пресс-релизу о начале съемок, предназначалась Рональду Рейгану, который тогда пользовался немалой популярностью.

С самого начала было ясно, что логика сюжета держится на нигилистической части личности главного героя. Продюсер Хэл Уоллис отправил текст пьесы «Все приходят к Рику» на оценку нескольким режиссерам и сценаристам, в том числе шотландскому сценаристу Энеасу Маккензи. Пьеса требовала серьезной доработки, чтобы удовлетворить строгим критериям моральной цензуры, но Маккензи увидел в истории Рика «прекрасный сюжет». «Народ, утративший идеалы, побежден еще до начала схватки, – объяснил Маккензи Уоллису. – Так вышло с Францией [в 1940 году], и то же самое с Риком Блейном». В финальной версии сценария персонаж Рика – тоже отчасти политическая аллегория, но уже скорее Америки после Пёрл-Харбора. Капитану полиции Рик говорит, что не рискует ради других, и тот соглашается, что это «мудрая внешняя политика», но местный криминальный лидер, управляющий черным рынком в Касабланке, задает Рику прямой вопрос: «Друг мой, когда же ты поймешь, что в современном мире изоляционизм больше невыгоден?»

В середине XX века многие слишком хорошо понимали циничного, ни во что не верящего Рика. Антигерои, обходящиеся без идеалов, встречались все чаще с приближением пятидесятых и с уходом в историю той ясности целей, которая была у стран антигитлеровской коалиции в годы войны. Особенно они расплодятся в литературе битников, таких как шотландец Александр Трокки.

Главный герой романа Трокки «Молодой Адам» (1954) – юноша по имени Джо Тэйлор, матрос с баржи, курсирующей по каналу между Глазго и Эдинбургом. На глазах Джо из канала вылавливают тело молодой женщины в нижнем белье. Он не рассказывает, что знал эту женщину, что видел, как она споткнулась и упала в воду, и не попытался ее спасти. И в расследовании ее смерти он тоже не намерен помогать. Когда за ее убийство судят невиновного Дэниела Гордона, Тэйлор сидит в зале. Гордон признан виновным и приговорен к смерти через повешение, но Тэйлор не раскрывает рта ради спасения невиновного.

С точки зрения Тэйлора, вмешиваться нет причин. Он не чувствует никакой общности с соотечественниками. Высунься он – что будет, кроме хлопот и потенциальной опасности? Власти уже выказали намерение повесить за убийство ни в чем не повинного человека, и, если он попробует вступиться, не обвинят ли его самого? Как Рик Блейн в «Касабланке», Тэйлор не рискует ради других, даже если речь идет о том, чтобы спасти от виселицы невиновного человека.

Трокки был героиновым наркоманом, и в его романе четко отражена мораль этой субкультуры. Наркоманы оторваны от общества как из-за незаконности наркотиков, так и в силу их отчуждающего эффекта. Зависимые от героина не заботятся об общественном благе. Общество в их глазах существует лишь затем, чтобы они могли разжиться очередной дозой. Жизнь изгоя, не имеющего обычных якорей: работы, репутации, семьи, – это тяжкое эмоциональное бремя, но оно испаряется под действием наркотика. Под героином вопросы существования улетучиваются. Наркоман становится самодовлеющей личностью, довольной и собой, и своей обособленностью от мира. Во многих смыслах героиновая субкультура – наивысшее выражение индивидуализма. Понятно, почему этот наркотик так любил Алистер Кроули.

Трокки подробно описывает образ жизни наркомана в своем самом знаменитом романе «Книга Каина» (1960), который в 1965 году в Британии судили по обвинению в непристойности. Эта автобиографическая история гомосексуального мужчины, наркомана, работающего матросом на Гудзоне, рассказывает об отношениях между несколькими наркозависимыми героями. Члены субкультуры признают приоритет героиновой потребности каждого и принимают неизбежные кражи и предательства. Отношения здесь строятся на удобстве, в них не ищут заботы и доброты, хотя и здесь порой случаются короткие моменты нежности.

В крайнем индивидуализме Трокки видел отражение более общепринятой культуры, которой писатель должен противостоять. «Литература, не зацикленная на себе самой, в наше время оказывается по сути неискренней», – пишет он в «Книге Каина». Трокки хорошо понимал, какое разобщение несет индивидуализм. Как признает в его романе герой-рассказчик, «я понял, что одинок. А затем понял, как же часто я это понимаю». Вместе с тем Трокки настаивает, что индивидуализм и атомизация необходимы, и всячески оправдывает героиновую субкультуру. «Для любого человека или группы людей будет нелепо, высокомерно и претенциозно навязывать мне необоснованные моральные установки и запреты, и это опасно как для меня, так и для них, даже если они об этом не подозревают, – пишет он. – Видит Бог, человеческое познание и по природе достаточно ограничено, чтобы еще добровольно ограничивать себя запретами, которые диктуются примитивно обоснованным страхом экспериментов».

Непоколебимая страсть Трокки к героину и то, что его жена Лин занималась проституцией ради их общей зависимости, вероятно, больше отвращало людей от крайнего индивидуализма, чем привлекало к нему. Изданная в 1992 году биография Трокки, написанная Эндрю Скоттом Мюрреем, носит название «Становление чудовища». И все же вера Трокки в то, что это нигилистическое мировоззрение нужно понимать и принимать, опиралась на серьезные интеллектуальные построения.

Жан-Поль Сартр был невысоким мужчиной в круглых очках на круглом лице. После войны он стал идолом французских интеллектуалов: с неизменной трубкой в зубах его часто можно было видеть на террасе его любимого парижского кафе на левом берегу Сены в компании подруги, писательницы Симоны де Бовуар. Слава пришла к Сартру после успеха его первого романа «Тошнота».

Первый тираж романа вышел в 1938 году. На следующий год разразилась Вторая мировая война, и Сартра призвали в армию, хотя он был практически слеп на один глаз. Вскоре в числе полутора миллионов других французских солдат он попал в немецкий лагерь для военнопленных. И лишь после войны стало очевидно, каким влиянием обладает его роман.

Солдаты возвращались домой, и желание забыть ужасы войны и вернуться к нормальной жизни просто зависло в воздухе. Но что такое норма? Прорывы в науке, искусстве и промышленности в период между войнами шли так густо и скоро, что никто не успевал их осмыслить. Более насущной заботой стали политические и нравственные кризисы, вызванные появлением фашизма и коммунизма. Только по окончании войны у людей нашлось время подвести итоги и разобрать ситуацию. И то, что они увидели, потрясало. Определенность, существовавшая до Первой мировой войны, безусловно утратила смысл, но что же пришло ей на смену? Повсюду царили сомнения, противоречия и бессмысленность. Где искать новый послевоенный омфал, при взгляде на который все станет понятно? Бесчисленное множество точек зрения сходилось на одном – такого омфала больше не будет.

«Тошнота» нашла свою аудиторию – в мире, который видел, как ядерные бомбы испепелили мирное население Хиросимы и Нагасаки. В своей книге Сартр писал, что «все сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно»[47]. Главный принцип экзистенциализма: признание того, что жизнь бессмысленна, а проживание момента – единственное, что имеет значение. Вся остальная философия Сартра – лишь попытка примириться с этим знанием.

Сартр не стал терять времени на споры о том, что Бога нет. Он понимал, что большинство думающих людей эпохи уже пришли к этому выводу сами. В тот момент, когда его роман дошел до читателя, сразу после Холокоста, немного нашлось бы людей, кто, взглянув на этот мир, стали бы утверждать, что он создан справедливым и добрым Богом. Сартр хотел выяснить, что значит – жить в безбожной вселенной.

«Тошнота» – это история нелюдимого ученого Антуана Рокантена. Рокантен живет один в гостиничном номере в небольшом портовом городке Бувиль («Грязевиль»), списанном с Гавра. У Антуана есть небольшой доход, который позволяет ему работать над биографией малоизвестного исторического персонажа. Книга написана в форме дневника Рокантена, где тот пытается осмыслить изменения в своем восприятии действительности. Эти изменения приводят его к ощущению дурноты, к тошноте, которую сначала вызывает простая мысль о камне на пляже. Рокантену кажется, что сквозь мыслимое понятие камня он видит некую «сущность» вещей и воспринимает камень в его истинной форме. У камня нет ни цели, ни причины быть, и от этого понимания Рокантена тошнит.

В отчаянии Рокантен ищет спасения от бессмысленности бытия. Он ищет выхода в образовании, приключениях, медитации, любви, в жизни города, в прошлом, но все это оказывается иллюзорным на фоне голой всепобеждающей реальности. Книга намекает, что успешным побегом от существования может быть искусство, но после войны Сартр сам отрекся от этого редкого проблеска оптимизма.

Сартр и Трокки считали, что отрицать бессмысленность существования – это трусость. Нужно отдавать себе отчет в ситуации, потому что, как выразился Сартр, «жизнь начинается по ту сторону отчаяния». Он верил, что человек, получивший великий дар свободой воли, одновременно несет на себе проклятие – сознание бессмысленности всего сущего, и это значит, что человечество «приговорено к свободе».

Сартр был поклонником другого выдающегося нигилиста – ирландского писателя и драматурга Сэмюэля Беккета. В своем журнале Les Temps Moderne Сартр однажды опубликовал начало одного из рассказов Беккета, не понимая, что текст не полон. Затем обнаружив ошибку, он решил, что публиковать вторую половину рассказа необходимости нет.

Самое известное произведение Беккета – пьеса «В ожидании Годо» (1954). В пьесе два персонажа, Владимир и Эстрагон, которые одеты как бродяги, но разговаривают как академики и на протяжении всей пьесы ждут персонажа по имени Годо, который так и не появляется. По определению критика Вивиана Мерсье, это «пьеса, где ничего не происходит, но зрители сидят как приклеенные. Более того, поскольку второй акт – это повторение первого с небольшими изменениями, [Беккет] написал пьесу, в которой ничего не происходит дважды».

Оригинальность пьесы прославила Беккета, но провозглашаемый ею нигилизм загнал автора в угол. Когда уже сказал, что жизнь бессмысленна, что еще остается добавить? Сартр избежал этой проблемы, пытаясь создать грандиозный синтез экзистенциализма и марксизма, но Беккет не искал выходов из нигилизма. Он продолжил создавать мрачные, полные отчаяния работы.

Продолжение «Годо» он назвал «Конец игры». Главный герой – слепой калека Хамм, его безногие родители Нагг и Нелл сидят в мусорных баках поблизости. Последний персонаж – приемный сын Хамма Клов, его ноги не гнутся, так что он не может сесть и походка его нелепа. Все так же ничего не происходит, но это гораздо более безрадостное и менее увлекательное ничто, чем в «Годо». Как будто Беккет решил спародировать себя сам, пока этого не сделал кто-нибудь другой.

При всем этом литературные функционеры не на шутку увлеклись новомодным нигилизмом и многих его лидеров выдвигали на Нобелевскую премию по литературе. Сартр от этой премии отказался, что хорошо укладывалось в его идеологию. Экзистенциализм утверждает, что бессмысленно все – включая литературные награды. Французский писатель из Алжира Альбер Камю, чей роман «Посторонний» (1942) тоже стал одним из ключевых текстов этого нового направления, Нобелевскую премию принял, заметив в свое оправдание, что он не экзистенциалист, а абсурдист. Камю считал жизнь не столько бессмысленной, сколько абсурдной. И видел в этом существенную разницу.

Английский писатель Колин Уилсон поражался, с каким трудом критики разбирали «Конец игры» Беккета. В тот момент сам он был в фаворе после успеха его романа «Посторонний» (1956). Сначала Уилсон был связан с «рассерженными молодыми людьми», не вполне оформившимся литературным течением, состоявшим из разочарованных в жизни британских писателей, однако этого звания он лишился – последующие его книги показали, что автор не так уж сердит и не столь разочарован. Уилсон видел постановку «Конца игры» в Париже, а затем лондонскую премьеру. Пьеса, как показалось Уилсону, явно не по вкусу ни зрителям, ни критикам, но никто не отваживался ее ругать, поскольку нигилизм так непросто опровергнуть. Те, кто его отрицал, утверждая, что все не так уж плохо, обычно слышали в ответ, что они не признают очевидного или что им не хватает смелости заглянуть в суть вещей так же глубоко, как это сделали Сартр, Беккет и Камю.

Но, как мы помним из второй главы, Уилсону было знакомо состояние, которое психологи называют потоком, а сам он именовал «пиком осознанности». Поэтому он тоже считал, что видел истинную экзистенциальную суть вещей, но тошноты она у него не вызвала. С точки зрения Уилсона, жизнь прекрасна и самоценна, и жить, несомненно, стоило.

Уилсон уподоблял экзистенциалистов людям, в полной темноте осматривающим картинную галерею и утверждающим, что там нет ничего интересного. А вот его «пик осознанности» стал чем-то вроде поворота выключателя. Но свет не создал картины в галерее – они там уже были. Он позволил их увидеть. Судя по всему, Камю тоже пришел к такому выводу. Как он писал в 1952 году, «В разгар зимы я понял наконец, что во мне живет непобедимое лето»[48].

Люди, пытающиеся описать состояние потока, особенно подчеркивают чувство растворения «я». Чтобы достичь уилсоновского пика, нужна глубокая вовлеченность во что-нибудь внешнее – против чего активно выступает индивидуалистская философия. У писателей-экзистенциалистов главные герои почти всегда пассивны и асоциальны, при том что многие крупные экзистенциалисты, такие как Сартр или Беккет, происходили из обеспеченных семей и в жизни не знали заботы о деньгах. Как-то раз в молодости Беккет пролежал в постели весь день, потому что не нашел причины встать. Его апатия являет собой полную противоположность той увлеченности и интереса к миру, которые нужны, чтобы вызвать состояние потока.

Отстраненное самокопание нигилистов оказалось самоисполняющимся пророчеством. С таким подходом жизнь и впрямь становится бессмысленной. Но здесь важнее всего, что это состояние постигает отдельного нигилиста, а не человечество в целом. За пределами экзистенциального пузыря жизнь имеет и ценность, и смысл. Чтобы их найти, не нужны ни интеллектуальная эквилибристика, ни вера в Бога, ни Маркс. Нужны только энергия, воля и желание быть причастным.

Несогласие Уилсона с Беккетом касалось скорее философии, чем творчества, поэтому, в отличие от большинства критиков, Уилсон не отвлекался на то, какими смешными, оригинальными или смелыми могут быть пьесы Беккета. Философские разногласия между двумя авторами отражает, например, финальный внутренний монолог Клова, когда он произносит: «Я говорю себе, что Земля погасла, хотя я никогда не видел ее светящейся»[49]. «Вот почему, – пишет Уилсон, – когда я первый раз смотрел „Конец игры“, я не принял эту пьесу, увидев в ней попытку доказать мне, что черное – это белое. Когда Клов говорит, что мир погас, а он так и не видел его светящимся, я могу ответить: „Но я-то видел“, – и отмахнуться от Беккета как от человека, мающегося бездельем и жалостью к себе – и всё по своей же вине».

В «Тошноте» Сартра главный герой сначала подозревает, что отвращение к жизни, которое он начал испытывать, – не часть объективной реальности, а скорее нечто внутреннее, проецируемое во внешний мир. «Стало быть, за последние недели произошла перемена, – пишет он. – Но в чем? Это некая абстрактная перемена, ни с чем конкретным не связанная. Может, это изменился я? А если не я, то, стало быть, эта комната, этот город, природа; надо выбирать»[50]. Рокантен объявляет: «Думаю, что изменился я, – это самое простое решение. И самое неприятное», но затем, погружаясь все глубже и глубже в отчаяние, он все чаще винит мир и путает собственные впечатления с природой окружающих его вещей.

И Беккет, и Уилсон разглядывали истинную природу вещей. Но поскольку они смотрели с разных позиций, то и видели разное. И снова наблюдаемое зависело от наблюдателя. Как писал английский поэт Уильям Блейк в начале XIX века: «Поскольку взгляд меняет мир вокруг».

Экзистенциализм процветал и в США, но американцы были гораздо больше вовлечены в жизнь, чем их ирландские и французские товарищи.

Писатель Джек Керуак из Массачусетса был спортсменом из католической семьи. В Колумбийском университете он получал стипендию как отличный футболист, но бросил учебу, потянувшись к богемным кругам Нью-Йорка. Эта субкультура вдохновила его роман «В дороге», самое знаменитое произведение битников.

Роман «В дороге» написан в 1951 году за три недели напряженной работы. Текст был напечатан на машинке с одинарным интервалом, без абзацев, на сорокаметровой бумажной ленте, склеенной из листов кальки. На амфетаминах Керуак часами не отрываясь молотил по клавишам, без перерывов на сон и еду. Лента избавила его от необходимости останавливаться, чтобы вставить новый лист. Итогом стал текст в жанре потока сознания – чистый энтузиазм в джазовом ритме. Керуак будто бы непрерывно ускоряет темп своей прозы, чтобы обогнать нигилизм описываемого мира и оторваться от него. Текст Керуака пестрит отсылками к буддистской концепции сатори, психического состояния, позволяющего увидеть истинную природу вещей. А истинная природа вещей для человека, достигшего сатори, заметно отличается от истинной природы вещей, открывшейся Сартру и Беккету.

Именно Керуак породил термин «разбитое поколение» (beat generation). Это название родилось в его разговоре с другом, Джоном Клеллоном Холмсом. Как позже вспоминал Керуак, «мы сидели без дела, размышляли о сути потерянного поколения, породившего экзистенциализм, и я сказал: „Знаешь, Джон, это и впрямь разбитое поколение“, и он вскочил и воскликнул: „Точно! Так и есть!“»

Хотя в подпольной наркокультуре 1940–1950-х годов немало людей называли себя хипами и битниками, термин «битник» впоследствии получил более точное значение. Сегодня членами бит-поколения в основном называют американских писателей Джека Керуака, Аллена Гинзберга и вдохновлявшего их Нила Кэссиди. Под это определение не подпадают первые нигилисты вроде Трокки. К битникам часто относят и американского писателя Уильяма Берроуза, несмотря на его уникальную способность не вписываться ни в какие классификации. О таком узком взгляде американский поэт Грегори Корсо сказал: «Три писателя не делают поколения».

Слово «разбитый» Керуак позаимствовал у уличного воришки и наркомана, который так описывал отсутствие денег и перспектив. Воображение Керуака выхватило это слово, потому что он услышал в нем и другое – смысл, прекрасно дополняющий оригинальное значение – «отбросы общества». Для Керуака, выросшего в семье католиков, слово beatitude означало состояние духовного благословения. Презренные изгои, которых коснулся свет и посетило упоение, – постоянная тема Керуака, и слово «бит» выражает все это одним энергичным слогом. Этим словом стали называть дикую, яркую музыку, которую так любили битники, и именно намек на «музыку битников» стоит за названием The Beatles.

Американское «разбитое поколение», не в пример европейским битникам-нигилистам, щедро приправляло свою версию экзистенциализма восточным мистицизмом. К середине XX века ряд восточных мистических текстов были переведены на западные языки. В 1950 году вышел английский «И-цзин», переведенный с немецкой версии Ричарда Вильгельма (1924), а в 1960 году после переиздания перевода, выполненного в 1929 году американским антропологом Уолтером Эвансом-Венцем, широкую известность получил трактат «Бардо Тхёдол», более известный как Тибетская книга мертвых. В этих книгах описана жизнь духа, заметно отличная от той, которую предлагают иерархические монотеистические религии вроде иудаизма и христианства с их рабской преданностью «Господу». Они говорили о божественном как о чем-то внутреннем, а не внешнем. Духовность в них представала продуктом индивидуального осмысления мира.

Определения таких слов, как сатори, блаженство, просветление, благодать, упоение, пик осознанности или состояние потока, в чем-то расходятся, но имеют и много общего. Все они описывают состояние ума, достижимое здесь и сейчас, а не в гипотетическом будущем. Все они предполагают отказ от эго и осознание связи человека с чем-то бо́льшим, чем его собственная личность. Все они гласят, что ценность жизни самоочевидна. И тем самым противостоят волне индивидуализма, прокатившейся через XX столетие и закономерно породившей асоциальных наркоманов и экзистенциальный нигилизм.

Но не многие интересовались этими состояниями, тем более – переживали их. Как продукт контркультуры и какой-то мутной маргинальной науки, они вызывали подозрения, а то и открытую враждебность. Идеология индивидуализма разжигала жажду личной свободы, а эта жажда не могла просто так исчезнуть, особенно у поколения, которое столь многим пожертвовало в борьбе с фашизмом.

Как сохранить эту свободу, но избежать атомизации и нигилизма, которые несет в себе индивидуализм? Один из путей – искать сатори или пика осознанности, но эти состояния мучительно неуловимы и достигаются с большим трудом, а значит, не могут стать решением для всех.

Сценаристы «Касабланки» долго не могли сочинить подходящий финал, но в итоге версия, предложенная в последний момент, вошла в золотой фонд мирового кино. Сцена разворачивается в аэропорту Касабланки туманной ночью, перед нами самолет на взлетной полосе, убитый нацист и решение, переворачивающее жизнь. Рик Блейн решает не улетать из Касабланки вместе с Ильзой, любовью всей его жизни. Он убеждает ее лететь с мужем и помогать ему в работе на Сопротивление. «Мне плохо дается благородство, – говорит он Ильзе, – но нетрудно понять, что проблемы трех маленьких людей – такая чепуха в этом безумном мире». В этот момент он признает, что есть нечто важнее его личных взглядов и желаний. Прежде он говорил, что ни из-за кого не будет рисковать, но теперь ставит на карту свою свободу и жизнь, помогая скрыться лидеру Сопротивления. Картина кончается тем, что Рик едет в войска Свободной Франции, чтобы тоже сражаться за правое дело.

Голливудские фильмы противостояли нигилизму, давая надежду: в виде любви, символического бегства или неясно очерченной американской мечты. Порой они предостерегали. Такие оскароносные ленты, как «Гражданин Кейн», «Нефть» или «Авиатор», рисуют трагедию абсолютного одиночества человека, получившего все, что он хотел.

Сценаристам «Касабланки» помогло то, что этот фильм был написал и снят про войну и во время войны. Они видели «высшее благо», к которому могли обращаться. Рик легко мог вырваться из духовной и бытовой изоляции, просто включившись в борьбу против фашизма. Но фильм трогал зрителей еще долго после войны, потому что бегство Рика от нигилизма стало ярким символом. Обещание, что существует нечто лучшее, чем изоляция в собственном я, – именно то, о чем тосковал тогдашний зритель. Это лучшее, каким бы оно ни было, потребует усилий и самоотдачи. Но усилия и означают, что к нему стоит стремиться.

Экзистенциализм разнежился в Европе, но деятельной Америке было не до пустого самосозерцания. Вторая мировая война постепенно стиралась из памяти, а Соединенные Штаты тем временем готовились показать всему миру, на что способен человек. Президент Кеннеди заявил, что пора отправляться на Луну.

Глава 9. Космос. Мы пришли с миром от имени всего человечества[51]

Луна околдовала нас еще до того, как мы стали людьми. Развив способность фокусировать взгляд на далеких предметах, наши предки, ночные животные, выглядывали из древесных крон и видели, что Луна – это что-то уникальное. Она катилась по темному небу, непохожая ни на что. Она передвигалась плавно. Росла и убывала равномерными циклами, на которые не влияли никакие события в остальном мире, а вот сам этот мир неизбежно чувствовал на себе смену лунных фаз. И она всегда оставалась где-то там, вне досягаемости.

Постепенно Луна стала ассоциироваться со снами, любовью, тоской, воображением и многими другими неосязаемыми материями. Мы томились по ней, но никак не могли дотянуться. Что не мешало нам мечтать о лунных путешествиях. В книге с замечательным названием «Правдивая история» сирийский писатель II века Лукиан утверждал, что смерч занес его корабль на Луну, где как раз шла битва между царем Луны и царем Солнца. Лукиан писал, что на Луне нет женщин и рожать приходится мужчинам. В начале XVII века уэльский епископ Фрэнсис Годвин описал о полет на Луну в экипаже, запряженном дикими лебедями. В его рассказе Луна оказалась райской утопией и жили там лунные христиане. В 1865 году сюжет свежего романа Жюля Верна «От Земли до Луны», где члены балтиморского Пушечного клуба строят огромное орудие и летят в космос в выстреленном из него снаряде, казался такой же фантастикой, как повествования Годвина и Лукиана.

В 1960-е человечество захотело недостижимого, и мечта стала реальностью. Полет на Луну требовал романтического безумия – чтобы верить в его осуществимость – и технического гения, чтобы вера стала реальностью. Это сложный и редкий психологический тип, и у него есть темная сторона. Высадка на Луну – по-прежнему величайшее достижение в истории, сделанное «ради всего человечества». И в то же время это продукт одержимости и упрямства, невозможный без яростных и самозабвенных энтузиастов. Как отметил социолог Уильям Бейнбридж: «На Луну человека привела не воля общества, а фанатизм одиночек».

Вообще, космос, как мы его понимали на момент обнародования теории Эйнштейна, состоял из планеты Земля и еще семи других, вращавшихся вокруг Солнца. Плутон открыли только в 1930 году. Ученые не сомневались, что за пределами нашей Солнечной системы может лежать великое множество других звезд, но что из этого следовало, оставалось неясным. Неведение продлилось недолго, и освоение космоса в XX веке принесло как постоянное умножение знаний, так и чувство благоговейного трепета перед вселенной.

В марте 1919 года на африканский остров Принсипи прибыл английский астрофизик Артур Эддингтон. Ученый хотел зафиксировать положение звезд во время солнечного затмения, чтобы выяснить, верна ли догадка Эйнштейна. Здравый смысл и законы Ньютона утверждали, что свет далеких звезд, проходя мимо Солнца, остается неизменным. Но если ткань Вселенной рядом с массивными объектами искривляется, значит, траектория света от далеких светил тоже должна меняться. Светила должны как бы немного сдвинуться, когда Солнце будет проходить через них. Проверить это можно только во время солнечного затмения, поскольку Солнце слишком яркое, чтобы мы могли разглядеть звезды вокруг него.

Миссия Эддингтона увенчалась успехом. Вселенная вела себя согласно теории. Но Эйнштейн предсказал множество других странных вещей. Его теория предполагала существование «черных дыр» – сгустков материи такой плотности, что в них безвозвратно затягивает всё, оказавшееся рядом, в том числе и свет. Теория относительности также утверждала, что изогнутая структура пространства-времени позволяет Вселенной иметь конечный размер, но нигде не заканчиваться. Сколько бы ни летел космический корабль вглубь космоса, он никогда не вылетит за пределы Вселенной. Корабль просто окажется там, откуда начал путь, как муравей, ползущий по футбольному мячу и не понимающий, где же у этой проклятой штуки конец. Понятие центра Вселенной, возможное в трехмерном мире, в четырехмерном пространственно-временном континууме становится бессмыслицей. Просто невозможно установить границы Вселенной и уж тем более точку, равно удаленную от них.

В XX веке наблюдение Вселенной постоянно становилось все точнее. Поняв, насколько астрономам мешает загрязнение воздуха над Лондоном, Королевская обсерватория в Гринвиче в 1948 году перевезла свои телескопы в село Херстмонсо в графстве Сассекс, где небо прозрачнее. Омфалы, может, и кажутся нам незыблемыми, но вечными они не бывают. К 1984 году и в Сассексе условия перестали подходить, так что обсерватория переехала на Канарские острова. Безлюдная местность и горы создают лучшие условия для наблюдения звезд, так что телескопы затем установили в Чили, Калифорнии и на Гавайях. Однако и этого скоро стало недостаточно: сегодня некоторые большие телескопы вынесены за пределы атмосферы, на околоземную орбиту. В итоге уровень детализации космических снимков в XX веке вырос экспоненциально.

Постепенно стало понятно, что космос не просто окружает нас, вечно и неизменно. Вселенная расширяется, подобно воздушному шару. А если так, выходит, что раньше она была меньше. И значит, если возвращаться дальше и дальше в прошлое, Вселенная будет становиться все меньше и меньше, пока не исчезнет вовсе. Тут обнаружится момент ее рождения, возникновения космоса посреди пустоты. Английский астроном Фред Хойл в 1949 году дал этому событию броское имя «Большой взрыв», хотя описываемое событие не было таким уж большим и ничего не взрывалось. Это открытие разом изменило всю космогонию. Вселенная – не просто «среда», окружающая нас. Она родилась, росла и, возможно, однажды исчезнет.

С совершенствованием телескопов познания человека о Вселенной росли, а относительная значимость человечества все убывала и убывала. Оказалось, что Вселенная полна звездных скоплений – галактик, подобных нашему родному Млечному Пути. Они бывают самых разных размеров и порой включают в себя до сотни триллионов звезд. Считается, что в наблюдаемой Вселенной существует более 170 миллиардов галактик. Писать слова вроде «170 миллиардов» или «сто триллионов» – занятие во многих аспектах бессмысленное, поскольку они никоим образом не отражают тех чисел, которые обозначают. Случись человеку хотя бы начать осознавать природу этих чисел, ему придется сесть и выпить чего-нибудь крепкого. Тому же, кто и впрямь поймет масштаб этих триллионов, придется взять больничный, и не на пару дней.

В XX веке люди, заглянув в космос, поняли, что не способны осознать его размеров, сохранив рассудок. И это был новый рубеж, который человечество решило перейти. Последний фронтир, не-бесконечная бесконечность, вселявшая трепет, как ни одно до тех пор известное человечеству явление. Настало время покинуть дом и сделать первые шаги за порог.

Мальчишкой в довоенной Калифорнии Марвел Уайтсайд Парсонс обожал научную фантастику вроде той, что можно было найти в журнале Хьюго Генсберка Amazing Stories («Удивительные истории»). А больше всего он любил роман Жюля Верна «От Земли до Луны».

Мысль о том, что ракета может покинуть земную атмосферу и долететь до Луны, в те годы была такой же фантастикой, какой сегодня нам видятся путешествия во времени. Ракеты существовали не одну тысячу лет – с момента изобретения пороха в Китае, – а упоминание в государственном гимне США («…ночью сполох ракет») застолбило им место в сознании американцев. Но они никак не тянули на машину, способную вынести человека в космос. Вес топлива и прочность конструкции, необходимые для управления такой мощью, казались нерешаемыми проблемами. Учебник 1931 года утверждал, что идея полета в космос на ракете «безнадежна» и что «лишь люди, не понимающие физику процесса, могут верить, что такие полеты когда-нибудь станут реальностью». Еще в 1940 году астрофизик Джон Стюарт, профессор Принстонского университета, писал, что, хотя полет ракеты на Луну теоретически возможен, он не думает, что это случится раньше середины XXI века. Стюарт, конечно, не знал, что в октябре ученые Третьего рейха запустили ракету на высоту почти 96 километров, то есть едва не достигли линии Кармана, обозначающей границу между земной атмосферой и космосом.

Что бы там ни говорили эксперты, юный Марвел Парсонс собирался построить космическую ракету. Он знал, что «Наутилус» капитана Немо казался фантастикой в год выхода «Двадцати тысяч лье под водой» (1869), но с тех пор субмарины стали реальностью. Всю свою недолгую жизнь Парсонс экспериментировал и изобретал, блестящие способности и упорный труд помогли ему создать американское твердотопливное ракетостроение, которое вывело Америку в космос, прежде всего с помощью твердотопливных ускорителей, разгонявших шаттлы. Парсонс также изобрел систему взлета с реактивными ускорителями (JATO), существенно продвинувшую вперед американские военные технологии, и стал соучредителем Лаборатории реактивного движения и корпорации Aerojet. По мнению его биографа Джона Картера, «все, что делается сегодня в области твердотопливного ракетостроения, – это наработки Парсонса, может, слегка измененные».

Но Парсонс был непростым человеком. Он подписал документ, объявлявший его Антихристом. Духовная жизнь его состояла в попытках призвать Вавилонскую Блудницу, предсказанную в Откровении Иоанна Богослова похотливую демоницу верхом на звере, чтобы она воцарилась над миром. Парсонс родился 2 октября 1914 года, в день, который основатель церкви Свидетелей Иеговы Чарльз Тэйз Рассел объявил началом Армагеддона.

Еще в ранней молодости Парсонс отказался от имени Марвел, заменяя его Джеком или Джоном. Марвелом звали его сбежавшего отца, которого мальчик возненавидел. Парсонс писал о желании «дать выход эдипову комплексу», и есть легенда о домашнем видео, где он занимается сексом с матерью. А также с ее собакой. Единственным человеком, кого Парсонс называл отцом, был Алистер Кроули, которого он боготворил и спонсировал деньгами, заработанными на ракетостроении. На испытаниях ракет Парсонс перед стартом декламировал кроулиевский «Гимн Пану», топая в такт словам:

С острой жаждой света трепещи,

о муж! Мой муж!

Проявись стрелою из ночи

Пана! Ио Пан![52]

В наши дни на человека, читающего перед стартом ракеты заклинания, смотрели бы косо, но что-то в этом, пожалуй, есть.

В науку воздухоплавания Парсонса привел знаменитый венгерский физик Теодор фон Карман, в честь которого названа граница между атмосферой Земли и космосом. О Кармане говорили, что он охотно берется за неосуществимые проекты, так что коллеги из Калифорнийского технологического института с радостью спихивали ему любые «задачи для Бака Роджерса»[53]. У Парсонса не было формального университетского образования, но Карман, видя, насколько умен этот парень, включил его в исследовательскую группу, работавшую над созданием более эффективного ракетного топлива. Красивому и от природы обаятельному Парсонсу было нетрудно влиться в круг инженеров и ученых-исследователей.

Довольно скоро группа Парсонса заработала прозвище Отряд самоубийц – ряд их неудачных опытов с ракетным топливом не на шутку встревожил администрацию кампуса. Поэтому группе выделили несколько акров земли у подножья хребта Сан-Гейбриел, чуть выше плотины Девилс Гейт. Лаборатория реактивного движения NASA находится там и по сей день, а моментом ее основания считаются опыты Парсонса и Отряда самоубийц на Хэллоуин 1936 года.

Приближение войны изменило положение группы как в плане финансирования, так и в смысле ценности их исследований. Начало войны в Европе также совпало с моментом знакомства Парсонса с трудами Кроули, хотя темными оккультными практиками он интересовался давно. Парсонс говорил, что впервые попытался вызвать Сатану в 13 лет. После войны, уже будучи авторитетным ученым, Парсонс продал свою долю в Aerojet и без остатка погрузился в оккультные исследования.

Пошли слухи, что в его огромном доме на «улице миллионеров» в Пасадене творится что-то богопротивное. Этот дом стал центром притяжения как для оккультистов, так и для лос-анджелесских любителей научной фантастики. Богатые и знаменитые соседи ворчали, когда Парсонс принялся сдавать комнаты «неблагонадежным» жильцам: богемным бездельникам, художникам и анархистам. В объявлении, помещенном Парсонсом в местной газете, говорилось, что арендатор «не должен верить в Бога». Свою спальню Парсонс превратил в храм, где с группой последователей Кроули в черных сутанах они регулярно служили черную мессу. Один из очевидцев вспоминал: «Две женщины в прозрачных туниках танцевали вокруг пылающей чаши среди гробов, уставленных свечами… Единственное, о чем я мог думать, – что, если эти платья загорятся, дом рванет, как пороховая бочка». В телемических ритуалах широко применяются сексуальная магия и наркотики – потому что они затмевают сознание. Парсонс написал стихотворение «Орифламма», которое начинается строками:Я шел в Дон Кихоты

Мой путь был пейотль

Гашиш, героин, кокаин,

Не ведал я грусти,

А только лишь буйство,

И сердцем и духом палим.

Великий оккультный план Парсонса заключался в уничтожении патриархального и развращенного, каким он его считал, мира путем высвобождения темной и всепоглощающей женской энергии. Именно для этого он устраивал сложные долгие ритуалы служения Вавилонской Блуднице (или Бабалон, как он предпочитал ее называть). В этих ритуалах Парсонсу помогал писатель-фантаст Л. Рон Хаббард, позже основавший сайентологию. Но в итоге их отношения не сложились, и Хаббард покинул Парсонса, прихватив с собой его подругу и крупную сумму денег, на которую купил несколько яхт. В ответ Парсонс объявил ему магическую войну и утверждал, что вызвал внезапный шторм, чуть не потопивший яхту с Хаббардом. Из-за всей этой кутерьмы Кроули разочаровался в обоих «апостолах». В письме своему коллеге Карлу Гермеру он пишет о них: «В какую же ярость приводит меня идиотизм этих козлов».

Парсонс верил, что ровно через семь после лет его Вавилонского поклонения явится сама Бабалон, чтобы править миром. Но его пророчество содержало оговорку: только в том случае, если сам Парсонс будет еще жив. На одной из служб Хаббард изрек ужасное предсказание, от которого Парсонса «бросило в холодный пот»: «Она [Бабалон] – пламя жизни, сила тьмы, она испепеляет взглядом, она может вынуть твою душу. Она питается смертями людей. Прекрасная – жуткая… Она поглотит тебя, и станешь живым пламенем прежде, чем она воплотится».

17 июня 1952 года взрыв уничтожил дом Джека Парсонса. Его было слышно за несколько километров. Парсонс находился в самом центре. Его правую руку так и не нашли, видимо, она находилась ближе всего к источнику взрыва. Правую скулу снесло, обувь разорвало в лоскуты, кости в оставшихся конечностях были раздроблены. Соседи нашли его еще живым среди руин и пожара. Вокруг летали листы с чертежами и заклинаниями. Он умер тридцать семь минут спустя, и ему было всего тридцать семь. Его последние слова были «Я еще не закончил». Пожалуй, вполне подобающие Антихристу – в противоположность слову Иисуса «Свершилось».

Скорее всего, Парсонс, получивший в Голливуде подряд на изготовление взрывчатки для кино, ошибся во время опытов в лаборатории, где в больших количествах хранил химикаты и огнеопасные вещества. В последующие годы появилось немало версий его гибели – что естественно, учитывая его причастность и военным тайнам, и оккультному миру.

Сегодня профессия ученого-ракетчика считается сложной и престижной; нас удивляет, что Парсонс совмещал интерес к ракетам с увлечением магическими ритуалами. Но когда Парсонс начинал свой путь, в области фантастики лежало и то и другое. Таковы были воля и характер Парсонса, что он параллельно занимался и тем и другим, продолжив давнюю традицию ученых, ударявшихся в магию, – как Исаак Ньютон или астроном XVI века Джон Ди. Он стремился высвобождать и направлять невероятные количества взрывной энергии – химической и ментальной. Обе были опасны, и с обеими он бывал небрежен. Не знайся он с демонами, что увлекли его в оккультизм, похоже, его успехи на ниве ракетостроения были бы куда скромнее. Одна и та же страсть вела его по обеим дорогам.

В 1972 году Международный астрономический союз назвал именем Парсонса кратер на Луне, отметив тем самым его достижения в области ракетостроения. Что ж, пожалуй, логично, что кратер, увековечивший Марвела Уайтсайда Парсонса, расположен на темной стороне Луны.

В июле 1943 года лощеного красавца-аристократа Вернера фон Брауна доставили в секретный командный бункер «Вольфшанце», спрятанный в лесах возле Растенбурга в Восточной Пруссии. Это было пресловутое «Волчье логово» Гитлера. У фюрера фон Браун надеялся испросить средств на дальнейшую разработку сконструированной им новой ракеты А-4.

На фоне мрачной и грязной промышленности времен Второй мировой войны А-4 казались технологией из будущего. Блестящие, изящные, эти пятнадцатиметровые ракеты будто сошли с обложек бульварных фантастических романов. Дальность полета у них превышала 300 километров, и они на десятки лет опережали любые разработки, на которые были способны СССР и США. Проблема заключалась в том, что фюрер однажды уже отказал фон Брауну, поверив некогда увиденному сну. В том сне Гитлера кто-то убедил, что ракеты никогда не долетят до Англии, так что он не видел смысла развивать проект.

В 1943 году Гитлер посерел от жизни в бункере без солнечного света. Он выглядел старым и хрупким по сравнению с довоенной встречей, сутулился при ходьбе и казался ниже ростом. Армейский генерал, сопровождающий фон Брауна, поразился этой перемене. Однако, выслушав уверенный доклад фон Брауна и посмотрев кадры успешного запуска А-4, Гитлер заметно оживился. «Как я мог не поверить в успех вашей работы! – воскликнул он. – И Европа, и весь мир слишком малы, чтобы вместить войну с таким оружием. Человечество не вынесет такого!» Гитлер поставил на фон Брауна, надеясь, что ракеты принесут ему победу, и перенаправил столь дефицитные средства на ракетную программу. А-4 переименовали в V-2, «оружие возмездия». Гитлер распорядился увеличить массу заряда с одной до десяти тонн и наладить выпуск тысяч ракет ежемесячно.

Гитлер рассчитывал, что «Фау-2»[54] сломит дух британского народа, чего не смогли сделать массированные бомбардировки в начале войны. Возможно, так бы и произошло, появись оружие раньше, а не в финале европейской кампании, когда русские подступали к Берлину, а с запада продвигались союзники. «Фау-2», обрушенные на Британию, нанесли измученному войной населению Лондона огромный моральный урон, заметно превосходивший урон от «блица» 1940–1941 годов. Во время немецких бомбежек Лондона, Белфаста или Ковентри в жизни горожан появилась своеобразная рутина. Все начиналось с воя сирены, предварявшей нарастающий гул бомбардировщиков, и спуска в убежище, где пока наконец не прозвучит отбой. Британцы сумели приспособиться к этой рутине. Но «Фау-2», не в пример самолетам, оказались бесшумными. Их было невозможно обнаружить в полете и сбить. Они могли прилететь в любой момент и в любое место, так что население обстреливаемых городов жило в постоянном страхе.

Билл Холман, ребенком переживший ракетные обстрелы, хорошо запомнил одну из 1115 «Фау-2», выпущенных по Лондону и окрестностям. «24 ноября я сидел в школе, и вдруг – страшный взрыв, стены затряслись. Я побежал домой и вижу, как из своих дверей выходит мой друг Билли, на нем лица нет, но он говорит спокойно: „Маму с папой убило“. Возле нашего дома стояла башня с часами. После обстрела на ее месте зияла глубокая воронка… Мистер и миссис Рассел торговали на нашей улице овощами с тележки. Ракетой его убило, а ей оторвало ноги. Мамина подруга миссис Попплуэлл лежала замертво без единой царапины. Она шла по улице, и взрывной волной ей сжало легкие, так что она не смогла дышать. Дальше по улице военный приехал в отпуск к жене и матери. Жена выскочила в магазин и осталась в живых. Мать и сын погибли».

Для фон Брауна все это были лишь издержки погони за детской мечтой. Как и Джек Парсонс, он грезил о космических полетах. Ребенок из богатой берлинской семьи, он рассматривал Луну в телескоп и привязывал ракеты на свою педальную машинку. Мечтать о полете на Луну в довоенной Германии было такой же странной причудой, как и в довоенной Америке. Серьезные организации не тратили время на такие проекты, и, конечно, никто не стал бы их финансировать. Оставалось держать мечту в тайне и пытаться двигаться к ней единственно возможной дорогой – через военную промышленность.

Этичность такого решения фон Брауна особо не волновала. В 1937 году он вступил в нацистскую партию, а в 1940-м надел форму СС. Ежегодно получая повышения, он дослужился до штурмбаннфюрера[55]. После успешной аудиенции в «Вольфшанце» фон Браун развернул производство «Фау-2» в Миттельверке – подземном заводе, неуязвимом для вражеских авианалетов. Миттельверк представлял собой более 67 километров тоннелей, вырубленных в скале руками узников; отчеты американских военных, освободивших этих людей в 1945 году, наводят ужас. На строительстве завода и на производстве ракет погибло более 20 тысяч заключенных. Регулярно устраивались массовые казни, смотреть на которые сгоняли весь лагерь. Как правило, произвольно выбирали двенадцать человек и вешали на кране, оставляя тела там на несколько дней. Заключенных намеренно морили голодом, лишали чистой воды, вынуждая пить из луж. Дизентерия и гангрена были типичными причинами смерти. Сохранились рапорты американских военных о том, что трупный запах из тоннелей не удалось вытравить даже сильными дезинфицирующими средствами.

Фон Браун лично участвовал в наборе рабочей силы из концентрационных лагерей, например Бухенвальда. А через десять лет в Америке он вел детские передачи на канале «Дисней», пытаясь вызвать в обществе интерес к космическим программам. Ради своей мечты этот человек шел на все.

Путь фон Брауна от СС до «Диснея» был сложен и извилист. Самого одаренного ракетостроителя в истории человечества мечтали заполучить и американцы, и британцы, и СССР. Но это не значило, что в последние недели войны в Европе, когда вокруг него рушился Третий рейх, самого Брауна или его людей не найдет случайная гибель и их разработки переживут хаос смены режима. Дело усугубила пресловутая директива «Нерон», подписанная Гитлером 19 марта 1945 года: «Все… ценные ресурсы на территории Рейха, которые враг сможет тем или иным способом использовать в военных целях, немедленно или в обозримом будущем, должны быть уничтожены». Безусловно, фон Браун и его команда считались ценным ресурсом, и их поместили под охрану СД, службы безопасности СС. У охраны был приказ немедленно расстрелять всех, если возникнет опасность, что ученые попадут в руки какой-то из вражеских армий. К счастью, работавший с фон Брауном генерал Вальтер Дорнбергер смог убедить майора СД, что, если тот выполнит приказ, его повесят как военного преступника и единственная надежда на спасение – сжечь черную форму и переодеться в мундиры вермахта.

К тому моменту фон Браун уже решил сдаться американцам. Он рассудил, что США – единственная из воюющих стран, не подвергшаяся разорению, и только там найдутся деньги на космическую программу; кроме того, с его аристократическим происхождением Браун плохо подходил для жизни в Советском Союзе. Америка же хотела заполучить фашистского конструктора прежде всего для того, чтобы он не достался никому другому. Фон Брауна, его чертежи и готовые ракеты и еще около тысячи немцев (сотрудников Брауна с семьями) стали спешно готовить к отправке в Америку. А там началась операция по отбеливанию досье ученого и других крупных нацистов из его команды. В операции принимал участие бывший наставник Джека Парсонса – фон Карман. Операция получила кодовое название «Скрепка» – из-за скрепок, которыми прикрепляли к папкам с личными делами новые фальшивые биографии с фиктивным партийным и трудовым стажем. По завершении операции даже нацисты, виновные в военных преступлениях, получили право свободно жить в США.

Группу фон Брауна с семьями разместили в армейском исследовательском центре в Эль-Пасо, штат Техас. Однако надежды фон Брауна развернуть космическую программу скоро рухнули. Правительство Соединенных Штатов не предполагало следующей мировой войны и не видело нужды разрабатывать для нее оружие. Только через десять с лишним лет талантам фон Брауна нашли применение. Хотя цепь причин, приведшая к этому, началась в день окончания войны на Тихом океане. Покорение космоса человечество во многом обязано разрушительной силе, не уступающей той, которую видел Джек Парсонс в своих самых безумных мечтах. В августе 1945 года она явилась в небе над Хиросимой и Нагасаки.

Первым ядерным оружием, примененным в реальной войне, стала атомная бомба по прозвищу Малыш. 6 августа 1945 года ВВС США сбросили ее на город Хиросима. Около 66 тысяч жизней она уничтожила в момент взрыва, еще 69 тысяч погибли позже от ран и лучевой болезни. Вторую и последнюю из примененных на войне бомб сбросили на город Нагасаки три дня спустя. Она называлась Толстяк и убила в общей сложности около 64 тысяч человек. Оба снаряда пересекли Тихий океан в чреве бомбардировщика Б-29 «Суперфортресс», тяжелого четырехмоторного самолета с радиусом действия до пяти тысяч километров. Американцы создавали Б-29 из опасения, что Третий рейх захватит всю Европу и удары по Германии придется наносить с территории США или Канады. Из наших дней разработка Б-29 видится поворотным моментом в истории США. Она символизирует сворачивание вековой политики невмешательства.

Изобретение атомной бомбы, как и атомной энергетики, – не предвиденное Эйнштейном применение общей теории относительности. Он занимался математическими расчетами для своей теории, когда будто само собой родилось прекрасно простое уравнение E = mc², где E – это энергия, а m – масса, то есть вещество, а не энергия. C – это постоянная, значение скорости света. Это огромное число, а здесь оно еще и в квадрате. Таким образом, это уравнение показывает, что небольшая масса вещества эквивалентна гигантскому количеству энергии. Оставался вопрос, как выделить и использовать эту энергию, а ответ виделся в расщеплении тяжелых нестабильных элементов, таких как плутоний или уран.

О решении применить ядерное оружие против Японии спорят до сих пор. Многие согласны с мнением Эйзенхауэра: «Япония уже потерпела поражение, и атомная бомбардировка была совершенно излишней». Другие ссылаются на древний японский воинский кодекс бусидо, доказывая, что эта страна никогда бы не сложила оружия и бомбардировка предотвратила сухопутное вторжение, а значит, спасла жизни тысяч солдат. С недавних пор историки утверждают, что бомбардировка понадобилась скорее для устрашения СССР, чем для поражения Японии.

Правда, похваляться военной мощью перед Советским Союзом было не самым разумным ходом. Те, кто понимал натуру Сталина, не сомневались, что после американской демонстрации силы в Хиросиме он не остановится ни перед чем, чтобы тоже получить ядерное оружие. И этой цели он достиг фантастически быстро, пустив в ход и умения советских разведчиков, выкравших на Западе ядерные секреты, и таланты советских инженеров. В августе 1949 года СССР успешно испытал свою первую атомную бомбу.

Возможно, миру посчастливилось, что Союзы так быстро нагнали Штаты. После войны в американской Комиссии по атомной энергии заседал венгерский математик Джон фон Нейман. Он был вундеркиндом: в восемь лет делил в уме восьмизначные числа, а к восемнадцати получил ученую степень в трех университетах. Гений фон Нейман стал одним из самых ценных советников президента. А советовал он следующее: Эйзенхауэру не остается ничего иного, как немедленно нанести превентивный ядерный удар по всей территории СССР и отправить Советы в каменный век, пока они не разработали свою атомную бомбу.

И это не блажь, объяснял Нейман. У него были твердые, рациональные, логичные аргументы. Он разработал теорию игр, упомянутую в четвертой главе. Это область математики, которую потом развивали такие ученые, как Джон Нэш, описывающая действия двух соперничающих сторон. Теория игр изучает ситуации, где нельзя с точностью предсказать действия оппонента, где всегда возможен обман и где разумнее заботиться о минимизации ущерба, чем стремиться к быстрой победе. Теория игр идеально описывала это противостояние – холодную войну, – и ее непреложная логика подсказывала, что оптимальным ходом будет немедленно испепелить миллионы мирных советских граждан. На госсекретаря США Джона Фостера Даллеса эта логика, очевидно, подействовала безотказно, и он убеждал президента не откладывая послать самолеты. Эйзенхауэр логику опровергнуть не мог, но все же чувствовал, что идея не самая лучшая. Он оттягивал решение достаточно долго, чтобы Сталин успел объявить, что у него тоже есть бомба, и в этот момент логика фон Неймана перестала работать.

Но атомная бомба – лишь половина задачи: это оружие не применишь на месте. Чтобы доставить бомбу до далекой страны, Америка в тот момент могла использовать только гигантские «летающие крепости» вроде Б-29 или его потомка Б-36, получившего нелепое название «Миротворец». Самолеты, способные покрывать такие расстояния, летели медленно и шумно, их относительно легко могли сбить. Но что, если поместить ядерный заряд в ракету вроде «Фау-2»? Достаточно надежная ракета сможет доставить «груз» за тысячи километров и при этом точно попасть в цель, будь то в Москве, Пекине или Нью-Йорке, и тогда любой город останется таким же беззащитным, как Лондон на излете Второй мировой войны.

Для Америки эта ситуация была психологически тяжела вдвойне. До тех пор Соединенные Штаты никогда не считали, что им грозит опасность. Страна храбро сражалась в двух мировых войнах, но единственный урон, который она понесла на своей территории, – это разгром японцами военно-морской базы в Пёрл-Харборе. База находилась на острове Оаху, в шести тысячах километров от континентальной Америки, так что американский обыватель пережил те события иначе, чем многие европейцы – опустошительные бомбардировки, к которым им пришлось привыкать в их городах. Но внезапно США оказались под угрозой уничтожения ими же разработанным оружием, которым обладал и могущественный тиран на другой стороне планеты. Грибы ядерных взрывов переписали правила геополитической игры. Соединенные Штаты были свободной страной с настоящей демократией, но притом в советниках президента могли оказаться безумцы вроде Неймана. Даже представить было страшно, какие советы получал такой социопат, как Сталин.

По иронии судьбы главные участники и советской, и американской ракетных программ в глубине души считали разработку оружия только ширмой для детской мечты о путешествиях в космос. Убедить правительство выделить колоссальные средства на погоню за этой мечтой в послевоенные годы не представлялось реальным. Но оказалось, что создание ракеты, достаточно мощной, надежной и точной, чтобы поразить атомной бомбой страну на другой половине земли, – та же самая инженерная задача, что и создание ракеты, способной преодолеть земную гравитацию и выйти в космос.

Колоссальные расходы на военные разработки не помогали создать тот образ, который хотели бы представить миру главы государств. Куда симпатичнее выглядели устремленные в будущее успехи в мирном освоении космоса. Но одно дело – просто иметь межконтинентальную ракету; однако, чтобы она могла служить сдерживающим фактором, нужно, чтобы о ее наличии у тебя знал противник. Объявить о том, что у страны есть технология, необходимая для освоения космоса, было кодом, который сообщал, что страна может нанести ядерный удар по любой точке планеты.

За Сергеем Королевым пришли в девять вечера 27 июня 1938 года. Его жена в панике вбежала в их московскую квартиру на шестом этаже, где они жили с трехлетней дочерью. Она встретила в подъезде офицеров НКВД. И почему-то сразу поняла, что пришли за ее мужем. Королев был ученым-ракетчиком, а в военной науке, как и во всей советской системе, царили страх и паранойя. Недавно забрали его коллегу и друга Валентина Глушко. Предполагалось, что он донес на всех, кого ему указали палачи. Такова была реальность сталинской «большой чистки».

Чекисты действовали быстро – обыскали квартиру и увезли Королева. Два дня спустя, после пыток и угроз расправы с его близкими, он подписал признательные показания народному комиссару внутренних дел, где подтверждал, что в участвовал в контрреволюционной организации и занимался вредительством. Он признал обвинения против себя от двух его старших коллег, которых уже расстреляли. Без всякого суда Королева приговорили к десяти годам лагерей на Колыме, у Полярного круга.

Вряд ли стоит уточнять, что не было никакого вредительства и контрреволюционной организации и Королев ни в чем не был виновен. Во время Большого террора пострадало множество невиновных. В нем не было ни смысла, ни справедливости.

Королев выжил чудом. На Колыме каждый месяц умирали тысячи. Королева избивали и морили голодом, ему выбили зубы и сломали челюсть. Жестокий мороз был нестерпим, от плохого питания началась цинга. Но в конце концов его спасли события, происходившие на другом конце страны. Назначение нового наркома внутренних дел, которым стал Лаврентий Берия, обернулось пересмотром многих дел, открытых при прежнем наркоме. Королев получил приказ прибыть в Москву для нового суда – по менее тяжким обвинениям.

Свободных машин не было, и Королеву пришлось голосовать на тракте. Водитель грузовика повез его за 150 километров в Магадан, порт на Охотском море, но на последний в том году корабль на материк они опоздали. За провоз водитель забрал бушлат Королева, и тот остался выживать: истощенный, в легкой одежде, что по ночам примерзала к полу.

Королев остался зимовать, а в Магадане зимой температура падает до –50°C. Весной он переплыл на материк и сел на поезд до Москвы, но в Хабаровске его сняли с поезда, поскольку он был слишком болен, чтобы продолжать путь. Королев бы вскоре умер, если бы не старик, который его нашел, пожалел и выходил. Несколько недель спустя Королев лежал под деревом и почувствовал на коже весеннее солнце. Открыв глаза, он увидел порхавшую над ним бабочку необычайной красоты. В это мгновение он понял, что будет жить.

13 мая 1946 года в ответ на ядерный удар американцев по Японии Сталин издал указ о создании научно-исследовательского института НИИ-88. Это стало вторым рождением советского ракетостроения, разгромленного во время Большого террора тридцатых. Королев вновь оказался в деле, куда его, как Парсонса и фон Неймана, привела детская мечта о космических путешествиях.

Первым делом советским ученым нужно было изучить все разработки Третьего рейха. Сергей Королев приехал в Берлин через день после того, как Вернер фон Браун навсегда покинул Германию. Из фашистских ракетных заводов в Миттельверке и Пенемюнде американцы подчистую вывезли всё, что могло бы пригодиться русским, но они недооценили цепкость советских товарищей и гений Сергея Королева. По обрывкам и зацепкам, по крупицам русские кропотливо восстанавливали конструкцию «Фау-2». Королев понял, как устроена эта ракета. Но главное, он увидел ее слабые стороны. Глядя на величайшее достижение фон Брауна, он думал, как можно его улучшить.

В 1950-е недоверие между Западом и Востоком стало магистральной политикой. Антикоммунистическая паранойя в США вылилась в расследования сенатора-республиканца Джо Маккарти. Его «охота на ведьм», доведшая до черных списков, доносов и сожжения книг, весьма тревожила Эйнштейна. Он-то видел зарождение нацизма, и теперь ему казалось, что история повторяется. Правда, для выправления собственных перегибов либеральная демократия располагает механизмами, которых не было в Веймарской республике, но Эйнштейн не увидел, как они работают. Он умер в 1955 году в принстонской больнице в возрасте 76 лет, многими любимый и многих восхищавший, но встревоженный сложной международной обстановкой, что сложилась не без участия его теории.

Тем временем Вернер фон Браун все больше досадовал, что военное командование США не дает ни ему, ни его людям настоящей работы. Пентагон не видел смысла финансировать дорогостоящие разработки, которые помогут фон Брауну воплотить его мечту – покинуть планету. Сотрудничество Брауна с «Диснеем» в середине пятидесятых выросло из желания Брауна подогреть в обществе интерес к космическим полетам – а тогда, глядишь, потекут и деньги. Появление в телепередачах сделало фон Брауна лицом космических исследований, но никакой любви к бывшему нацисту не испытывали ни в армии, ни в правительстве. Исследовательские проекты, для которых он идеально подходил, отдавали ВМС, ВВС или другим инженерам в армии.

Королев между тем упорно работал. Он сумел вернуть доверие Сталина и убедил его в важности ракет дальнего радиуса действия. К 1947 году он построил и испытал копии «Фау-2». В 1948-м начал работать над ракетой собственной конструкции, Р-2, которая была точнее и вдвое дальше летела. В 1950 году он успешно ее испытал. В 1953 году Королев убедил Кремль поддержать его проект еще более крупной ракеты, Р-7, достаточно мощной, чтобы запустить на орбиту искусственный спутник Земли. Всего этого он сумел достичь при жесточайшей потогонной системе, в послевоенной разрухе, в экономике, организованной по сталинским невыполнимым «пятилетним планам» под контролем государства. Лагерный опыт научил Королева выживать, но работой он сводил себя в могилу.

И Королев, и фон Браун научились подавать космическую гонку так, чтобы увлечь параноиков-милитаристов. Страна, которая первой выйдет в космос, обещали они, будет господствовать во всем. Постоянные орбитальные станции позволят следить за каждым шагом противника и при необходимости сбрасывать бомбы на любую точку земной поверхности. Нужно успеть разработать эту технологию первыми, говорили они, поскольку соперник точно уже на подходе. Королев убедил Сталина и его преемника Хрущева, что ракетная наука достигла уровня, где все это уже возможно, но правительство Соединенных Штатов к фон Брауну, несмотря на его растущую популярность, относилось с некоторым подозрением.

Официально Америка включилась в космическую гонку в 1955 году, когда Эйзенхауэр объявил о планах отметить международный год геофизики (1957) запуском на околоземную орбиту искусственного спутника вроде «второй Луны». Но Эйзенхауэр хотел, чтобы этот прорыв совершили не немцы, а американцы. К досаде фон Брауна, готовить запуск поручили ВМС США.

Королев также планировал в 1957 году запустить на орбиту Земли искусственный объект. Это был металлический шар полуметрового диаметра, оснащенный четырьмя удлиненными радиоантеннами. Он был выполнен из полированного металла, что придавало этому простому предмету удивительный и футуристичный облик. Странным образом, это замечательно изящная вещь. Королев это видел и говорил, что этот снаряд нужно показывать в музейной витрине. Он назвал его «Спутник-1».

Технически спутник был очень прост. Помимо базовых систем наблюдения за температурой и давлением, он состоял, в общем, только из радиопередатчика, передававшего регулярные сигналы на двух разных частотах. Сначала планировалось запустить более сложный аппарат, но его придержали, потому что в Кремле торопились запустить на орбиту хоть что-нибудь раньше американцев. Сложный вариант спутника сконструировали и построили, но не успевали отладить. Да еще водитель грузовика, везший его по российским дорогам, приняв изрядный объем технического спирта, врезался в дерево.

4 октября 1957 года «Спутник-1», металлический шар, мало что умевший, кроме как посылать в эфир «бип-бип», и в последнюю минуту заменивший настоящий сателлит, стал первым в истории человечества объектом, запущенным с Земли на орбиту. По всей Америке, как и всюду в мире, люди могли настроить коротковолновые приемники на нужную частоту и услышать сигналы, которые передавал спутник, пролетая у них над головами. Почти весь мир поздравил Советский Союз с этим историческим достижением, но для простых американцев это было страшное и неожиданное потрясение. Русские летали над ними.

Состязание пошло всерьез. Внезапно недостаток политической воли развивать космическую программу как рукой сняло. К огорчению американцев, Королев, несмотря на больное сердце, не собирался сбавлять обороты. После запуска «Спутника-1» не прошло и месяца, как на орбиту вывели «Спутник-2». В нем была собака по кличке Лайка – первое живое существо, полетевшее в космос. Охлаждающая система спутника отказала, и собака в полете сварилась живьем, но об этом не стали сообщать, и Лайка стала героем советского фольклора. Первым космическим аппаратом, приземлившимся на другое небесное тело, стала «Луна-2», севшая на свою тезку 14 сентября 1959 года. Строго говоря, этот аппарат не сел на Луну, а врезался в нее, но и так выполнил свою миссию – доставить на Луну пластину с изображением советского герба. Копию этой пластины Хрущев преподнес Эйзенхауэру – в намеренно бестактный дар. Следующий лунный зонд в октябре 1959 года сделал снимки обратной стороны Луны. 19 августа 1960 года две собаки по кличке Белка и Стрелка стали первыми живыми существами, которые слетали в космос и, главное, вернулись живыми. А 12 апреля 1961 года деревенский мальчишка из разоренной войной западной России, сын плотника и доярки, стал первым человеком в космосе. Его звали Юрий Гагарин.

Советский Союз победил в космической гонке.

«Вижу землю… Самочувствие отличное, – сообщал он с орбиты. – Чувство невесомости интересно. Все плавает. Плавает все. Красота! Интересно… Вижу горизонт Земли. Очень такой красивый ореол… Наблюдаю Землю. Пролетаю над морем…»[56]

Гагарин был спокойным и добродушным, с красивым мальчишеским лицом. Он идеально подходил на роль символа для страны, еще не оправившейся от потерь войны, он помог русским вернуть гордость и веру в себя. В один день он стал всемирной знаменитостью.

Перед полетом Гагарина Королев с командой поняли, что надо как-то называть капсулу «Восток-1», которую тот будет пилотировать. После жарких споров остановились на термине «космический корабль». Все это происходило до появления нынешних цифровых компьютеров и всего двадцать лет спустя после взлета первого реактивного самолета.

Американская космическая программа продвигалась с трудом. В 1957 году попытки ВМС запустить сателлит не увенчались успехом, и фон Браун внезапно снова оказался в фаворе. Не теряя времени, он сумел в январе 1958 года вывести первый американский спутник на орбиту, но это был лишь проблеск успеха в череде унизительных поражений. Американцы спешили догнать СССР, и это значило, что многие ракеты либо не взлетали вообще, либо взрывались. Не помогало делу и то, что все неудачи американцев происходили на виду и освещались в прессе, в отличие от СССР, где аварии привычно замалчивали. Газеты моментально реагировали заголовками типа «Капутник!». Особенную неловкость вызвала ракета, оторвавшаяся от земли всего на десять сантиметров. В день, когда мир узнал о полете Гагарина, американский репортер позвонил в недавно созданное аэрокосмическое агентство NASA, рассчитывая получить комментарий. Было 5:30 утра, и к телефону подошел пресс-атташе, работавший допоздна и заночевавший в кабинете. «Отстаньте, – сказал он журналисту. – Мы все спим». Свою статью журналист озаглавил «СОВЕТЫ ЗАПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА В КОСМОС, А ПРЕСС-АТТАШЕ NASA СКАЗАЛ, ЧТО АМЕРИКА СПИТ». Америке удалось отправить человека в космос 5 мая 1961 года, но примечательно, что этот астронавт совершил только суборбитальный полет. В отличие от Гагарина, облетевшего планету, американский астронавт Алан Шепард просто поднялся над землей, а через 15 минут вернулся на то же место.

В декабре 1960 года у Сергея Королева случился первый сердечный приступ. Поправившись, он вернулся к работе, где, как и прежде, взваливал на себя куда больше того, что мог выдержать его организм. Здоровье Королева ухудшалось, к нарушениям сердечного ритма добавились внутренние кровотечения и болезнь кишечника. Со смертью он уже встречался в ГУЛАГе и теперь не собирался из страха перед ней откладывать работу. Он успел приложить руку еще к нескольким историческим достижениям: полету в космос первой женщины в июне 1963 года и первому выходу в открытый космос в марте 1965-го. Но в январе 1966 года Королева не стало, и вслед за его смертью обрушилась и советская космическая программа. Эпоха советских первопроходцев в космосе внезапно оборвалась.

При жизни Королев не был известен. Его личность держали в секрете, опасаясь, как бы Америка не подослала убийц, и народ знал только анонимного «главного конструктора». После смерти, однако, Королев прославился. Его прах с почестями захоронили в кремлевской стене, и сегодня история знает этого человека как архитектора первых шагов человечества в космос. Со временем, если человечеству действительно суждено продолжить путь к звездам, Королева назовут одной из ключевых фигур XX века.

25 мая 1961 года, всего через шесть недель после полета Гагарина, новый президент США Джон Ф. Кеннеди, выступая перед Конгрессом, сказал: «Страна должна приложить все усилия, чтобы до конца десятилетия отправить человека на Луну и благополучно вернуть его на Землю. В ближайшие годы не появится космического проекта, более значимого для человечества и более важного для дальнейшего изучения космоса, и ни один не будет столь же трудным и дорогостоящим».

Речь шла о программе «Аполлон». Во многих отношениях идея казалась безумной. Космическая гонка проиграна. Кеннеди справедливо заметил, что проект будет «трудным и дорогостоящим», но забыл добавить слово «опасным». В январе 1967 года три астронавта заживо сгорят в капсуле «Аполлона-1».

Если целью проекта был сбор на Луне образцов грунта для изучения, то более здравым представлялся советский подход. Русские отправили на Луну беспилотный аппарат («Луна-16»), который опустился на поверхность, собрал грунт и вернулся на Землю. Если целью была поездка по Луне на вездеходике с фотоотчетом, то СССР преуспел и тут – с помощью беспилотной станции «Луна-17». Проект пилотируемого полета был настолько опасным и дорогим, что обосновать его казалось невозможным.

Но перед программой «Аполлон» стояли не только научные задачи. Она должна была отразить американский дух, который задаст характер второй половине XX века. Какая разница, что космическая гонка проиграна? Если представить картину публике в радикально ином свете, еще можно победить – переписав правила игры.

США понимали, чего хотят люди: увидеть, как астронавты садятся в космический корабль, приземляются на Луне, выходят и играют в гольф. Как они катаются на космических вездеходиках по инопланетным ландшафтам, передавая приветы женам и детям. Точная и полезная наука, которой занимался Королев, – это все прекрасно, но на самом деле людям хотелось того, что им обещали низкобюджетные научно-фантастические фильмы и комиксы. Программа «Аполлон» должна была перевернуть взгляд обычных людей на космическую гонку. Представить ее не как поражение, но как победу, которая изначально была суждена Америке. Риск неслыханный, ведь Кеннеди ставил NASA настолько трудную задачу, что в тот момент она казалась просто невыполнимой. Это был самый дорогой ход ва-банк в истории.

Как следует из речи Кеннеди, для него важнее были не научные, а политические цели. «Если мы намерены выиграть битву, которая сейчас идет во всем мире между свободой и тиранией, – сказал он в конгрессе, – то великие прорывы в освоении космоса, случившиеся в последние недели, должны показать нам, как показал в 1957 году запуск спутника, насколько подобные предприятия влияют на умы людей повсюду в мире, которые пытаются сделать выбор, какой дорогой им идти дальше». Иными словами, героический полет Гагарина может склонить людей к коммунизму. Если западная демократия как система стоит выше, то почему русские кружат по орбите и одно за другим являют миру свершения, недоступные, говоря по совести, американским инженерам?

Чтобы переломить ситуацию, нужно было влить огромные деньги, и Кеннеди пришел в конгресс именно затем, чтобы испросить немалую сумму из федерального бюджета. «Наша главная опора в этой борьбе – народ Америки, – подчеркнул Кеннеди. – Его готовность платить сколько понадобится, участвовать в долгой борьбе, делиться тем, что они имеют, с теми, кому повезло меньше, и вынести тот уровень налогов, который я предлагаю, чтобы собрать необходимые средства и закрыть бреши». Сегодня трудно представить, чтобы президент США произносил подобные речи. Кеннеди просил 7 миллиардов долларов, но окончательная стоимость программы составила более 25 миллиардов. Это одна из многих шуток судьбы с американской космической программой: чтобы доказать превосходство американской системы – свободы и индивидуализма – над коммунизмом, она смогла только усовершенствовать достижения одержимого русского гения за счет солидного государственного финансирования.

Настал час фон Брауна. Не в пример Королеву, усердно пахавшему в полной безвестности, фон Браун стал лицом космической программы США. Продвигать его начали еще раньше: в 1960 году вышел документальный фильм «Я стремлюсь к звездам», слегка подчищенная история жизни фон Брауна. В британский прокат фильм выпустили под названием «Вернер фон Браун», видимо, чтобы не поощрять шутников, утверждавших, будто полное название фильма – «Я стремлюсь к звездам (но иногда попадаю по Лондону)». И все же, несмотря на его прошлое, фон Браун, бесспорно, лучше всех подходил для поставленной задачи. Огромная ракета «Сатурн-5», созданная его командой, стала современным чудом света. 16 июня 1969 года она изящно взмыла в небо над Флоридой, неся в носовой части миниатюрный по сравнению с ней космический корабль «Аполлон-11». На его борту находились астронавты, лучшие из лучших: Майкл Коллинз, Базз Олдрин и Нил Армстронг.

Центр управления полетом начал обратный отсчет: …три, два, один, ноль – пуск. Идею позаимствовали из фильма Фрица Ланга «Женщина на Луне» (1929). Фон Браун был большим поклонником этой ленты и даже нарисовал его эмблему на корпусе первой ракеты «Фау-2», запущенной из Пенемюнде.

Четыре дня спустя, пролетев 384 400 километров, Нил Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность другой планеты. Как уместно сформулировал Армстронг, это был один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества.

И гигантский скачок для Америки. В XIX веке в культуре, науке и общественном развитии задавала тон Британия. В первой половине XX ее потеснили Германия и немецкоязычные страны. Пораженные раковой опухолью нацизма, они сдали позиции, и в мире обозначились две гигантские сверхдержавы, готовые поспорить за звание мирового лидера. В ситуации ядерного сдерживания и холодной войны площадка, где они могли безопасно соревноваться, должна была находиться где-то не на Земле. Победитель определился, когда подошва ботинка Армстронга прикоснулась к тонкой серой лунной пыли. Отныне и навсегда XX век стал известен как век Америки.

Программа «Аполлон» сработала сверх научных, военных и политических достижений. Не только Джек Парсонс, Сергей Королев и Вернер фон Браун росли на бульварной научной фантастике и мечтали, чтобы она стала реальностью. Исключительная целеустремленность, которую продемонстрировали эти трое, конечно, редкое свойство, но их мечты разделяло несметное множество.

14 декабря 1972 года «Аполлон-17» покинул Луну. Они не знали, что будут последними землянами, улетевшими дальше околоземной орбиты, по крайней мере еще полстолетия. Есть надежда, что в XXI веке Китай или частные компании смогут отправить человека на Луну или даже на Марс, но велика вероятность, что мы больше не вернемся в дальний космос. Едва «Аполлон» выполнил свою политическую задачу, не осталось причин в таком масштабе финансировать космические программы из бюджета. Амбиции вернулись к уровню, обозначенному русскими в 1950–1960-х годах, когда финансировать полеты автоматических зондов, выполняющих важные научные задачи, имеет смысл, а мечту об освоении космоса ради самого освоения – нет. Развязка могла бы показаться печальной, если бы не одно «но».

В декабре 1968 года космонавты экипажа «Аполлона-8» первыми из землян вылетели за околоземную орбиту, в космос. Они намеревались облететь Луну и стать первыми людьми, которые своими глазами увидят ее обратную сторону. Это получилось, но астронавты увидели кое-что еще. Не то, что ожидали увидеть, но нечто необычайно важное. Выплывая из-за Луны, астронавты стали первыми людьми, которые увидели Землю целиком, висящую в космической черноте, бело-голубую и невыносимо прекрасную. Они сфотографировали ее, дав снимку название «Восход Земли» («Earthrise»).

В 1948 году английский астроном Фред Хойл, автор термина «Большой взрыв», предсказывал: «Когда появится фотография Земли, сделанная со стороны, родится новая идея, мощная, как ни одна другая в истории».

Земля, которую покидал экипаж «Аполлона-8», была огромной и непоколебимо надежной, и вот они увидели ее крошечной и пугающе хрупкой. Сто километров атмосферы, когда-то казавшиеся Парсонсу, Королеву и фон Брауну непреодолимым препятствием, выглядели тонкой пеленой, обволакивающей земную поверхность, – простой линией, отделяющей мокрый каменный шар от пустоты.

В XX веке человечество полетело на Луну, а в итоге открыло Землю.

Глава 10. Секс. …в шестьдесят третьем (для меня поздновато)

В сложные времена человек, не изменяя своим убеждениям, может превратиться из консерватора в опасного радикала, а затем в отсталого реакционера. Именно это произошло в первые десятилетия XX века с английским палеоботаником, доктором Мэри Стоупс.

Ее мать, шекспировед Шарлотта Кармайкл Стоупс, первой из шотландских женщин получила университетский диплом. Тогда женщинам не разрешалось ни посещать лекции, ни получать ученые степени. Шарлотта написала множество научных работ о Шекспире, но самой популярной среди ее книг стала «Британские свободные женщины: их исторические привилегии» (1894), вдохновившая движение суфражисток XX века. Шарлотта твердо стояла на позициях феминизма и боролась за избирательные права женщин.

Мэри Стоупс, в отличие от матери, в юности не выказывала никакой склонности к наукам. Ее формальное образование началось только в двенадцать лет, когда она отправилась в эдинбургскую школу-пансион для девочек, основанную суфражистками. Однако, несмотря на поздний старт, Мэри прилежно училась и поступила на ботаническое отделение Мюнхенского университета. Поначалу она была единственной женщиной среди пяти тысяч студентов. Именно там в возрасте двадцати одного года она как ученая превзошла свою мать, получив степень доктора. Доктор Стоупс стала признанным экспертом по окаменелостям растений и по всем признакам собиралась посвятить жизнь изучению каменного угля.

Как и ее мать, Мэри верила в женское образование и политическое равноправие. Но если Шарлотта избрала путь радикализма и активизма, провозглашенный Эммелин Панкхерст, то Мэри предпочитала умеренное течение суфражизма. Панкхерст, раздосадованная тем, что суфражистки никак не могут добиться существенных сдвигов, призывала к обострению конфликта путем так называемого прямого действия. Ее последовательницы перекрикивали ораторов, приковывали себя к оградам, совершали поджоги. Швыряли в окна Букингемского дворца камни, завернутые в записки: «Игнорирование законных выступлений доводит нас до битья стекол». Символом прямого действия, по Эммелин Панкхерст, стала гибель Эмили Дэвисон, выскочившей на Эпсомском дерби навстречу жеребцу из конюшни короля Георга V и погибшей под копытами.

Для Мэри Стоупс такое было чересчур. Она соглашалась с матерью в том, что женщины должны иметь право голоса. Обе понимали, что, получив его, женщины скоро добьются равенства во всем: от возможности подавать на развод до налогового статуса. Различия их взглядов объяснялись разницей темперамента. Прямое действие никак не вязалось у Мэри с хорошими манерами. Ее не убеждали аргументы Шарлотты о том, что если женщина застала у себя в доме вора, то не предосудительно будет треснуть его шваброй по голове и так же надо действовать женщинам, у которых украли их политические права.

Однако был аспект, в котором Мэри оказалась радикальнее своей матери, – секс. Шарлотту воспитало общество, где жен обязывали отдаваться мужьям ради деторождения, но не позволяли женщинам ни малейших чувственных переживаний. Как подобает, родив своему мужу Генри двоих детей, Шарлотта сочла свой долг исполненным и перестала посещать супружеское ложе. Генри Стоупс тяжело переносил одиночество. В 1886 году в письме жене он выражает надежду, что при следующей встрече «шоры падут с твоих глаз, отчего проснется та столь нужная большая любовь, существующая между нами… Дорогая, не могла бы ты отложить размышления, занимающие твой великолепный ум, и обратить взор вглубь своего сердца, чтобы увидеть, нет ли там хотя бы той любви, которую всякая женщина питает к отцу своих детей? Давай же отбросим эти семь пустых лет и устроим новый медовый месяц». Однако по формальному тону ответных писем Шарлотты можно заключить, что эти мольбы остались тщетны. С какого-то момента из писем Генри исчезают всякие надежды на более эмоциональный и плотский союз. Через несколько лет его постигла преждевременная кончина.

Мэри была более страстной. В стихах, которые она писала всю жизнь, постоянно проскальзывала тема эротики. Физический союз она рассматривала как явление духовной жизни и любовь между двумя равными, соединенными на небесах, считала вершиной христианского общественного устройства. Эти воззрения были для нее чистой теорией, по крайней мере в первой половине жизни. Мэри утверждала, что до двадцати девяти лет не имела понятия о гомосексуальности или о мастурбации, а в тридцать восемь, когда закончила свою самую знаменитую книгу, изданную в 1918 году и разошедшуюся миллионами экземпляров «Любовь в браке», еще хранила целомудрие.

Книга появилась как следствие первого неудачного замужества Мэри – девственного брака, заключенного в 1911 году и продлившегося всего два года. Ее муж Реджинальд, когда отношения прекратились, уехал в Канаду, и Мэри сама инициировала развод. Столкнувшись с необходимостью грамотно представить свою позицию в суде и не понимая, насколько необычен девственный брак, Мэри направилась в библиотеку изучать человеческую сексуальность. И скоро обнаружила, что ученые и наука почти ничего не сообщают о супружеской постели. Ей, как исследовательнице, которая пишет о размножении у вымерших видов растений, это показалось удивительным. И она поняла, что книга о человеческой сексуальности была бы полезна для общества.

Несмотря на университетское образование, Мэри Стоупс, как и многие женщины ее класса, вступала в первый брак, имея о природе пола самые отдаленные представления. В те времена подобное неведение расценивалось как похвальная «невинность» и потому широко поощрялось. Но это неведение, как убедилась Мэри, вовсе не было счастливым, и брак с Реджинальдом никак не отвечал ее романтическим мечтам о настоящем союзе двоих. Желая предостеречь других от подобного опыта, она принялась писать наставление для молодоженов, основанное частично на том, что узнала из учебников биологии, частично на ее собственных романтических переживаниях.

Стоупс писала, что сексуальное удовлетворение необходимо для физического, душевного и эмоционального здоровья женщины. Поэтому критически важно, чтобы мужья научились ловко соблазнять жен и понимали их месячный цикл возбуждения. Ответственность падает на мужчин, объясняла Стоупс, потому что женщине не пристало самой инициировать секс или подавать мужу знаки.

За «Любовью в браке» последовало еще более скандальное сочинение – «Разумное родительство: Книга для супругов» (1918), где речь шла о контрацепции. Интимная близость между супругами ценна, но зачастую оборачивается тем, что женщина большую часть своей взрослой жизни ежегодно беременеет и рожает, хочет ли она того или нет. Большинство женщин воспринимает это как форму рабства, физического и эмоционального. Решением, которое теперь кажется очевидным, стало предохранение. Но в те времена оно вызвало ожесточенные споры. Если «Любовь в браке» осуждали за то, что она может развратить читателя, в браке не состоящего, то на вторую книгу Стоупс нападали просто со всех сторон.

Формально никаких британских законов пропаганда контрацепции не нарушала, однако существовали и законы о непристойности. В те дни единственной страной в мире, где контроль рождаемости одобрило государство, были Нидерланды. Первая клиника планирования семьи открылась там в 1882 году. В США первую клинику такого профиля медсестра Маргарет Сэнгер открыла в Нью-Йорке в 1916 году – и очень скоро угодила за решетку. Ее обвинили в распространении контрацептивов и «создании общественного неудобства».

В 1911 году среднее число детей в британских семьях составляло 2,8. Для сравнения: в 2011-м это число равнялось 1,7. Многодетными семьями принято было восхищаться. В XXI веке желтая пресса привычно бранит большие рабочие семьи, но в 1921 году газета Daily Express объявляла конкурс на самую многодетную семью страны. Победителю назначили приз – 25 фунтов стерлингов. Политики, врачи и простая публика – преимущественно женщины – громко выступали против контроля рождаемости. Врачи неплохо зарабатывали на наблюдении беременности, и широкое распространение контрацепции угрожало этим доходам. Надежнее было придерживаться общепринятых воззрений, а именно: секс допустим лишь для продолжения рода и в браке, а иначе аморален. Человек, отступивший от этого сценария, рисковал прослыть одним из тех, кто получает от половой близости удовольствие, то есть в известном смысле извращенцем.

Сопротивление общества, с которым столкнулись Мэри Стоупс и другие пионеры регулирования рождаемости, напоминает нам, насколько иначе человек стал понимать свое место в мире в начале XX столетия. В эпоху индивидуализма идея о том, что женщина имеет право распоряжаться своим телом, кажется самоочевидной, но в мире империй все диктует общественная иерархия. И поскольку государственная религия есть зеркало существующей общественной системы, неудивительно, что самым яростным оппонентом Мэри стала христианская церковь.

Большинство христианских конфессий проклинало контрацепцию. В 1920 году очередная Ламбетская конференция англиканских епископов объявила необходимым искоренение «таких путей к разврату, как непристойная литература, двусмысленные пьесы и фильмы, явная и тайная продажа контрацептивов и по-прежнему существующие дома терпимости». Яростнее прочих оказались католики. В 1821 году П. Дж. Хейс, римско-католический архиепископ Нью-Йорка, объявил, что контрацепция хуже аборта. «Погубить жизнь после ее зачатия – страшное преступление, – говорил он. – Но перехватить жизнь, которую Творец собирается послать в мир, – это дело Сатаны».

Пиком противостояния стал судебный иск Стоупс против Халлидэя Сазерленда, которого писательница обвинила в клевете после выхода его книги «Контроль рождаемости: выступление христианской доктрины против неомальтузианцев»[57] (1922). Защиту Сазерленда финансово обеспечивала епархия, так что эта тяжба для многих выглядела как схватка одной женщины с католической церковью.

Здесь Стоупс помогла консервативная натура. Ее поведение в суде ясно показывало, что образ разрушительницы общественной морали, нарисованный ее оппонентами, никак не отвечает действительности. Мэри осуждала аборты и внебрачные связи. Она была мила и обаятельна, а ее манеру одеваться вновь и вновь обсуждали газеты в весьма одобрительном ключе. Ее никто не мог упрекнуть ни в радикальных взглядах, ни в дурных манерах, и, значит, оставалось всерьез вникать в ее доводы за то, что женщина имеет право регулировать собственное репродуктивное поведение. Некий рабочий-железнодорожник, организовавший выступление Стоупс в зале ливерпульской филармонии, писал ей после лекции: «Не хотелось бы видеться с вами слишком часто – иначе я влюблюсь в вас, пусть даже вы консервативны, потому что я восхищен вашим голосом, и вашей дерзостью, и тем, как вы обращаетесь с аудиторией… Позвольте мне выразить восхищение вашим красноречием и тембром голоса, то есть его мягкостью: в нем все, что должно означать слово „женственный“».

Именно суд и газетная шумиха помогли Стоупс добиться того, что у нее не получалось прежде. Ее борьбой за контроль рождаемости заинтересовалась рабочая аудитория. Книги Стоупс расходились неплохо, но покупать их могли только люди из среднего и высшего классов. Первая клиника планирования семьи, открытая Мэри Стоупс в 1921 году, не случайно располагалась в Холоуэе, рабочем районе на севере Лондона, и Мэри стала писать брошюрки специально для бедных, считая, что контрацепция в первую очередь необходима именно этой части общества. Стоупс подчеркивала, что ее оппоненты из обеспеченных врачей, медиков и журналистов лицемерят: у среднего класса уровень рождаемости ниже, чем в рабочей среде, а это значит, что средний класс знает о методах предохранения, но бедным в доступе к ним отказывает. Благодаря суду и прессе имя Мэри Стоупс и ее миссия стали широко известны и бедным британцам. Она даже попала в детскую считалку:

Пузо Джини не тревожит,

Книга Стоупс ей поможет.

Но растет ее живот —

Видно, том взяла не тот.

Jeanie, Jeanie, full of hopes /

Read a book by Marie Stopes /

Now, to judge by her condition /

She must have read the wrong edition

Вердикт был неоднозначным. Судья признал правым Сазерленда – видимо, вопреки мнению присяжных. Его решение отменил апелляционный суд, а решение апелляционного в свою очередь отменила палата лордов. Троим из пяти лордов-судей, рассматривавших дело, перевалило за восемьдесят, и их решение, по мнению Бернарда Шоу, было «позорищем». Тем не менее, если говорить о настроениях в обществе, дело Стоупс восторжествовало. Широкая публика познакомилась с методами контрацепции и усвоила их.

Суд останется наивысшим моментом славы Мэри Стоупс. Впоследствии она станет все громче оглашать не столь прогрессивные взгляды. Стоупс твердо верила, что контрацепция имеет расовое значение. Низшие типы размножаются быстрее, и ситуацию нужно перевернуть ради выживания белой расы. Детей от смешанных браков нужно стерилизовать при рождении, как и всех матерей, негодных для деторождения. В области евгеники Мэри Стоупс не отстала от самого Гитлера, который в 1934 году развернул программу насильственной стерилизации «неполноценных». Сила характера у Мэри сочеталась с желанием похвалы и неспособностью признавать ошибки. Она легко наживала врагов и скоро перестала ладить с новыми участниками движения за контроль рождаемости.

Похожими на Мэри Стоупс были некоторые радикалы позднейших эпох, например пророк психоделики Тимоти Лири или хакер-разоблачитель Джулиан Ассанж. Они сумели заставить общество активно обсуждать прежде немыслимые идеи. И каждый на краткое время обрел за это ореол героя. Однако их одержимость и мессианство создали им одиозную репутацию и оттолкнули людей. Другие удостаиваются славы за достижения в тех областях, которые первыми обозначают такие люди, но чтобы человечество вообще заметило эти области, нужны подобные персонажи.

Как бы ни потускнело имя Мэри Стоупс в позднейшие годы, идею контроля рождаемости она сумела донести до общества как никто прежде. Люди наконец признали, что секс ценен сам по себе, даже если не служит продолжению рода.

Но секс был лишь одной из составляющих великого поворота. Индивидуализм требовал от женщины пересмотреть осознание себя и своего положения в обществе. В имперском патриархальном мире женщина из среднего класса мыслилась только как жена, мать и домохозяйка. Английская писательница-модернистка Вирджиния Вулф в эссе «Своя комната» (1929) писала: «На что я раньше жила? Попрошайничала по редакциям, тут сообщишь о выставке ослов, там о бракосочетании, конверты надписывала, слепым старушкам читала, искусственные цветы делала, детишек азбуке учила – за гроши. Вот, собственно, почти все занятия, доступные женщинам до 1918 года»[58].

Эссе посвящено женщине и литературе, и автор задается вопросом, почему в истории не было женщины-писательницы, равной Шекспиру. Вулф спрашивает, как сложилась бы судьба воображаемой сестры Шекспира, одаренной в той же мере, что и брат. И заключает, что ее со всех сторон ущемляли экономическая зависимость, отсутствие права на личную жизнь и жесткие требования иерархического общества. Женщины-творцы, считает Вулф, не могли появиться, пока женщина не обрела возможность уединиться в собственной комнате, где никто ее не потревожит, и иметь ежегодный личный доход в 500 фунтов стерлингов (по ценам 2015 года это чуть больше 27 тысяч фунтов[59]).

С освобождением как мужчин, так и женщин от требований, предъявляемых с рождения, в обществе ужесточилось состязание за осмысленные и благодарные занятия. Мужчинам состязаться было проще, пока удавалось убеждать женщин оставаться на традиционных ролях. Вулф отмечает нежелание принимать женщин как равных в исторически мужских профессиях. «Виновницей этому, безусловно, суфражистская кампания, – пишет она. – Она разожгла в мужчинах страсть к самоутверждению, вынудив их подчеркивать в пику женщинам свои достоинства. Когда тебя подвергли сомнению, пусть несколько злых чепчиков, следует отплатить с лихвой, даже если раньше и не трогали». По мнению Вулф, теория о верховенстве над женщинами давала мужчинам полезную уверенность в собственных силах, помогала развиваться и многого достигать.

С распространением индивидуализма удерживать женщину в ее традиционной роли стало труднее. Американская писательница и общественная деятельница Бетти Фридан, которая после замужества и рождения детей стала домохозяйкой и почувствовала, что ее изгнали из журналистики, писала о гложущем чувстве какой-то неясной неудовлетворенности, окрасившем жизни многих домохозяек послевоенной Америки. Это стало темой ее книги «Загадка женственности» (1963), где Бетти рассуждает о том, как женщина может реализовать себя за пределами традиционных гендерных ролей. «Американским домохозяйкам не вынесли мозги прицельным выстрелом, они не шизофренички в клиническом смысле. Но если… главное устремление человека – не тяга к удовольствиям и удовлетворению биологических потребностей, а нужда в личном развитии и постижении собственного потенциала, то их уютная, пустая и бессмысленная обыденность и в самом деле вызывает некий безымянный ужас». Женщина как личность нуждается в собственном предназначении, не связанном с мужем и семьей.

Для Фридан смыслом феминизма было «освобождение как женщин, так и мужчин от бремени гендерных ролей». Фридан стала одной из основательниц Национальной организации женщин (NOW), и успех ее книги породил новую волну феминистской мысли и деятельности. Принятие женской сексуальности в постфрейдистской феминистской мысли стало одним из этапов широкой дискуссии о роли женщины в эпоху индивидуализма.

Английский поэт Филип Ларкин установил точный момент признания сексуальности в британской культуре. До этого рубежа, пишет он в стихотворении «Год чудес» («Annus Mirabilis»), секс существовал лишь как «Стыд, начинающийся в шестнадцать / и заливающий всё». Момент, который все изменил, пришелся «Между отменой запрета на Чаттерлей / И первым альбомом The Beatles». Начало шестидесятых, пресса взахлеб обсуждает скандал с Профьюмо, министром английского правительства, который имел связь с женщиной, оказавшейся любовницей советского морского атташе, – мы видим, что британское общество стало более открытым в вопросах секса. Ларкин, в то время сорока с лишним лет, писал: «Секс начался в шестьдесят третьем (для меня поздновато)».

Д. Г. Лоуренс был не из тех писателей, кого при жизни воспевали или хотя бы принимали критики. Роман «Любовник леди Чаттерлей», написанный им за два года до смерти, в 1928-м, ждал публичного одобрения несколько десятилетий. Сначала он издавался только частным образом или с огромными купюрами – из-за откровенных описаний секса и табуированной лексики. Для многих читателей книга показалась тем более оскорбительной, что описания даны на деревенском ноттингемском диалекте, языке егеря Меллорса из поместья Чаттерлей. «Не лезь сейчас ко мне с вопросами. Дай мне опамятоваться, – говорит он леди Чаттерлей после секса. – Ты очень нравишься мне. Ты вот тут лежишь, и я тебя люблю. Как не любить бабу с такой хорошей ласонькой. Я люблю тебя, твои ноги, фигуру. Твою женственность. Люблю всеми своими потрохами. Но не береди мне пока душу. Не спрашивай ни о чем. Пусть пока все есть как есть»[60].

Позднейшие попытки издать полный текст романа привели к судебным процессам по поводу оскорбления общественной нравственности в Индии, Канаде, Японии и других странах. В США сенатор-мормон Рид Смут угрожал зачитать вслух фрагменты этой книги в сенате. В 1930 году он объявил, что «Любовник леди Чаттерлей» – «самая дьявольская книга», написанная человеком «с нездоровым умом и душой столь черной, что она затмит даже тьму преисподней!».

В 1960 году в Британии после попытки издательства Penguin Books выпустить текст «Любовника» без купюр состоялось судебное разбирательство – именно оно упомянуто в стихах Ларкина. Замечательным моментом процесса стал вопрос главного обвинителя Мервина Гриффита-Джонса к суду: «Хотели бы вы, чтобы такую книгу прочла ваша жена или ваши слуги?» В этих словах слышна отсылка к допросу Мэри Стоупс в суде 1923 года по делу о клевете, когда медицинского эксперта сэра Джеймса Барра спросили, считает ли он, что книгу Стоупс можно «читать вашим молодым слугам или, например, дали бы вы ее кому-нибудь из родственниц?». В те годы в подобном вопросе не было ничего особенного, но к шестидесятым страна изменилась, и реплика Гриффин-Джонса ярко показала, насколько отстал от жизни британский истеблишмент. Обвинения в непристойности с Penguin Books сняли, и с тех пор издательства получили свободу без оглядки публиковать откровенные тексты.

И то, что некомпетентный вопрос Гриффит-Джонса о слугах стал символом всего судебного процесса, во многих смыслах прекрасно соотносится с книгой Лоуренса. В романе рассказана история Констанс Чаттерлей, юной супруги лорда Клиффорда Чаттерлея. Лорда серьезно ранят на Первой мировой, и он остается парализованным ниже пояса импотентом. Клиффорд – последний в своем роду. Неспособность произвести наследника и продолжить династию тяжко давит на него, потому что лорд видит мир сквозь довоенную имперскую оптику. «Я считаю, что между правящим и служащим классом лежит пропасть, и пропасть непреодолимая, – говорит он жене. – Эти функции противоположны, а функция определяет человека». Для Клиффорда положение человека важнее его сущности и поступков. «Аристократия – это функция, – говорит он, – часть судьбы. А массы – это выражение другой части судьбы. Личность мало что значит».

Лоуренс понимал перемену, случившуюся после Первой мировой, как никогда не смогли бы ее понять внезапно ставшие ненужными аристократы. В его романе видели угрозу общественному порядку из-за сексуальной раскрепощенности, но настоящую опасность несла другая тема: неспособность правящего класса осознать, что его время ушло. Осмыслению необратимой перемены, произошедшей после Первой мировой с британской аристократией, посвящены многие романы, от «Конца парада» (1928) Форда Мэдокса Форда до «Посредника» (1953) Л. П. Хартли, но нигде она не дана с такой жестокой откровенностью, как в «Любовнике леди Чаттерлей». В изображении Лоуренса аристократы, пытаясь жить как прежде, выглядят какими-то зомби. Да, они физически существуют и даже двигаются, но, в сущности, эти люди мертвы.

Чтобы не превратиться в ходячего мертвеца замужем за аристократом-импотентом, леди Чаттерлей заводит интрижку с егерем по имени Оливер Меллорс. При всей откровенности описаний и социально табуированной природе этой связи эмоциональное ядро их романа полностью отвечает идеальному христианскому союзу, который подробно обсуждает в своих книгах Мэри Стоупс. Чтобы оставаться физически, эмоционально и духовно живой, леди Чаттерлей необходима сексуальная реализация, о чем Стоупс и пишет. Такую реализацию могло подарить только общее стремление Констанс и Меллорса отдаться друг другу полностью и безусловно. Отказ от собственной индивидуальности помогает любовникам достичь эмоционального слияния, подобного идеальной духовной близости, которой посвящено такое множество поэтических строк у Мэри Стоупс. Сама Стоупс пришла бы в ужас от подобного нарушения брачных клятв, но увидела бы в отношениях Констанс и Мелллорса нежность, заботу и эмоциональный интеллект – которых не принесет грядущая сексуальная революция.

Идиллический духовный союз, воспетый Стоупс и Лоуренсом, никак не вписывался в накатывающую волну индивидуализма. Более типичное отношение к либерализации сексуальных нравов мы видим в творчестве американского писателя Генри Миллера, чей первый роман «Тропик Рака» (1934), как мы упоминали ранее, писался под влиянием сексуального раскрепощения, явленного сюрреалистским фильмом «Золотой век» Луиса Бунюэля и Сальвадора Дали. Полуавтобиографический модернистский роман описывает бесцельную жизнь Миллера, который, не сумев написать великую книгу, без гроша в кармане бродит по улицам Парижа. Как «Улисса» и «Любовника леди Чаттерлей», эту книгу раз за разом обвиняли в оскорблении общественной нравственности, пока в 1946 году Верховный суд США не признал за ней художественную ценность и не дал разрешения публиковать ее без ограничений.

«Тропик Рака» – связующее звено между литературой раннего модернизма и грядущими битниками и экзистенциалистами. Хотя технические особенности, такие как поток сознания и отсутствие сюжета, напоминают о Джойсе, нигилизм и себялюбие главного героя эмоционально ближе к Сартру или Керуаку. Миллер-писатель – великий мизантроп. «Люди как вши», – замечает он в начале своей книги. Как поясняет во вступительной статье Анаис Нин: «Вот книга, которая способна – если это вообще возможно – вернуть нам аппетит к насущной реальности. Основной тон может показаться в чем-то горьким, и горечь там есть, и в избытке. Но есть также безудержное сумасбродство, дикое веселье, живость, азарт, временами почти исступление». Именно это исступление сделало «Тропик Рака» важным событием, особенно в глазах битников. Но, как предупреждала Нин, доминирующий тон этой книги – бесстрастность.

Несмотря на редкие моменты просветления вроде того, что вызван беззастенчивостью парижской проститутки, Миллера не интересуют романтические представления о духовном единении. Половые контакты, которые он детально описывает, мотивированы скорее гневом и отвращением, чем любовью и привязанностью. Леди Чаттерлей Миллер-любовник нисколько бы не впечатлил. После секса с горничной Эльзой герой отмечает: «Почему-то мне было одновременно чертовски жаль ее и абсолютно все равно». В этой строчке – самоощущение и эмоциональный интеллект подростка. Для Генри Миллера в сексе имели значение только его желания. Потребности других людей не играли особой роли. Изначально Миллер думал назвать свою книгу «Бешеный член».

Сексуальная революция, которой хотел Миллер, покорила мир с появлением в 1960 году оральных контрацептивов – простого и более надежного метода предохранения. Поскольку «свингующие шестидесятые» прославляли свободную любовь и связаны с крупными прорывами в области прав человека, прав сексуальных меньшинств, вегетарианства и экологии, многие считают, что они были периодом освобождения женщин, но это не так.

Феминистское движение семидесятых было вызвано отчасти тем, как обошлись с женщинами шестидесятые. Женщины играли заметные роли в движении хиппи и горячо приветствовали сексуальное раскрепощение, но, в общем, считались скорее группой поддержки для мужчин, причем сами женщины с этим тоже соглашались. К женщинам, избравшим собственную дорогу, таким как японская художница Йоко Оно, относились с подозрением.

В эпоху, когда любая форма ограничения чужой личности считалась дурным тоном, мужчины не задумываясь рассматривали женщин как объект, с которым следует поступать как захочешь. Как уверял нас Боб Вейр из Grateful Dead в песне 1971 года «Пугало» («Jack Straw»), «мы делим женщин, мы делим вино». Или, как пели Mungo Jerry в своем гимне пьяному вождению «Летом» («In the Summertime», 1970): «Если ее папаша богат, пригласи ее на обед, / Если папаша сидит без гроша, делай что хочешь с ней».

Просмотр британских телепередач 1960–1970-х годов показывает, насколько нормальной считалась объективация женщин – по крайней мере в головах продюсеров комических и развлекательных сериалов. Самым обычным сюжетным мотивом был похотливый стареющий мужчина, упорно преследующий молодую женщину, а то и не одну. Это считалось забавным, даже если преследуемые женщины явно демонстрировали испуг и несогласие. Хороший пример – сезон-1965 научно-фантастического семейного сериала телеканала BBC «Доктор Кто». Путешествующий во времени Доктор (Уильям Хартнелл) в Древнем Риме видит, как император Нерон гонится за женщиной с намерением ее изнасиловать. Доктор, не понимая, что эта женщина – его спутница Барбара, усмехается и разводит руками, отходя в сторону. Мотив «погони за женщиной» стал настолько обычным, что комики вроде Бенни Хилла даже переворачивали его, показывая, как юная девица гоняется за стариком. Но и при этом молодые женщины в шоу Бенни Хилла редко говорят и нужны лишь для того, чтобы их разглядывать, щупать и раздевать.

Пожалуй, пиком объективации женщин в начале 1970-х стала песня «Изнасилование» («Rape») Питера Уингарда. Уингард прославился как актер, и самой известной его ролью был шпион – соблазнитель женщин Джейсон Кинг. Этот персонаж с его пышной шевелюрой, густыми усами и броскими костюмами стал главным источником вдохновения для комического образа Остина Пауэрса, созданного Майком Майерсом. В 1970 году Уингард подписал контракт со студией RCA records и выпустил пластинку. В одной из песен исполнитель на фоне легкой музыки и женских криков светски рассуждает о различных удовольствиях изнасилования, обобщая опыт насилия над женщинами разной этнической принадлежности. Такую композицию выпустила крупная студия звукозаписи, а исполнял ее знаменитый артист на пике своей славы. Это показывает, насколько конец шестидесятых и начало семидесятых отличались от наших дней и, в сущности, от всей остальной истории.

Изображение женщины в ту эпоху уникально: в популярной культуре объективация женщины ставится во главу угла и на передний план, а половые преступления, весьма многочисленные, замалчиваются. При старых иерархических общественных моделях мужчины, занимающие важные посты, легко могли злоупотреблять своим положением, почти не рискуя публичным скандалом или судебным преследованием.

В начале 1970-х еще жили многие государственные структуры имперских веков, но теперь они функционировали в культуре индивидуализма, где женщине отводилась роль бессловесного предмета. В этой атмосфере и при прежних структурах смогли процветать широчайшие организованные сети сексуальных преступников. Сейчас лишь понемногу начинают проясняться масштабы организованной сексуальной эксплуатации детей британским привилегированным классом, но уже само существование общественного движения по сбору и распространению данных о педофилах, основанного в 1974 году и получавшего средства от Министерства внутренних дел, о чем-то говорит. Во многих странах стало печальным обычаем растление детей представителями католического духовенства; больше всех для публичного расследования этой мрачной практики сегодня делают Ирландия, США и Канада.

Сети растлителей, действовавшие под покровительством важных общественных институтов, разумеется, не беспокоились о сексуальном согласии. Их не волновало, какой ущерб они наносят своим жертвам. Половая жизнь, которую они вели, ни в коей мере не походила на духовное единение, предложенное Д. Г. Лоуренсом и Мэри Стоупс.

Это крайности, но речь идет об общей схеме. От растлителей из Ватикана и британской элиты до взглядов, провозглашаемых актерами и музыкантами, – в 1960-х сексуальная революция многим виделась сквозь оптику индивидуализма: бери что хочешь, важны лишь твои желания и заботы. Люди наконец получили свободу половой самореализации, но замкнутость на собственной личности заставляла многих выбирать механические, бездушные формы секса.

Среди главных феминистских текстов, созданных в атмосфере тех лет, самый сильный эффект произвела «Женщина-евнух» австралийской писательницы Жермен Грир. Опубликованная в 1970 году, она разошлась миллионными тиражами и была переведена на одиннадцать языков. Перемешавшая полемику и научные исследования, обильнее любых других феминистских текстов насыщенная юмором и откровенными монологами, эта книга сразу нашла благодарного читателя и мгновенно стала бестселлером.

Грир увидела, что вектор, который приняла сексуальная революция, совсем не благоприятен для женщин. «Из того, что сильный берет у бессильного, господин – у слуги, чувственный – у евнуха, секс должен превратиться в форму коммуникации между самостоятельными, деликатными, заботливыми людьми», – писала она. Альтернатива – выхолощенный секс эпохи, в которую «мы как никогда одиноки и как никогда изолированы».

Название книги указывает на то, что женщины, хотя и подверглись неслыханной прежде объективации, не рассматриваются как истинно сексуальные объекты. Они – вроде куколки Барби: красивые, пассивные и без гениталий. «Женщина рассматривается как сексуальный объект для оценки и использования другими чувственными существами, – пишет Грир. – Ее собственная чувственность отрицается, искажается, толкуется как пассивность. В описании женственности не присутствует вагина». Похожие мысли высказывала Бетти Фридан. «Не стоит говорить о сексуальном освобождении, – писала она, – пока в женщине не признают личность. В Америке первая волна так называемого сексуального освобождения, когда женщина рассматривалась как пассивный секс-тренажер, в реальности не была никаким освобождением. Настоящее освобождение для мужчин и женщин не наступит, пока одному из полов отводится роль пассивного объекта».

Грир пишет, что путь вперед для женщины – это пробуждение собственного достоинства и превращение в полноценную чувственную индивидуальность. Женщина таким образом освободится от участи «вещи, которую оценивают». И это станет, отмечает Грир, великим даром для мужчин. После широкого успеха книги Грир кампания за гендерное равноправие, порожденная фрейдистской «Загадкой женственности», охватила весь западный мир, получив имя «Движение за освобождение женщин». После утверждения избирательного права для женщин феминизм сбросил обороты, но это право не стало «универсальной таблеткой», о которой мечтали феминистки первой волны. Возможность отдать голос на выборах раз в четыре или пять лет оказалась негодным инструментом для демонтажа сложных и институционализированных предубеждений. Во многих сферах жизни, например в оплате труда, равенство полов так и не установлено. Мы видим это даже в 2015 году, но все же феминистки многого добились в самых разных смыслах. И объективация женщины в духе 1970-х ныне совершенно неприемлема.

Такие авторы напоминают нам о том, что культура вовсе не настолько сексуализирована, как кажется. В ней зачастую не хватает того эмоционального интеллекта, который необходим для настоящих и глубоких бескорыстных отношений, о которых пишут Стоупс, Лоуренс и Грир. Сколько ни демонстрируй прелестей, культура, не основанная на единении, всегда будет скорее мастурбационной, чем сексуальной. Говоря, что «секс начался в шестьдесят третьем», Ларкин, возможно, ошибался. Похоже, что на культурном уровне мы все еще ждем.

Глава 11. Подростки. Wop-bom-a-loo-mop-a-lomp-bom-bom

Выпущенный в 1955 году сингл Литтл Ричарда «Tutti Frutti» начинается с возгласа «Wop-bom-a-loo-mop-a-lomp-bom-bom!». Затем вступают барабаны, саксофоны и энергичное фортепиано. Этой песней Литтл Ричард, двадцатипятилетний посудомойщик из захолустного городишки в Джорджии, заявил о себе – артисте, красавце и природном явлении. Такого куража публика еще не видела.

В культурном смысле с этого момента началась новая эпоха. Бессмысленные слова совершенно обычны в музыке, но Литтл Ричард, вопящий «уап-бам-а-лу-мап-а-лам-бам-бам», разительно отличался от Перри Комо, нашептывавшего свои «биббиди-боббиди-бу». Песенка Ричарда звучала чуть больше двух минут, но ее эффект ощутим поныне. В списке «100 записей, изменивших мир», опубликованном в журнале MOJO, «Tutti Frutti» должна была стоять на первом месте.

Рок-н-ролл формировался не одно десятилетие, его корни уходят глубоко в ритм-энд-блюз, джаз, кантри и блюз южных штатов США. Как культурное явление он был продуктом великого разгула подростковой энергии, случившегося в середине 1950-х. Эта музыка обращалась напрямую к белым подросткам, располагавшим какими-никакими деньгами и мечтавшим «оторваться» и славно провести время. Она открыла дорогу электрогитарам и семидюймовым грампластинкам-синглам на 45 оборотов, придуманным звукозаписывающей студией RCA в 1949 году.

Телевизионная цензура требовала, чтобы Элвиса показывали только до пояса, поскольку его пластика была недопустимо сексуальной. «Рок-н-ролл – это полное дикарство, – объявлял ежегодник энциклопедии „Британика“ за 1956 год, – осознанное соревнование с художественными идеалами джунглей». Само название «рок-н-ролл» появилось в начале XX столетия как эвфемистическое обозначение секса и одновременно как описание волн молитвенного экстаза у прихожан афроамериканских евангелистских церквей.

Эта музыка выражала радостное возбуждение и тем самым была одновременно сексуальной и духовной. Сексуальный компонент особенно явственен в текстах песен. Первое, что мы узнаем о заглавной героине песни Литтл Ричарда «О боже, мисс Молли», – «Она явно любит подрыгаться». Однако секс мерцал не только в словах, но и в самой музыке. Классическую рок-композицию «Louie Louie» группы The Kingsmen два года проверяло ФБР. Следователи пытались расшифровать неразборчивый, но совершенно невинный текст. В итоге глава следственной группы Лерой Нью пришел к выводу, что в стихах никакой угрозы нет, но музыка развратна и непристойна. Он описал песню как «скрежет расстроенных гитар, навязчивый дикарский ритм и бренчание тарелок», но заключил, что законы о непристойности «все-таки не принимают во внимание похабные звуки».

Лучшие рок-н-ролльные композиции вселяли чувства немедленного просветления и единения, не пропущенные через сито посредника-церковника, и учитывали бесконечные гормональные бури подростков. Рок-н-ролл пятидесятых и последовавшая за ним рок-музыка несли ощущение какой-то беспричинной радости и желание разделить это переживание с дорогим человеком. В припеве к песне «The Wagon» американской группы Dinosaur Jr это чувство вполне выражено двумя словами: «Детка, уа-уиии».

Чернокожий бисексуал, носивший платья и макияж, Литтл Ричард словно бы бросал вызов старшему консервативному поколению. Но он хотя бы иногда пытался пригасить сексуальную природу своего творчества. Например, один из черновиков «Tutti Frutti» содержал такой практический совет: «Тутти-фрутти, попа – круть / Если тесно, не лезь так / Капля смазки, и как в сказке». Притом Литтл Ричард был не чужд высоких помыслов. В 1957 году он оставил рок-н-ролл ради пастырской сутаны, потрясенный ярким огненным шаром, который увидел в небе во время концерта в Австралии. Вероятнее всего, Ричард видел запуск советского «Спутника-1».

В конце 1950-х цепь не связанных между собой событий почти полностью смахнула со сцены первое поколение рок-звезд. Литтл Ричард сбежал в церковь, Элвиса Пресли призвали в армию, Джерри Ли Льюис вызвал крупный скандал, женившись на собственной тринадцатилетней кузине, а Чака Берри арестовали за провоз несовершеннолетней девушки через границу штата. Судебное разбирательство будет тянуться около двух лет, и в итоге Чак в 1962 году отправится за решетку. Были и трагедии: 3 февраля в Айове разбился легкий самолет с Ричи Валенсом, Биг Бопером и Бади Холли на борту, все трое и пилот погибли. Дон Маклин в своей песне «American Pie» назвал это событие «днем, когда музыка умерла».

Столь внезапное исчезновение всех основных фигур целого музыкального направления не имело прецедентов, и казалось, что рок-н-ролльное «поветрие» ушло навсегда. Однако ситуация, создавшая спрос на новую подростковую культуру, не изменилась, и вскоре пустоту заполнило новое поколение артистов. Музыканты 1960-х смогли развить рок, как и не снилось их предшественникам в 1950-е. Эффект выжженной земли, вызванный нечаянным уходом первого поколения, создал поистине плодотворную почву.

Гитарист группы The Rolling Stones Кит Ричардс начинает свои мемуары с рассказа о том, как его арестовали в Арканзасе в 1975 году. Он понимал, что ехать через Библейский пояс[61] – ненужный риск. В Америке многие были недовольны, что «роллинги» вообще получили визу – не в последнюю очередь из-за многочисленных арестов Ричардса, связанных с наркотиками. Адвокаты группы предупреждали, что копы на юге спят и видят, как бы засунуть знаменитого наркомана в каталажку. Однако Кит, невзирая на риск, отправился на юг в новехоньком желтом «Шевроле Импала» с таким грузом травки, таблеток, пейота и кокаина, что даже ему самому казался чрезмерным.

Его остановили и доставили в участок в крошечном городишке Фордайс, где и развернулась юридическая драма. По прибытии адвокатов и прессы полиция запросила у судьи разрешения вскрыть чемоданчик с кокаином, обнаруженный в багажнике «Импалы». Все это время Ричардс думал только о том, как бы избавиться от наркотиков, спрятанных в его шляпе, одежде и дверцах машины, – или хотя бы отвлечь от них внимание полиции. Лидер-гитарист знаменитой группы мог бы начать свою книгу с байки о том, какого успеха или признания добились «Стоунз», или с рассказа о своей глубокой любви к американскому блюзу. Но нет, тон повествованию он задает фарсовой сценой конфликта с консервативными стражами закона.

Ричардс ясно дает понять, что везти всю эту прорву зелья не было никакой необходимости. На время турне он вообще прекратил принимать опасные наркотики: «Никакой тяжелой байды». Было бы куда разумнее держать те вещества, которые он еще принимал, вместе с концертным оборудованием группы. И все-таки, понимая все риски и без всякой необходимости, Ричард начинил машину запрещенными субстанциями и пустился по Арканзасу.

В киноленте 1955 года «Дикарь» юного мотоциклиста, сыгранного Марлоном Брандо, спрашивают: «Джонни, против чего ты бунтуешь?» «А что у вас есть?» – отвечает тот. Этот Джонни сродни заглавному герою фильма с Джеймсом Дином «Бунтарь без причины», вышедшего в том же году. Позиция таких героев дистиллирована в разговоре персонажей малобюджетного фильма «Дикие ангелы» (1966) – пожилого министра и юного разбойника, сыгранного Питером Фондой. «Ну а что же вы хотите делать?» – спрашивает министр. «Хотим быть свободными. Свободными делать то, что мы хотим делать, – отвечает герой Фонды. – Свободно ездить, чтобы к нам никто не цеплялся. И мы хотим напиваться и весело проводить время. Вот чем мы займемся. Мы славно проведем время. Мы устроим праздник»[62].

Такова же была позиция Ричардса, и он лаконично суммировал ее во фразе «Нам нужно было делать то, что хотелось». Это громкий и властный голос фрейдова Ид, не заботящегося ни об обществе, ни вообще о ком-либо, кроме самого себя. Пожалуй, в споре подобную позицию опровергнуть нетрудно, но даже с ней индивидуализм, не думающий о последствиях, ничуть не теряет в привлекательности.

The Rolling Stones в эпоху расцвета – с середины шестидесятых до начала семидесятых – олицетворяли дух мятежной юности. «Плохие ребята», вредная и опасная группа, столь разительно непохожая на «семейных» The Beatles. Воплощение неукротимого индивидуализма, таранящего консервативные устои общества, – не в последнюю очередь из-за громкого судебного процесса против Мика Джаггера, Кита Ричардса и Брайана Джонса – участников группы, арестованных за преступления, связанные с наркотиками. Ричардса репутация человека, который поглощает неимоверное количество наркоты, не падая замертво, сделала просто богом рок-музыки. В шестидесятые для их юных поклонников «роллинги» стали символом свободы без ответственности.

Доминирующий мотив в песнях The Rolling Stones – это хотение, желание и потребность. Мик Джаггер поет о том, что «не всегда получаешь что хочешь», или об удовлетворении, которого никак не удается достичь. Сравним с творчеством The Beatles. Позиция «Я хочу» встречается у них относительно редко. Когда эти слова звучат – например, в песнях «Я хочу держать тебя за руку» («I Wanna Hold Your Hand») или «Я хочу тебе сказать» («I Want to Tell You»), – они означают желание человеческого контакта, а не просто какое-то требование. Песня, которую The Beatles написали для The Rolling Stones, – «Я хочу быть твоим мужчиной» («I Wanna Be Your Man») – тоже мольба о человеческом контакте, только выраженная более прямо и настойчиво, чем в других битловских композициях. Как отмечает Ричардс, «[The Beatles] специально для нас написали [эту песню]. Они сочиняют, они стараются пристроить свои песни, это бизнес, и они подумали, что эта песня подойдет для нас».

The Rolling Stones сознательно следовали философии «Делай что возжелаешь» Алистера Кроули и Айн Рэнд. Они использовали сатанинскую атрибутику в песнях вроде «Сочувствия к Дьяволу» («Sympathy for the Devil») и альбомах типа «Просьба Их Сатанинского Величества» (Their Satanic Majesties Request). Они славились беззастенчивым корыстолюбием и астрономическими ценами на билеты. Мик Джаггер открыто поклонялся Маргарет Тэтчер, а юристы группы с бульдожьим упорством выколачивали авторские отчисления с группы The Verve, «слишком широко» использовавшей в своей песне «Bitter Sweet Symphony» законно приобретенный у The Rolling Stones сэмпл. В музыкальном плане «роллинги» оставались строгими консерваторами, упорно держась любимой Ричардсом блюзовой традиции и не пытаясь экспериментировать с новыми формами. Многих наблюдателей удивило, что во время суда по наркотическому делу на стороне группы выступил знаменитый своей правой позицией редактор The Times Уильям Рис-Могг, опубликовавший передовицу под достопамятным заголовком «Кто мотылька казнит колесованьем?». Пожалуй, Рис-Могг и The Rolling Stones не так уж расходились в политических взглядах, как могло показаться.

Если мировоззрение The Rolling Stones можно дистиллировать во фразе «Я хочу», то какова философия The Beatles? Ее отчетливее всего отразило выступление группы в телепередаче Our World – первом всемирном телеэфире, который состоялся в 1967 году по случаю запуска сети телекоммуникационных спутников и транслировался в 26 стран на аудиторию в 400 миллионов человек. Группа сыграла там новую, написанную специально к случаю песню «Все, что тебе нужно, – это любовь» («All You Need Is Love»). Их путь к славе начался с песен «Она тебя любит» («She Loves You»), «Люби меня» («Love Me Do») и подобных, а конец группы ознаменовался песней в исполнении Пола Маккартни о том, что любовь, которую получаешь, равна любви, которую несешь («The End»).

Если The Rolling Stones пели о желании, то The Beatles пели о любви. Это не значит, что они презирали материальные блага. Их отношение к деньгам можно увидеть в саркастической песне «Налоговый инспектор» («Taxman») или в приписываемом Полу Маккартни высказывании о том, что они с Джоном садились за работу с целью «насочинять себе на бассейн». Но если судить по тому, что они пели, материальные соображения в философии The Beatles стояли на втором плане.

Лозунг «Все, что нужно, – это любовь» порожден контркультурой хиппи середины-конца шестидесятых и в значительной степени вдохновлен интересом группы к ЛСД и другим психоделикам. От приема ЛСД не наступает никакого особенного состояния, этот препарат лишь усиливает то, что ты чувствуешь. И поскольку не всякое состояние приятно, важно, чтобы обстоятельства употребления наркотика, так называемые установка и обстановка, были благоприятными и позитивными. Хиппи с готовностью шли на этот риск, потому что ЛСД давал новый – вдохновляющий и плодотворный, как им казалось, – взгляд на мир.

Одна из проблем ЛСД в том, что смену «оптики», наступающую от приема, потом оказывается до обидного трудно описать или объяснить. Этот наркотик – совсем не то, что кокаин или алкоголь, которые изолируют человека и накачивают индивидуализм. Пожалуй, единственное, что хоть с какой-то определенностью можно сказать о психоделическом переживании, – оно значительно отличается от индивидуалистического миропонимания «Я хочу». Вероятно, у «роллингов» тоже был недолгий период увлечения ЛСД, вдохновивший их на сингл «Мы вас любим» («We Love You») (1967), но уже через несколько месяцев после его выхода они продолжили «Просьбой Их Сатанинского Величества».

Под ЛСД человек видит себя не самодовлеющим и изолированным индивидуальным существом, а важной составляющей какого-то большого целого. Правда, объяснить, что это за целое, оказывалось очень непросто, так что хиппи лишь расплывчато рассуждали о «связи» и о том, что «всё одно». В этом они походили на модернистов, пытавшихся найти язык, способный передать новый, более широкий взгляд на вещи. Хиппи обращались к восточным религиям, о которых узнавали от американских битников вроде Аллена Гинзберга и таких английских писателей, как Олдос Хаксли и Алан Уоттс. Они пытались описывать свои переживания, используя термины буддизма и индуизма, но эти древние образы не могли вполне подойти для современной технологической эпохи. И каким бы это ни показалось упрощением или огрублением, для описания «ЛСД-трипа» лучше всего подошла самая универсальная из альтруистических эмоций – любовь. Именно по этой причине расцвет психоделической культуры в 1967 году вошел в историю как Лето любви.

Эмоция любви – это акт идентификации себя с посторонним человеком, предполагающий столь полное принятие другого, что исчезает всякая иллюзия разделения между двумя личностями. Не случайно в Библии акт физической любви называется глаголом «познать» (кого-то). Такая любовь совершенно не вписывается в индивидуализм и атомизацию, захватившие остальные десятилетия XX века. Но чем любовь не может быть – так это легко применимым организационным принципом, который можно взять и внедрить на уровне общества.

Два предшествующих столетия христианство всеми силами старалось учить любви. Церковь приказывала верующим любить – через такие заповеди, как «возлюби ближнего своего», – как будто это оправдано или возможно. Но заставить любить столь же нереально, как и запретить любить. Любовь живет по своим законам, и она не добавляет доверия к церкви, что бы ни думали сами церковники. Примечательно, что более индивидуалистские направления американского христианства, не поддавшиеся мировой тенденции к оттоку прихожан, не особенно проповедуют такие фундаментальные ценности своего вероучения, как любовь и социальная справедливость.

Культуру любви, принесенную хиппи, в 1970–1980-х годах вытеснила кокаиновая культура, подпитывающая эго. Любые неиндивидуалистические модели мира отвергались как вдохновленные наркотиками, а следовательно, ложные. Робким попыткам хиппи описать свое новое видение недоставало четкости и убедительности, они не устояли под натиском, и пришедшие следом панки отбросили их как позорный провал. Тем не менее в последующие десятилетия многие из идей хиппи просочились в доминирующие культурные модели.

Один из способов понять, почему XX веку так по душе индивидуализм, – родить ребенка и подождать, пока он или она станет подростком.

Дети поменьше принимают свое место в семейной иерархии, но едва ребенок становится подростком, фокус его внимания перемещается с группы на него самого. Любое происшествие, любой разговор фильтруются через вечное «А как же я?». Даже самые заботливые и любящие сыновья и дочери становятся легкомысленными эгоистами. Мысли о ближних отодвигаются на периферию сознания, а все попытки заставить подростка подумать о других опрокидываются универсальным возражением: «Так нечестно». У этой перемены есть неврологические причины. Ученые пишут, что взрослеющие дети больше поглощены собой и своими переживаниями, чем дети до пубертата.

Алистер Кроули, видимо, что-то такое уловил, когда провозгласил конец патриархальной эпохи и приход ей на смену «третьего эона», властителем которого будет «венценосное и побеждающее дитя». Распространение индивидуализма в XX веке поразительно похоже на подростковый кризис.

Подростковый поведенческий сдвиг – это не просто грубость и бунт. Именно в этом возрасте формируется взрослая личность, а этот процесс, вероятно, и должен начинаться с некоторого погружения в себя. Но в культуре второй половины XX века что-то оказалось созвучно такому погружению, как ничто иное прежде. Отчасти причина тому крылась в демографии: в результате послевоенного беби-бума подростков в эти годы стало больше обычного. Взрослеющие дети вышли на передний план и – впервые – получили особое имя. Тинейджер – это слово появилось в 1940-е. Как с «геноцидом» или «расизмом», сегодня удивительно, что этот термин возник столь недавно.

После войны обозначился межпоколенческий разрыв. Родители и старики пережили войну. Они видели смерть родных и друзей, усвоили, что все ценное и дорогое в жизни держится на волоске, и не умели сколько-нибудь уверенно смотреть в будущее. Но для детей мир был совсем другим местом, и они относились к нему иначе. В экономике начался глобальный бум, который продлится с конца Второй мировой до 1970-х. Для тех, кто хотел работать, работа была, и она приносила деньги на покупку машин, радиоприемников и иных благ цивилизации. В молодых «бумеров» – за исключением призванных на далекие войны вроде Вьетнамской – никто не стрелял. Им не приходилось ломать голову о том, что они будут есть в следующий раз. Особенно наглядно это было в Соединенных Штатах, где не требовалось восстанавливать хозяйство, разрушенное войной. Это была огромная, полная ресурсов страна в самом начале ее золотого века. И жизнь будет прекрасной, казалось тинейджерам, если только старые нытики уймутся и отстанут от них.

Бумеры заработали у поколения родителей репутацию буянов и хулиганов. Старшим казалось, что подростки думают лишь об удовольствиях, не ставя перед собой никаких больших целей. Подростки же считали, что родители увязли в прошлом и отстали от жизни. И просто ничего не понимают. Как говорили хиппи шестидесятых, «не доверяй никому старше тридцати». Рубеж, разделивший поколения, был заметен по резкой смене гардероба. У мужчин пиджаки, галстуки и шляпы, более века служившие стандартным костюмом, сменились на свободные футболки, джинсы и кроссовки. Если бы подростку конца прошлого столетия показали фотографии художников-модернистов, он не поверил бы, увидев только портреты скучных благообразных пенсионеров. Конечно, модернисты были мятежнее, опаснее и свободнее, чем средний подросток-бумер, но аккуратные прически и костюмы-тройки дискредитировали бы их вполне и совершенно. Да и вообще: что может сообщить старая культура о жизни во второй половине XX века?

Молодежная культура 1950-х стала истоком контркультуры. Она определяла себя не по тому, чем была, а по тому, чем не была, поскольку ее целью было служить альтернативой господствующей культуре. Контркультуры существовали на разных этапах человеческой истории: от последователей Сократа до даосов и суфиев, – но лишь крайне индивидуалистическая природа XX века создала идеальную экосистему, где такие культуры могли расти, процветать и буйствовать.

Историк Кен Гоффман отмечает, что, как бы ни стремилась контркультура определять себя через противостояние тем, кто у власти, суть ее в ином. По мнению Гоффмана, контркультуры стремятся «максимально освободить индивидуальную творческую волю от любых ограничений, где только можно и как только можно».

На протяжении без малого сорока лет, начиная с середины 1950-х, бурное кипение индивидуального творчества заставило подростковую контркультуру расти и мутировать в самых неожиданных направлениях. Каждая следующая волна тинейджеров хотела выйти на собственную сцену, радикально отличную от той, что была у старших братьев и сестер. Новые технологии и новые наркотики питали непрерывное преобразование. Рок-н-ролл сменился психоделическим роком, за которым пришел панк, а за ним – рейв. Музыкальные направления, такие как диско, хип-хоп, регги и хэви-метал, возникали одно за другим, укрепляя ощущение бескрайней перспективы, столь густо пропитавшее поп-музыку конца XX века. Эти контркультуры росли и расширялись – и в конце концов сами стали «официальной» музыкальной культурой, ради ниспровержения которой когда-то явились на свет. Подростковая аудитория повзрослела, и рок-н-ролл стал мейнстримом.

За это время курс на индивидуализм получил благословение политиков. Его доминирование в конце семидесятых закрепило восхождение Маргарет Тэтчер. С этого момента согласно логике политического трайбализма любые аргументы против индивидуализма либо просто игнорировались, либо со всех сторон подвергались нападению.

Свою позицию Тэтчер очертила в интервью журналу Women’s Own, опубликованном на Хэллоуин 1987 года: «Считаю, что в недавнем прошлом слишком многих детей, да и взрослых научили думать: „У меня проблемы и правительство должно их решить!“, или „У меня возникли трудности нужно пойти и получить грант!“, или „Я бездомный, правительство обязано дать мне жилье“, так что они перекладывали свои проблемы на общество, но общество – это кто? Такой вещи не существует! Есть отдельные люди, и есть семьи, и никакое правительство ничего не может сделать иначе как руками людей, и люди в первую очередь заботятся о себе».

Позже кабинет министров против всякого обыкновения сделал заявление в Sunday Times, поясняющее высказывания премьера. «Слишком часто беды этой страны выдают за беды общества, – гласил текст. – И когда нужно что-нибудь делать, к действию призывают общество. Но общество как таковое не существует иначе как в виде абстракции. Общество состоит из людей. Это у людей долг, вера и решимость. Это люди решают задачи. [Тэтчер] предпочитает говорить о действиях отдельных людей и семей, которые и есть настоящие стержни общества, а не об обществе как абстракции. Ее отношение к обществу отражает ее непреклонную веру в личную ответственность и личный выбор. Перекладывать задачи на „общество“ – значит бежать от реальных решений, практической ответственности и осмысленной деятельности».

Главенство индивидуализма, на котором Тэтчер строила свое мировоззрение, отвечало молодежным идеалам того времени лучше некуда. Главное различие между Тэтчер и молодежными движениями состояло в том, что она, оправдывая свои взгляды, подчеркивала важность ответственности. Может показаться, что здесь пролегает явный рубеж между ней и безответственным индивидуализмом The Rolling Stones. Но Тэтчер говорила лишь об индивидуальной, личной ответственности, а не об ответственности за других. А упирать на важность личной ответственности – в некотором роде передергивание, поскольку этот тезис мало кто возьмется оспаривать.

Здесь становится очевидным шизоидное раздвоение, засевшее в самом сердце британской контркультуры. Ее носители считали себя ярыми антитэтчерианцами. В их глазах Тэтчер представала ненавидящей всех и вся психопаткой, которая без всякого сострадания утюжит людей катком государства. Контркультура выступала за более битловский мир, где уважается связь индивида с чем-то большим. И в то же время она служила прославлению индивидуализма в духе The Rolling Stones, что помогало вести Британию по тэтчерианскому пути развития. Эти взгляды настолько укоренились, что все последующие премьер-министры до наших дней – Мейджор, Блэр, Браун и Кэмерон – оставались последователями Тэтчер, пусть не в речах, но в делах.

Тем временем двойственность сказывалась по обеим сторонам рубежа. Многочисленные комментаторы из правого крыла пытались доказывать, что фраза «Общества не существует» вырвана из контекста. Они утверждали, что эти слова ни в коем случае не следует толковать так, будто Маргарет Тэтчер индивидуалистка или эгоистична, как подросток, или что она правда думает, будто общества не существует.

Дотэтчеровское государство считало, что общество существует. Правительства по обе стороны Атлантики пытались найти эффективную модель между политикой невмешательства капитализма XIX века и новым государственным коммунизмом российско-китайского образца. И добились в этом определенных успехов: от «нового курса» президента Рузвельта в 1930-х до социального государства в послевоенной Великобритании при правительстве Клемента Эттли. Получалось не идеально, но эти модели работали лучше, чем казарменный муравейник коммунистического Востока или викторианство с его бедностью и неравенством. Они обеспечили стабильное общество, где могла развиваться демократия, а крайние формы политического тоталитаризма не имели возможности укорениться. Строй, вызывавший протест послевоенной подростковой культуры, наверное, и в самом деле был скучным и некрутым. Он мог казаться бесконечно унылым. Но в политическом и историческом смысле это был далеко не худший вариант.

Контркультурная молодежь могла сколько угодно мнить себя бунтарями и революционерами, но на деле она никак не угрожала капиталистической системе. То, что она меняла туфли на кроссовки, костюмы на кожаные штаны и сорочки на футболки с символикой Iron Maiden, не меняло ничего. Капитализму нет никакой разницы, хочешь ли ты купить пластинку Барри Манилоу или Sex Pistols. И он с радостью продает экологические продукты, путешествия к духовным памятникам и постеры с Че Геварой даже самым ярым антикапиталистам.

Любые конфликты контркультуры с системой происходили только на эстетическом уровне и нисколько не мешали коммерции. Да и сама контркультура всегда оставалась предпринимательской. Стремление человека самоопределяться через новые и модные течения, его страх показаться неотесанным и отсталым весьма на руку безудержному консюмеризму. Контркультура может заявлять, что она – ответ на пороки потребительского общества, но распространение идей о том, как важно определять себя через принадлежность чему-то новому и классному, только способствует насаждению потребительства.

Именно с этой дилеммой в начале 1990-х столкнулся Курт Кобейн, лидер американской гранж-группы Nirvana. Бунт против господствующих в культуре консюмеристских ценностей очевиден во всем, что он делал: от музыки, которую он писал, до одежды, которую носил. Но музыкальную индустрию это нисколько не волновало. Его записи расходились миллионными тиражами, как будто они ничем не отличались от продукции «фабричных» бойз-бэндов вроде New Kids on the Block. Для индустрии взгляды Кобейна были продажным преимуществом и лишь укрепляли общество потребления, против которого он восставал. Недовольство музыканта его возросшей славой очевидно уже в эпохальном альбоме Nevermind, которого было продано более 30 миллионов экземпляров. В сингле «In Bloom» Кобейн недобро отзывается о слушателях, которые подпевают ему на концерте, не понимая, о чем он поет. К моменту выхода следующего – и последнего – альбома Nirvana In Utero Кобейна, похоже, окончательно подкосило это противоречие. В начале альбома музыкант жалуется, что, как бы хорошо ни продавалась подростковая тоска, теперь он стар и ему скучно, а в альбоме содержатся такие песни, как «Шлягер для радиоэфира» («Radio Friendly Unit Shifter»). Не прошло и года после выхода альбома, и Кобейн покончил с собой. В предсмертной записке он подытожил: «Все предупреждения из курса начинающего панка за эти годы после моего приобщения к этике, касающейся независимости и приятия вашим сообществом, подтвердились».

Кобейну не удалось примирить убеждения антипотребительского андеграунда с коммерческим успехом своего творчества. «Битловское» течение контркультурной мысли так и не смогло выстроить крепкой защиты от «стоуновского» индивидуализма. Но кто, в самом деле, предпочтет трудный путь к соединению с чем-то большим, чем его личность, прелестям индивидуализма, обещающего раскрепощение, исполнение желаний и увлекательные приключения? Есть ли способ понять самих себя, который признаёт и учитывает очарование индивидуализма, но не несет атомизации и обессмысливания? Увы, Кобейн умер в уверенности, что такого мировоззрения нет и быть не может.

В культуре второй половины XX века тон задавал индивидуализм взрослеющих подростков. Но сколько бы ни жаловались родители на неблагодарных и самовлюбленных детишек, это необходимая переходная стадия между детством и взрослой жизнью. В конце концов, взгляд на мир сквозь исключающий фильтр «А как же я?» – это не навсегда.

Подростковые годы яркие. Это удаль и веселье, падения и обиды, а зачастую всё вместе. Но эта пора не длится долго. «Заблуждение Тэтчер» в том, что она считала индивидуализм итогом, а не этапом развития. Подростки не остаются подростками навечно.

Глава 12. Хаос. Бабочка машет крыльями в Токио

Когда-то мы думали, что Вселенная предсказуема.

Мы думали, что она подобна заводному механизму. Бог собрал ее, завел пружину и включил – дело сделано. Дальше Творец мог отдохнуть или вести где-нибудь свое таинственное существование, потому что космос существовал на неисчерпаемом запасе энергии. Какие бы в нем ни происходили события, все они отвечали строгим законам природы. Они были предсказуемы – в том смысле, что повиновались непреложным причинно-следственным механизмам. Если бы Бог решил выключить Вселенную, вернуть в исходное положение и снова включить, все события повторились бы без малейших изменений. Человек, знающий, как устроена Вселенная, и понимающий, на каком она сейчас находится этапе существования, в любой момент мог бы предсказать, что произойдет дальше, что за этим, и так до бесконечности.

Это представление не пережило XX век.

Забираясь в жестяную коробочку на верхушке стометровой шутихи, астронавты Армстронг, Коллинз и Олдрин полагались на законы Ньютона, которые доставили «Аполлон» на Луну. Надо отдать должное Ньютону: законы, открытые им за 250 лет до этого, безукоризненно справились с задачей. Пусть теория относительности и квантовая механика показали, что они не выполняются в мире чрезвычайно малых и чрезвычайно больших тел, но эти законы прекрасно работают в середине диапазона.

Математики, выполнявшие расчеты, необходимые для лунной миссии «Аполлона», понимали, что цифры в их формулах просто не могут быть точными. Им хватало примерной массы ракеты в 2,8 миллиона килограммов, или времени сгорания первой ступени в 150 секунд, или расстояния от Земли до Луны, равного 384 400 километрам. Для их целей эти цифры были достаточно точными, но вообще-то это довольно грубые округления. Даже если бы неточность этих чисел начиналась в энной тысяче знаков после запятой, они все равно остались бы неточными. Но никакой беды в этом не было, поскольку всегда оставалась возможность во время полета компенсировать любые отклонения в расчетах. Если масса ракеты окажется больше расчетной, она полетит немного быстрее, чем ожидалось, а если угол, под которым она покидает орбиту Земли, выйдет острее – корабль будет постепенно отклоняться от курса. Тогда центр управления полетом или сам экипаж скорректирует курс, включив на несколько секунд двигатели ориентации, и все пойдет по плану. Математики видели в этом целую философию. Если переменные в уравнениях несколько неточны, это скажется на результате, но скажется вполне понятным образом, и результат легко будет скорректировать.

Эта презумпция просуществовала до 1960 года, когда американский математик и метеоролог Эдвард Лоренц получил в свое распоряжение компьютер.

Не сумев убедить президента Эйзенхауэра нанести превентивный ядерный удар по России, Джон фон Нейман, математический гений венгерского происхождения и прототип киногероя по имени доктор Стрейнджлав[63], переключил внимание на компьютерные технологии. Он полагал, что вычислительные возможности этих машин позволят ему предсказывать погоду и, более того, управлять ей. Погода в его руках станет принципиально новым «абсолютным оружием», с помощью которого он похоронит коммунистов под ледниками. Судя по всему, фон Нейман и правда невзлюбил Россию.

Нейман был в числе пионеров разработки вычислительных систем и компьютерных программ. Он сконструировал один из первых компьютеров, который начал работать в 1952 году. А назвал свою машину – вероятно, в момент озарения – MANIAC (сокращение от Mathematical Analyser, Numerator, Integrator and Computer: математический анализатор, нумератор, интегратор и компьютер). Фон Нейман написал и первый в истории компьютерный вирус (в 1949 году). Такой уж это был человек.

В управлении погодой за пределами России он ставил перед собой более альтруистические цели. Он хотел организовать глобальное потепление, выкрасив полярные льды в фиолетовый цвет. Таким способом можно сократить количество солнечного света, отражаемого обратно в космос, и, значит, заметно подогреть планету. В Исландии станет тепло, как во Флориде, рассудил фон Нейман, – и это было бы кстати, потому что сама Флорида оказалась бы под водой. Чего, он, конечно, не предвидел. Просто решил, что организовать на Земле климат потеплее будет в целом приятно и полезно. Эту же идею высказал британский министр экологии Оуэн Патерсон в 2013 году. Рассуждения фон Неймана относятся к эпохе до открытий Эдварда Лоренца, так что, к его чести, он не был таким психом, как Патерсон.

Фон Нейман умер в 1957 году, не успев узнать, в чем он заблуждался. Как и многие ученые, участвовавшие в разработке американской атомной бомбы, этот человек презрительно отвергал любые мысли об опасности облучения. И, как многие из его коллег, рано умер от какой-то таинственной формы рака.

В те дни идея точного предсказания погоды и даже управления ею уже не казалась бредовой. В природе великое множество систем вели себя полностью предсказуемо: от высоты приливов до фаз Луны. Их поведение с помощью нескольких простых формул можно было просчитать с удивительной точностью. Погода – механизм посложнее приливов, и было ясно, что понадобятся более сложные расчеты и обширные массивы данных. Здесь-то и пригодились новые вычислительные машины. С компьютерами, которые выполнят все дополнительные расчеты, предсказание погоды казалось в высшей степени решаемой задачей. Так что Эдвард Лоренц, математик, служивший во время войны в ВВС и там освоивший профессию метеоролога, сел за компьютер и принялся моделировать атмосферу Земли.

Компьютер Royal McBee, произведенный нью-йоркской Royal Typewriter Company, представлял собой путаницу проводов и радиоламп. В то время еще не существовало микропроцессоров, и наш современник мог бы и не понять, что перед ним компьютер, но целям Лоренца – смоделировать простую погодную систему – эта машина вполне отвечала. Его модель не учитывала таких элементов, как дождь, туман или рельеф местности, но достаточно хорошо умела отслеживать движение воздушных масс над поверхностью идеально сферической планеты.

Как у настоящей атмосферы, состояния этой модели никогда не повторялись. Это было критически важно, поскольку, если бы система вернулась к точно тому состоянию, которое уже было раньше, погода начала бы повторяться по кругу. При таком раскладе виртуальная погода у Лоренца сейчас же стала бы предсказуемой, но в природе все не так. Непрерывно ползущая из принтера лента распечатки показывала – виртуальная погода не зацикливалась. Лоренц даже несколько удивился, что столь непредсказуемую систему можно симулировать с помощью такой простой группы формул.

Однажды Лоренц решил повторить какой-то интересный фрагмент в поведении системы. Он остановил симуляцию и тщательно задал все параметры, какими они были к началу нужного ему периода. Запустив систему, он отправился за чашечкой кофе.

А по возвращении обнаружил, что программа смоделировала совершенно не ту погоду, что в первый раз. Сначала Лоренц подумал, что допустил ошибку при вводе данных, но проверка показала, что дело не в этом. Программа начала было воссоздавать оригинальную картину, но затем графики стали отклоняться. Сначала едва заметно, но мало-помалу погрешность росла, и скоро картина уже ничем не напоминала оригинал.

В конце концов Лоренц выяснил, что корень проблемы в ошибке округления. Компьютер хранил в памяти числа с точностью до шестого знака после запятой, но числа на распечатке, которую ученый использовал, перезапуская программу, были округлены до третьего знака. То есть речь шла о разнице между числами, например, 5,684219 и 5,684. В теории такая разница не должна быть заметной. Если бы эти числа использовались при расчете траектории «Аполлона-11», эта небольшая погрешность не помешала бы направить корабль точно по курсу. У Лоренца же погода повела себя так, будто корабль стартовал в противоположную сторону и вместо лунной лег на солнечную орбиту.

Это открытие – что сложные системы демонстрируют тонкую зависимость от начальных условий – Лоренц в 1963 году описал в статье «Детерминированный непериодический поток». Его статья положила начало новой области науки, сегодня известной под названием «теория хаоса». В сложно устроенных системах, таких как погода, незначительное варьирование одной из переменных может изменить общую картину совершенно непредсказуемым образом. В общем, планы фон Неймана управлять погодой вряд ли могли быть осуществимы.

Идею Лоренца сделало общеизвестной выражение «эффект бабочки». Как пояснял ученый, взмах крыльев бабочки в Бразилии может решить, образуется ли торнадо в Техасе. Этот принцип не означает, что любой взмах бабочкиных крылышек вызывает торнадо или иные природные катастрофы: должны быть налицо все условия, необходимые для возникновения торнадо. Суть эффекта бабочки в том, что, реализуются ли эти условия, решает какое-то незначительное и с виду постороннее событие, произошедшее ранее.

Идея эффекта бабочки появилась в рассказе американского писателя-фантаста Рэя Брэдбери «И грянул гром», написанного в 1952 году. В этом рассказе охотники из будущего отправляются назад во времени пострелять динозавров, однако путешественники ни в коем случае не должны сходить с антигравитационной платформы, и убивать им позволено лишь тех животных, которые и так вот-вот погибнут, – чтобы не изменить ход истории. Вернувшись в будущее, они видят, что оно изменилось, и понимают, что причиной тому – раздавленная бабочка на подошве ботинка у одного из них.

Лоренца удивило, что столь непредсказуемое поведение демонстрирует система, которая представляет собой нереалистично примитивную модель. Он задумался, насколько вообще простой может быть система, которая никогда не повторяет в точности своего поведения. К своему удивлению, он увидел, что непредсказуемым может быть даже простое водяное колесо. Это было колесо с ковшами на ободе, которое вращается под действием воды, льющейся сверху. Система столь простая, что, кажется, тут и предсказывать нечего. Математик, физик или инженер с презрительной усмешкой ответил бы, что он не сможет предсказать поведение такого колеса.

Не в пример симуляции погоды, для которой Лоренц использовал двенадцать параметров, водяное колесо можно смоделировать всего по трем: скорость падающей на него воды, скорость вытекания воды из ковшей и сила трения, возникающая при вращении колеса.

В каких-то аспектах модель и впрямь работает просто. Если объема воды, падающего в ковши, не хватает, чтобы преодолеть силу трения, или вода вытекает из ковшей быстрее, чем поступает, колесо не вращается. Если в верхние ковши попадает достаточно воды, и большая часть воды к моменту, когда они приходят в нижнюю точку, изливается наружу, колесо вращается устойчиво и равномерно. Именно в таком состоянии пребывают грамотно устроенные колеса на работающих водяных мельницах. Эти два сценария – неподвижность и устойчивый ход – два состояния, в которые может прийти эта простая система. Но возможен и третий вариант – непредсказуемое хаотичное движение.

Если увеличить объем поступающей воды, то ковши будут достигать нижней точки, не успев опорожниться. А значит, они будут тяжелее, кода пойдут снова вверх. В этой ситуации вес поднимающихся ковшей будет спорить с весом ковшей, падающих вниз. А это значит, что колесо в какой-то момент может остановиться и начать вращение в противоположную сторону. И если вода продолжит поступать, колесо может то и дело менять направление вращения – его поведение станет в полной мере хаотичным и непрогнозируемым и больше не вернется к предсказуемому сценарию.

В произвольно выбранный момент колесо может пребывать в одном из трех состояний. Вращаться по часовой стрелке, вращаться против часовой или оставаться в покое. Но порядок, в каком оно будет переходить от состояния к состоянию, хаотичен и непрогнозируем, а условия, которые вызывают – или не вызывают – переход, могут быть столь похожими, что покажутся идентичными. Такое поведение систем называется странным аттрактором. Система переходит в некое состояние, но причины, заставляющие ее переходить от одного состояния к другому, воистину необычны.

Странные аттракторы наблюдаются в системах много более сложных, чем колесо с тремя параметрами. Один из примеров – атмосферы планет. Постоянное перемещение воздушных масс, как в земной атмосфере, – одно из потенциальных состояний, но бывают и другие. Первые простые компьютерные симуляции климата Земли часто переходили в сценарий, известный как «планета-снежок», при котором снег покрывал всю поверхность Земли. После этого планета отражала обратно в космос столько солнечных лучей, что уже не могла снова нагреться. Другой возможный сценарий – «мертвая планета», как на Марсе, еще один – кошмарный кипящий ад, наблюдаемый на Венере.

Всякий раз, когда ранние климатические модели переключались на эти альтернативные сценарии, эксперимент останавливали и перезапускали программу. Это был четкий сигнал, что климатические модели нуждаются в усовершенствовании. Настоящая Земля не достигает таких состояний, так же как мельничное колесо вращается размеренно и непрерывно. Атмосферу нашей планеты питает непрерывно поступающая в нужном количестве энергия Солнца – так и водяное колесо вертится за счет соразмерного потока воды, подаваемого на лопасти. Чтобы атмосфера перешла от одного состояния к какому-то другому, нужны серьезные сдвиги в исходных параметрах. Разумеется, серьезные сдвиги в одном из параметров, управляющих нашей атмосферой, происходят с начала промышленной революции – именно поэтому ученые-климатологи так обеспокоены.

История и политика знают немало примеров того, как сложные системы внезапно переходили из одного состояния в другое по причинам, которых никто не заметил и о которых ученые зачастую спорят столетиями. Вспомним Французскую революцию, распад Советского Союза в 1991 году и внезапный крах глобальной имперской системы после Первой мировой войны. Странные аттракторы позволили математикам впервые пронаблюдать, как разворачиваются такие процессы. И ученые с удивлением поняли, что это не просто редкое отступление от нормы, но неотъемлемое свойство поведения сложных систем. Это открытие их отнюдь не осчастливило. Видя, как системы перескакивают из одного статуса в другой, ученые осознали, насколько сложные системы хрупки и неуправляемы.

Благодаря эффекту бабочки моделирование климата оказалось несравнимо труднее, чем представлял фон Нейман. Однако нужда в предсказании погоды и долговременных прогнозах не исчезла, так что климатологи усердно корпели над новыми программами. За полвека, минувших с появления первой виртуальной атмосферы, запрограммированной Лоренцем, климатические модели стали значительно более подробными и вычислительноемкими. Их приходилось запускать по много раз, чтобы получить статистически вероятные результаты. Улучшенные модели все реже входили в режим «планеты-снежка» и других маловероятных состояний. И тем самым подтверждалась догадка, изумившая основоположников теории хаоса. Всякий раз, когда они, изучая сложные сущности, углублялись в непредсказуемые вихри и пену, они видели удивительнейшую вещь – появление нового порядка.

Именно сложность нашей экосистемы придает ей устойчивость.

Польский математик Бенуа Мандельброт был человеком с круглым добродушным лицом и детским любопытством. Ему все было чрезвычайно интересно. Он родился в семье варшавских евреев, которые, предвидя нашествие нацистов, бежали во Францию, а затем в Америку. В 1958 году Бенуа пришел на работу в научный центр Томаса Уотсона при компании IBM в Нью-Йорке, чтобы заниматься там теоретическими исследованиями. Эта позиция позволяла ему следовать за своим любопытством, куда бы оно ни завело.

В 1979 году Бенуа запустил в компьютер короткое уравнение. Как и Лоренцева модель водяного колеса, уравнение Мандельброта было исключительно простым. Чуть больше, чем просто умножение и сложение, – задача, которой могли бы заняться математики любой эпохи. Однако никто ею не занялся, потому что уравнение было итерационным, его нужно было решить миллионы раз. Полученный ответ подставлялся в исходное условие, и уравнение решалось снова, и снова, и снова. Потому-то Мандельброту и понадобился компьютер. Даже самые слабые из первых ЭВМ легко могли повторить простые вычисления столько раз, сколько потребуется.

Мандельброт решил графически отобразить свое уравнение и выполнил те же итерационные вычисления для каждого пикселя на дисплее компьютера. Возможных результатов было два. Либо число непрерывно уменьшается и стремится к нулю – тогда Мандельброт закрашивал пиксель черным. Либо число возрастало и устремлялось к бесконечности, тогда пиксель был цветным. А выбор цвета зависел от того, с какой скоростью это число увеличивалось. Множество чисел, составивших этот график, сегодня известно как множество Мандельброта.

В результате, когда уравнение заняло весь экран, вышла симпатичная черная клякса с пестрой бахромой по краям. Не окружность в строгом смысле слова, но достаточно округлое пятно. По форме напоминающее что-то среднее между божьей коровкой и персиком или лежащего на боку снеговика. Этой фигуры никто прежде не видел, и все же она казалась странно знакомой.

Но самое интересное началось, когда Мандельброт принялся разглядывать края.

Края фигуры не были ровными. Они были бессистемно рваными, иногда линия вспучивалась, образуя на границе основного пятна еще один округлый пузырь. Увеличение должно было уточнить очертания пятна, но на деле только показывало новые и новые детали. Чем сильнее Мандельброт приближал изображение, тем больше их появлялось. Завихрения, подобные слоновьим хоботам, ответвления, похожие на ветки папоротника или листья. Углубляться можно было сколько угодно, узоры не заканчивались. Попадались даже миниатюрные «зародыши» большой фигуры, скрытые глубоко в ее «складках». Но формы никогда не повторялись в точности. Это был всегда новый узор.

Так Мандельброт нашел бесконечную сложность, скрытую в одном коротком уравнении.

Можно было предположить, что эта сложная фигура полностью случайна и никак не упорядочена, но дело обстояло иначе. Узор выходил эстетически привлекательным. Математики славятся склонностью провозглашать «прекрасными» любые объекты, с которыми они работают, но на сей раз это были не пустые слова. В фигурах Мандельброта было что-то безупречно естественное и гармоничное. Они нисколько не напоминали образы, которые в то время ассоциировались с компьютерной графикой. Напротив, они оказались похожи на природные объекты: листья, реки или снежинки.

Чтобы назвать свое открытие, Мандельброт придумал слово «фрактал». Понятие это он определил как форму, которая в любом масштабе открывает новые детали. Примером может служить береговая линия острова. Она всегда остается изрезанной, не важно, видим ли мы заливы, скалы или отдельные камни на берегу. Чем крупнее масштаб, тем больше появляется деталей.

Именно поэтому протяженность береговой линии – произвольная величина, полностью зависящая от того, насколько детально проводятся измерения. Согласно Картографическому управлению Великобритании, длина побережья Британских островов составляет 17 820 километров, однако справочник ЦРУ сообщает, что она равна 12 429 километрам, то есть почти на треть меньше. Эти цифры целиком зависят от того, в каком масштабе снимаются замеры. Без контекста они мало что значат. В общем, и здесь наблюдаемое можно понять, только если знать, кто и как наблюдает.

Обнаружив фракталы на своем компьютере, Мандельброт обратил внимание на окружающий мир и убедился, что он фрактален. Фракталы нашлись в клубах облаков и завитках сигаретного дыма. В ветвях деревьев и форме листьев. В снежинках и кристаллах льда, в форме человеческих легких. Они описывали ветвление кровеносных сосудов и русла рек. Однажды Мандельброта пригласили прочесть лекцию в центр Литтауэра, что в Гарвардском университете, и, приехав, он, к своему удивлению, увидел, что на доску уже вывесили одну из его диаграмм. А именно – диаграмму, отражающую разброс доходов, поскольку в этом массиве данных Мандельброт тоже обнаружил фрактальные структуры. Но гарвардская диаграмма на доске не имела ничего общего с разбросом доходов. Она отражала динамику цен на хлопок за восемь лет. И притом данные сложились в весьма похожие фрактальные узоры.

Всякий раз, выходя за дверь во фрактальную Вселенную, Мандельброт сталкивался с миром, который больше не отвечал описаниям Евклида и Ньютона. Гора могла быть грубым подобием пирамиды, но не более того. Классические геометрические тела из евклидовой геометрии – сферы, кубы, конусы и цилиндры – в природе вообще-то не встречаются. Не существовало и такой вещи, как прямая линия, пока ее не изобрели математики. Действительность была куда запутаннее, чем люди соглашались признать. Она оказалась – нравилось это людям или нет – фрактальной и хаотичной.

Благодаря находкам таких ученых, как Лоренц и Мандельброт, и появлению небывалых вычислительных возможностей произошел существенный сдвиг в нашем понимании как математики, так и природы. С накоплением данных стали очевидными два удивительных обстоятельства. Если внимательно всмотреться в кажущийся порядок, на краях обнаружатся протуберанцы хаоса, стремящегося вырваться на свободу. А если внимательно всмотреться в хаос, проявятся упорядоченные ритмы и структуры.

Открытие упорядоченного хаоса оказалось весьма интересным для биологов. Существование сложных форм жизни не очень соответствует второму закону термодинамики, который утверждает, что в изолированной системе энтропия растет. Иначе говоря, упорядоченное приходит в беспорядок. А потому казалось странным, что эволюция, не останавливаясь, творит все более и более сложные системы. Теория хаоса дала биологии ключ, который помог увидеть, каким образом в природе сам собой возникает порядок. Понять естественные ритмы жизни как отдельного живого организма, так и крупных экосистем.

Довольно скоро нашелся человек, применивший это новое знание к самой большой из известных экосистем: планете Земля со всей существующей на ней жизнью.

В 1960-х английский ученый-энциклопедист Джеймс Лавлок работал в NASA, где готовили запуск серии беспилотных зондов на Марс. Задачей Лавлока было изучение марсианской атмосферы. Решая ее, ученый изобрел детектор хлорфторуглеродов (ХФУ), который оказался незаменимым инструментом позже, когда науке стало известно, что эти соединения – причина растущей дыры в озоновом слое земной атмосферы.

Атмосфера мертвой планеты должна разительно отличаться от атмосферы обитаемой планеты типа Земли, и пробы марсианского воздуха многое сказали бы о том, есть ли на Марсе жизнь. Марсианская атмосфера оказалась очень близка к естественному химическому равновесию – преимущественно углекислый газ с ничтожной примесью более интересных, например кислорода и метана, – и это недвусмысленно свидетельствовало в пользу того, что планета, скорее всего, мертва.

Размышляя над различиями между атмосферой живой и мертвой планеты, Лавлок все больше увлекался процессами, в ходе которых живые организмы изменяют состав атмосферы. Таких процессов известно немало. Например, потепление стимулирует рост фитопланктона, микроскопических растений, что обитают у поверхности океана и выделяют химическое соединение – диметилсульфид. Расплодившийся планктон выделяет больше диметилсульфида, который, накапливаясь в атмосфере, способствует образованию облаков. Лишние облака отражают больше солнечной энергии, отчего климат на Земле становится прохладнее и численность планктона возвращается к исходным значениям. Система представляет собой цикл, повторяющийся раз за разом.

На какие бы химические, биологические, геологические или социальные процессы Лавлок ни обратил взгляд, всюду он находил бесчисленные примеры подобных циклов обратной связи. Хаос стихийно порождал порядок. Экосистемы Земли поневоле удерживали условия, необходимые им для выживания.

На трудах Лавлока и его коллеги микробиолога доктора Линн Маргулис взросла теория Геи. Она гласит, что нашу планету можно рассматривать как единый саморегулирующийся организм, меняющий свое физическое состояние, чтобы сохранять неизменными условия, необходимые ему для жизни. Иначе говоря, жизнь на Земле создает условия, необходимые для существования жизни на Земле, и ее невероятная сложность дает колоссальный запас стабильности. Планета ведет себя как живое существо. Если ранить ее, она себя вылечит – конечно, при условии, что рана не смертельная. Однако это все же хаотичная система, и нет причин думать, будто она не может перейти из стабильного состояния в одно из хаотичных, описанных Лоренцем. Именно этот страх не дает ученым-климатологам спокойно спать: не постепенные изменения климата, а риск сорваться в штопор, когда природные ритмы планеты рассыплются в непредсказуемый хаос и задача произвести достаточно продовольствия для прокорма семи миллиардов душ[64] станет неразрешимой.

Теория Геи, естественно, вызвала полемику, особенно среди людей, незнакомых с нелинейной математикой. Крупные ученые, такие как эволюционный биолог Ричард Докинз и биохимик Форд Дулитл, подвергали ее сомнению, не понимая, через какие механизмы индивидуальный естественный отбор может развить заботу об окружающей среде. Тем не менее устойчивость оказалась новым свойством природы. Она просто возникла, точно так же как жизнь просто возникла в материи, а сознание просто возникло в живых организмах. Такая картина смутила и встревожила ученых. Они понимали, что Лавлок предложил метафору, имея в виду, что планета ведет себя так, будто это живой организм. Но мало кому хотелось брать на себя задачу сформулировать отличие систем, которые ведут себя как живые организмы, от реальных живых организмов.

Постепенно идеи Лавлока получили признание, но не раньше, чем появились некоторые точные определения. Сейчас эти идеи развиваются под именем науки о Земле как системе, которая отделяет себя от теории Геи абсолютно четким пониманием того, что планета ни в коем случае не регулирует свое состояние сознательно.

Само имя Гея Лавлоку подсказал английский писатель Уильям Голдинг, автор романа «Повелитель мух», и это название оказалось палкой о двух концах. Оно помогло популяризовать идею среди широкой публики, но вместе с тем отпугнуло многих в академическом сообществе. Гея – имя древнегреческой богини Земли, а ученые настороженно относились ко всему, что могло внушить идею, будто Земля – это какая-то разновидность обладающего сознанием божества. Здесь наука заняла принципиальную позицию, потому что во второй половине XX века все больше людей всерьез приходило к мнению, что Земля – это и впрямь некое божество, обладающее сознанием.

Один из самых удивительных аспектов духовной жизни XX столетия – распространение разнообразных симпатических практик, которые в грубом приближении именуются язычеством или неоязычеством. Язычество делает акцент на уважении к природе, которую считает и живой, и божественной. Красноречивый пример – учение викка, основанное английским почитателем Кроули, колдуном Джеральдом Гарднером. Оно получило достаточное распространение, чтобы его признавали в таких государственных институтах, как армия США или Британская ассоциация полицейских-язычников. Учение Гарднера – в принципе, уникальная вещь в британской истории. Хотя Британия с давних пор дарит миру новые сюжеты, виды спорта, жанры музыки и изобретения, религий она до этого не поставляла.

Люди, привыкшие к авторитету и влиянию иерархических вероучений, лишь пожимали плечами на новое язычество с его горизонтальной организацией. С точки зрения конфессий, опирающихся на авторитет главного священного текста, присущие язычеству бесформенность и противоречивая многоликость, а также сфокусированность на личном опыте лишают его всякой убедительности. Всё это очевидные выдумки. Однако в глазах язычника именно «учение книги» не заслуживает доверия. В индивидуалистическом обществе, давно простившемся с идеей омфалов, концепция одного текста, содержащего высшую истину, представляется бесконечно наивной. Для язычника единственным авторитетом, необходимым человеку, остается его личный опыт. Так вступили в столкновение иерархическое имперское сознание, оценивающее человека по его заслугам перед всевышним Господом, который берет на себя ответственность за благополучие людей и угрожает им карами, и эпоха индивидуализма, наставшая после Эйнштейна и Первой мировой войны.

Особенно упорно отрицали идеи Лавлока и любые климатологические открытия вообще американские христиане правого толка. Как мы уже отмечали, в Штатах, в отличие от Европы, христианские церкви не опустели. Взгляды американских церквей были созвучны мнению матери Терезы, сказавшей в 1988 году: «К чему нам заботиться о планете, когда среди нас страждущие и больные? Господь позаботится о Земле». Вновь Бог выступает «старейшиной», который дарует членам племени покровительство и защиту в награду за службу. Признать же, что климат может сорваться в хаос, – значит признать, что никто нас не защищает. При таком раскладе деятельность, направленная на предупреждение климатических изменений, идеологически проблематична.

До «Аполлона» люди, воображавшие взгляд на Землю из космоса, представляли это зрелище согласно своим предубеждениям. В «Любовнике леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса несчастный егерь Оливер Меллорс размышляет, как ему отделаться от мыслей об обреченности человечества. Даже на Луне не будет от них спасения: «С нее, наверное, хорошо видна наша бедная Земля – грязная, запакощенная человеком, самое несчастное из всех небесных тел».

Мысль о том, что Земля – это единая цельная сущность, утвердилась в сознании широкой публики после того, как экипаж «Аполлона-8» вернулся с фотографией Земли, сделанной из космоса. Это фото и подобные образы ускорили появление экологического движения в 1970-е. Неудивительно, что они влияли на человечество на религиозном уровне – ведь наша планета удивительно прекрасна. Как писал великий американский писатель-фантаст Карл Саган: «Эта голубая точка[65] – вызов нашему позерству, нашей мнимой собственной важности, иллюзии, что мы занимаем некое привилегированное положение во Вселенной. Наша планета – одинокое пятнышко в великой всеобъемлющей космической тьме. Мы затеряны в этой огромной пустоте, и нет даже намека на то, что откуда-нибудь придет помощь и кто-то спасет нас от нас самих»[66].

Член экипажа «Аполлона-12» астронавт Ален Бин говорил: «Занятно, но ни от кого из астронавтов я не слышал, что он хотел полететь на Луну, чтобы взглянуть оттуда на Землю. Мы все хотели увидеть поближе Луну. Притом для большинства самым впечатляющим зрелищем оказывалась не Луна, а наш прекрасный бело-голубой дом, величественно плывущий вокруг Солнца, совершенно одинокий в бездонной черноте космоса». Это зрелище серьезно изменило и Бина, и многих других участников программы «Аполлон». Бин стал живописцем, другие астронавты обращались в религию или к духовным практикам.

Такой мировоззренческий сдвиг у тех, кто своими глазами видел, сколь одинока, хрупка и прекрасна наша Земля, известен как «эффект обзора». Особенно ярко он проявлялся у тех астронавтов, которые не были постоянно заняты исполнением обязанностей во время обратного полета и могли долго наблюдать родную планету в иллюминатор. Этот вид, однажды представ взору человека, меняет его на всю оставшуюся жизнь.

Глава 13. Рост. Сегодняшний инвестор не выиграет от вчерашнего подъема

Оранжевая жаба была общительным созданием – по крайней мере во время брачного периода. Самцы, каждый в пару дюймов длиной, тучами собирались на мшистой подложке костариканских дождевых лесов. Они были яркого золотисто-оранжевого цвета. Самки немного крупнее и темно-оливковые в небольшую желтую с красной каймой крапинку. Их брачные игры выглядели как самый отвязный лягушачий рейв. Впервые увидев оранжевую жабу, американский биолог Джей Сэвидж не мог поверить, что это ее природный облик, и даже подозревал, что ее выкрасили эмалью.

С оранжевой жабой мы были знакомы недолго. Ее открыли в 1960-х, а в 1990-х официально объявили вымершей. Есть немало животных, вымерших в XX веке, о которых мы сожалеем больше, например сумчатый тигр, берберийский (или атласский) лев и китайский речной дельфин. Оранжевая жаба – одно из множества имен в длинном списке существ, которых мы больше не встретим.

Оценки точного числа животных и растений, исчезнувших в XX столетии, варьируют в диапазоне от кошмарных до катастрофических. В сравнении с естественным уровнем сегодня вымирает в 100–1000 раз больше видов, и этот темп растет. Особенно страдают приматы, амфибии и тропические птицы. Эти события даже отразились на геохронологической шкале и получили название Шестое массовое вымирание. Для сравнения: пятое произошло 65 миллионов лет назад, когда комета или астероид, столкнувшийся с Землей, уничтожил 75 % флоры и фауны, включая динозавров.

Сегодня некоторые геологи именуют недавнее прошлое антропоценом – этот новый термин отражает, до какой степени деятельность человека сказалась на природе Земли. Именно по нашей вине стремительно растет число исчезнувших видов. Нас стало слишком много.

В 1900 году население Земли составляло 1,6 миллиарда человек. За столетие это число выросло вчетверо, до шести с лишним миллиардов, – неслыханный темп. Экономика тоже выросла. Мировой валовый продукт – совокупная сумма всей хозяйственной деятельности за год – в 1900 году составил чуть больше триллиона долларов, но к 2000-му вырос до 41 триллиона. Объем энергии, потраченной на производство такого продукта, вырос на порядок: ее мировое потребление в 1900 году составляло около 50 эксаджоулей, а в конце XX века – уже 500. Эксаджоуль равен квинтиллиону джоулей, а квинтиллион – это гораздо больше, чем мы можем представить.

Внезапное появление 4,6 миллиарда людей, которым пришлось потребить 450 дополнительных квинтиллионов джоулей энергии и произвести на 40 триллионов долларов товаров и услуг, в сущности, и нужно выносить в заголовок любого рассказа о XX веке. Это событие несравнимо важнее любых других.

Для людей, знакомых с природой сложных систем, такая скорость перемен – воистину тревожный знак. В нормальных условиях структуры столь многоуровневые, как наша биосфера, тяготеют к стабильности. Экспоненциальный темп подобного рода изменений указывает на то, что циклический алгоритм обратной связи, которым система в норме себя регулирует, больше не работает. Какая-то сила толкала наш мир на опасный и непредсказуемый путь.

Чтобы понять, что это за сила, начнем с 14-й поправки к Конституции США.

Эту поправку ратифицировали в 1868 году, после Гражданской войны. Она гласит: «Все лица, родившиеся или натурализованные в Соединенных Штатах и подчиненные юрисдикции оных, являются гражданами Соединенных Штатов и штата, в котором они проживают. Ни один штат не должен издавать или применять законы, которые ограничивают привилегии и льготы граждан Соединенных Штатов; равно как ни один штат не может лишить какое-либо лицо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры либо отказать какому-либо лицу в пределах своей юрисдикции в равной защите закона».

Целью поправки было законодательно закрепить гражданские права бывших рабов. На практике этот закон применялся совсем иначе. Один из примеров, показывающий, что поправка не достигла цели, – сегрегационистские «законы Джима Кроу»[67]. Из 307 исков о нарушении поправки, рассмотренных в судах между 1890 и 1910 годами, лишь 19 подали афроамериканцы. Остальные 288 поступили от корпораций.

Исторически корпорации – это организации, созданные держателями особых хартий, пожалованных монархом или правительством. В хартиях указывалось, какое предприятие позволено той или иной группе лиц: строительство школы, железной дороги и так далее. По сравнению с товариществами или трестами хартии не давали особо широких прав: у корпорации жестко определялись цели, и участники несли ответственность за ее действия. Однако в XIX веке характер корпораций стал меняться, и вслед за этим начало расти их влияние.

Поворотным моментом стал исторический судебный процесс 1819 года «Попечители Дартмутского колледжа против Вудварда», который подтвердил, что права, данные колледжу хартией английского короля Георга III в 1795 году, не могут быть отменены законом штата Нью-Гэмпшир. Это решение создало прецедент, который законно ограничил право штатов вмешиваться в дела частных корпораций.

После этого решения юристы принялись думать, как бы еще укрепить позиции корпораций. И решили, что им не хватает свобод, гарантированных 14-й поправкой. Изучая ее формулировку, корпорации обратили внимание на то, что права гарантированы «всем людям». И тогда в порыве вдохновения – того типа, что наводит на мысль об участии алкоголя, – корпоративные юристы пришли в суд с заявлением о том, что эти права распространяются и на корпорации, поскольку корпорация на самом деле – человек.

У этого утверждения были некоторые исторические основания. В Средние века монастыри получили странный юридический статус. Ими зачастую управляли монахи, которые давали обеты личной бедности и, значит, не могли номинально владеть имуществом или нести юридическую ответственность за монастырские владения. Чтобы устранить это неудобство, папа римский Иннокентий V повелел рассматривать монастыри как субъекты права, чтобы они таким образом стали юридическими персонами. Замечательно, что он дал этому термину определение, в котором оговорил, что у юридической персоны нет души. А не имея таковой, персона не несет обычных для обладателя души обязательств и не подпадает под этические установки.

Доказать свое странное утверждение корпоративным юристам удалось, и к 1880-м американские суды – возможно, ради собственного спокойствия – повсеместно признавали, что корпорации – это персоны. Таким образом на корпорации распространялись все права и свободы, гарантированные 14-й поправкой. Это был ловкий ход: он давал им право одалживать деньги, покупать и продавать имущество и судиться друг с другом. Но корпорации не превращались в людей. Человека, преступившего закон, можно отправить за решетку. Корпорацию в тюрьму не посадишь, а страх заключения – важный фактор, регулирующий поведение людей. Другое отличие – в том, что люди рано или поздно умирают. Корпорация теоретически может жить вечно. Смерть – необходимая часть естественных экосистем; в частности, она не дает им чрезмерно разрастаться.

Акционеры лишь частично отвечают за действия своих корпораций. Они не могут потерять больше, чем стоят их акции. При такой системе акциями легко торговать, и рынок ценных бумаг развивается, потому что его участников не заботит кредитоспособность друг друга. Словом, корпорациям удалось осуществить великую мечту XX века: индивидуализм без всякой ответственности.

Однако какую-то ответственность корпорации все же несли, и это существенно ограничивало их деятельность. От них требовалось ставить интересы акционеров превыше всего, в том числе выше интересов наемных работников, потребителей и общественного блага. Интересы же акционеров практически целиком заключались в приумножении капитала, так что корпорации юридически были обязаны стремиться к максимальным прибылям. Им не оставалось ничего иного, как стать бессмертными и не страшащимися тюрьмы машинами по производству денег.

Богатство корпораций росло квартал за кварталом, год за годом, и вместе с ним росло их могущество. Корпорации понемногу догоняли, а потом и обгоняли государства. В списке ста крупнейших экономик мира за 2000 год 51 корпорация и 49 государств. Такие организации, как General Motors, Exxon Mobil или Wal-Mart, экономически крупнее, например, Норвегии, Саудовской Аравии или Венесуэлы. А экономическая мощь подразумевает влияние. Корпорации берут в свои руки финансирование СМИ и политики. А значит, от политиков и прессы ждать каких-то попыток обуздать рост корпоративного капитала не приходится.

Крупнейшие корпорации побеждают государства в юридических и финансовых баталиях. В декабре 2012 года Министерство юстиции США не смогло наказать ничем, кроме символического штрафа, функционеров британского банка HSBC, обвиняемых в отмывании денег в интересах наркобизнеса и террористов. Как объяснил заместитель генерального прокурора США Лэнни Бройер: «Если бы американские власти решили выдвинуть уголовные обвинения, HSBC вряд ли сохранил бы лицензию в США, и угроза его будущему расшатала бы всю банковскую систему». Иначе говоря, коррумпированные банкиры оказались слишком влиятельными, чтобы самое могущественное государство мира могло их наказать по закону.

Отчасти корпорации смогли так динамично расти из-за экстерналий. Экстерналии – это финансовые следствия некоторых действий, не сказывающиеся на организации, их вызвавшей. Они бывают позитивными и негативными, но те, что создаются организациями, стремящимися снизить свои расходы и увеличить прибыли, обычно негативны. Если фабрика забирает из реки столько воды, что фермеры ниже по течению больше не могут орошать свои наделы, то убытки этих фермеров никак не скажутся на бухгалтерских книгах фабрики. Согласно им, эти убытки – ничего не значащие экстерналии. Среди других примеров экстерналий можно назвать шумовое загрязнение, системные риски для банковской системы, вызванные безответственными спекуляциями, и выброс парниковых газов.

В общем, экстерналии – это зазор между бухгалтерией и реальной действительностью. Они разрывают важнейший цикл обратной связи, который удерживает сложную систему в равновесии и порядке, помогает ей саморегулироваться.

Один из способов решения проблемы – экологические законы и производственные регламенты. Но, как показывает непрерывный поток судебных дел, связанных со злоупотреблениями корпораций, им зачастую выгоднее игнорировать ограничения и предписания и просто платить штрафы, если злоупотребления вскроются. Красноречивый пример – старания табачных компаний скрыть или подвергнуть сомнению связь между курением и раком легких, установленную английскими эпидемиологами Остином Бредфордом Хиллом и Ричардом Доллом в 1950 году. Другой пример – отказ корпорации Union Carbide выполнить полное обеззараживание территории после катастрофы в Бхопале в 1984 году, когда самое страшное в истории техногенное бедствие унесло жизни тысяч людей, отравленных газом. В этих случаях корпорации предпочли действия, которые повышают их прибыли, но ведут к гибели людей. Папа Иннокентий V оказался весьма прозорливым, когда постулировал, что организация, имеющая статус юридического лица, не обладает душой.

Увы, подобных примеров множество. Случай швейцарской компании Nestlé высветил всю неспособность правоохранительных систем препятствовать корпорациям в сознательном причинении смерти. В 1974 году Nestlé обвинили в том, что своей агрессивной рекламой детского питания, направленной на неимущих женщин из стран третьего мира, она способствовала гибели младенцев от недоедания. Nestlé в ответ подала в суд на организацию War On Want («Война против нужды»), заявив, что ее доклад, озаглавленный, в переводе на немецкий, Nestlé toten Babies (то есть «Nestlé убивает младенцев»), нанес ущерб деловой репутации компании. Судебная тяжба длилась два года. Судья признавал неэтичный характер политики Nestlé, однако вынес решение в пользу корпорации на том основании, что ее нельзя признать виновной в гибели детей «с позиции Уголовного кодекса». За действия, повлекшие гибель детей, несет предусмотренную законом ответственность сама «корпоративная персона» Nestlé, которую невозможно запереть в тюрьму. Но конкретных функционеров, принимавших и выполнявших решения, индивидуально обвинить нельзя.

Истории такого рода порождают в обществе мощные антикорпоративные настроения. Авторы документального фильма «Корпорация» (2003) Марк Акбар и Дженнифер Эбботт задаются вопросом: если бы корпорация была и в самом деле личностью, какие человеческие качества мы бы у нее увидели? После долгого перечисления неэтичных форм поведения, включающих полное отсутствие чувства вины, неспособность подчиняться социальным нормам и уважать закон, абсолютную глухоту к чувствам других, режиссеры приходят к выводу, что корпорации точно вписываются в категорию психопатов.

Разумеется, корпорации – не люди, но их гонка за собственными желаниями и отказ от связанной с ними ответственности весьма напоминают подростков, какими они стали начиная с 1950-х годов. Перефразируя Питера Фонду, корпорации хотели просто быть «свободными делать то, что хотели» и чтобы никто им в этом не мешал. Именно к этому они и стремились.

В природе существуют организмы, например паразиты или раковые клетки, которые не могут жить и развиваться без экстерналий. Однако обычно эти сущности относительно невелики, и, хотя для хозяев их экстерналии могут обернуться катастрофой, крупная экосистема вполне в состоянии их амортизировать. Но модели, допустимые в мире микроорганизмов, могут вызвать совсем иные последствия, если применяются на уровне обществ и стран.

Глубоко противоестественно, что корпорации, став столь крупной и значимой частью мира, по-прежнему запрограммированы на непрерывный рост. Естественные сущности, не в пример корпорациям, то разрастаются, то убывают. Природа, случается, бушует, но цикл обратной связи, регулирующий систему, неизменно приводит ее в норму. И этим ритмам подвластны не только стихии. В XX веке скорость конструируемых пассажирских самолетов росла, пока англо-французский сверхзвуковой «Конкорд» не долетел из Лондона в Нью-Йорк за три часа двадцать минут. Однако «Конкорд» в конце концов перестали использовать из-за дороговизны и неэффективности, и сегодня такой полет обычно занимает больше семи часов.

Скорость пассажирских перелетов не может расти бесконечно. На нее влияют экономические и инженерные факторы, удерживая ее в тех пределах, которые характеризуют стабильную и эффективную транспортную систему. Циклы обратной связи регулируют как природный, так и рукотворный мир, удерживая в разумных рамках все – от скорости воздушных судов до численности популяций. Но в корпоративной экономике, которая активно насаждает использование экстерналий, естественные циклы обратной связи разорваны или попросту не учитываются. Постоянный экономический рост возможен только в отрыве от реальности.

Для типичного западного обывателя середины XX века все складывалось лучше некуда.

Первая половина века в экономическом плане получилась безрадостной. Она породила такие кошмарные события, как гиперинфляция Веймарской республики 1923 года, когда стакан пива стоил 4 миллиарда марок, или Великая депрессия в США. Но период с конца Второй мировой войны до 1970-х выглядел по сравнению с началом столетия как золотой век. После войны ситуация в мире была суровая, и все же за последующие десятилетия из бедности выбрались миллионы и миллионы людей. Для западного мира недоедание и голод в общем и целом остались в истории. Росла заработная плата, и люди познакомились с термином «свободные деньги». Тем, кто имел постоянную работу, стали доступны любые блага, от личного автомобиля до центрального отопления. Колоссально улучшилась система здравоохранения, и выросла продолжительность жизни. В 1900 году средняя продолжительность жизни мужчин в Англии и Уэльсе равнялась 46 годам, но за 90 лет эта цифра увеличилась почти на треть и составила 73 года. У женщин это значение выросло с 50 до 79. В 1957 году британский премьер-министр Гарольд Макмиллан говорил: «Давайте начистоту: большинство наших людей сегодня живет как никогда хорошо. Поезжайте в деревню, поезжайте в промышленные города, поезжайте на фермы – вы увидите процветающее государство, какого еще не было на нашей памяти – да и вообще в истории нашей страны». Из наших дней это заявление может показаться неким бахвальством, но в историческом контексте замечание полностью справедливо.

В повышении уровня жизни далеко не последнюю роль сыграл рост корпораций. В 1953 году президент США Дуайт Эйзенхауэр назначил министром обороны президента General Motors Чарлза Ирвина Уилсона. Сегодня мы видим в этом назначении классический пример вмешательства корпораций в дела государства. Уилсон же на вопрос, не возникнет ли конфликт меду двумя его ролями, ответил, что не может представить такого: «Поскольку долгие годы я считал: все, что хорошо для страны, хорошо и для General Motors, и наоборот». General Motors в тот момент была крупнейшим нанимателем в мире, а впоследствии стала первой американской корпорацией, заплатившей более миллиарда долларов налогов. Ее щедро вознаграждаемые служащие имели свободные деньги, которые тратили на потребительские товары, тем самым способствуя росту разных отраслей хозяйства. Что в свою очередь повышало благосостояние общества и готовило для GM клиентов, поскольку все больше людей хотели обзавестись автомобилем. Рост корпораций создавал синергетический эффект, от которого выигрывало все общество.

Наступил золотой век американского промышленного дизайна. Потребительские товары вроде стула или тостера оценивались не только по удобству и надежности – теперь они могли быть еще и красивыми. Лидером этого движения стал дизайнер Норман Бел Геддес, который начинал как театральный художник, а затем принялся придавать бытовым предметам обтекаемые формы, отвечающие требованиям аэродинамики. Оформленный им для Всемирной ярмарки 1939 года в Нью-Йорке павильон «Футурама» оказал колоссальное влияние на послевоенные поколения дизайнеров, среди которых был, например, француз по рождению Раймон Лёви, оформлявший все, от логотипа нефтяной компании до междугородных автобусов и автоматов по продаже колы. Дизайнеры вроде Бел Геддеса и Лёви изобрели визуальный язык Америки, оставивший далеко позади визуальную культуру коммунистического Востока. Они использовали новые материалы типа хромированной стали или винила и новые методы производства – литье и штамповку. Американцы, смотревшие в детстве фантастическое кино про Флэша Гордона, выросли и покупали себе авто с хвостовыми стабилизаторами, срисованными с космических кораблей из комиксов про освоение Вселенной. Чтобы потребитель не прекращал тратить деньги, придумывались схемы типа планового устаревания, при котором товар создается с тем расчетом, что скоро выйдет из строя и потребует замены. Хороший пример – лампочка накаливания, срок службы которой снизили с 2500 часов до менее чем 1000 участники так называемого картеля «Феб», незаконного сговора производителей, куда входили General Electric, Philips, Osram и другие компании.

Реклама перестала быть просто сообщением для рациональных потребителей о том, что на рынке появился тот или иной товар. Теперь она стремилась описывать товары как часть идентичности человека. Нет смысла напоминать, что потребительские товары вряд ли относятся к личным чертам индивида, но рекламная индустрия – не та область, где истине позволено вмешиваться в продажи.

Мы забываем имена, лица и дни рождения людей, но рекламные девизы и джинглы застревают в голове навсегда: «Лучше для мужчины нет», «Ты этого достойна», «Вместо тысячи слов», «Just do it». Реклама стала разновидностью черной магии. Она рисовала картины изящной жизни и изучала психологию подсознания, чтобы люди платили за блага, в которых прежде не знали нужды. В документальной ленте «Столетие личности» («The Century of the Self») (2002) британский режиссер Адам Кертис прослеживает связь между трудами Зигмунда Фрейда и работой его правнука Мэтью Фрейда, основателя PR-агентства Freud Communications. С точки зрения Кертиса, брендинг, маркетинг и коммуникации с общественностью – это искусства, которые манипулируют бессознательным людей ради финансовой выгоды, одновременно убеждая объекты манипуляции, что они не только действуют по своей воле, но и гордо манифестируют собственный индивидуализм.

Рост индивидуализма очевидно обернулся колоссальной выгодой для корпораций, которым нужно, чтобы их товары распродавались огромными партиями. Они изо всех сил старались его насаждать.

Это было увлекательное время. От тотального изобилия выигрывали все, и хотелось думать, что дальше будет только лучше. Американская мечта стала американской реальностью. Смесь индивидуализма, рекламы и корпоративной неудержимости оказалась и в самом деле мощным энергетиком.

Но затем, в 1970-х, все изменилось.

Эта перемена, подобная вмешательству странного аттрактора, случилась незадолго до 1980 года, но в тот момент ее никто не заметил. Экономический рост продолжался в соответствии с прогнозами, но стало меняться его воздействие на общество. «Великим расхождением» экономист Пол Кругман назвал тенденцию к усилению неравенства в обществе, возникшую в США в конце 1970-х, а обозреватель New Yorker Джордж Пэкер именует годы после 1978-го «откатом». Бонусы экономического роста всё больше текли мимо среднего класса – в карманы самых богатых. Хорошие рабочие места испарились, социальные лифты замерли, и у поколения «миллениалов», рожденных после 1980 года, перспективы вырисовывались далеко не столь радужные, как были у «бумеров». Средняя продолжительность жизни стала снижаться, по крайней мере в отдельных демографических группах. Имущественное неравенство к 2015 году достигло такой точки, когда 80 богатейших людей мира совокупно располагали таким же объемом материальных благ, как и беднейшая половина населения Земли, около 3,5 миллиарда душ. Даже тот, кто верит, будто эти восемьдесят заработали свои деньги тяжким трудом, вряд ли сможет доказать, что они работают в 45 миллионов раз усерднее, чем кто-либо другой.

Этот закат американской мечты, обещавшей, что впереди только лучшее, был вызван рядом сложных и хаотично переплетенных друг с другом событий, произошедших в 1970-х. Одним из них был приход нового генерального секретаря Коммунистической партии Китая, которым в декабре 1978 года в ходе перестановок, вызванных смертью Мао, стал Дэн Сяопин. Эффект этого назначения проявился не сразу, но доступность китайского рынка дешевой рабочей силы для иностранных корпораций обернулась для Запада дефицитом хорошо оплачиваемых рабочих мест в сфере промышленности и опасным торговым дисбалансом. Также вследствие этого процесса глобализации из государственного бюджета ушли корпоративные налоги. Корпорации активно включались в глобализацию и стали считать себя внегосударственными образованиями, никаким образом не принадлежащими странам, где возникли.

Вторым фактором стал крах Бреттон-Вудской системы в августе 1971 года. Система служила для международных денежных расчетов и была установлена в конце Второй мировой войны на конгрессе в небольшом городке Бреттон-Вудс, что в штате Нью-Гэмпшир. Довоенная система валютных курсов, выстроенная по принципу «каждый сам за себя», стала одной из причин шаткой международной ситуации, вылившейся в войну, и Бреттон-Вудская конференция попыталась создать более надежную среду для мировой финансовой жизни. Она привязала цены иностранных валют к доллару, который, в свою очередь, привязывался к золотому запасу.

Эта привязка доллара к золоту имела большое значение. В XVIII веке Банк Англии впервые выпустил в оборот фунты стерлингов – они служили удобной заменой определенным весам стерлингового серебра. То есть сама бумага действительно обладала ценностью. По этой причине национальные валюты исторически обеспечивались чем-то материальным и редким, например золотом или серебром.

Соответствие денежной массы реальному физическому богатству создавало доверие к валюте, но неизменно вызывало досаду у тех, кто мечтал о непрерывном экономическом росте. При золотом стандарте, как принято было называть связь между бумажными деньгами и запасами благородных металлов, периоды роста, как правило, перемежались дефляциями и даже депрессиями. Это, конечно же, была естественная и устойчивая система, но не то, за что голосовали демократические общества. Чтобы положить конец затянувшимся экономическим неурядицам, президент Никсон решил отказаться от золотого стандарта, перерезав связь между долларом и физическим богатством и, в сущности, уничтожив Бреттон-Вудскую систему. Цена доллара стала плавающей – теперь он стоил столько, во сколько его оценивал рынок.

Благодаря ловкому трюку, отделившему деньги от физической реальности, экономический рост продолжился в годы, которые иначе бы стали периодом рецессии. Стало ясно, что финансировать потребительскую гонку, необходимую для роста промышленности, можно за счет специфической бухгалтерии и долга. Долги стали расти, и им предстояло достичь заоблачных высот. В начале XXI века эта схема стала сбоить, и мечту о постоянном росте пришлось спасать при помощи выкупов – за деньги из государственных бюджетов.

На пустом месте сколачивали состояния продавцы ценных бумаг, освоившие безумные и психоделические финансовые инструменты: например, торговлю фьючерсами. Фьючерсные сделки совершаются не с реальными товарами, а с будущими состояниями рыночной цены на эти товары. Не будет преувеличением назвать фьючерсный рынок в принципе непостижимым, что создает немалые трудности тем, кто его регулирует. Недавно его номинальную стоимость определили в 700 триллионов долларов США, а это примерно в десять раз больше стоимости всей мировой экономики. По мнению миллиардера-филантропа Уоррена Баффета, «фьючерсы – это финансовое оружие массового поражения; пусть их опасность сегодня не всем видна, но это смертельная опасность».

То, что рынки типа фьючерсного генерируют богатства на бумаге, в реальности не совершая никаких полезных действий и не создавая ничего осязаемого, не слишком-то беспокоит тех, кто с их помощью обогащается. Хотя Адам Смит в книге «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) определяет богатство как «годовой продукт земли и человеческого труда». Экономика тогда понималась как математическая модель того, что происходит в реальном мире.

Еще одним источником «великого расхождения» стал пик добычи природной нефти американскими компаниями в начале 1970-х и взлет цены на нефть с четырех долларов за баррель в 1970 году до ста с лишним в 2008-м. Известно, что нефтяные цены сказываются на ВНП, поэтому даже с учетом инфляции их взлет обернулся существенными дополнительными расходами, затормозившими рост экономики.

Соответственно, корпорациям, чтобы удерживать прежние темпы роста, пришлось работать больше. Подорожание энергии требовало сокращения других расходов, и первыми кандидатами были налоги и зарплата. Так начался отход от того цикла устойчивости, который работал в годы послевоенного экономического роста. То, что хорошо для корпораций, все больше не совпадало с тем, что хорошо для страны.

Зависимость американской экономики от цен на нефть стала очевидна в октябре 1973 года, когда страны ОПЕК[68] установили полугодовое эмбарго на продажу нефти в США. Это был ответ на американские поставки нового оружия Израилю после Шестидневной войны. В итоге на бензоколонках неслыханно взлетели цены и выстроились очереди. Дефицит пришпорил изучение возобновляемой энергии и успел породить новый дизайн автомобильных кузовов, которые стали более обтекаемыми и менее интересными на вид. Однако влияние нефтяных корпораций на американских политиков перевесило, и страна сделала ставку на углеводородную энергетику. Это стало ясно всем в 1981 году, когда только что избранный в президенты США Рональд Рейган приказал демонтировать солнечные батареи, установленные на крыше Белого дома при Джимми Картере.

Интеллектуальным основанием политики, обернувшейся «великим расхождением», стала теория, известная как неолиберализм. Неолиберализм – это течение в экономической мысли, зародившееся в 1930-х, но ставшее догмой для политиков и корпораций после избрания Маргарет Тэтчер премьер-министром Англии (1978) и назначения экономиста Пола Волкера на пост главы Федеральной резервной системы США (1979). Главная мысль неолиберализма состояла в том, что государство – слишком тупая машина, чтобы доверять ей заботу о благополучии народа. Оно не понимает природу людей, как понимает ее рынок. Оно располагает лишь малой частью информации, необходимой для принятия здравых решений, и оно слишком неповоротливо, беспомощно и политически ангажировано, чтобы с толком применить хотя бы эту информацию.

С точки зрения неолибералов, роль государства в идеале сводится к тому, чтобы писать законы, которые защищают собственность и поощряют свободную торговлю и свободные рынки, и охранять эти законы с помощью полиции и армии. Государственные предприятия нужно приватизировать и получать с них прибыль. После этого государство должно отойти в сторону и не мешать. Об остальном позаботится частный бизнес.

Неолиберализм неизбежно создавал неравенство, но при этом заявлял, что это ради общего блага. Если немногочисленная элита станет баснословно богата, от ее благосостояния будет перепадать и тем, кто ниже. Или, как гласит девиз восьмидесятых, «жадность – это хорошо»[69]. Стоит ли говорить, что от состояния олигархов обществу ничего не «перепадает». Богатство потекло вверх, от среднего класса к верхушке. Сегодня редкие экономисты всерьез рассматривают теорию «стекания» богатства, но представления, стоящие за ней, по-прежнему сквозят во многих дискуссиях о мировой экономике. Мы до сих пор то и дело слышим, как сверхбогатых называют «созидателями благосостояния» вместо «стяжателей богатства».

Вера в сочетание свободного рынка и законов о собственности как панацею от всех бед приводила к тому, что порой приходилось создавать новые рынки там, где их прежде не существовало. Именно эта слепая вера двигала Всемирным банком, который в 1997 году вынудил Боливию передать права на водные ресурсы страны заграничным корпорациям. В эти ресурсы входила и дождевая вода, которую боливийцы традиционно собирают с собственных крыш. По теории неолиберализма, частная собственность подобного типа должна наилучшим образом обеспечить населению доступ к воде. Но боливийцы смотрели на вещи иначе – особенно после того, как корпорации, воспользовавшись своей монополией, на 35 % подняли цены на воду. Вспыхнувшие протесты обернулись военным положением и одной смертью, после чего боливийский народ вернул воду себе.

В сравнении с послевоенным золотым веком неолиберализм заметно ограничил роль государства. После Первой мировой, похоронившей имперскую систему, образовались новые национальные государства, взявшие на себя заботу о защите подданных, которую традиционно давали народам императоры. Эта новая форма noblesse oblige приняла вид социальных программ, регулярной армии и полицейской системы. Таким образом государственная машина стала раздуваться. Расходы правительства США составляли до 10 % ВНП перед Первой мировой войной и от 30 до 35 % во второй половине столетия. Подобная картина наблюдалась в большинстве западных стран. Неолибералы считали, что государство пора ограничить, но корпорации, становясь могущественнее правительств, не чувствовали никакого noblesse oblige. В их задачи просто не входила защита граждан от психопатов. И это к лучшему, если учесть, какой клинический диагноз поставлен им самим.

К концу XX века неолиберализм превратился во всеобщую догму. Росла власть корпораций и их влияние на политиков и массмедиа – не в малой степени потому, что последним очень кстати оказались корпоративные деньги. Возмущение всевластием корпораций можно было встретить только за пределами политического и культурного истеблишмента. Все чаще в западных демократиях важные посты в государстве занимали политики, выступавшие за ограничение власти корпораций или за расширение их ответственности. При том что среди избирателей идея, например, установить ответственность корпоративных функционеров перед законом за принимаемые ими решения всегда была популярна. Принципиальная бесчеловечность общества, нацеленного только на выгоду, его пустота и депрессивность беспокоили многих, но выразить такое мнение на избирательных участках возможности не было.

В годы после «великого расхождения» родилось и экологическое движение. Защитники природы считали постоянную гонку неолибералов за новыми прибылями бредовым и опасным поведением. Сами они после фотографий, сделанных экипажем «Аполлона», стали совершенно по-новому понимать Землю. Прежде наш мир представлялся бесконечным пространством, изобильным неосвоенным фронтиром, подлежащим разграблению, но природозащитники увидели, что это ограниченная, исчерпываемая система. Ресурс Земли не бесконечен, и, значит, безостановочный рост экономики попросту опасен.

Ситуацию хорошо иллюстрирует старая индийская легенда. Получив в подарок искусно сделанную шахматную доску, Раджа по имени Шарим так восхитился ею, что обещал мастеру любую награду, какую тот только запросит. Мастер попросил положить на первую клетку зернышко риса, на вторую два зернышка, на третью четыре и так далее, удваивая число зерен с каждой следующей клеткой. Раджа удивился, что мастер просит о такой безделице, и не задумываясь согласился. Но число зерен от клетки к клетке быстро росло. К двадцать первой на доске должно было лежать больше миллиона зерен. И в итоге радже надлежало отдать риса больше, чем его набралось бы во всем мире. Количество зерна прибывало не линейно, как ожидал раджа, а в геометрической прогрессии. Геометрический, или экспоненциальный, рост – это как сложный процент, когда маржа в конце значительно превышает начальную.

Рис на доске – это экстремальный пример, поскольку сторонники безостановочного роста не предполагают, что экономика будет удваиваться с каждым годом. Однако даже с виду незначительный темп роста, например на 2 % в год, означает, что экономика удваивается в объеме каждые 35 лет. То есть примерно за жизнь одного поколения торговый оборот и хозяйственная деятельность в реальном мире должны вырасти вдвое. Но и это не вся проблема, поскольку прирост увеличивается экспоненциально. Долго ждать не придется, прежде чем объем экономики достигнет абсурдных значений.

Возникает вопрос: когда мировая экономика, настроенная на безостановочный рост, столкнется с физической реальностью исчерпываемого ресурса Земли?

Именно эту тему обсуждал Римский клуб – всемирный аналитический центр, издавший в 1972 году резонансный доклад «Пределы роста». В этом докладе последствия экспоненциального роста изучались в ряде аспектов, от демографии до производства продовольствия и расходования природных ресурсов, и прописывались возможные сценарии будущего. В одном из этих сценариев мир в середине-конце XXI века стабилизируется и становится устойчивой системой. В двух других сценариях этого не происходит, и человечество постигает хозяйственный и социальный коллапс.

В докладе подчеркивалось, что авторы не пытаются дать точный прогноз, а только очерчивают тенденции в поведении глобальной системы. При этом целый ряд дальнейших исследований, предпринятых за минувшие тридцать лет, показывает, что новые данные в целом подтверждают модели Римского клуба. И это, увы, модели, предполагающие перепроизводство и коллапс, а не стабилизацию. Похоже, что опасность усугубляется растущим материальным неравенством. У богатых и влиятельных есть возможность изменить ситуацию, но по ним коллапс ударит в последнюю очередь, и они больше других заинтересованы сохранить статус-кво.

Реакция на доклад была красноречивой. Его с ходу отвергли не те, кто работал с данными и анализировал аргументы, а те, кто идеологически включился в неолиберальный проект. «Пределы» угрожали ограничить поведение индивида, и поэтому их не принимали. К чему углубляться в статистику обезлесения, данные об эрозии почвы, цифры перелова рыбы и засоления водоемов? Экологи не могут быть правы, потому что их точка зрения несовместима с индивидуализмом. Не прошло и ста лет с тех пор, как мы думали о себе в категориях иерархий, подчинения, хозяев и слуг, и вот полное потворство желаниям индивида твердо закрепилось в качестве нового незыблемого омфала.

Неолиберализму опасения экологов казались антигуманистическими страшилками, которые отказывают человечеству в изобретательности. Воображение – ресурс неограниченный, и люди смогут приспособиться и найти решение для всех возникающих перед ними проблем. «Пределы роста» сравнивали с «Опытом закона о народонаселении» английского священника Томаса Мальтуса. Писавший в конце XVIII века Мальтус считал, что рост населения Земли обернется великим голодом. Его прогноз не исполнился – во всяком случае, в западных странах – благодаря отчасти изобретению удобрений и пестицидов. Но если нужно угнаться за экспоненциальным ростом, успех на старте не означает успеха в дальнейшем. Ведь такая гонка – вроде видеоигры, которая становится тем труднее, чем дольше играешь. И успешное прохождение первого уровня не обещает, что ты уцелеешь на двадцать первом.

Самым важным, но никогда не задаваемым вслух вопросом по поводу экологии был следующий: «Произойдет ли коллапс системы при моей жизни?» Многим бэеби-бумерам, в тот момент пребывавшим в комфортных средних летах, экологические опасения не казались достаточно веским поводом отказываться от индивидуализма, так как они видели, что экономическая машина спокойно проработает еще три-четыре десятилетия. И то, что, рассуждая так, люди совершенно не вспоминали о собственных детях и внуках, особенно красноречиво изобличает суть индивидуализма.

Противостояние индивидуализма и экологов, пожалуй, лучше всего иллюстрирует реакция мира на климатические изменения. В конце 1980-х стало ясно, что выбросы парниковых газов в промышленных масштабах оказывают на климат влияние, которое, если не вмешаться в ситуацию, обернется катастрофой. К счастью, у человечества еще было время ее предотвратить. Вопрос вышел на международный уровень, в частности, благодаря резонансным выступлениям Маргарет Тэтчер, особенно ее речи на Генеральной Ассамблее ООН 1989 году. Тэтчер была химиком по образованию и хорошо разбиралась в теории. «Проблема климатических изменений такова, что касается без исключения всех, а что-то сделать можно только на международном уровне, – заявила она, – И нет смысла препираться, кто больше виноват и кто должен платить. На огромных территориях случатся засухи и голод, если из-за уничтожения лесов и выброса парниковых газов изменится механизм муссонов и дождей. Нужно смотреть не назад, а вперед, и с этой проблемой мы сможем справиться только при условии широкого международного сотрудничества».

Такое не пришлось по нраву нефтяным корпорациям. Продавать углеводороды – не в пример более простой способ получения быстрой прибыли, чем длительные научные исследования и создание инфраструктуры для альтернативной энергетики. Производство безуглеродной энергии, сравнимой по цене и качеству с нефтью, было нетривиальной, как это называют ученые, технической задачей.

Нефтяные корпорации и независимые аналитические центры пустили в ход все свое влияние в государственных институтах и медиа, лишь бы помешать международному сотрудничеству в области климата, которое предложила Тэтчер. Главной тактикой было затягивание времени при помощи вымышленных сомнений в том, что уже доказано наукой. Эту защиту нефтяники заимствовали у табачной индустрии, которая в свое время развернула кампанию дезинформации, чтобы поставить под сомнение связь курения и рака легких. Эту связь медики установили в 1950 году, но производители табака сумели еще сорок лет внушать обществу, что ученые ошибаются. С точки зрения корпораций стратегия табачников была в высшей степени успешной: не важно, что сотни тысяч людей умерли страшной смертью, зато индустрия колоссально обогатилась, и никто не отправился за решетку.

Точно так же кампания дезинформации, запущенная нефтяным лобби, смогла задержать международный ответ на изменения климата. В 1997 году она сделала политически невозможной для США ратификацию Киотского протокола – документа, накладывающего на все промышленно развитые страны строгие обязательства по сокращению выброса парниковых газов. После каждого тайфуна, засухи или наводнения новостные программы охотно показывали политиков, которые возмущенно отвергали предположение, что недавнее бедствие можно объяснить той самой научной теорией, предрекающей все больше таких бедствий завтра. Даже Маргарет Тэтчер пришлось скорректировать свои взгляды, когда стало ясно, насколько они неудобны для ее политических союзников. В 1980 году в ее выступлениях отражается четкое и научное понимание ситуации, но в книге «Искусство управления государством», изданной в 2003 году, Тэтчер возвращается к таким политическим тезисам, от которых ученые-климатологи в отчаянии стучат лбами об стол. Обуздание климатических изменений подняли на флаг политические силы, недружественные Тэтчер, и, значит, не нужно пытаться обуздать климатические изменения. Идеология победила науку. Индивидуализм победил экологию. Продолжилась эмиссия углерода в атмосферу и эрозия плодородных почв, а полярные льды все так же тают. Долг, которым оплачивалась потребительская гонка, виновная во всем этом, продолжал расти. В итоге момент, когда стремительные изменения климата еще можно было предотвратить, сегодня кажется уже упущенным.

Тем временем на планете полным ходом шло шестое вымирание. Какие шансы были у оранжевой жабы в таком столетии, как это?

Глава 14. Постмодернизм. У меня тут как раз случайно мистер Маклюэн

Чтобы понять постмодернизм, поиграйте несколько часов в Super Mario, видеоигру для Nintendo, выпущенную в 1985 году японским разработчиком Сигэру Миямото.

В этой игре вы управляете усатым итальянским водопроводчиком по имени Марио. Он отправляется в Грибное королевство, чтобы спасти принцессу Персик, похищенную чудовищем по имени Боузер, королем черепахоподобного народа купа. Тут стоит подчеркнуть, что во всем этом нет никакой логики.

Super Mario – это набор элементов, не связанных между собой ничем, кроме сценария игры. Волшебные королевства – это прекрасно, но обычно геройствуют там не итальянские водопроводчики. Да и вся мешанина предметов, с которыми сталкивается Марио, от гигантских пуль до плюющихся огнем цветов в горшках, не поддается строгому логическому разбору. В этих символах не стоит искать скрытый смысл – его там нет. Например, Боузер в первоначальном замысле был быком, а черепахообразным монстром стал лишь потому, что на эскизах Миямото больше походил на черепаху. Сам Марио тоже появился здесь случайно. Сначала он был героем аркадной видеоигры Donkey Kong, где его звали Попрыгун (Jumpman), потому что он умел прыгать. Переименование в Марио – шутка для посвященных. Так звали владельца здания, где размещалась компания Nintendo of America. В американской версии игры принцессу Персик без всяких объективных причин переименовали в Мухомор.

На успехе игры все это не сказалось. Дело в том, что каждый элемент сам по себе развлекал. Это, пожалуй, самое заметное свойство постмодернизма – сталкивать разнородные формы, заставляя их как-то взаимодействовать. Мысль о том, что чье-то постороннее мнение или авторитет могут определять, что какие-то элементы совместимы, а какие-то нет, отвергалась на месте.

Этот аспект постмодернизма теоретики называют jouissance – игривое настроение. Французское слово предпочитают его английскому эквиваленту ради того, что оно имеет более фривольное и игривое звучание, чего не скажешь об английском слове enjoyment[70]. Искусство постмодернизма не стыдится, а радуется, сваливая в кучу разнородные не связанные между собой элементы. Оно испытывает искреннее удовольствие от того, что сделало такое, чего от него никто не ждет. Хорошим примером jouissance могут служить британские танцевальные шлягеры конца 1980-х «Pump Up The Volume» группы MARRS и «Whitney Joins The JAMs» группы The Justified Ancients of Mu Mu. Эти записи создавали музыканты, недавно получившие доступ к сэмплерам и изучавшие, что можно с ними сделать. Они развлекались вовсю, записывая музыку и перемешивая разные ее куски.

Третья постмодернистская черта Super Mario – серийное производство. Игра представляет собой программный код, и каждый ее экземпляр – копия этого кода. Нельзя сказать, что существует «подлинник» игры, а остальное – только лишь имитации. В коде, который исполнялся на компьютере Сигэру Миямото в тот момент, кода он подписал готовую игру в производство, ничуть не больше «оригинального», чем в коде с потертого картриджа, купленного на блошином рынке в Утрехте. Статус копии, полностью тождественной оригинальному произведению, мир искусства не переставал обсуждать с момента публикации в 1936 году работы немецкого критика Вальтера Беньямина «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости». Но для постмодернистов вопрос был решен. Каждый экземпляр серийно выпускаемой игры ни в чем не уступает любому другому, и сколько ни надейся отыскать некий мистический ореол в авторском экземпляре, это ничего не изменит.

Четвертый важный признак постмодернизма в том, что игра признаёт, что она игра. Super Mario не только не скрывает условность формы, но, в отличие от таких игр, как теннис или шахматы, постоянно ее подчеркивает. Если игрок смог найти и собрать оранжево-зеленый гриб «следующего уровня», он получает дополнительную жизнь, таким образом продляя время игры. И так по всей игре разбросаны награды, бонусы и прочие «переключатели», влияющие на ход игры и имеющие смысл только в ее контексте.

Самоосознание постмодернизма часто ассоциируется с кино, телевидением и театром – как в фильме Вуди Аллена «Энни Холл» (1977). Там персонаж Аллена ставит точку в споре с самодовольным занудой из очереди в кинотеатре, приведя в кадр философа Маршала Маклюэна. В этот момент Аллен поворачивается к камере и говорит зрителям: «Эх, если б оно так могло быть!» Этой репликой он признает искусственность ситуации: то что он играет роль в кинокартине и говорит в камеру, обращаясь к будущим зрителям.

В нарративном искусстве этот постмодернистский прием встречается редко, поскольку он основан на приостановке неверия. Чаще мы видим такое в комических жанрах, например в творчестве британской комедийной труппы «Монти Пайтон». В последней сцене эпизода «Испанская инквизиция» из их второго телесезона мы видим, как три инквизитора опаздывают на запись скетча. Поняв, что не успевают, они бегут за автобусом и прыгают в него. Где и понимают, что окончательно опоздали, потому что видят, как по ним катятся титры. В итоге они появляются в скетче в момент окончания программы.

Еще одна постмодернистская черта Super Mario – каждый раз игру проходят по-разному. Здесь нет одной правильной версии игры, как нет «авторского замысла», который поможет правильно понять происходящее. Некоторые пользователи доходят до того, что сами меняют код, создавая собственные версии игры, так называемые моды. Для геймеров они абсолютно подлинны.

Постмодернисты прочно усвоили идею Дюшана, что каждый человек, читающий книгу или смотрящий фильм, воспринимает его по-разному. Произведение получает множество интерпретаций, и ни одну из них нельзя обоснованно назвать «правильной», даже авторскую. Аудитория добавляет произведению ценности, предлагая толкования, о которых автор не думал.

Наконец, игра стирает границы между интеллектуальным и примитивным, оказываясь одновременно и произведением искусства, и ширпотребом. Super Mario вышла в 1985 году, и если бы культурологи знали о ней тогда, они бы классифицировали ее как ширпотреб. В ту пору видеоигры считались какой-то шумной ерундой для детишек, и понадобились десятилетия, чтобы мир услышал их претензию на культурную значимость. Однако в 2005 году сайт Imagine Games Network назвал Super Mario лучшей игрой в истории. И классифицировать глупую детскую развлекалку, оказавшуюся вершиной в признанной области искусства, как интеллектуальную или примитивную оказалось проблематично.

«Монти Пайтон» – отличный пример того, как искусство постмодерна не стесняется быть одновременно глубоким и поверхностным. В скетче «Философский футбол» идет футбольный матч между немецкими и древнегреческими философами. Как и большинство их скетчей, этот одновременно и дурацкий и остроумный. Комментатор пересказывает события в матче: «Гегель настаивает, что реальность – априори лишь отражение неприродной этики, Кант через категорический императив уверяет, что онтологически она существует лишь в воображении, а Маркс утверждает, что было положение вне игры».

Никто не будет спорить, что Сигэру Миямото – один из виднейших в истории разработчиков видеоигр. Его вклад в развитие игр можно сравнить с вкладом Шекспира в становление театра или Диккенса – в развитие романа. Как у Диккенса и Шекспира, его произведение сочетало привлекательность для широкого потребителя с высочайшим уровнем оригинальности, что и делало его на голову выше всех современных ему художников. Мы не говорим, что игры столь же глубоки, как пьесы и романы. Игра не претендует на всестороннее понимание человеческой природы, которого в лучших своих образцах достигают эти жанры. Игра – всего лишь попытка погрузить человека в «состояние потока». Играющий реагирует на события на экране, и его реакции меняют ход игры. Так создается непрерывный цикл обратной связи между игроком и ситуацией. Как и во многих других явлениях XX века, связь между наблюдаемым и наблюдателем оказывается критически важна.

Разумеется, ни Миямото, ни потребители его продукции об этом не задумывались. Разделение на высокое и низкое – лишь бессмысленные оправдания стремления получить одобрение извне. Постмодернизм не признает никаких внешних авторитетов. На высокое и низкое или искусство и не-искусство результаты творчества критики и галеристы делят для собственной выгоды. Самому результату творчества эти качества по природе никак не присущи. Единственное, что важно для таких игр, как Super Mario, – хороша ли игра сама по себе.

То, что Super Mario оказалась вполне понятной детям, показывает, насколько легко усвоила постмодернизм широкая публика, никак не принимавшая модернизм.

Постмодернизм прекрасно уживался и с капитализмом. Хороший пример – реакция художественного рынка на постмодернистское неразличение интеллектуального и примитивного. Такое смешение мы видим у тепло принятого американского художника Роя Лихтенштейна. Он брал кадры из дешевых комиксов и воспроизводил их на холстах. Галеристы нисколько не переживали, что Лихтенштейн нарушает авторские права. Они явно считали, что его картины – настоящее искусство, а беззастенчиво скопированные картинки из комиксов – чепуха. Многие работы Лихтенштейна, например «Спящая девушка» (1964) или «Я вижу всю комнату… В ней никого!» (1961), продавались за баснословные суммы – больше 40 миллионов долларов. С коммерческой точки зрения это отличное искусство. А вот оригинальные комиксы, с которых списаны творения Лихтенштейна, галеристы считали либо просто мусором, либо курьезом, который интересен только своей связью с Лихтенштейном. Авторы комиксов до сих пор возмущены этим фактом.

Но почему же, если постмодернизм так удобен и обывателю, и бизнесу, его в итоге столь откровенно возненавидели? В начале XXI века найти человека, который готов лестно отозваться о постмодернизме, – задача не из легких. Само это слово стало ругательным, отвергающим необходимость какой-либо критики. Назвать предмет «постмодернизмом» – значит поставить на нем крест.

Как следует из самого названия, постмодернизм – это то, что следует за модернизмом. Modern происходит от латинского modo – «только что». Post значит «после», таким образом, «постмодернизм» буквально – «после сейчас». Модернизм не очень удачный термин для авангарда начала XX века, но по сравнению со своим наследником он вполне содержателен.

К тому же слово «постмодернизм» употребляется в слишком широком значении. Мебель 1980-х, будто бы сконструированная нанюхавшимся кокаинистом, – постмодерн. Комиксы, герои которых выясняют, что они вымышленные, – постмодерн. Нарочито нелепая архитектура 1970-х – постмодерн. Постмодернизм собрал под своим зонтиком всё, от романа Умберто Эко «Имя розы» до клипов группы New Order, от скульптур Джеффа Кунса до детского мультсериала «Опасный мышонок». И это наводит на подозрение, что термин просто не имеет смысла. Как и многочисленные попытки дать ему определение.

Причина нынешнего непризнания постмодернизма – в его отношении с наукой. Не будет преувеличением сказать, что роман ученых с постмодернизмом закончился печально.

Начало отношений было вполне многообещающим. Послевоенная наука немедленно признала постмодернизм и много о нем писала. Многие крупные мыслители соотносили его с такими движениями, как структурализм, постструктурализм и деконструкция. Постмодернизм оказывал существенное влияние на интеллектуальную дискуссию, особенно в американской науке. Большой авторитет приобрели французские философы Мишель Фуко и Жак Деррида. Но чем дальше, тем больше возникало сомнений. Было неясно, например, с какой целью вообще ведется этот постмодернистский диалог. Он не приносил никакого существенного итога. Его участников не покидали подозрения, что разговор бессмыслен. Сначала эти подозрения высказывались лишь немногими, поскольку остальные страшились показаться невеждами, но со временем стало очевидно всем, что ученый дискурс о постмодернизме по большей части – пустая болтовня.

Кризис наступил в 1996 году, когда Алан Сокал, физик из Университета Нью-Йорка, напечатал в постмодернистском научном журнале Social Text статью под названием «Преступая границы: к вопросу о трансформативной герменевтике квантовой гравитации». В статье утверждалось, что реальность – это «общественный и языковой конструкт» и развитие постмодернистской науки обеспечит «мощную интеллектуальную поддержку прогрессивной политической стратегии». Сокал пародировал идею деконструктивистов, что наука – сконструированный обществом «текст», открытый для различных интерпретаций, и заявлял, что даже законы физики могут быть такими, какими мы захотим. Он, конечно, дурачился, и его статья была нарочито абсурдной и бессмысленной. Но в редакции Social Text этого не заметили, решив, что это прекрасный материал для публикации, – и напечатали.

В иных обстоятельствах мистификацию Сокала восприняли бы как насмешку над академической прессой вообще. По иронии судьбы неразборчивость редакции была идеальным примером того, о чем неустанно твердили деконструктивисты, определявшие науку как социальный текст. Но возникшее в научных кругах напряжение по поводу постмодернизма достигло такой степени, что мистификация Сокала стала смертельным ударом не по научным журналам, а по самому постмодернизму.

В результате мистификации Сокала философы быстро отвернулись от постмодернизма, что видно по череде нелицеприятных некрологов Жаку Деррида, основателю деконструктивизма, умершему в 2004 году. Заголовок New York Times гласил: «В возрасте 74 лет умер Жак Деррида, невразумительный теоретик». Казалось бы, такая влиятельная фигура могла рассчитывать на более уважительное отношение сразу после смерти, но к тому времени философский мир глубоко стыдился послевоенного увлечения постмодернизмом, и старался как можно дальше отодвинуться от него.

Дело в том, что внутри постмодернизма не сложилось механизма для отделения осмысленного от бессмысленного. Поэтому люди делали ученую карьеру, говоря умные слова, но не будучи умными. В статье 1998 года для журнала Nature английский биолог Ричард Докинз приводит такой пример очевидно бессмысленного постмодернистского рассуждения: «Здесь хорошо видно, что нет никакого двояко-однозначного соответствия между линейными определяющими связями, или архиписьмом, зависимым от автора, и этим многоиндексной, многомерной каталитической машинерией. Симметрия масштабов, трансверсальность, недискурсивный болезненный характер их экспансии – все эти измерения заставляют нас выйти из логики исключенного среднего и подталкивают отказаться от онтологического бинаризма, который мы уже рассматривали». После нескольких десятилетий подобного словоплетения философы решили, что с них хватит. Вполне понятно, что любой, кому по работе пришлось всю жизнь читать подобное, не преминет пнуть постмодернизм, нокаутированный Сокалом.

Для ученых постмодернизм был подобен зыбучим пескам. Провалившись туда, выбраться практически невозможно. И чем сильнее бьешься, тем глубже затягивает. Кроме того, он казался неизменно заносчивым и самодовольным. В качестве примера рассмотрим, как эта глава объясняет постмодернизм через старинную видеоигру. Это и есть постмодернизм чистейшей воды. Пример того, как мы ждем появления нового смысла, соединив два очевидно не связанных друг с другом предмета. Эта глава сумела не вписаться в категории низкого и высокого. А теперь она принялась обсуждать себя, откуда ясно, что она себя сознает. Такое проявление самосознания, по сути дела, демонстрирует тот самый пункт, который этот абзац должен объяснять, что и делает его оправданием самого себя, что, в свою очередь, делает его еще более постмодернистским, чем он добавляет себе ценности. Видите, почему постмодернизм вызывает насмешки?

Возможно, наука и постмодернизм несовместимы в принципе. Постмодернизм отрицает существование внешних систем, способных оценить его деятельность, а ведь наука и есть именно такая система категоризации и интерпретации знаний согласно жесткой внешней структуре. Отказ постмодернизма от внешних оценок предполагает, что сами основы науки порочны. Это озадачивало ученых так же, как озадачивала теорема Геделя о неполноте логично мыслящих математиков. В этих обстоятельствах становится понятно, почему догма столь скоро превратилась в издевку.

Однако за пределами науки постмодернизм распространялся по-прежнему, без всякой оглядки на порождаемые им распри. Одна из областей, где его влияние оказалось обширным, – это религия и духовная жизнь. Как мы уже отмечали, модель духовности, предписывающую служение высшему господину, который защищает и грозит карами, подорвал индивидуализм. Люди искали новых моделей, и в сложившейся атмосфере эти модели неизбежно оказывались в высшей степени постмодернистскими.

В 1960–1970-х трудно было не думать, что человечество стоит на пороге некоей счастливой Новой Эры. Это предчувствие лаконично выражено в первых строках бродвейского мюзикла «Волосы», авторы которого попытались отразить дух поздних шестидесятых. Мюзикл начинается с композиции под названием «Aquarius». Она воспевает приход «эры Водолея», отсылая к зодиакальным созвездиям, чье положение относительно восходящего Солнца меняется с течением времени. Из одного созвездия в другое Солнце переходит за 2150 лет. XX век начался в конце эры Рыб, наступал момент ее ухода. Интересно, что эра Рыб практически совпала с эрой христианства, чей символ тоже рыба. Но пришло время Водолея, и многим эта перемена казалась духовным рубежом. В том числе Карлу Юнгу. Он писал, что 1940-й – это «год, когда мы приблизимся к меридиану первой звезды в Водолее. Это землетрясение-предвестник Новой Эпохи».

Эту идею и обыгрывала труппа «Волос». Открывающая спектакль песня начиналась с череды астрологических сентенций про Луну в Седьмом доме и про Юпитер, заслоняющий Марс, что якобы возвещает эпоху мира и любви. Такое приятное обещание. Жаль, что пустое. Как заметил астролог Нил Спенсер, Юпитер заслоняет Марс раз в несколько месяцев, а Луна бывает в Седьмом доме каждый день.

В общем, начало знаменитого мюзикла много сообщает о движении нью-эйдж. Неукротимо позитивное и творческое, свежее и увлекательное, его с жаром проповедовали прекрасные юные актеры в диких костюмах, а потом и вовсе голые. Но под пристальным взглядом смысл их гимнов куда-то испарялся.

Нью-эйдж не мог похвастаться твердым основанием, и потому над ним, как и над постмодернизмом в целом, многие привыкли посмеиваться. Однако критиковать религиозное учение в рациональном аспекте, отыскивая искажения фактов, – значит упускать из виду суть. Религия и духовность исследуют территорию эмоций, а не разума. У христиан, например, главным символом служит крестное распятие. Распятие было одной из самых мучительных казней железного века, и образ креста символизирует невообразимые страдания. Вид креста, по замыслу, должен вызывать в верующем не интеллектуальное, а эмоциональное понимание крестных мук. Анекдот хорош, когда он смешон, пусть в нем нет никакой правды, – так и духовные символы успешны, если получают эмоциональную и психологическую ценность. А достоверность стоящей за ними легенды – дело десятое. Задаваться при виде распятия вопросом, произошли ли отраженные в нем события на самом деле, – значит не видеть главного.

Появление нью-эйджа высвечивает то, как повлиял на эмоциональную составляющую человека сдвиг перспективы в начале XX столетия. То, что это произошло, – само по себе примечательно, ведь спонтанные и обширные духовные сдвиги, затрагивающие значительную часть людей, в истории редки. Нью-эйдж отверг иерархическую духовность, сосредоточенную на поклонении Господу, и выдвинул на роль духовного авторитета личность каждого человека. Это принесло в духовной жизни почти те же самые плоды, какие принес в культуре постмодернизм. Появилось множество зачастую противоречивых точек зрения, породивших пеструю мешанину из мировых религий и духовных практик в разнообразных прочтениях. Здесь нашлось место астрологии, даосизму, шаманизму, таро, йоге, экологии, каббале, «человеческому потенциалу», традициям древних мудрецов и многому другому. Рассматривались любые учения, где высвечивалась двойственная роль практикующего: одновременно цельной личности и части чего-то большего. Нью-эйджеры свободно выбирали учения каждый для себя и отбрасывали ненужное. Эти люди стали потребителями духовного на рынке конфессий и школ. Что крайне раздражало тех, кто сохранял веру в существование абсолютной истины.

Природа многих нью-эйджерских практик требовала, чтобы их адепты обращались одновременно к нескольким противоречащим друг другу мировоззрениям. Это хорошо видно на примере западной интерпретации тай-чи, китайского боевого искусства, заключающегося в последовательности плавных и точных движений. Тай-чи, как показывает целый ряд западных исследований, действительно приносит пользу. Ежедневные тренировки улучшают физическое и психическое состояние в ряде аспектов: от снижения давления до повышения гибкости, а особенно хорошо помогают людям, страдающим от депрессии, тревожных расстройств, остеоартрита, СДВГ и фибромиалгии.

Тай-чи помогает за счет того, что человек учится управлять ци – согласно древним китайским воззрениям, жизненной энергией, в чем-то подобной «Силе» из «Звездных войн». Этой ци, скажут вам европейские и американские ученые, не существует. И ситуация не объясняется просто тем, что тай-чи несет положительный эффект, но его традиционная теория – заблуждение. У практикующих реальность ци не вызывает сомнений. Выполняя движения, они чувствуют, как ци физически перемещается в их теле. Строго говоря, занимающийся должен сознавать свою ци, поскольку без этого осознания он не сможет правильно выполнять упражнения. Таким образом западный человек, практикующий тай-чи, вынужден мириться с тем противоречием, что пользу его здоровью приносят манипуляции с чем-то несуществующим.

И, пожалуй, не удивительно, что нью-эйдж столь разноречив. В век, когда даже интеллект Бертрана Рассела не смог предложить систему математической логики, свободную от парадоксов, было бы хамством упрекать тех, кто исследует эмоциональный ландшафт, в логических просчетах. Нью-эйджеры пытались понять, как можно быть одновременно цельной личностью и частью всеохватного целого. Определенная парадоксальность внутренне присуща этому движению.

Может быть, нью-эйджу в глазах широкого общества зачастую критически не хватало способности фильтровать бред, но вместе с тем он точно показывал, где человечество оказалось в духовном смысле на исходе XX века.

При всех насмешках, которыми осыпали постмодернизм уже и не вспомнить, откуда он вообще взялся. А он не просто досадная ошибка, каким рисуют его ненавистники, или нечаянный поворот не туда, из которого следует извлечь урок и вернуться на прежнюю дорогу. Видя, сколь широко его влияние в новейшей истории – от Super Mario до нью-эйджа, мы понимаем, что постмодернизм имеет более прочное основание, чем может показаться из ученых прений о нем.

В начале XX века теория относительности изменила многие подходы в физике. Эйнштейн доказал, что омфала, от которого мы шли в изучении вселенной, не существует, а идея «центра вселенной» – абсурд. Представление об одной истинной картине вещей сменилось множеством точек зрения. Любые измерения имеют смысл лишь с учетом наблюдателя.

Физики закономерно остро реагируют на попытки оправдать теорией относительности культурную или моральную беспринципность. Смысл работы Эйнштейна не в том, что «все относительно», подчеркивают физики, а в том, что он соединил противоречивые относительные картины мира в одно не-относительное и объективное пространство-время. Это правда, но с долей лукавства. Как мы уже видели, события начала XX века отмечены одной странностью: представители разных областей жизни – искусства, политики, науки – приблизительно одновременно пришли к похожим открытиям. Дело не в том, что художники и мыслители вдохновлялись трудами Эйнштейна, но не умели их верно понять. Еще до публикации общей теории относительности многие живописцы очевидно пытались разобраться в отношениях наблюдателя и наблюдаемого или соединить разные взгляды на предмет. И у кого-то хватит нахальства назвать Эйнштейна ученым-модернистом, как бы это ни злило правоверных физиков.

На протяжении века ученые и математики, такие как Гейзенберг, Фрейд, Гедель и Лоренц, раз за разом подтверждали, что омфалов не существует, подчеркивая неопределенность и отсутствие единой непарадоксальной системы. Одновременно художники и философы, такие как Пикассо, Коржибски, Джойс и Лири, приходили к подобному заключению, исследуя человеческую психику. Открытые ими модели множественной перспективы проложили путь индивидуализму, который проповедовали Кроули, Рэнд, Тэтчер и The Rolling Stones. Все эти люди считали свою точку зрения самой верной. Наше видение мира может стать абсолютным, только если мы заставим принять его всех людей в мире, а такое не удалось даже Сталину с Гитлером.

Значит, индивидуальная реальность относительна. Никаких абсолютов, с которыми можно было бы сверяться, просто не существует. Единственный неподвижный ориентир для жителей северного полушария – это Полярная звезда, единственная точка на небе, не меняющая своего положения за срок человеческой жизни. Но даже Полярная звезда слегка колеблется.

Нам это может не нравиться. Можно клясть относительность и стремиться к абсолюту. Но реальность не изменить: абсолюта не существует.

Постмодернизм был не досадным заблуждением, а точным отчетом о том, что мы узнали. Пусть даже он и был интеллектуальным болотом, спасение из которого казалось невозможным. И которое никому не пришлось по нраву.

К началу XXI века вся башня постмодернизма оказалась задвинута в тень. Увы, заодно стали отвергать и дорогу, по которой мы к ней пришли. Наша сегодняшняя идеология подчеркивает, что абсолют несомненно существует. Истина, конечно же, есть. Это утверждает Ричард Докинз, говоря, что «со стороны левых мы сталкиваемся с похожим, но гораздо более зловещим вызовом культурного релятивизма – представлением о том, что научная истина – это только один из многих видов истины и он не заслуживает никакого особого статуса». Или, как сказал римский папа Бенедикт XVI в речи перед конклавом 2005 года, «Сегодня особенно предательской помехой задаче образования оказался пропитавший все наше общество и культуру релятивизм, который не признает никакой определенности, оставляя единственным мерилом всего личность с ее вожделениями. Притворяясь свободой, он становится для личности тюрьмой, запирает человека в его собственном эго». О том же сказал в свое время Мартин Лютер Кинг: «Я пришел к вам сегодня, чтобы сказать, что на свете есть вещи правильные и неправильные. Навечно и безоговорочно. Ненавидеть – неправильно. Так было всегда, и так будет». Можно процитировать британского философа Роджера Скрутона: «В споре о нравственных проблемах релятивизм – первое прибежище негодяя». Существование абсолютной истины также провозглашали неолибералы и социалисты, террористы и активисты, ученые и хиппи. Вера в определенность – вот поистине церковь, соединившая самых разных прихожан.

Увы, ее паства никак не договорится, какую форму этот абсолют должен принять. Но в его существовании она не сомневается.

Эта вера в абсолютную определенность не опирается ни на какие свидетельства существования определенности. Порой думается, что она основана на психологической потребности в уверенности, часто встречающейся у людей, особенно пожилых. Культурные дискуссии начала XXI века в итоге превратились в Войну за Определенность. Каждая из фракций исповедников абсолютной истины стремится перекричать все другие, предлагающие иные понимания этого абсолюта.

К счастью, истинный фанатизм редок. Большинство людей, ученых и обычных, бессознательно занимают позицию мультимодельного агностицизма. То есть объясняют мир, применяя множество моделей, подчас противоречащих друг другу. Такой агностицизм не утверждает, что все модели равноценны, поскольку среди них есть более и менее полезные, а польза еще и зависит от ситуации. Он не тревожится бесконечным числом интерпретаций – в этом нет практического смысла – и при этом сознает, что единственно верной интерпретации не бывает. И он не будет отрицать реальное существование предмета лишь потому, что наше понимание его – культурный или языковой конструкт. Вещи бывают реальны, даже когда наше понимание их несовершенно. Так что мультимодельный агностицизм отличается широтой взглядов. Его приверженцы редко занимают непрактичные крайние точки зрения, почему, видимо, и не снискали особого успеха в редакциях научных постмодернистских журналов.

Мультмодельный агностицизм знаком любому ученому. У науки нет общей теории всего, а есть множество альтернативных, противоречащих друг другу моделей, каждая из которых работает на своем уровне и в определенных условиях. Хорошей иллюстрацией может служить спутниковый навигатор в машине. Его микропроцессор работает по законам квантовой механики, спутник, с которым он сверяет свое положение, запущен на орбиту в соответствии с законами Ньютона, а чтобы данные спутника были точными, потребовалось знание теории относительности. Хотя квантовая, Ньютонова и Эйнштейнова модели противоречат друг другу, спутниковая навигация работает.

Обычно ученые об этом особо не переживают. Модель – это по определению упрощенная, усеченная версия описываемого явления. Возможно, технология и не убедительна с точки зрения абсолютной истины, но дорогу до дома покажет.

Впрочем, есть все-таки тенденция рассматривать эти противоречивые модели как часть пока еще скрытого от нас абсолютного знания – видимо, чтобы от них меньше отдавало постмодернизмом.

Абсолютистский подход к противоречивой природе научных моделей признаёт, что каждая отдельная модель несовершенна, но утверждает, что на смену им придет общая теория всего, чудесная теория, свободная от парадоксов и верная на всех уровнях Вселенной. Канадский научный журналист Дэн Фальк в 2005 году написал о поисках этой всеобщей теории книгу «Вселенная на футболке» («Universe on a T-Shirt»), чье название отражает веру в то, что эту супертеорию можно будет записать короткой формулой вроде уравнения E = mc² (и напечатать на футболке).

Для мультимодельных агностиков эта идея – прыжок в неизвестность. Она напоминает о заблуждении Эйнштейна, который считал квантовую неопределенность ересью, потому что ему такая картина мира была не по нраву. Разумеется, если такая теория возникнет, агностики будут радоваться не меньше остальных. Но, пока этот день не пришел, как-то неразумно считать, что такая теория есть и где-то ждет своего первооткрывателя. Это мечта о внешнем идеале, на сегодня никак не подтверждаемая научными данными. Ученый, вслух утверждающий, что универсальная теория должна существовать, показывает себя таким же верующим, как человек, не сомневающийся в существовании Бога. Обе идеи, в общем, неплохи, но пока нам лучше оставаться в достаточной степени релятивистами, чтобы считать их недоказанными предположениями.

В 1981 году американский поп-арт художник Энди Уорхол начал серию полотен, изображающих знак доллара. Уорхол – коммерческий художник из Питтсбурга, прославившийся в 1960-х своими ярко раскрашенными массово тиражируемыми шелкографиями культурных икон. Самая известная его работа, серия принтов с жестянкой супа Campbell’s, пожалуй, ухватила дух послевоенного золотого века лучше любого другого произведения изобразительного искусства.

Серия со знаком доллара, за которую Уорхол взялся в 1980-х, не была его последним проектом. Он умер в 1987 году и до самой смерти штамповал свои полотна. Однако было бы красиво видеть в этом знаке доллара момент, когда у Уорхола истощились идеи. Кроме растущей озабоченности смертью в его работах 1980-х годов не появляется ничего нового. Во многих смыслах картины со знаком доллара – итог его пути.

Это были масштабные полотна, больше двух метров в высоту и чуть меньше двух в ширину. Каждое занимало в галерее целую стену. Не слишком приятно идти по белым залам, где нет ничего, кроме огромных ярких долларов. Сначала хочется просто отмахнуться от столь поверхностного искусства, но все же в глубине души остается сомнение: вдруг в этом что-то есть? Может быть, Уорхолу и впрямь не оставалось ничего, кроме как изобразить как можно более кричащий знак доллара? Может быть, неолибералы не ошиблись и их бог-доллар – единственная реальная сила в этом мире? Может, у нас всегда был истинный омфал?

В восьмидесятые казалось, что деньги – единственная вещь, достаточно прочная, чтобы на нее можно было ориентироваться. Индивидуализм и заповедь «делай что изволишь» стали главными принципами жизни, а значит, важнее всего для человека была возможность исполнять свои желания. И эта возможность полнее всего кристаллизовалась в форме денег. Именно деньги позволяют исполнять желания, а их недостаток не дает развернуться. И неважно, что мир, где единственным достойным поклонения объектом стал знак доллара, оказывается довольно унылым местом. В культуре постмодернизма все выводы были субъективными. Художники, мыслители и ученые могли предложить на суд общества свои альтернативы. То, что они этого не сделали, говорит о многом.

В 1992 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал свою самую резонансную книгу «Конец истории и последний человек» («The End of History and the Last Man»). В ней он писал, что распад Советского Союза знаменовал собой победу неолиберализма. Капитализм остался единственным путем развития, а либеральная демократия – единственной рабочей схемой государственного устройства. Фукуяма утверждал, что мы достигли конечной, предопределенной формы общественного строя, а это утверждение по своей природе теологическое. Фукуяма писал в нарочито пророческом, проповедническом тоне, возглашая благую весть об окончательном триумфе капиталистического рая.

В этом контексте холсты Уорхола с долларовым знаком выглядят абсолютно логично. Не здесь ли конец XX века? Не на этом ли стоит окончить рассказ?

К счастью, Фукуяма глубоко заблуждался, что сегодня с готовностью признаёт. Он покинул движение неоконсерваторов после вторжения США в Ирак, которое поначалу одобрял, а в 2008 году проголосовал за Барака Обаму.

Индивидуализм, обеспечивший триумф неолиберализма, не был пунктом назначения для человечества, как казалось в свое время людям вроде Фукуямы и Тэтчер. Это был переход. XX век стал эпохой, уместившейся после конца одной глобальной системы и перед началом следующей. Как всякий переходный период, этот был полон буйства, свободы и неразберихи, потому что, когда старые правила отменены, а новых еще нет, всё идет в ход.

Грядущая эпоха сохранила свободу личности, столь востребованную XX веком, но соединила ее с чем-то чуждым The Rolling Stones и им подобным. Свобода личности сплелась с тем, чего всегда сторонилась. К ней добавилась ответственность, и начался новый исторический период. В научных институтах Кремниевой долины уже плелась петля обратной связи.

Глава 15. Сеть. Планета индивидуалистов

XXI век начался двадцатичетырехчасовым шоу, запущенным в 11 часов утра 31 декабря 1999 года. По крайней мере, так казалось британским телезрителям, смотревшим репортаж BBC о праздновании нового года по всему миру.

11 утра по Гринвичу – это полночь в Новой Зеландии, и в Окленде небо расцвело фейерверками. Этот фейерверк увидел весь мир через телевизионные спутники – технология существовала уже тридцать пять лет и никого не удивляла. Два часа спустя ярким шоу над Сиднейской бухтой встречала наступление нового года западная Австралия. Трансляция продолжалась час за часом, и великие города один за другим, шествуя с востока на запад, прощались с XX веком.

По еврейскому календарю это происходило 22 тевета 5760 года. По исламскому календарю было 23 рамадана 1420 года. Для операционной системы UNIX наступило 946598400. Значительность момента была целиком создана системой координат, использованной для его описания.

В начале мы упоминали, что, строго говоря, 2000 год не был началом тысячелетия. Эта честь должна была достаться следующему, 2001-му. Некоторые обеспокоенно писали в газеты, но кто бы их слушал? С XX веком прощались 31 декабря 1999 года, потому что планете индивидуалистов так хотелось. Последние 18 лет она слушала, как Принс поет, что ему хочется «устроить вечеринку, будто уже 1999-й»[71]. И тоже не могла дотерпеть до такого веселья. Это были люди, которые водили машины, и им было знакомо странное ощущение от момента, когда на спидометре все цифры меняются разом. Кто захочет ждать лишний год? Куда веселее, когда 1999 превращается в 2000, чем 2000 в 2001. Люди перестали признавать былой авторитет организаций вроде Королевской обсерватории в Гринвиче. С общего согласия XXI век начался 1 января 2000-го. Так захотел народ.

Толпе хмельных лондонцев, горланивших песни по берегам Темзы, XXI век казался чистым листом, временем новых возможностей. Он был еще невинен, не замутнен тем, чему предстояло случиться. Люди не могли знать ни об 11 сентября, ни о грядущей глобальной войне против терроризма, ни о всемирном финансовом кризисе. Среди многих песен, с воодушевлением спетых в ту ночь, прозвучала и «My Way» из репертуара Фрэнка Синатры. Пожалуй, она как никакая другая символизирует XX век. Ее смысл выстроен на местоимениях «я» и «мой», но не «мы» или «наш». Я все объясню, обещает ее лирический герой, я думаю так, и я не отступлюсь. Разумеется, это далеко не единственная песня, в тексте которой постоянно звучит «я», но гордый тон, которым эти слова поет Синатра, придает ей особую окраску. В его дни она звучала героически, в ней слышалась гордость за человека, способного жить по своим правилам. Но в момент перехода в XXI век в этой песне уже можно было услышать и кое-что новое. Например, что герой не чувствует себя частью некоей большой общности, что никакие осмысленные отношения не связывают его с широким контекстом. Это песня человека-атома, который потратил жизнь на то, чтобы настаивать на собственном видении мира.

В XX веке эта песня звучала как гимн. Ее часто исполняли на похоронах в честь жизни, прожитой не зря. Но не добавил ли XXI век трагизма этим словам?

Освещение праздничных событий в прессе отразило не только торжества и падавших в фонтаны пьяниц. Параллельно разворачивался другой сюжет, касавшийся так называемой Ошибки тысячелетия. Люди тревожились, смогут ли компьютеры понять смену дат.

Первые компьютеры не могли похвастаться большим запасом памяти, и программисты пускались на всяческие хитрости, чтобы по максимуму использовать ресурсы. Одна из таких уловок – использовать в записи года не все цифры, например 1963, а сокращать его до двух последних – 63, считая умолчанием, что век двадцатый. В семидесятых и восьмидесятых компьютеры эволюционировали, расходы на два бита памяти стали пренебрежимой величиной, и прежние уловки остались в истории. Однако новые машины нередко несли в своем ДНК наследие прежних программ и устройств, так что в программном коде многих важных приложений после 1999 года наступал 1900-й.

Оценить масштабы проблемы было непросто. Компьютеры, возникнув из ниоткуда, за какие-то пару десятков лет взяли на себя управление практически всем. Чем обернется «ошибка 2000», не понимал никто. Обсуждался апокалиптический сценарий. С неба падают самолеты, замирает мировая финансовая система, плавятся реакторы АЭС, и человечество оказывается в новом каменном веке. Альтернативная версия предполагала, что ничего существенного не произойдет, а все страшилки сочинены программистами с целью побольше получить за сверхурочную работу. Столь широкий набор догадок чрезвычайно привлекателен для прессы, и журналисты быстро окрестили ошибку проблемой Y2K[72], потому что это звучало «компьютерно».

Подобные опасения заставили правительства и частные компании серьезно потратиться на заблаговременное обновление компьютерных систем, общая сумма этих трат, по некоторым оценкам, составила 600 миллионов долларов. Наступление 2000 года не вызвало заметных проблем, и мир вздохнул с облегчением, но затаил подозрение, что жадные программисты ловко всех надули.

Кое в чем эпопея Y2K была полезна – она помогла осознать, насколько мы стали зависимы от компьютеров. Переход от доцифрового общества к постцифровому был стремительным и повсеместным, и почти никто не заметил, как он произошел. И не было времени обдумать самый важный аспект этой революции: все компьютеры были связаны между собой.

В начале XX века юные Вернер фон Браун, Джек Парсонс и Сергей Королев росли на героической научной фантастике, прославлявшей одиночек. Как Флэш Гордон и Жюль Верн, они мечтали о приключениях и космических путешествиях и посвящали жизнь погоне за этой мечтой. Это была непростая задача, но ее решение помогла ускорить мировая война. Космическая ракета родилась вместе с ее близняшкой – межконтинентальной ядерной. И это изменило международное положение.

До Хиросимы военно-политические игры были похожи на шахматы. Король держится позади войска, как можно дальше от боя. Для победы требуется захватить короля противника, и другие фигуры нужны, чтобы этого не допустить. Как только король повержен, игра окончена. Чтобы выиграть, не нужно уничтожать противника полностью, достаточно его обезглавить.

Холодная война принесла новые правила. Поразить короля можно было сразу, первым же ходом. Неважно, как далеко от линии фронта он скрывается, поскольку ядерный заряд несут ракеты, способные долететь в любую точку Земли. Стереть с лица земли Красную площадь или Пентагон можно одним ударом. И проиграть войну, даже не успев пустить армию в ход.

Это потребовало переосмысления иерархической структуры власти. Прежде король или царь отдавал приказы, которые передавались вниз по цепочке. Подданные исполняли их, отчитываясь, как идет дело. Отчеты шли по команде наверх. Информация могла двигаться вниз или вверх и не умела ничего другого.

В новых условиях холодной войны американская армия должна была найти способ сохранить боеспособность, даже если уничтожат командный центр, оставив ее фактически без головы. Решением стал отказ от иерархической и создание сетевой информационной системы. Каждый узел сети получил возможность контактировать с любым другим. Информация должна двигаться от одной станции к другой, и ей нужна возможность выбрать другой маршрут, если рельсы впереди испарились под ядерным облаком.

В 1958 году в ответ на запуск Спутника правительство США учредило в министерстве обороны новый департамент, Управление перспективных исследовательских проектов: ARPA. В 1960-х годах ARPA начинает работать над компьютерной сетью ARPANET. Изначально живучесть под ядерным ударом не была ее главным назначением, но со временем люди стали думать именно так.

ARPANET делил пересылаемую между компьютерами информацию на стандартизированные блоки, называемые пакетами. Каждый пакет «надписывался» адресом назначения, но маршрут до места определялся на ходу и зависел от загруженности дорог. Например, сообщение из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско делится на несколько пакетов, которые отправляются в один и тот же момент, но идти к пункту назначения могут разными путями. Словно машины в колонне, разделившись на запруженных развязках, добираются до места, кто как сможет. В Сан-Франциско все благополучно прибывшие пакеты вновь объединяются в исходное сообщение. Скорость информационного потока измеряется миллисекундами, и потому вовсе не важно, что часть данных пойдет через отдаленные области страны, а другая – полетит по прямой.

ARPANET география не заботила. Главное, чтобы каждый узел в сети был доступен всем другим. Ее создатели изучали такие проблемы, как эффективность сети или потеря пакетов при доставке, и со временем из ARPANET вырос интернет, который мы знаем сегодня.

В девяностые интернет вышел за стены военных и образовательных учреждений и вошел в широкий обиход. Главным толчком к этому послужил выпуск в 1995 году операционной системы Microsoft Windows 95, после которого персональные компьютеры начали покупать не только для бизнеса. Windows 95 была первым в истории программным продуктом, выпуск которого широко обсуждался не только в отраслевых изданиях. Его появление сопровождалось ажиотажем и баснословно дорогой рекламной кампанией, озвученной группой The Rolling Stones. Windows 95 вышла заметно удобнее своей предшественницы Windows 3.1, она не требовала от пользователя прежнего объема специальных знаний. И игры на ней шли гораздо лучше.

Дальше все случилось так быстро, что большинство заметило перемены лишь много позже. За три года между появлением Windows 95 и последовавшей за ней Windows 98 в обиход вошли почти все составляющие современного интернета. Пусть в зачаточной стадии, но они у нас уже были.

Была электронная почта и чат, называвшийся тогда IRC. Были сайты, написанные на HTML, и программы-браузеры для их просмотра. Были сообщества с форумами для дискуссий и музыка в формате mp3 – если вы знали, где ее искать. Разумеется, не было недостатка в порнографии, и уже появились интернет-магазины. Первые смельчаки стали выкладывать в интернет свои дневниковые записки, что выглядело вызывающе в контексте представлений XX века о частной жизни. Из них выросло явление, известное нам теперь как блогосфера. Первая звукозапись в реальном времени транслировалась в интернете в 1995 году, спасибо программе RealAudio, а в 1997 году за ней последовало видео. С появлением FutureSplash Animator, ставшего впоследствии Adobe Flash, в интернет пришла интерактивная анимация. Интернет девяностых нам кажется невероятно медленным и примитивным. Тем не менее все концепты нынешних интернет-технологий существовали уже тогда, на рубеже тысячелетий. Вот только мы еще не знали, как они изменят мир.

То, что в новом столетии любая вещь оказалась потенциально связанной со всеми другими, изменило схемы распространения информации в обществе. Речь уже не шла об отчетах, передаваемых наверх, и приказах, спускаемых вниз. Каждый пользователь сети мог по своему усмотрению распоряжаться информацией, которая в ней циркулировала. Следствием этого стало цунами разоблачений, затопившее все общественные институции и вынесшее на публичное обозрение тщательно скрываемые тайны.

В Великобритании этот процесс всерьез начался со скандала вокруг расходов чиновников. Культура подлога в отчетах о расходах долгое время оставалась нормой в британском парламенте: деньгами налогоплательщиков депутаты, согласно их отчетам, оплачивали любые траты от очистки канав в поместьях до утиного домика ценой в 1645 фунтов. В 2009 году это раскрылось, и случился крупный скандал, так что многих политиков из обеих палат парламента временно отстранили, отправили в отставку или отдали под суд. Хотя эти преступления по историческим меркам были пустяковыми, скандал отразил растущее недоверие к власти и запрос общества на прозрачность. Тогда казалось, что это просто мастерское расследование газеты Daily Telegraph, умело применившей закон о свободе информации. Но это было только начало.

Волна разоблачений росла. Обнаружилась коррупция в рядах полиции. Например, выяснилось, что полиция Южного Йоркшира подчистила многочисленные свидетельские показания по делу о гибели 96 человек на стадионе Хиллсборо в Шеффилде в 1989 году, и сфабриковала улики против бастующих шахтеров в 1984-м. Но южнойоркширские бобби выглядели просто праведниками в сравнении с полицией большого Лондона, пославшей тайных агентов «дискредитировать» семью убитого подростка Стивена Лоуренса и регулярно торговавшей информацией. Скандал с прослушкой телефонов желтыми газетами выявил институциональный уровень коррупции в британской прессе, в первую очередь в изданиях, принадлежащих News International. Редактора The Sun Ребекку Брукс обвинили в преступном сговоре с целью препятствия правосудию. Ее оправдали, но уже то, что столь влиятельная фигура предстала перед судом, было неслыханно. Внезапно обнаружились случаи растления детей десятилетней давности, самый громкий – с участием телеведущего Джимми Сэвила, на тот момент уже покойного. Многолетняя история половых преступлений Сэвила вызвала крупное полицейское расследование, которое установило вину многих известных фигур из шоу-бизнеса и функционеров различных организаций и то, сколь усердно эти случаи замалчивались теми организациями, где они происходили, – от телеканала BBC до детских больниц.

Разоблачение глубоко укоренившейся коррупции не стало исключительно британским феноменом. Как оказалось, католическая церковь в воистину немыслимых масштабах покрывала растлителей, облеченных саном. В финансовом мире процветали аферы, что стало ясно из беззаботного отношения банкиров к мошенническим манипуляциям с процентной ставкой LIBOR[73], от которых они оказывались в выигрыше. Общество принялось требовать прозрачности во всем: от налоговых стратегий корпораций до результатов клинических исследований.

В 2006 году появился сайт Wikileaks. Он рассказывал о злоупотреблениях в самых разных сферах, от перуанской нефтедобычи до швейцарских банков, и вызвал всемирный политический скандал публикацией американских военных протоколов и дипломатических депеш. То, что ни одна организация в мире не застрахована от лавины внезапных разоблачений, стало ясно, когда бывший подрядчик Агентства национальной безопасности США Эдвард Сноуден опубликовал 1,7 миллиона секретных документов, показывающих, до какой степени АНБ и британский Центр правительственной связи игнорируют правовые процедуры и фактически шпионят за всеми. Как и основатель Wikileaks Джулиан Ассанж, Сноуден – порождение сетевой культуры, в которой само существование государственных тайн служит достаточным поводом требовать их раскрытия. Как и в скандале с расходами парламентариев, стремление функционеров замять дело навредило не меньше, чем сама утечка данных. К тому моменту, когда поток разоблачений всякого рода злоупотреблений добрался до самой секретной из сфер – разведок и контрразведок, – все поняли, что происходит нечто важное.

Причиной этой лавины разоблачений стала сетевизация. Раньше, если кто-то обвинял, например, Джимми Сэвила, это обвинение оставалось просто одиноким сообщением, создававшим когнитивный диссонанс с репутацией и достижениями этого человека. И пусть даже о Сэвиле всегда ходили недобрые слухи, единственное обвинение в глазах соответствующих властей не выглядело в нужной степени достоверным. Его не стали бы расследовать, не в последнюю очередь из-за благотворительной деятельности Сэвила и его предполагаемой влиятельности. Но в эпоху сетей любой, кого заинтересует это одинокое сообщение, может применить поисковые алгоритмы Google и обнаружить другие, дотоле изолированные фрагменты данных. Если на Сэвила пожаловался один ребенок, его обвинения легко игнорировать, объявив ложными. Но когда сотни разных незнакомых друг с другом детей выступают с удивительно схожими обвинениями, ситуация тут же радикально меняется. Прежде жертвы не решались жаловаться из опасения, что им не поверят. И если в новой сетевой культуре они решились нарушить молчание, значит, ситуация переменилась.

Теперь расследование не обязательно начинают профессиональные журналисты или представители государственных органов. Любой, кем движет любопытство или затаенная обида, может взяться за сбор разрозненных свидетельств. Он может связаться с другими неравнодушными гражданами, которым есть что рассказать. Сайты, подобные Everyday Sexism Project («Хроники бытового сексизма»), который ежедневно каталогизирует обращение с женщинами, показывают, что разрозненные, зачастую никем не замеченные случаи складываются в многозначительную общую картину.

Теперь ни место жительства, ни круг знакомств не ограничивают возможности человека. В XX веке аналитик по безопасности, живущий на Гавайях – как Эдвард Сноуден, – вряд ли нашел бы возможность связаться с поселившимся в Бразилии журналистом, известным своими репортажами для лондонской Times – как Гленн Гринвальд. Интернет позволил это сделать без малейших затруднений.

Культура коррупции процветала в разных учреждениях иерархически устроенного мира оттого, что они сами управляли потоком информации, и, значит, нарушители правил могли не бояться внешнего наблюдения. Едва информация получила свободу двигаться в любом направлении, коррупция оказалась на виду. В XX веке причастность президента Никсона к взлому в «Уотергейте» вызвала небывалый скандал. Чтобы его расследовать потребовалась огромная работа журналистов и юристов. В наши дни столь незначительное происшествие могло бы и вовсе показаться пустяком, а пресса и надзорные органы завалены горами скандальнейшей информации, с которой нужно разобраться.

Уровень независимости и свободы личности, достигнутый индивидуалистическим XX веком, не снижается и в XXI. Изменилось другое: теперь мы не можем надеяться, что избежим ответственности за свои действия. В августе 2010 года сорокапятилетняя женщина из английского города Ковентри остановилась погладить кошку на заборе, а затем, в секундном умопомрачении, которого она не могла объяснить, взяла животное и кинула в мусорный бак. Эту сцену записали камеры видеонаблюдения, ролик моментально разлетелся по интернету, и его героиню скоро опознали. Женщине предъявили обвинение, ей пришлось уволиться с работы, и ее возненавидели люди со всех концов мира, а в фейсбуке кто-то написал, что она «хуже Гитлера». Случись ее поступок до эпохи интернета, никакой реакции бы не было. Отойдя от того мусорного бака, женщина продолжила бы жить как прежде. Ее действия не возымели бы никаких последствий – не считая тех, которые наступили для кошки.

Сеть не просто реорганизовала в нашем обществе структуру информационных потоков. Она запустила в культуре циклы обратной связи. Если мы причинили кому-то страдание или вызвали гнев – нам об этом сообщают. Как некогда поступки людей диктовал страх Божьего или господского наказания, так теперь мы корректируем свое поведение по воле жужжащего облака тысяч и тысяч чужих мнений. Мы всё так же свободны выбирать свое место в обществе – как не могли бы выбирать в эпоху империй, – но теперь принимаем на себя ответственность за этот выбор. Это плохая новость для либертарианцев, считающих, что свобода человека бросать кошку в мусорный бак ничем не должна ограничиваться, но, возможно, хорошая – для нас как общества.

По правде сказать, принять то, что мнения разных людей столь открыто транслируются, не так-то просто. Выросшие в XX веке, наверное, не были готовы к тому разгулу цинизма, первобытной ненависти и жестокости, который мы изо дня в день видим в интернете. И многие опасаются, что сеть только усиливает все это зло, а гулкое цифровое эхо усугубляет размежевание в обществе. В то же время, выставляя эти особенности нашей психики на всеобщее обозрение, мы получаем возможность лучше их понять, опознать и классифицировать. Новое поколение, выросшее в интернете, умеет хладнокровно избегать трясины отрицательных эмоций простым пожатием плеч и пониманием того, что «хейтеры будут хейтить».

Мы видим попытки остановить процесс сетевизации, перекрыть свободный поток данных. Разные организации, от Коммунистической партии Китая до исламских государств и американских корпораций, пытались захватить контроль над какими-то сегментами интернета. Примечательно, что все они имеют иерархическую структуру. Возможно, изначальному интернету, никак не ограничивающему доступ и не фильтрующему содержимое, осталось недолго. Подобно тому как в XVIII веке международные договоренности уничтожили в интересах империй анархию и беззаконие в океанах, интернет, каким мы его знаем сегодня, может «балканизироваться», превратившись в конгломерат сетей, контролируемых разными силами.

Этот сценарий пока еще просто вероятен. Сама прозрачность сети не даст скрыть попытки контролировать интернет. А от них страдает легитимность организаций, пустившихся на такое. При этом любые старания скрыть эти действия и установить секретность сказываются на внутреннем информационном обмене в организации. Он становится менее эффективным, и организация терпит ущерб. От прозрачности не так-то легко уклониться.

Представьте себе, что жители нашей планеты – это светящиеся точки, как звезды в ночном небе. До XX века мы накладывали на эти точки жесткую схему, связывающую их в иерархическую пирамиду под началом бога или императора. Эта схема определяла, кто мы, и задавала каждому правила поведения. Так продолжалось тысячи лет. Система могла быть несправедливой и нечестной, но она была стабильной.

В начале XX века иерархии рухнули, и точки свободно поплыли в пространстве, каждая со своей системой ориентиров. Это был постмодерн, время релятивизма и индивидуализма, когда, по определению Кроули, «каждый человек – звезда». Таким был XX век в своем суматошном великолепии, многоликий, противоречивый, но буйный и свободолюбивый.

И вдруг, когда мы совсем того не ждали, этих свободных светляков связала новая система. Цифровые технологии соединили каждого из них с другими, потенциально – со всеми остальными. Возникли циклы обратной связи, люди ощутили последствия своих поступков. Мы больше не можем считаться только индивидами. Чтобы объяснять происходящее, нужно учитывать новые аспекты: с кем и как мы связаны, насколько уважаемы, на что можем влиять.

Деньги важны, как и всегда. Но идея, что они единственно важная вещь, – занятный пережиток XX века. Всегда существовали другие системы ценностей – рыцарство, честь, долг, – которые могли оказывать давление там, где одни деньги бессильны. Теперь это снова так. Деньги – лишь одна из материй, которые мы создаем своими умениями и трудом, наряду со связями, увлечениями, влиянием, репутацией.

Подобно нью-эйджерам, которые считали себя одновременно и отдельными личностями, и частями чего-то большего, мы начали понимать, что наши связи – важная составляющая нас самих. Они расширяют наши возможности для достижения целей. Человек, связанный с тысячами других, может делать то, что не по силам индивиду. Дети интернета могут казаться потерянными одиночками, когда идут по улице, спрятавшись в кокон, сотворенный наушниками. Но как никогда прежде они умеют моментально подключаться к общей задаче.

Как сказал американский социальный физик Алекс Пентланд, «пора проститься с иллюзией индивида как единицы рациональности и понять, что наша рациональность в значительной степени определяется окружающей социальной тканью. Мы не продавцы и покупатели на рынке, мы коллектив, формирующий общественное благо». Пентланд и его сотрудники распространяли в разных сообществах смарфтоны с программой-трекером, чтобы затем анализировать гигантский массив данных, которые генерируют ежедневные взаимодействия членов больших групп. И в итоге выяснили, что доминирующим фактором в широком круге вопросов, от доходов и набора веса до поведения при голосовании, оказывается не личная воля субъекта, а влияние ближних. Самый значимый из факторов, определяющих, съедите ли вы пончик, это не сила воли и не благие намерения, а то, будут ли есть пончики остальные люди из вашего офиса. Как поясняет Пентланд, «главный фактор, несравнимо важнее всех прочих, заставляющих нас принимать новые модели поведения, – это поведение подобных нам. Иначе говоря, эффект от этого неявного воспитания обществом по силе примерно сопоставим с влиянием генов на ваше поведение или влиянием вашего IQ на академическую успеваемость».

О том же говорят исследования неврологов и неонатологов. Человек рождается без знания языка и логики, без понимания того, как вести себя с другими. Он запрограммирован усваивать эти умения от ближних. Наблюдая за детьми, оказавшимися в изоляции с возраста около шести месяцев, – например, теми, кого бросали в румынских детских домах в годы диктатуры, – ученые установили, что недостаток взаимодействия с себе подобными в этот критически важный период компенсировать невозможно. Как выяснилось, без помощи других людей нам не развиться до той степени, когда мы сможем убедить себя, что никакие другие люди нам не нужны.

Многие элементы нашего поведения становятся понятны только в контексте социального взаимодействия. Например, смех создает межличностные связи и сплачивает группу. Эволюция заставила нас производить эти странные звуки не для личной пользы. В этом свете тем более интересно, почему в интернете столько юмористического контента.

Нейробиологи приходят к выводу, что наше ощущение «самости», понимание себя как отдельного субъекта, принимающего рациональные решения, – не более чем уловка разума. Сканирование мозговой активности показывает, что ментальные процессы, ведущие к действиям, например к нажатию кнопки, начинаются заметно раньше, чем решает (как ему кажется) совершить это действие мозг. Получается, что нет разумного субъекта, вершащего свободную волю. И сознательный разум – это не командир, а скорее ловкий пресс-атташе, объясняющий необходимость действий уже постфактум. Как пишет канадско-британский психолог Брюс Худ, «мозг создает для нас модель восприятия самих себя как целостной и законченной личности, чтобы придать смысл тому разнообразному опыту, который за время жизни обрушивается на наши чувства».

Биологи все больше затрудняются с определением слова «индивид». Например, посторонних бактерий в организме человека в десять раз больше, чем клеток самого организма. Чтобы понять работу организма, необходимо знать взаимодействие тех и других, от иммунной системы до пищеварительного аппарата. А значит, единственный способ изучать человека – это изучать его вместе с чем-то иным.

Индивидуализм учит нас думать о себе как об отдельных, обладающих собственной волей сущностях. Но это определение неполно ни биологически, ни социально, ни психологически, ни эмоционально, ни культурно. Тому, кто рос в XX столетии, с этим сложно примириться – особенно если политика навязывает в качестве эталона идею свободной личности. Вера в индивидуализм может стать частью личности и ценностью, которую нужно защищать. Что иронично, ведь откуда взялась идея индивидуализма? Создал ли ее человек, защищающий свой индивидуализм? Принадлежит ли она ему? По правде, эта идея, как и большинство других, просто витала в воздухе.

В конце XIX века английский философ Джереми Бентам изобрел новый тип тюрьмы – «паноптикум». Расположение помещений и сложная система зеркал позволяли единственному тюремщику, сидящему в центре здания, увидеть любого узника. Хотя это означало, что в любой момент почти все узники могут остаться без присмотра, ни один из них не мог знать, наблюдают ли за ним в данную минуту. В итоге заключенным приходилось вести себя так, будто за ними наблюдают все время. Для Бентама сила «паноптикума» была не в эффективности наблюдения, а в том, какой эффект постоянное пребывание под возможным наблюдением оказывало на поведение узников.

Дети цифрового поколения, рожденные после 1990 года, выросли в своеобразном глобальном паноптикуме. Родителям порой сложно понять, как именно это повлияло на их чад. Например, в повальном увлечении селфи старшее поколение часто видит нездоровый нарциссизм. Однако эти автопортреты нужны не для того, чтобы укрепить в человеке осознание себя как личности. Они делаются, чтобы их видели другие, и таким образом укрепляются связи внутри сети. В культуре селфи можно увидеть индивидуализм XX века – но только если смотреть из того времени. Эти фото имеют смысл, только если ими делятся.

В философском сочинении Сартра «Бытие и ничто» (1943) есть короткая глава под названием «Взгляд». В ней Сартр пытается разобраться с философской природой «других» [людей], воображая ситуацию, которая многое черпает из мультиперспективной относительности Эйнштейна. Сартр описывает подглядывание в замочную скважину за человеком, который не подозревает, что его видят. Подглядывающий полностью поглощен своим занятием, но внезапно понимает, что в комнату зашел некто третий и наблюдает уже за ним самим. Главной темой Сартра была природа объективации, но поразительно, как он описывает состояние человека, понявшего, что за ним наблюдают. По Сартру, попасть под наблюдение стыдно.

А теперь посмотрим на цифровое поколение. Вот, например, видео, запечатлевшее публику на музыкальном фестивале: отметим реакцию зрителей, когда они вдруг понимают, что их снимают телекамеры. Это непременно восторг и ликование. Ни капли того стыда, который Сартр приписывал объекту наблюдения. И уж тем более мы не найдем никакого стыда в любви этого поколения к социальным сетям и его кажущемся неуважении к личному пространству онлайн. Выходит, где-то между временем Сартра и нынешним днем то ощущение себя, которое внушает нам культура, несколько изменилось.

Миллениалы сегодня состязаются со всей планетой, пытаясь завладеть властью, которую дарит внимание окружающих. При этом они понимают, что в существующей ситуации самый эффективный способ преуспеть – это кооперация. Миллениалы интуитивно усвоили уроки теории игр, которые оказались не по зубам взрослым людям 1980-х. Цифровое поколение куда лучше осознает связи и последствия, чем их деды. Оно понимает циклы обратной связи, которым до сих пор не хотят подчиняться корпорации. И это не совпадение, что, организуясь, эти люди формируют структуры, не имеющие лидеров, такие как движения «Оккупай» или «Анонимус». Они настолько сжились с идеей, что ради какой-то цели нужно организоваться, а по ее достижении «разойтись», что у большинства этих сущностей, которые формально можно классифицировать как «организации», никогда не было даже официальных названий.

Крупные транснациональные компании, созданные в прошлом, строились на новейших изобретениях или владении ограниченными природными ресурсами. Мегакорпорации недавнего времени, такие как Google или Facebook, создаются людьми, которые просто сели и написали какую-то последовательность символов. Программирование не манипулирует физическими объектами. Оно имеет дело с неосязаемыми вещами: данными, алгоритмами. При всей формальности и жесткой структуре, что свойственны языкам и логике программирования, в создании программного кода всегда присутствуют и искусство, и магия. Чтение и письмо способны переносить информацию через пространство и время, но при этом сама информация, по сути дела, законсервирована и не способна ни к каким действиям. Программирование же подобно письму на живом языке. Этот текст действует сам, выполняя любые задачи, которые поручит ему автор. Программный код никогда не устает, и он невероятно точен. Это заколдованный язык.

Человечеству суждено все время меняться, но до сих пор характер и вектор этих перемен в значительной мере оставались вне нашего контроля. Программный код не только доносит сообщение, но и выполняет действия. Он дает нам столько новых возможностей, что скорость перемен небывало выросла. Но за курс перемен кто-то должен отвечать, и тут возникает вопрос об ответственности. Мы больше не можем не думать о цели: чего мы добиваемся? Слепой лотерее естественного отбора с такой проблемой разбираться не приходилось.

Алхимики практиковали процедуру под названием solvé et coagula. Solvé означает растворение или анализ: разложение вещества на его невидимые составляющие. В «И Цзин» этот процесс представлен гексаграммой 23, «Расщепление на части». Так механик разбирает карманные часы, чтобы понять, как они работают, и эту стадию необходимо пройти, прежде чем переходить ко второй, не менее важной части процедуры. Coagula – это пересборка часов в доведенном до совершенства или, по крайней мере, улучшенном виде. Это сгущение в противовес растворению или целенаправленный процесс синтеза как противоположность анализу.

В культурном смысле индивидуализм XX столетия можно сравнить с процессом solvé, доведенным до логического завершения. Все компоненты были отделены друг от друга и в изолированном виде поняты.

Сеть позволяет осуществить процедуру coagula. Вещи соединяются вновь, но теперь мы их видим и понимаем, как не понимали до этапа solvé. Они достаточно свободны, чтобы соединяться в любые комбинации, в том числе эталонно постмодернистские, вроде Super Mario. Но теперь это можно делать намеренно и целенаправленно, что скорее всего было невозможно прежде.

Сказанное, конечно, не означает, что иерархии из прошлого или индивидуализм XX века умерли или сдались. Как и все отжившие идеи, они не готовы мирно уйти, а напротив, пытаются уничтожить то, что их вытесняет. Корпорации по-прежнему остаются машинами, всасывающими в себя ресурсы. Политическая и финансовая власть по-прежнему глуха к тому, что кричат ей в уши ученые. Многие не-западные государства, особенно в исламском мире, не отказались от иерархических моделей, и приход сетей, не смягченный буфером свободного индивидуализма, оказался для них слишком болезненным. Организации типа «Исламского государства» или «Аль-Каиды»[74] используют сетевые структуры и технологии, сохраняя абсолютистское иерархическое видение мира. Они не проходили сложный период индивидуализма, который научил нас, как взаимодействовать с теми, кто иначе смотрит на вещи. И в этом свете насилие, сопутствующее в сетевизированном мире абсолютистским взглядам, кажется практически неизбежным.

Сетевые системы тестируются и выживают лишь в том случае, если достаточно прочны. И если эта новая система пройдет тест, как знать, сколько она продержится? Возможно, сеть останется определяющей нас моделью столь же долго, сколь служила ею империя. И если так, то свободно дрейфующий и не думающий о последствиях индивидуализм окажется лишь кратким переходным этапом в истории, паузой между выдохом и вдохом. В таком контексте XX век выглядит воистину редким моментом. Когда человечество сверкнуло всеми своими худшими качествами. И всеми лучшими. К нему особенно хорошо подходит фраза, известная как китайское проклятье: «Чтобы ты жил в интересное время».

Тех, кто вырос в XX веке, перспективы, вероятно, удручают. Бороться за свободу сетей, похоже, нет смысла. И как положить конец все усиливающемуся неравенству, если система каждую минуту делает элиты все более могущественными, а всех остальных – все более ничтожными? Очевидно, что нет защиты от хорошо вооруженных организаций – будь то хоть Агентство национальной безопасности, хоть Facebook, – которые собирают наши личные данные и следят за каждым нашим вдохом ради собственной корысти. Но поколение миллениалов смотрит на иерархические институты по-своему. Оно не склонно автоматически признавать их авторитет. В сетевизированном мире авторитет нужно доказывать. Он не может быть просто навязан. Те институты могущественны, но без легитимизации они не всемогущи. Швейцарская корпорация Nestlé больший урон понесла от общественного недовольства ее агрессивной рекламой детского питания в странах третьего мира, чем от судебного разбирательства по поводу этой рекламы. Случись та история в сетевую эпоху, общественное негодование усилилось бы многократно.

В постмодернистском мире предметы осмысляются в изоляции. В мире сетей каждый предмет имеет контекст. По этим множественным системам координат можно осмысленно перемещаться. Это индивидуализм в стиле «реалполитик»[75]. Как мы уже отмечали, поведение систем меняется с переключением масштаба, и для растущих сетей это особенно верно.

Но есть один неудобный факт: если мы честно взвесим все, что сегодня знаем о климатологии, то поймем, что в XXI веке западная цивилизация начинает свой упадок. Это очевидно, если оценить нынешние тенденции и спроецировать их в будущее. Вместе с этим вряд ли приходится сомневаться, что произойдут непредсказуемые события и открытия, которые могут подарить нам надежду.

А еще нужно учесть характер граждан XXI века. Если бы они были такими же, как индивидуалисты XX столетия, надеяться было бы особо не на что. Но эти люди другие. Видя, как они недоуменно взирают на ужас «бумеров», перепуганных новой прозрачностью, мы понимаем, что это цифровое поколение не собирается натягивать смирительные рубашки индивидуализма. Они сознают, что та модель слишком ограниченна. Они – больше, чем изолированные одиночки. Иначе понимая себя, они будут действовать иначе. Пожалуй, тем из нас, кто родился раньше 1990-х, стоит уступить им дорогу и пожелать удачи.

Сеть – это божество без головы. Это общность. Никакие омфалы больше не нужны.

Держитесь крепче.

Благодарности

Огромная благодарность за неоценимую помощь (перечисляю в произвольном порядке):

Джоанне Мэллон, Джейсону Эрноппу, Си-Джею Стоуну, Стиву Муру, Алану Муру, Алистеру Фруишу, Беа Хемминг, Зоуи Росс, Shardcore, Саре Баллард, Дженни Брэдшоу, Зои Пагнамента, Натали Гриндлс, Линде Шонесси, Холли Харли, Zenbullets, Элис Уитуэм, Иларии Тараскони, Джону Марчанту, Джейми Риду и Марку Пилкингтону.

Примечания и источники

Относительность. Уничтожение Омфала

Описание взрыва в Гринвичской обсерватории в 1894 году взято с сайта обсерватории (Propaganda by Deed: The Greenwich Observatory Bomb of 1894, ROG Learning Team, www.rmg.co.uk), описание погоды в тот день – из архивов Метеорологической службы Великобритании (http://www.metoffice.gov.uk/archive/monthly-weather-report). Высказывание Конрада взято из романа «Тайный агент» (Конрад Дж. Тайный агент. Простая история. На взгляд Запада / Пер. А. Антипенко. М.: Ладомир, 2012).

Комментарий Уильяма Гибсона о неравномерном распределении будущего звучал во многих его интервью, например в беседе на радио NPR в передаче Talk of the Nation 30 ноября 1999 года.

Слова, обычно приписываемые лорду Кельвину, как считается, прозвучали на его лекции для Британской ассоциации содействия развитию науки в 1900 году. Альберт Майкельсон цитируется по книге «Light Waves and Their Uses», с. 23 (Michelson A. A. Light Waves and Their Uses. The University of Chicago Press, 1903. С. 23–25).

Совет Филиппа Жолли Максу Планку приводится на с. 8 книги Алана Лайтмана (Lightman A. P. The Discoveries: Great Breakthroughs in Twentieth-Century Science. Harvard University Press, 1991).

Статья Герберта Уэллса «Anticipations: An Experiment in Prophecy» написана в июне 1901 года (Wells H. G. Anticipations: An Experiment in Prophecy // The North American Review. 1901. Т. 172, № 535, с. 801–826. URL: https://archive.org/details/jstor-25105170.

Главным источником сведений о жизни Эйнштейна для меня была восхитительная книга Уолтера Айзексона (Айзексон У. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная / Пер. И. Кагановой, Т. Лисовской. М.: АСТ: Corpus, 2015. С. 17). Оттуда я взял цитату из письма Конраду Хабихту (с. 21) и цитату из Хаима Вайцмана в конце главы (с. 282).

Мое толкование теории относительности – это продукт бесконечного перечитывания самого Эйнштейна, его книги «О специальной и общей теории относительности, общедоступное изложение» (Эйнштейн А. О специальной и общей теории относительности, общедоступное изложение / Пер. С. И. Вавилова; под ред. А. П. Афанасьева. М.: Государственное издательство, 1922). Потсдамская площадь, Трафальгарская площадь Таймс-сквер упоминаются как точки отсчета в оригинальном немецком издании (1917), английском переводе (1920) и в электронной книге, изданной Project Gutenberg.

Модернизм. Шок новизны

Нынешний интерес к личности баронессы Эльзы Фрейтаг-Лорингофен вызван биографической книгой канадского ученого Айрин Гаммел (2003) и публикацией дневников и стихов баронессы в 2011 году (von Freytag-Loringhoven E., Gammel I. Body Sweats: The Uncensored Writings of Elsa von Freytag-Loringhoven. MIT Press, 2011). Подробности ее жизни, упомянутые в этой главе, почерпнуты из книги Гаммел (Gammel I. Baroness Elsa: Gender, Dada and Everyday Modernity. MIT Press, 2003). Рассказ о ее позировании Джорджу Биддлу содержится в этой же книге на с. 201–202, а ее перформанс с вырезками о Дюшане описан на с. 173.

Высказывание о баронессе Дюшана – из книги Кеннета Рексрота (Rexroth K. American Poetry in the Twentieth Century. Herder and Herder, 1971. C. 77).

Дискуссия вокруг наследия Дюшана в значительной степени вдохновлена выставкой 2013 года «Невеста и женихи: Дюшан с Кейджем, Каннингэмом, Раушенбергом и Джонсом» в лондонском Барбикан-центре. О славе «Фонтана» также смотрите в: Duchamp’s Urinal Tops Art Survey // BBC News. 2004. 1 декабря/ Высказывание Джаспера Джонса приводится по книге Пьера Кабанна (Cabanne P. Dialogues with Marcel Duchamp. Da Capo, 1988. C. 109–110). О роли зрителя в изобразительном искусстве Дюшан говорил в 1957 году на конференции Американской федерации искусств в Техасе, выступая в секции «Творческий акт».

Эрик Леви развивал идею «пучины без тонального центра» в: The Sound and the Fury: A Century of Music // BBC4. 2013. 12 февраля.

Джеймс Джойс объясняет, как «Улисс» должен охватить весь Дублин целиком, в четвертой главе книги Фрэнка Баджена (Budgen F. James Joyce and the Making of Ulysses. Oxford University Press, 1989).

Слова Ле Корбюзье взяты из его книги (Корбюзье Л. Градостроительство // Архитектура XX века / Пер. В. Н. Зайцева. М.: Прогресс, 1977).

Высказывания Джойса об отказе от бессмертия взяты из книги Ричарда Эллмана (Ellmann R. James Joyce. Oxford University Press, 1959). Интервью Джойса Максу Истмену для журнала Harper’s Magazine цитируется там же.

Колин Уилсон говорит о «пике осознанности» в: Wilson C. H. Super Consciousness: The Quest for the Peak Experience. Watkins, 2009. С. 171.

Высказывание Уильяма Блейка взято из его письма Томасу Батту от 22 ноября 1802 года (Keynes G. The Letters of William Blake. Harvard University Press, 1970).

Дали признается, что его источником вдохновения стал камамбер, в своей книге (Дали С. Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим / Пер. Н. Малиновской. М.: Сварог, 1999).

Слова Фридриха Ницше взяты из: Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое / Пер. С. Франк. Харьков: Фолио, 2013.

Война. Гордо реет тряпка

Подробности о Джошуа Нортоне и цитата Грега Хилла содержатся в книге Адама Горайтли (Gorightly A. Historia Discordia. RVP Press, 2014).

Антропологическая теория эволюции обществ в империи взята из сочинения Джареда Даймонда (Даймонд Дж. Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих сообществ / Пер. М. Колопотина. М.: АСТ, 2016). На 347-й странице автор говорит о взаимодействии с незнакомцами, которых не нужно убивать.

Слова Джо Армстронга взяты из аудиозаписи Имперского военного музея: http://www.1914.org/podcasts/podcast-8-over-by-christmas/.

Кристофер Кларк цитируется по книге: Clark C. The Sleepwalkers: How Europe Went to War in 1914. Harper Perennial, 2014. C. 561, 562.

Подробности убийства эрцгерцога Фердинанда почерпнуты из книги Тима Бутчера (Butcher T. The Trigger: Hunting the Assassin Who Brought the World to War. Chatto & Windus, 2014).

Индивидуализм. Делай что изволишь

Описание Айвасса и его голоса взяты из книги Алистера Кроули (Crowley A. Magick: Liber ABA, Book 4. Weiser Books, 1998. C. 427, 435). Рассказ о его занятиях в Каире основан преимущественно на четвертой главе книги Лоуренса Сутина (Sutin L. Do What Thou Wilt: A Life of Aleister Crowley. St. Martin’s Griffin, 2000). Три строчки из «Книги Закона» – это стих 60 из главы III, стих 3 из главы I и стих 23 из главы II (Crowley A. The Book of the Law. Ordo Templi Orientis, 1938).

Высказывание Дэна Нила цитируется по тексту Тома Гейгана: Geoghegan T. Is the British roundabout conquering the US? // BBC News. 2011. 1 июля 2011. URL: https://www.bbc.com/news/magazine-13863498.

Приводятся фрагменты из 11-й главы романа Айн Рэнд (Рэнд А. Гимн / Пер. Д. Костыгина. М.: Альпина Паблишер, 2015).

Письмо Кроули Этель Арчер написано 26 марта 1947 года и приведено в книге Энтони Клейтона (Clayton A. Netherwood: Last Resort of Aleister Crowley. Accumulator Press, 2012).

Данные о продажах «Сатанинской библии» взяты из труда Криса Мэтьюза (Mathews C. Modern Satanism: Anatomy of a Radical Subculture. Greenwood Publishing Group, 2009).

Цитату Лавея о том, что его работа – это «Айн Рэнд в другой обертке», приводит Йеспер Петерсен в своей книге (Petersen J. A. Contemporary Religious Satanism: A Critical Anthology. Routledge, 2009. C. 2).

Речь Пола Райана содержится в архиве по адресу: http://www.prweb.com/releases/2012/4/prweb9457144.htm.

Статистику оттока прихожан в Европе см.: http://viaintegra.wordpress.com/european-church-attendance.

«Возлюби ближнего твоего, как самого себя», – Евангелие от Матфея, глава 22, стих 39.

Цитата Муссолини найдена в книге Генри Бэбкока (Babcock H. Rational Man: A Modern Interpretation of Aristotelian Ethics. Amagi, 2003).

Замечания Кроули о свободе воли взяты из его книги «The Message of the Master Therion (Liber II)» (Crowley A. Liber II, the message of the Master Therion. Church of Thelema, 1943). Строки, процитированные из «Книги закона»: 2:21 и 2:58 (Crowley A. The Book of the Law. Ordo Templi Orientis, 1938).

Сведения о переписи населения Великобритании за 2011 год взяты в Национальной статистической службе, они доступны на сайте: http://www.ons.gov.uk/ons/guide-method/census/2011/index.html.

Ид. Под мостовой – пляж

Слова Сергея Григорьева приводятся в книге Томаса Келли (Kelly T. K. First Nights: Five Musical Premiers. Yale University Press, 2001. С. 317); источник информации об отсутствии записей в полицейском журнале – статья Ивана Хьюитта (Hewett I. Did The Rite of Spring really spark a riot? // BBC. 2013. 29 мая. URL: http://www.bbc.co.uk/news/magazine-22691267).

Слова Жана Кокто взяты из его книги (Кокто Ж. Призыв к порядку // Тяжесть бытия / Пер. М. Пальчик. М.: Азбука-классика, 2003. С. 5–12), а о поведении Флорана Шмитта читаем в книге Алекса Росса (Росс А. Дальше – шум. Слушая XX век / Пер. М. Калужского, А. Гиндиной. М.: АСТ: Corpus, 2012).

Анализ газетных репортажей о премьере «Весны священной» упоминается в диссертации Трумена Балларда «The first performance of Igor Stravinsky’s Sacre du Printemps» (1971). Описание Леонарда Бернстайна взято с сайта https://www.theriteofspringat100.org/the-history.

Стравинский описывает видение, вдохновившее его на создание балета, в автобиографии (Стравинский И. Хроника моей жизни / Пер. Л. Яковлевой-Шапориной. М.: Композитор, 2005). Слова Саши Вальц цитируются по статье Ким Уиллшер (Willsher K. Rite that caused riots // The Guardian. 2013. 27 мая). А разговор Стравинского с Дягилевым описан на с. 81 упомянутой книги Алекса Росса.

Знаменитая формула Зигмунда Фрейда «Сны – это королевская дорога в бессознательное» содержится в его книге (Фрейд З. Зигмунд Фрейд. Психопатология обыденной жизни. Толкование сновидений. Пять лекций о психоанализе. М.: Эксмо, 2015.).

Комментарии Луиса Бунюэля взяты из его эссе (Buñuel L. McDonald Scott. Art in Cinema: Documents Toward a History of the Film Society // Notes on the making of Un Chien Andalou. Philadelphia: Temple University Press, 2006. С. 101–103), которое включено в подготовленный Британским институтом кино диск с его фильмами. Пересказ снов Бунюэля и Дали приводится в эссе Роберта Шорта «Un Chien Andalou and L’Age d’or», включенном в тот же диск. Фраза Бунюэля «Ну вот и фильм, осталось его снять» взята из биографии Дали, написанной Мередит Этерингтон-Смит (Etherington-Smith M. The Persistence of Memory. Random House, 1992. С. 94. Книга выходила на русском языке: Этерингтон-Смит М. Сальвадор Дали / Пер. Е. Генделя. Минск: Попурри, 2002). Рецензия газеты Figaro на «Золотой век» опубликована в номере от 7 декабря 1930 года.

Сведения о метраже ткани, требуемой для пошива платьев в разные эпохи, заимствованы из книги Билла Брайсона (Bryson B. One Summer: America 1927. Doubleday, 2013).

Цитату Дороти Данбар Бромли нашли у Джошуа Цайтца в «Flapper» (Zeitz J. Flapper: A Madcap Story of Sex, Style, Celebrity, and the Women Who Made America Modern. Crown, 2006).

Слова маркиза де Сада взяты из статьи Элейн Скиолино (Sciolino E. It’s a Sadistic Story, and France Wants It // The New York Times. 2013. 22 января. С. C1).

Подробности половой жизни Дали излагаются в книге Клиффорда Терлоу (Thurlow C. Sex, Surrealism, Dalí and Me. Razor Books, 2000). Суждение об импотенции есть в книге Яна Гибсона (Gibson I. The shameful life of Salvador Dali. New York / London, Norton & Co, 1997; книга выходила на русском языке: Гибсон Я. Безумная жизнь Сальвадора Дали / Пер. Т. Михайловой, Н. Рыбальченко. М.: Арт-Родник, 1998) – автор цитирует Алена Боске (Bosquet A. Entretiens avec Salvador Dali, 1966).

Похвалу от Фрейда встречаем в предисловии к автобиографии Дали «Тайная жизнь Сальвадора Дали» (Dalí S. The Secret Life of Salvador Dalí).

Описание Дали Генри Миллером – из автографа, опубликованного в интернете: http://www.openculture.com/2013/09/dali-is-the-biggest-prick-of-the-20th-century.html.

Число евреев, убитых в годы Второй мировой войны, взято из книги Люси Давидович (Dawidowicz L. S. The War Against the Jews: 1933–1945. Bantam, 1986).

Информация о портрете Форда в кабинете Гитлера содержится в книге Энтони Бивора (Бивор Э. Вторая мировая война / Пер. В. Глушакова. М.: КоЛибри, 2014).

Неопределенность. Кот одновременно жив и мертв

Письмо Бертрана Рассела к Хелен Томас цитируется на в книге Уильяма Эверделла (Everdell W. R. The First Moderns: Profiles in the Origins of Twentieth-Century Thought. University of Chicago Press, 1998).

Слова Эйнштейна об ушедшей из-под ног почве приводятся в книге Пола Шилпа (Schilpp P. A. Albert Einstein: Philosopher-Scientist. Harper, 1951. Т. 2).

Цитата Ричарда Фейнмана – из его лекции «Характер физических законов» в 1964 году в Корнеллском университете; а отсылка к Дугласу Адамсу – из: Адамс Д. В основном безвредна / Пер. Н. Кудряшова, С. Силаковой. М.: АСТ, 2003.

Слова Эйнштейна «Бог не играет в кости» приводятся во многих источниках, например в книге Уильяма Херманнса (Hermanns W. Einstein and the Poet: In Search of the Cosmic Man. Branden Books, 2013. С. 58). Эссе Стивена Хокинга есть на его сайте: http://www.hawking.org.uk/does-god-play-dice.html.

Упоминание «стаканчика-другого шерри» – из статьи Питера Бирна (Byrne P. The Many Worlds of Hugh Everett // Scientific American. 2007. Декабрь).

Цитата Леона Розенфельда – из статьи: Osnaghi S., Freitas F., Olival Jr. F. The Origins of the Everettian Heresy. 2008. URL: http://stefano.osnaghi.free.fr/Everett.pdf.

Высказывание Дэвида Дойча взято из его книги (Дойч Д. Структура реальности. Наука параллельных вселенных. М.: Альпина нон-фикшн, 2018).

Аналогия, показывающая размер атомов, – из книги Маркуса Чауна (Chown M. Quantum Theory Cannot Hurt You: A Guide To The Universe. Faber and Faber, 2007).

Научная фантастика. Давным-давно в далекой-далекой галактике

Цитаты из Алехандро Ходоровски взяты из документального фильма 2013 г. ода «„Дюна“ Ходоровского» Фрэнка Павича. Слова Кена Кэмпбелла автору передала его дочь Дейзи Эрис Кэмпбелл. Слова Дж. Г. Балларда и комментарии Мура о Томе Свифте взяты из эссе Алана Мура (Moore A. Frankenstein’s Cadillac // Dodgem Logic. 2010. № 4. Июнь/июль). Слова Карла Юнга об НЛО – из его книги (Юнг К. Г. Современный миф о «небесных знамениях» // Карл Густав Юнг о современных мифах. М.: Практика, 1994).

Замечание Джина Родденберри цитируется по «The Birth of a Timeless Legacy» (Star Trek Series One DVD (CBS DVD PHE 1021)).

Слова Эрика Хобсбаума – из: Хобсбаум Э. Разломанное время. Культура и общество в двадцатом веке / Пер. Н. Охотина. М.: АСТ, 2017. С. 288.

Рассказ о происхождении кино основан на книге Марка Казинса (Cousins M. The Story of Film. Pavilion, 2013). Фильм «Бой Корбетта и Фитцсиммонса» снял в 1897 году Енох Ректор.

Слова Джозефа Кэмпбелла – из вступления к его книге (Кэмпбелл Д. Тысячеликий герой / Пер. О. Чекчуриной. СПб.: Питер, 2018).

Филип Сэндифер разбирает «Путешествие героя» на своем сайте: http://www.philipsandifer.com/2011/12/pop-between-realities-home-in-time-for.html.

Нигилизм. Я не рискую из-за других

Цитата из сценариста Энеаса Маккензи содержится в комментарии историка Руди Белмера, включенного в блюрэй-релиз «Касабланки» (BDY79791).

Три процитированные строчки из «Книги Каина» Александра Трокки находятся на с. 47, 56 и 29–30 соответственно (Trocchi A. Cain’s Book. Grove Press, 1993. Книга выходила на русском языке: Трокки А. Книга Каина. СПб.: CHAOSSS/PRESS, 2018.)

«В ожидании Годо» признан самой значимой англоязычной пьесой по результатам опроса 800 драматургов, проведенного Королевским национальным театром в 1999 году. Хотя Беккет написал ее на французском языке, ее включили в голосование, потому что на английский ее перевел сам автор. Рецензия Вивиан Мерсье напечатана в газете Irish Times от 18 февраля 1956 года.

Слова Альбера Камю взяты из его эссе 1952 года «Возвращение в Типаса».

Критический разбор «Конца игры» Колином Уилсоном содержится в его книге (Wilson C. H. Super Consciousness: The Quest for the Peak Experience. Watkins, 2009).

Цитата из Уильяма Блейка – фрагмент стихотворения «The Mental Traveller», написанного примерно в 1803 году.

Происхождение термина «разбитое поколение» объясняет Найджел Рис в своей книге (Rees N. Brewer’s Famous Quotations. Chambers Harrap Pub Ltd, 2010).

Высказывания Грегори Корсо почерпнуты из фильма «What Happened to Kerouac?» (1986), поставленного Ричардом Лернером и Льюисом Макадамсом.

Космос. Мы пришли с миром от имени всего человечества

Замечание Уильяма Бейнбриджа встречается в книге Джорджа Пендла (Pendle G. Strange Angel: The Otherworldly Life of Rocket Scientist John Whiteside Parsons. Mariner Books, 2006) на с. 15, а на с. 14 цитируется учебник астрономии Фореста Рэя Молтона 1931 года (Moulton F. R. Astronomy. The Macmillan Company, 1935. С. 296).

Оценка вклада Джека Парсонса в твердотопливное ракетостроение почерпнута из книги Джона Картера (Carter J. Sex and Rockets. The Occult World of Jack Parsons. Feral House, 1999. С. 195). Там же цитируется доктор Джон Стюарт (с. 47), упоминаются слухи о видеозаписи секса с собакой матери (с. 183), приводится его объявление о сдаче комнат (с. 103) и описываются его оккультные ритуалы (с. 84).

Информация, что нацистские ракеты достигали высоты в 98 километров, взята из книги Деборы Кэдбери (Cadbury D. Space Race. Fourth Estate, 2005. C. 11). Стихотворение Парсонса «Орифламма» цитируется на с. 18 упомянутой книги Джорджа Пендла.

Слова Кроули о Парсонсе и Хаббарде взяты из упомянутой книги Джона Картера (с. 150), предостережение Хаббарда – оттуда же, с. 177.

Реакция Гитлера на ракету А-4 описана в упомянутой книге Деборы Кэдбери (с. 5). Воспоминания Боба Холмана об обстреле города ракетами V-2 содержатся в его статье (Holman B. I saw the devastation of war 70 years ago. It was not glorious // The Guardian. 2014. 8 сентября. URL: https://www.theguardian.com/commentisfree/2014/sep/08/second-world-war-v2-rocket-strikes-london-8-september-1944).

Об участии фон Брауна в наборе рабочих из Бухенвальда подробно написано в упомянутой книге Деборы Кэдбери (с. 343).

Число жертв атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки взято из Yale Law School Avalon Project: http://avalon.law.yale.edu/20th_century/mp10.asp.

Слова Эйзенхауэра приводятся из его автобиографии (Eisenhower D. D. Mandate For Change, 1953–1956: The White House Years. Doubleday, 1963. C. 312–313).

Теория игр как аргумент фон Неймана в пользу превентивного ядерного удара по СССР обсуждается в 12-й главе книги Пола Стратерна (Strathern P. Dr. Strangelove’s Game: A Brief History of Economic Genius. Hamish Hamilton, 2001).

История жизни Сергея Королева, включая его рассказ о бабочке, изложена в книге Деборы Кэдбери (с. 87), там же описана реакция NASA на новость о полете Гагарина (с. 246).

Фон Браун был ведущим трех выпусков телепередачи «Удивительный мир цвета» студии Уолта Диснея: «Человек в космосе» (1955), «Человек и Луна» (1955) и «Марс и дальше» (1957).

Полный текст выступления Кеннеди находится по адресу: http://www.jfklink.com/speeches/jfk/publicpapers/1961/jfk205_61.html.

Секс. …в шестьдесят третьем (для меня поздновато)

Подробности жизни Мэри Стоупс взяты из книги Рут Холл (Hall R. E. Marie Stopes: A Biography. Time Warner Books UK, 1978), о позиции ее матери и прямом действии см. с. 54, письмо отца Мэри приведено на с. 21. О том, что до 29 лет она не имела понятия о гомосексуальности и о мастурбации, Стоупс пишет в своей книге (Stopes M. C. Sex and the Young. London The Gill Publishing, 1926. C. 41).

Источником данных о среднем размере семьи в 1911 и 2011 годах послужила Национальная статистическая служба Великобритании.

Данные о Ламбетской конференции взяты из отчетов Ламбетской конференции 1920 года, постановление 70.

Слова архиепископа Хейса появились в The New York Times 18 декабря 1921 года и процитированы в упомянутой книге Холл на с. 162. Письмо неназванного железнодорожного рабочего приведено в той же книге на с. 257.

Сенатора Смута цитируют в статье: National Affairs: Decency Squabble // Time. 1930. 31 марта. Подробности суда упоминаются на с. 216 книги Холл.

Упомянутый сюжет о Докторе Кто – это эпизод «Римляне», транслированный в эфире BBC 1 января 1965 года.

Песня «Изнасилование» содержится в одноименном альбоме Питера Уингарда, выпущенном студией Victor в 1970 году.

Цитата Бетти Фридан о неуместности термина «сексуальное раскрепощение» взята из ее интервью журналу Playboy, опубликованного в сентябре 1992 года.

Подростки. Wop-bom-a-loo-mop-a-lomp-bom-bom

Список «100 записей, изменивших мир», где «Tutti Frutti» стоит первой, напечатан в журнале MOJO в августе 2007 года.

Цитата из ежегодника «Британники» от 1956 года приведена в книге Гоффмана и Джоя (Goffman K., Joy D. Counterculture through the Ages. Villard, 2005. C. 225).

Информация о расследовании ФБР в отношении песни «Louie Louie» и цитата из Лероя Нью взяты из статьи Алексиса Петридиса (Petridis A. Louie Louie: The Ultimate Rock Rebel Anthem // The Guadrian. 2014. 23 января. URL: https://www.theguardian.com/music/2014/jan/23/louie-louie-ultimate-rock-rebel-anthem).

Информация о черновике «Tutti Frutti» – из книги Чарлза Уайта (White C. The Life and Times of Little Richard. Pan Books, 1985).

Песня «The Wagon» записана в 1990 году группой Dinosaur Jr и открывает альбом Green Mind.

Из автобиографии Кита Ричардса (Ричардс К. Жизнь. М.: АСТ: Corpus, 2012) взяты рассказы о его конфликте с законом в Арканзасе; пояснение о том, что The Beatles предназначали песню «I Wanna Be Your Man» его группе, и его заявление «Нам нужно было делать, что мы хотели делать».

Передовица Уильяма Рис-Могга появилась в номере Time от 1 июля 1967 года.

О любви, которую даришь и которую получаешь, Пол Маккартни поет в «The End» с альбома Abbey Road.

Речи Маргарет Тэтчер доступы в сети по адресу: http://www.margaretthatcher.org/document/106689.

Сведения о нейрологии детского и подросткового мозга почерпнуты из статьи Блейкмор и Чодури (Blakemore S.-J., Choudhury S. Development of the Adolescent Brain: Implications for Executive Function and Social Cognition // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 2006. № 47:3/4. С. 296–312).

Мысль о том, что контркультура питает консюмеризм, против которого и восстает, высказана в книге Хита и Поттера (Heath J., Potter A. The Rebel Sell: How the Counterculture became Consumer Culture. Capstone, 2006).

Песня Курта Кобейна о том, что подростковая тоска хорошо продается, – это «Serve The Servants», первая композиция с альбома In Utero (1993) группы Nirvana.

Слова Кена Гоффмана взяты из книги Гоффмана и Джоя (Goffman K., Joy D. Counterculture through the Ages. Villard, 2005. C. 16).

Хаос. Бабочка машет крыльями в Токио

О замысле фон Неймана управлять погодой говорится в книге Пола Стратерна (Strathern P. Dr. Strangelove’s Game: A Brief History of Economic Genius. Hamish Hamilton, 2001. C. 303).

О пугающей трактовке климатических процессов Оуэна Паттерсона сообщали широко, в частности, ее в своей статье упоминает Раджив Сиал (Syal R. Global warming can have a positive side, says Owen Paterson // The Guardian. 2013. 30 сентября. URL: https://www.theguardian.com/environment/2013/sep/30/owen-paterson-minister-climate-change-advantages).

Описание трудов Лоренца и Мандельброта основано на книге Джеймса Глика (Глик Дж. Хаос. Создание новой науки / Пер. М. Нахмансона, Е. Барашковой. М.: АСТ: Corpus, 2020).

Статья Лоренца: Lorenz E. N. Deterministic Nonperiodic Flow // Journal of Atmospheric Sciences. 1963. 7 января.

Цитата матери Терезы – в первой главе книги Джеймса Лавлока (Lovelock J. E. The Revenge of Gaia. Basic Books, 2007).

Слова Карла Сагана – из его книги (Саган К. Голубая точка. Космическое будущее человечества / Пер. О. Сивченко. М.: Альпина нон-фикшн, 2021).

Цитата из Алана Бина взята с официального сайта, посвященного его художественному творчеству: http://www.astronautcentral.com/BEAN/LTD/WayWayUp.html.

Наблюдение, что положение астронавта во время обратного полета влияет на его духовное преображение, сделано Эндрю Смитом (Smith A. Moon Dust: In Search of the Men who Fell to Earth. Harper Perennial, 2006).

Рост. Сегодняшний инвестор не выиграет от вчерашнего подъема

Обзор динамики вымираний в XX столетии и ранее, утверждение о том, что скорость вымираний выросла в 100–1000 раз, см. в статье Говарда Фэлкон-Лэнга: Falcon-Lang H. Anthropocene: Have humans created a new geological age? // BBC. 2011. 11 мая. URL: http://www.bbc.co.uk/news/science-environment-13335683.

Значение ВВП исчисляется в долларах 1990 года и взято из статьи Брэдфорда Делонга (DeLong B. Estimating World GDP 1 Million BC – Present. 1998. URL: https://delong.typepad.com/print/20061012_LRWGDP.pdf).

Данные о глобальном энергопотреблении приводятся согласно статье: World Energy Consumption – Beyond 500 Exajoules // The Oil Drum. 2012. 16 февраля. URL: http://www.theoildrum.com/node/8936.

Информация о числе корпораций, использовавших 14-ю поправку, взята из документального фильма «The Corporation» (2003), снятого Марком Акбаром и Дженнифер Эбботт.

Сравнение национальных и корпоративных экономик проводится в статье Сары Андерсон и Джона Кавана из Института политических исследований (Anderson S., Cavanagh J. Top 200: The Rise of Corporate Global Power. 2000. 4 декабря. URL: https://www.iatp.org/sites/default/files/Top_200_The_Rise_of_Corporate_Global_Power.pdf).

Бессилие Министерства юстиции США против HSBC освещалось широко, см. статью Мэтта Тайбби (Taibbi M. Gangster Bankers: Too Big to Jail // Rolling Stone. 2013. 14 февраля).

Краткое описание бедствия в Бхопале можно найти в статье Тони Лоу (Law Y. Worst Industrial Accident in History // Wired. 2008. 3 декабря).

О действиях Nestlé против «Войны против нужды» см.: The Formula Flap // Time. 1976. 12 июля.

Данные о продолжительности жизни взяты из статьи Кевина Кинселлы «Changes in Life Expectancy 1900–1990» из The American Journal of Clinical Nutrition.

Прогнозы для поколения миллениалов см. в статье Эллиота Блэра Смита (Smith E. B. American Dream Fades for Generation Y Professionals // Bloomberg. 2012. 21 декабря. URL: https://www.bloomberg.com/news/articles/2012–12–21/american-dream-fades-for-generation-y-professionals).

О снижении средней продолжительности жизни см. у Сабрины Тавернайс (Tavernise S. Life Spans Shrink For Least-Educated Whites in the U.S. // The New York Times. 2012. 20 сентября).

Сравнение благосостояния богатейших людей планеты и 3,5 млрд беднейших взято из отчета фонда Oxfam «Wealth: Having it all and Wanting More», который опубликован в интернете по адресу http://www.oxfam.org/sites/www.oxfam.org/files/file_attachments/ib-wealth-having-all-wanting-more-190115-en.pdf.

Данные о состоянии рынка фьючерсов см. в статье: Clear And Present Danger // The Economist. 2012. 12 апреля. URL: https://www.economist.com/finance-and-economics/2012/04/07/clear-and-present-danger.

Цитата из Уоррена Баффета приведена в ежегодном отчете Berkshire Hathaway за 2002 год.

О связи нефтяных цен и ВВП см.: Oil price shocks and real GDP growth: empirical evidence for some OECD countries // European Central Bank. 2004. Май. URL: https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/scpwps/ecbwp362.pdf?b35d2a5fd0bae52378b274ce13a956c4.

О собственности на воду в Боливии см. статью. Джима Шульца (Shultz J. The Politics of Water in Bolivia // The Nation. 2005. 14 февраля. URL: https://www.thenation.com/article/archive/politics-water-bolivia/).

Примеры исследований, вдохновленных «Пределом роста»: Hall C., Day J. Revisiting the Limits to Growth after Peak Oil //American Scientist. 2009; Turner G. Is Global Collapse Imminent? An Updated Comparison of The Limits to Growth with Historical Data // University of Melbourne. 2014. Август.

Подробнее о работе, установившей, что социальное неравенство усугубляет экологические проблемы, см. статью Нафиза Ахмеда (Ahmed N. NASA-funded study: industrial civilisation headed for „irreversible collapse“? // The Guardian. 2014. 14 марта. URL: https://www.theguardian.com/environment/earth-insight/2014/mar/14/nasa-civilisation-irreversible-collapse-study-scientists).

Речь Маргарет Тэтчер на Генеральной ассамблее ООН 1989 года доступна по адресу: http://www.margaretthatcher.org/document/107817.

Постмодернизм. У меня тут как раз случайно мистер Маклюэн

О происхождении Марио рассказано в книге Дэвида Шеффа (Шефф Д. Game Over. Как Nintendo завоевала мир / Пер. И. Воронина. М.: Белое яблоко, 2017).

Опрос IGN о лучшей игре всех времен и народов см.: http://uk.top100.ign.com/2005/001–010.html.

Некролог «невразумительному теоретику» Жаку Деррида в The New York Times написал Джонатан Канделл; опубликовано 10 октября 2004 года.

Пример с виду бессмысленного постмодернистского рассуждения Докинз приводит в статье «Постмодернизм разоблаченный» (Dawkins R. Postmodernism Disrobed // Nature. 1998. № 394. 9 июля), приведенный текст – отрывок из французского психоаналитика Феликса Гваттари.

Слова Карла Юнга взяты из личного письма Питеру Бэйнсу от 12 августа 1940 года. Комментарий Нила Спенсера к мюзиклу «Волосы» взят из его книги (Spencer N. True as the Stars Above. Orion Pub Co, 2002. C. 124.)

Слова Докинза о культурной относительности – цитата из статьи: Randerson J. Dawkins’ Christmas Card List // The Guardian. 2007. 28 мая. URL: https://www.theguardian.com/commentisfree/2007/may/28/dawkinschristmascardlist.

Слова папы Бенедикта – цитата из послания Папы участникам съезда епископов 6 июня 2005 года.

Слова Мартина Лютера Кинга взяты из его проповеди «Открываем утраченные ценности», произнесенной 28 февраля 1954 года в Детройте.

Цитата Роджера Скрутона – из его книги (Scruton R. Modern Philosophy: An Introduction and Survey. Penguin Books, 1996. C. 32).

Сеть. Планета индивидуалистов

О том, как «проблема 2000 года» никак себя не проявила, см. сюжет BBC «Y2K Bug Fails to Bite»: http://news.bbc.co.uk/1/hi/sci/tech/585013.stm.

Адрес проекта «Хроники бытового сексизма»: everdaysexism.com.

О последствиях бросания кошки в мусорный контейнер читайте в статье Патрика Баркэма (Barkham P. Cat Bin Woman Mary Bale Fined £250 // The Guardian. 2010. 19 октября. URL: https://www.theguardian.com/world/2010/oct/19/cat-bin-woman-mary-bale).

Цитата Алекса Пентленда взята из его статьи (Pentland A. The death of individuality // New Scientist. 2014. 5 апреля).

Слова Брюса Худа взяты из его книги (Худ Б. Иллюзия Я, или Игры, в которые играет с нами мозг. М.: Эксмо, 2015).

О соотношении числа бактерий в человеческом организме и клеток человеческого организма см.: Wenner M. Humans Carry More Bacterial Cells than Human Ones // Scientific American. 2007. 30 ноября.

Примечания

1

Макс Эрнст (1891–1976) – немецкий художник и скульптор, один из выдающихся представителей дадаизма, сюрреализма и экспрессионизма. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

Ман Рэй (1890–1976) – американский фотограф и художник, сюрреалист и дадаист.

3

Битва при реке Сомме (1 июля – 18 ноября 1916 года) – одна из крупнейших битв Первой мировой войны и одна из самых кровопролитных в истории, более миллиона человек было ранено и убито в ее ходе.

4

Ид – бессознательная часть психики, совокупность врожденных инстинктивных влечений, одна из структур, описанных Фрейдом.

5

Перевод А. Л. Антипенко. – Прим. пер.

6

Центральная улица Лондона.

7

Горный хребет, расположенный в северной части Великих равнин на Среднем Западе США.

8

Первая англо-бурская война, или Трансваальская война (1880–1881), – колониальная война Британии против Трансвааля на территории современной ЮАР.

9

Англ. jolly – веселый.

10

Авторство цитаты до сих пор не подтверждено, по разным версиям эти слова могли принадлежать как Эддингтону, так и Дж. Б. С. Холдейну, английскому биологу, – именно его цитирует Артур Кларк в своей книге «Черты будущего» (1966). Эту фразу можно обнаружить на с. 286 его сборника эссе «Возможные миры» (Possible Worlds. 1927. URL: https://jbshaldane.org/books/1927-Possible-Worlds/haldane-1927-possible-worlds-ocr.pdf).

11

Перевод И. Кагановой, Т. Лисовской. – Прим. пер.

12

Монтаж как художественный прием начал использовать еще его учитель, Лев Кулешов, а Сергей Эйзенштейн придумал метод «интеллектуального монтажа» – метафор и ассоциаций.

13

Русский военачальник, генерал от инфантерии. Герой Русско-японской и Первой мировой войн, верховный главнокомандующий Русской армией (июль – август 1917-го).

14

Все трое – австрийские композиторы, представители музыкального экспрессионизма и основатели Новой венской композиторской школы.

15

Перевод Н. Дарузес. – Прим. пер.

16

Одно из самых известных произведений Джорджа Гершвина. Пьеса была заказана Полом Уайтменом, джазовым бэнд-лидером, начинающему тогда композитору как эксперимент по созданию нового музыкального стиля, сочетающего джаз и классическую музыку.

17

Британо-американский комедийный кинодуэт.

18

Группа британских писателей критического направления, основной темой их произведений был протест главного героя против окружающей действительности – Великобритании 1950-х годов.

19

Перевод С. Франка. – Прим. пер.

20

Государство, существовавшее на территории современных Индии, Пакистана, Бангладеш и юго-восточного Афганистана в 1526–1540 и 1555–1858 годах.

21

Перевод М. Колопотина. – Прим. пер.

22

Эта фраза прозвучала в интервью, в котором участвовал Джо Армстронг, но произнес ее Билл Хейн, служивший в Почетной артиллерийской роте: https://www.iwm.org.uk/history/voices-of-the-first-world-war-over-by-christmas.

23

Песня, написанная в 1939 году британцами Россом Паркером и Хью Чарльзом, исполненная Верой Линн.

24

Британский фильм 1955 года о Второй мировой войне.

25

Перевод А. Рытова. – Прим. пер.

26

В английском оригинале все слова односложные: «Do what thou wilt shall be the whole of the Law».

27

Теперь это Каирский египетский музей.

28

Его книга «Гаргантюа и Пантагрюэль» – любимое произведение Алистера Кроули.

29

Перевод Д. В. Костыгина. – Прим. пер.

30

Большинство исследователей указывают другие значения. По разным данным, общие потери составили больше 2,6 миллиона человек: около 1,5 миллиона потеряли Германия и ее союзники (Италия, Румыния, Венгрия), а СССР – больше 1,1 миллиона.

31

Перевод М. Пальчик. – Прим. пер.

32

Впервые, на французском, автобиография вышла в 1935 году, ее соавтором выступил друг Стравинского Вальтер Нувель, писатель и композитор.

33

Перевод Л. Яковлевой-Шапориной. – Прим. пер.

34

Перевод Г. Кружкова. – Прим. пер.

35

Проложенные в Средние века «королевские дороги» были самыми прямыми, широкими и ухоженными.

36

Политик, премьер-министр Камбоджи (1976), лидер движения красных кхмеров. Массовые репрессии и голод во время его правления привели к гибели, по разным оценкам, от одного до трех миллионов человек.

37

Эти данные до сих пор обсуждаются учеными. По разным оценкам, погибло от 1 до 3,5 миллиона армян.

38

TARDIS (Time And Relative Dimension(s) In Space – Относительное измерение в пространстве и времени) – машина времени и космический корабль из британского научного-фантастического сериала «Доктор Кто», самого продолжительного в истории телевидения. ТАРДИС Доктора выглядит как полицейская телефонная будка из 1960-х, но внутри она гораздо больше, чем снаружи.

39

От англ. spin – вращаться.

40

Перевод С. Силаковой, Н. Магнат, Н. Кудряшова. – Прим. пер.

41

Лат. «доведение до абсурда» – логический метод, который доказывает несостоятельность какого-то предположения, показывая противоречивость его или его последствий.

42

Фронтир (англ. frontier – граница, рубеж) – зона освоения Дикого Запада. Эти земли стали массово осваиваться после Войны за независимость США.

43

Фраза «Space: the final frontier» («Космос: последний рубеж») стала легендарной во вселенной «Звездного пути». С нее начиналась каждая серия оригинального сериала (1966–1969).

44

«За пригоршню долларов» (1964), «На несколько долларов больше» (1965) и «Хороший, плохой, злой» (1966).

45

Действие «Зеленого сойлента», к слову, разворачивается в 2022 году.

46

Перевод Ю. Чекчуриной. – Прим. пер.

47

Перевод Ю. Яхниной. – Прим. пер.

48

Перевод Н. Галь. – Прим. пер.

49

Перевод С. Исаева. – Прим. пер.

50

Перевод Ю. Яхиной. – Прим. пер.

51

Это часть надписи, выгравированной на миниатюрном кремниевом диске, отправленном на Луну с экипажем «Аполлона-11». Вот ее полный текст: «Здесь люди с планеты Земля впервые ступили на Луну. Июль 1969-го нашей эры. Мы пришли с миром от имени всего человечества». («Here men from the planet Earth first set foot upon the Moon. July 1969, A. D. We came in peace for all mankind»).

52

Перевод А. Носко. – Прим. пер.

53

Этот персонаж комиксов и фильмов, уже упоминавшийся выше, в середине XX века стал символом освоения космоса. Бак – солдат, прошедший Первую мировую, оказывается в XXV веке и переживает там массу опасных и невероятных приключений.

54

В немецком алфавите буква V произносится как «фау».

55

Майора.

56

Запись, произведенная космонавтом на бортовом магнитофоне 3б-24 № 008 в полете корабля «Восток» 12 апреля 1961 года. https://epizodsspace.airbase.ru/bibl/i_tsk/zv-reis.html.

57

Мальтузианство – это экономическая и демографическая теория, ключевым понятием которой является «мальтузианская ловушка»: ситуация, когда рост населения обгоняет рост производства продуктов питания. Томас Мальтус, основатель теории, выступал за ограничение рождаемости путем воздержания. Неомальтузианство же подразумевает «безвредные пути предупреждения зачатия».

58

Перевод Н. Бушманова. М.: Прогресс, 1992.

59

По курсу того же 2015 года это больше 2,5 миллиона рублей. Если точнее, 210 тысяч рублей в месяц.

60

Перевод М. Д. Литвиновой, И. Багрова.

61

Юго-восточные штаты США, исторически – самые консервативные и религиозные.

62

В 1990 году эти строки обрели новую популярность, так как послужили вступлением к песне «Loaded» группы Primal Scream.

63

Персонаж фильма «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» (англ. «Dr. Strangelove or: How I Learned to Stop Worrying and Love the Bomb», 1964) Стэнли Кубрика, вышедший в разгар холодной войны, антимилитаристская сатира на военные программы правительства США и гонку вооружений. Снят по мотивам книги Питера Джорджа «Красная тревога», впервые опубликованной в 1958 году.

64

На момент подготовки книги к изданию население Земли уже превысило 7,9 миллиарда человек, а в 2022 году оно достигнет 8 миллиардов.

65

Карл Саган написал это о фотографии, сделанной космическим зондом «Вояджер-1» с расстояния 5,9 миллиарда километров, а не о снимке с лунной орбиты, который автор упоминает выше.

66

Перевод О. Сивченко. – Прим. пер.

67

Общее бытовое название законов в южных штатах, предписывающих сегрегацию белых и черных людей в транспорте, образовании, браке, средствах досуга и т. д. Эти законы применялись на Юге США с 1883-го и вплоть до 1954 года.

68

Организация стран – экспортеров нефти (англ. The Organization of the Petroleum Exporting Countries, OPEC).

69

Эта цитата принадлежит Гордону Гекко, персонажу фильма «Уолл-стрит» (1987), сыгранному Майклом Дугласом.

70

Англ. удовольствие, наслаждение. Как и французское jouissance.

71

Речь о его песне «1999», выпущенной в 1982 году.

72

Англ. Y2K, year 2 kilo – год две тысячи.

73

Лондонская межбанковская ставка предложения (ЛИБОР, англ. London Interbank Offered Rate, LIBOR) – эталонная процентная ставка предложения на рынке межбанковских кредитов в Лондоне, служащая ориентиром для краткосрочных процентных ставок на глобальном финансовом рынке. Во время финансового кризиса 2008 года расследование выявило, что европейские и американские банки систематически манипулировали значением LIBOR для создания себе благоприятных условий заключений и исполнения сделок на финансовых рынках.

74

Запрещенные в России террористические организации.

75

Немецкий термин, означающий политику, основанную на реальности; он относится к стремлению реалистов воспринимать политику такой, какая она есть в действительности, а не такой, какой хотели бы ее видеть идеалисты.

Content

Джон Хиггс
Всё страньше и страньше. Как теория относительности, рок-н-ролл и научная фантастика определили XX век

Введение

Глава 1. Относительность. Уничтожение омфала

Глава 2. Модернизм. Шок новизны

Глава 3. Война. Гордо реет тряпка

Глава 4. Индивидуализм. Делай что изволишь

Глава 5. Ид. Под мостовой – пляж

Глава 6. Неопределенность. Кот одновременно жив и мертв

Глава 7. Научная фантастика. Давным-давно в далекой-далекой галактике

Глава 8. Нигилизм. Я не рискую из-за других

Глава 9. Космос. Мы пришли с миром от имени всего человечества

Глава 10. Секс. …в шестьдесят третьем (для меня поздновато)

Глава 11. Подростки. Wop-bom-a-loo-mop-a-lomp-bom-bom

Глава 12. Хаос. Бабочка машет крыльями в Токио

Глава 13. Рост. Сегодняшний инвестор не выиграет от вчерашнего подъема

Глава 14. Постмодернизм. У меня тут как раз случайно мистер Маклюэн

Глава 15. Сеть. Планета индивидуалистов

Благодарности

Примечания и источники

Примечания