Дмитрий Чайка

История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием

Часть I

Глава 1. Пролог

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.)

Восемьдесят четыре года назад тихо скончалась Западная Римская Империя. Это событие завершило собой целую эпоху — Античность, но осталось почти незамеченным современниками. Западом давно уже правили полководцы из германских племен, носившие громкие звания консулов и патрициев. Удаление в ссылку последнего императора Ромула Августа[1] никого не взволновало, ведь он не обладал и тенью реальной власти. Просто в одно прекрасное утро к нему в спальню зашел командующий войском Одоакр, и велел собирать вещи. Вот так буднично и незаметно все это случилось, а в Империи вместо двух Августов остался только один. Мальчик — император был таким ничтожеством, что его даже убивать не стали, а это говорит о многом. Подданные величайшего государства в истории привыкли к тому, что император есть всегда, а сидит ли он в Равенне, Константинополе, Медиолане, или германском Трире, не имело ни малейшего значения. Он был скорее богом, чем человеком. Даже варварские короли считали свои земли частью Империи, признавая формальное старшинство далекого Августа. Они с удовольствием надевали на себя отделанные пурпуром тоги, присланные в подарок из Константинополя, что не мешало им быть независимыми правителями.

Империя в это время находилась на пике своего могущества за последние сто лет. Она простиралась от юга Испании до берегов Евфрата, и от гор Фракии[2] до четвертого порога Нила. В этот год в Константинополе правил Юстиниан I, выдающийся завоеватель и реформатор прогнившего имперского наследия. Он кодифицировал римское право, собрав все законы, начиная от установлений Нумы Помпилия[3]. При нем в Империи началось производство шелка, что принесло в будущем неслыханные доходы. Он запретил покупку должностей чиновниками. Он разгромил королевство вандалов в Северной Африке, и истребил этот народ, превратив в рабов его жалкие остатки. Он разбил остготов в Италии, и за двадцать лет войны превратил цветущий край в пепелище, сделав его снова имперской провинцией. Он потеснил вестготов в Испании и вернул в лоно Империи Сицилию, Корсику и Сардинию. По Средиземному морю опять пошли торговые суда, которые теперь не боялись пиратских кораблей вандалов, а в западных портовых городах вновь начали пробиваться робкие ростки жизни. Империя — это, прежде всего, безопасность торговых путей, и император понимал это, как никто другой. В правление Юстиниана разразилась чудовищная эпидемия чумы, получившая его имя. Болезнь выкосила десятки миллионов человек, опустошив целые области. Она годами ползла по обитаемому миру, то замирая, то вспыхивая вновь, и останавливалась только, уткнувшись в леса, степи или пустыни. Многие города вымерли почти полностью, а торговля и ремесла пали. Резкое похолодание, что случилось тогда же, только усугубило ситуацию, и вслед за чумой пришел голод. Истерзанное налогами население разбегалось кто куда, но тяжелая рука имперских чиновников доставала их даже на краю света. Империю раздирали религиозные распри. Ариане[4] ненавидели православных, православные — ариан и монофизитов[5], а все вместе они ненавидели сторонников ереси Оригена и иудеев. Римский папа был подчинен императору, и еще не обладал светской властью, будучи равным другим иерархам церкви, с которыми находился в постоянной конфронтации. Разногласия епископов по поводу толкования священных текстов принесут Империи больше горя, чем все ее враги, вместе взятые. Указом Юстиниана была закрыта последняя философская школа, находившаяся в Афинах, и этот город окончательно превратился в сонное захолустье. При нем же был разрушен последний языческий храм в Италии, который каким-то чудом сохранился на горе Монте-Кассино. На месте храма Аполлона святым Бенедиктом, лично сокрушившим молотком статую божества, будет построен знаменитый на весь христианский мир монастырь. Сам Вечный Город, хоть и был резиденцией епископа, потерял девяносто процентов населения, и на его окраинах стали видеть волков. Величественные развалины все еще приводили в изумление, но, чем дальше, тем больше начинали использоваться как бесплатный источник строительных материалов. Римский Форум, самый красивый архитектурный ансамбль античности, стал позже называться Campo Vaccino — «Коровье Пастбище», что вполне точно отражало текущую ситуацию. То же самое происходило и в других городах Италии. Жители умудрялись пасти скот даже внутри городских стен, о чем раньше и подумать было нельзя. Потомки патрицианских родов засели под защитой укреплений, где пытались пережить лихие времена, а вот простому люду приходилось туго. Ведь по всей Италии рыскали шайки германцев, ища добычи и места для поселения, а императорские сборщики налогов были еще хуже, чем разбойники.

Деградация затронула и искусство, которое по большей части стало обслуживать церковь. Империя еще пыталась делать что-то великое в культуре, и постройка собора Святой Софии была ее лебединой песней. Но все уже шло под откос. Умирали старые мастера, снижался общий культурный уровень, и всего через сорок лет в Империи изваяют последнюю статую. Даже деньги, которые в Риме всегда были произведением искусства, стали похожи на поделки варваров. Красота стала не нужна, она стала считаться греховной, напоминанием о языческих временах.

(Слева — ауреус II века н. э. В центре — солид Юстиниана. Справа — тремисс Меровингов. Все монеты — в идеальном состоянии. Почувствуйте разницу.)

На востоке Империя граничила со старым врагом — персами. Царь царей, Хосров Ануширван, сам с трудом отбивался от наступавших с севера гуннов-эфталитов, захвативших благодатные земли Средней Азии. На Аравийском полуострове жили многочисленные племена, которые в это время поклонялись духам предков, ветру и камням. Они еще не знали, что в их народе всего через десять лет родится человек невероятных дарований, проповедь которого перевернет мир. Они имели развитую письменность, поэзию и литературу, что было почти невероятно для народа, не имеющего собственного государства. Всего через сто лет арабы завоюют все земли Востока, когда величайшие империи ромеев и персов истощат свои силы в бесконечной бессмысленной войне. В отличие от твердолобых патриархов Империи и жрецов-огнепоклонников, арабы были абсолютно веротерпимы, и это бросило в их объятия захваченные имперские земли. Бывшие христиане толпами станут принимать ислам, потому что это уберегало их от произвола властей и снижало бремя налогов. Да и, положа руку на сердце, некоторые радикальные христианские секты отличались от православной Никейской церкви куда больше, чем ислам. А пока арабы поставляют наемную конницу своим могущественным соседям, не вызывая у тех ни малейших опасений.

В этот же год к границам обитаемых земель приблизятся вплотную племена аваров, которые вскоре осядут на среднем Дунае, в бывшей провинции Паннония[6]. Конные лучники прошли путь от северных границ Китая, где они были известны, как жужани, до южной Германии. Они вбирали в себя по дороге остатки гуннов и сарматов, небольшие племена венгров, аланов и болгар, образовав новый, смертоносный кочевой народ. Их тяжелые всадники, закованные в пластинчатый доспех, станут прообразом европейского рыцарства. Собственно, Европе и придется создать рыцарскую конницу, чтобы сокрушить аваров. Это получится только у короля франков Карла Великого. Ближайшие двести пятьдесят лет аварские каганы будут терроризировать окружающие страны своими набегами, собирая сокровища в деревянных крепостях — хрингах. Мечтающее о плодородных землях германское племя лангобардов, соседи аваров, жадно смотрело на юг. Всего через восемь лет оно хлынет на разоренные войной земли Италии, сделав бессмысленными все усилия выдающихся римских полководцев Велизария и Нарсеса. Население провинции вновь ощутит весь ужас вторжения варваров, которые навсегда отторгнут эту землю от Империи. С тех пор Италия пошла своим собственным путем. Многолетняя война и пришедшая вслед за ней чума опустошила этот край. Впрочем, Империя на Апеннинском полуострове смогла удержать за собой отдельные области, включая города Рим и Равенна, и крайний юг итальянского сапога. Королевство лангобардов расколется на множество герцогств и просуществует более двухсот лет, после чего тоже будет уничтожено франками. Варвары не владели тонкой наукой сбора налогов, а потому жить при них замордованным жителям стало даже немного легче. Германцы постепенно растворились в массе местного населения, а северная Италия и по сей день называется Ломбардией, в честь свирепых бородатых завоевателей.

Из глухих карпатских лесов широкой волной выплеснуло во все стороны многочисленный и свирепый народ славян, ставший головной болью всех константинопольских императоров. Его восточная ветвь получила название Анты, а западная — Склавины. Они, теснимые аварами, обрушились на земли Империи, опустошая Иллирию[7], Фракию и Грецию. Впрочем, зачастую, славяне служили пехотой у аварских каганов, выполняя роль пушечного мяса. Светловолосые пешие воины, вооруженные копьями и дротиками, по выносливости превосходили коней. Их отряды, способные пройти за день полсотни верст, рассыпались по империи, грабя и убивая на своем пути. К этому времени от набегов они стали переходить к захвату имперских земель, и могущественный Август, сидя в неприступном Константинополе, ничего не мог с этим поделать. Ведь даже предместья столицы были разграблены этими дикарями.

Запад Испании захватило германское племя свевов в союзе с далекими предками осетин — аланами. Их королевству оставалось существовать еще двадцать пять лет. На севере полуострова жили баски, которые не желали покоряться никому, и цепко держались за свои скалы и ущелья. Восток же Иберии занимало королевство вестготов, которое погрязло в бесконечных мятежах и склоках знати. Тем не менее, сотня тысяч готов была каплей в море романского населения, и дикие завоеватели понемногу пропитывалась величайшей культурой своего времени. Готами правил король Атанагильд, который вскоре немало удивит современников, умерев своей смертью. Это было крайне необычно, ведь вестготских королей, как правило, резали на каком-нибудь пиру.

В Британии, которая после ухода римлян представляла собой мешанину из разноязычных племен и народов, в этот год вступило на трон аж четыре новых короля. Правители сменились в Берниции, Дейре, Уэссексе и Думнонии. Местные бритты имели глупость позвать на свои разборки саксов, и те пришли сюда навсегда, согнав бывших хозяев со своих наделов. На благодатные земли, защищенные со всех сторон морем, потянулись племена англов, ютов и фризов, образовавшие кучу микроскопических королевств, что тут же начали упоительную резню, в которую вскоре вмешаются конунги норвежцев и данов. Завершит все это нескончаемое безобразие только Вильгельм Завоеватель через пятьсот лет.

В Скандинавии началась Вендельская Эпоха[8], которая предшествовала Эпохе Викингов. Конунги свеев[9], начав разработку богатейших месторождений железа, получают необыкновенные по красоте образцы оружия. Лучшая конница того времени тоже будет именно в Скандинавии. Эта земля еще не почувствовала демографического давления, и Европа пока спит спокойно. Грабители-норманны — лишь редкие гости на южном побережье Балтики и Северного моря.

Главной силой на западе Империи стало королевство франков, которое раскинется на территории римской провинции Галлия. Неприхотливые суровые парни под командованием короля[10] Хлодвига[11], из рода Меровингов, вооруженные мечами и топорами, сокрушат войска римского патриция Сиагрия, правившего севером этой страны. Потом они победят готов, живших южнее, и загонят их на юг, за Пиренейские горы. Королевства тюрингов и бургундов тоже будут захвачены франками, правители которых не имели себе равных в подлости и вероломстве. Предательство, клятвопреступление и убийства ближайших родственников были обыденностью среди них. Христианские короли еще не забыли славные традиции предков, и были открытыми многоженцами, что почему-то крайне слабо порицалось католической церковью. Принца могла родить даже рабыня, и опять же, по стародавним германским обычаям, сын от служанки имел те же права, что и сын, рожденный дочерью соседнего короля. Мальчишки росли, как стая волчат, чтобы войти в положенный возраст, и получить свою долю наследства и дружину. Это могло закончиться только войной, и потому франкские короли воевали почти постоянно, то с соседями, то с братьями, то с племянниками, а то и с собственными детьми.

Римская Галлия, завоеванная северными дикарями, продолжила жить своей жизнью, по старинным законам, установленным императорами. Городами управляли местные советы, курии, и все большую власть набирали христианские епископы, которые становились кем-то вроде князей, назначаемых королями. Образованная галло-римская знать заняла все церковные должности, создав мощный противовес франкским королям, которые пока еще воспринимались только как военные вожди. На севере, в окрестностях Суассона, Парижа и Реймса расселились салические франки, которые жили по своим обычаям, не смешиваясь с покоренным населением. Их язык, в отличие от народной латыни галлов, был близок к языку бельгийских фламандцев. На востоке, на берегах Рейна, жили франки рипуарские, которые отличались от своих собратьев настолько, что с трудом понимали их без переводчика. Они управлялись собственными вождями, сидевшими в Кёльне. Франков разделял огромный, практически непроходимый бор, который позже назовут Угольным лесом. Его почти весь изведут на древесный уголь. Впрочем, все правители обоих племен были убиты Хлодвигом и его детьми, а их земли присоединены к королевству. Сыновья и жены племенных вождей тоже были вырезаны под корень. Меровинги не любили конкуренцию. Свободные крестьяне — франки поставляли воинов, земледельцы же галлы были по большей части колонами[12], прикрепленными к земле. Помимо колонов и свободных крестьян землю обрабатывали рабы-сервы, которые работали в крупных имениях, называемых виллами. Загородные римские поместья постепенно превратились в укрепленные самодостаточные единицы, производившие на месте все то, что было необходимо для жизни. Торговля и ремесла постепенно умирали, а вслед за ними умирало денежное обращение. Еще ходили римские денарии и медные нуммии, а золотые императорские солиды[13] оседали в кубышках знати. Местная чеканка ограничивалась тремиссами[14], потому что солид стал чрезмерно крупной монетой. На нее просто нечего стало купить. Но пока еще Галлия пользовалась преимуществами мирного времени под крылом одного короля. Торговцы и мастера свободно передвигались между городами, а в южные порты еще приходили корабли из Империи с изысканными товарами, маслом и тканями. Впрочем, через сотню лет арабские пираты парализуют морскую торговлю, и Западная Европа окончательно погрузится в Темные Века.

В этот год королевство франков впервые за полстолетия управлялось одним королем, Хлотарем I, сыном Хлодвига. Он пережил своих братьев и племянников, и, казалось, междоусобицам придет конец. Но нет. У короля было пятеро сыновей, один из которых прямо сейчас разорял мятежом запад страны, а оставшимся четверым предстояло править после смерти отца. Их и их потомков назовут Длинноволосыми королями, потому что франкские вожди никогда не стриглись. Именно в длинных волосах, по повериям, была заключена их божественная сила. Если Меровинга лишали власти, то ему обрезали волосы, и это было неслыханным позором, ведь короткую прическу носили рабы и покоренные римляне.

На востоке от королевства жили племена баваров и алеманов. Они пока пребывают в дикости и язычестве, и вскоре будут покорены франками. Саксы, что жили севернее, окажут отчаянное сопротивление. Они продержатся еще двести пятьдесят лет, периодически выплачивая дань длинноволосым королям.

В это самое время жило еще трое выдающихся людей своей эпохи, о которых и пойдет рассказ. Георгий Флоренций, юноша из знатной галло-римской семьи, только что принял постриг. Ему предстоит стать святым епископом Григорием Турским, и первым историографом этого времени. В Испании, у Атанагильда, короля вестготов, подрастала дочь, умница и красавица. Девушка умела читать и писать, и получила римское воспитание, что резко выделяло ее на фоне остальных королевских дочек на выданье. Её звали Брунгильдой. А в Суассоне, в покоях франкской королевы Аудоверы, прибиралась неграмотная пятнадцатилетняя служанка Фредегонда, которая должна была стать женой какого-нибудь дружинника и нарожать ему детей.

Но нет. На горе миллионам людей, обе женщины оказались не только красивыми и умными, но и крайне честолюбивыми, жестокими и коварными, что привело к войне, которая продлится сорок лет, и будет стоить жизни десяти франкским королям.

Глава 2

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.), Бретань

— Пощади, отец! — Храмн стоял на коленях, опустив голову вниз. Ему не дали сесть на корабль и уплыть в Британию. Он проиграл все.

На поле битвы королевская дружина еще рубила бретонцев и остатки войска принца-мятежника, но исход был уже ясен. Тяжело раненых добивали топорами и раздевали догола. До короля и его свиты доносились крики и мольбы. Остальных вязали для продажи в рабство. Голова бретонского герцога торчала на копье, услаждая взор короля, а сам покойный укоризненно смотрел на принца. Как же ты, мол, меня в такое безобразие втянул. Король Хлотарь I, сидевший на сказочно дорогом иноходце из Тюрингии, презрительно смотрел на униженного сына. Густые русые волосы короля, не стриженные с рождения, были расчесаны на пробор и заплетены в две толстые косы, достающие до пояса. Не у каждой женщины такие. Сзади почтительно держались остальные сыновья. От старшей жены Ингунды — Гунтрамн, Сигиберт и Хариберт, и от второй жены Арнегунды-Хильперик. Братья не особенно ладили, но в отношении Храмна были единодушны, они его люто ненавидели. Их матери были родными сестрами, дочерьми короля из рейнских земель, а мамаша братца — всего лишь пятая жена их отца, простолюдинка Хунзина. Отец любил ее, поэтому дал Храмну титул короля и богатые города в Аквитании. А за что? Чем они хуже?

— Пощадить? — удивленно спросил Хлотарь. — Так я уже щадил тебя. Забыл? И чем ты отплатил мне? Снова устроил мятеж и втянул в него бретонцев. Зачем мне снова тебя щадить?

— Я дам клятву на мече, по старому[15] обычаю, — жадно искал его взгляда Храмн. — А потом на гробнице святого Мартина[16]. Я буду тебе верным сыном.

Гунтрамн, который был довольно религиозен, перекрестился. Хильперик же, который на своем коне стоял чуть в отдалении, не мог сдержать усмешки. У них в семье клятвы стоили не слишком много. Более того, приносить их очень любили, ведь это был лучший способ усыпить бдительность врага. Потом можно будет покаяться и принести дары церкви. Жадные епископы все равно отпустят грех.

— Не получится. Ты, дурак, поссорился с тестем, и он сжег базилику святого Мартина, — ответил ему отец. — Казначей воет, как волк. Там была оловянная крыша. Представляешь, сколько это стоит? Попы меня теперь просто разденут. Мне незачем тебя прощать, Храмн. У меня есть еще четверо сыновей, и они пока не предавали меня. Так что тебя ждет смерть. Хотя, может, братья решат пощадить тебя. Что скажете, парни?

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть! — Хильперик выступил последним. — И все его поганое семя под нож. Не хватало потом нарваться на кровную месть. Вдруг у них такая же хорошая память, как у бабули.

Хлотарь криво усмехнулся. Его мать, святая Клотильда[17], терпеливо ждала тридцать лет, но выбрала удачный момент и натравила сыновей на своих родственников. Ее отца, короля Бургундии, зарубил родной брат. Но тот успел умереть своей смертью, а потому отвечать пришлось сыновьям убийцы, их женам и детям. Матушка была счастлива, ведь всю ее родню вырезали до последнего человека. Так Королевство Франков заполучило Бургундию, а сердце старой Клотильды, наконец, успокоилось. Кровная месть — священный обычай, что бы там ни говорили христианские попы. Они говорят, что надо подставлять левую щеку, если тебя ударили по правой. Даже слушать противно! Если тебя ударили по щеке, надо ударившему разбить голову секирой. Тогда и по щекам бить никто больше не будет. Так что Хильперик прав, тут рисковать нельзя.

— Взять его! — резко скомандовал король. Дружинники заломили принцу руки.

— Зарубить? — деловито поинтересовался здоровяк с вислыми усами.

— Много чести, — сплюнул король. — Задушить и сжечь. Вместе с выводком.

Жена принца Хлада стояла тут же, прижимая к себе испуганных дочерей. Все это время она бросала на братьев мужа умоляющие взгляды, не смея просить. Все отводили глаза, кроме Хильперика, который даже не скрывал усмешки. Поняв, что это конец, женщина завыла, но ее мужа уже повалили на какую-то скамью, которую вытащили из хижины, стоявшей рядом. Два дюжих дружинника перетянули ему горло собственным платком и держали, пока он не прекратил сучить ногами. Мокрое пятно на штанах умирающего вызвало брезгливую усмешку отца, который не отводил взгляда от жуткого зрелища.

Тело Храмна бросили в хижину, и туда же затолкали орущую от ужаса женщину с детьми. Дверь подперли той же скамьей, а стены забросали валежником.

— Огня! — заорал король.

В хижину полетели факелы, и она вспыхнула с веселым треском, который заглушили истошные вопли сгорающих заживо. Вскоре все было кончено. Король плюнул на пепелище и поехал в свой шатер. Им еще предстояло ограбить эти земли. Воинам нужна добыча, их мало волнуют семейные разборки в королевской семье.

— Ты понял, брат, зачем отец все это устроил? — кони Сигиберта и Гунтрамна шли рядом, стремя в стремя. Эти двое были самыми разумными в семье, и, если так можно было сказать про кого-то из Меровингов, самыми человечными. По крайней мере, они никого не убивали из-за пьяной прихоти, не грабили церкви и не насиловали с дружками дочерей сенаторов. Этим как раз отличался покойный братец Храмн.

— Понял, конечно, — ответил Сигиберт. — Чтобы нам была наука. А то вдруг и мы что-то такое задумываем. Спаси Христос душу нашего непутевого брата!

Оба перекрестились.

— Кстати, ты слышал, какого вепря недавно добыл Хариберт? — спросил Гунтрамн.

— Нет, — заинтересованно заказал брат.

— Говорит, тот был размером с теленка.

— Врет! — убежденно сказал Сигиберт.

— Да он поклялся секирой бога Донара[18]! Сказал, тот вепрь двух кобелей порвал, но он достал его копьем.

— Если Донаром поклялся, не должен соврать, — с сомнением сказал Сигиберт. — Его же тогда молния убьет.

— Спаси нас, святой Мартин, демонов поминаем! Тьфу! Ввел в грех с этим вепрем, — сплюнул Гунтрамн.

— Что ты заёрзал, как монашка под епископом? — удивился Сигиберт. — У тебя половина дружины старым богам жертвы приносят. Один бог — хорошо, а десяток — лучше. Кто-нибудь, да поможет.

— Не говори мне такого, брат, — перекрестился Гунтрамн. — Бог накажет. Кстати, у меня кувшин хорошего вина есть. Помянем нашего бестолкового братца? Мы же теперь его долю поделим, грех за такое не выпить.

— Само собой, — оживился Сигиберт. — Это дело надо отпраздновать. — Выпить он был не дурак, впрочем, как и все германцы.

* * *

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.), Клермон

— Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum: qui conceptus de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis: ascendit ad caelos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis: inde venturus est iudicare vivos et mortuos. Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, Sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam. Amen! — Епископ клермонский Каутин взял ножницы в руки и срезал пряди волос с головы юноши Георгия, который с чувством повторял слова пастыря.

— Веруешь ли ты, Георгий, в господа нашего Иисуса Христа и святую троицу?

— Верую! — Георгий перекрестился.

— Отвергаешь ли ересь арианскую и иные с ними?

— Отвергаю!

— Отрекаешься ли ты, сын мой, от этого бренного мира?

— Отрекаюсь, — ответил юноша.

— Готов ли вручить тело и душу свою Господу нашему, Иисусу Христу?

— Готов, отче, — склонил голову Георгий.

— Готов ли ты отринуть самое имя свое, сын мой? — спросил его епископ.

— Готов.

— Нарекаю тебя братом Григорием, и да пребудет с тобой благодать господня, — торжественно сказал Каутин.

Новоиспеченный монах Григорий встал с колен, и перекрестился. На голове его сияла свежевыстриженная тонзура, а глаза налились слезами радости. Тщедушный паренек со слабым здоровьем, он чудом выжил несколько лет назад, когда слег в жестокой лихорадке. Только молитва святому Мартину уберегла его тогда от гибели, в этом он был абсолютно убежден. Георгий Флоренций, так звали его в миру, принадлежал к одному из знатнейших сенаторских родов Галлии. В его предках числился почитаемый церковью мученик Веттий Эпагит, а епископ Галл, причисленный позже к лику святых, приходился ему родным дядей. Старая римская аристократия прочно заняла высшие церковные должности, и множество его родственников становились дьяконами и епископами. Иного пути сохранить богатство и влияние семьи просто не было. Дикие, не знающие законов, короли и герцоги не ведали другой узды, кроме страха. Они боялись либо силы, либо божьего наказания. Галлы считали православных[19] франков куда меньшим злом, чем готов-ариан, а потому страна покорилась им без боя. Но каждый король знал, что епископы в любой момент могли поднять людей на бунт, и потому признавали их власть. Франки были неграмотны почти поголовно, они были воинами, а потому епископские кафедры столетиями находились в руках одних и тех же семей. Впрочем, все меняется, и ходили слухи, что сын короля Хильперик сочиняет стихи на латыни, в корне отличаясь этим от своего звероподобного отца и деда. Хотя, по отзывам, рифма в этих стихах весьма хромала, и сам принц был не менее звероподобен, чем его родня, но и это уже было немало.

Сегодняшний день монах Григорий проведет в своей келье, и посвятит его молитвам. Господь услышал его и приблизил к себе. Он будет служить ему изо всех своих слабых сил. Деньги его не интересуют, у него их предостаточно. Да и суетно все это, деньги, власть… Он не станет уподобляться епископу Каутину. Тот не знал меры в стяжательстве. Он правдами и неправдами захватывал земли, прилегающие к его владениям, не слушая ни стонов, ни жалоб разоряемых им людей.

Григорий сегодняшний день проведет на хлебе и воде, да и ближайшую неделю тоже. Господь узрит его рвение. Ему предстоит служить чтецом в церкви, но он уверен, что чин дьякона не за горами. А если господь будет благосклонен к его усердию, то он станет епископом, как его дед, дядя и множество уважаемых предков. Его семья — одна из самых могущественных в Оверни[20], и одна из самых богатых.

Молитвы шли одна за другой, а Григорий вошел в то состояние, когда, казалось, он оторвался от грешной земли и вознесся в небеса. Он не видел каменных стен, не видел кусочка неба, что ярким пятном затянуло крошечное окошко под потолком. Он был не здесь. К Священному Писанию, что лежало перед ним, он даже не притронулся. Книга сейчас была не нужна ему. Григорий, обладавший удивительной памятью, знал ее почти наизусть. Так же, как знал труды блаженного Августина, Лактанция, Афанасия Александрийского и иных отцов церкви. Четки в тонких худых пальцах отщелкивали одну бусину за другой, один деревянный шарик за другим, молитва шла за молитвой. Еще на один шаг он становится ближе к Господу, и еще, и еще…

* * *

— Фредегонда! Да где эта ленивая потаскуха? — орала старая служанка Хенрике. Ее имя полностью соответствовало роду ее занятий[21].

Большой дом, в котором жил принц Хильперик со своей семьей, был сделан из бревен, обмазанных глиной. Четыре длинных строения стояли квадратом, образуя двор, по которому бегали куры и свиньи. В одном доме жил сам Хильперик с женой Аудоверой и детьми. В другом поселились два десятка его наложниц, вольных служанок и рабынь. В остальных домах располагались кладовые, хранилища зерна, конюшни и загоны для скота. Сзади были построены хижины слуг, представлявшие собой землянки со стенами из бревен, обмазанных глиной. Крыши были крыты соломой и имели дыру для выхода дыма. Хозяйство было огромным, и всю эту прорву народа нужно было регулярно кормить.

Тут, на севере, практически не было старых римских вилл, и не осталось почти никого, кто умел бы обрабатывать камень. Такие мастера еще были южнее Луары, и они строили только церкви. Повсеместная дикость, охватившая запад Империи, не обошла стороной и быт. Знатные сенаторские семьи жили в старинных зданиях, построенных далекими предками. Типичная римская вилла в центре имела большой кирпичный дом, крытый черепицей. Посередине его был перистиль, открытый двор с колоннадой и галереей. По периметру галереи располагались комнаты хозяев, залы и кухня. Слуги жили в деревянных флигелях сзади. Зачастую строения были соединены стенами или частоколом, а внешние окна делали крошечными. Впрочем, если в них не было особой надобности, то их закладывали совсем. Все-таки сейчас не благословенные времена императора Феодосия, когда можно было незамужнюю девушку из хорошей семьи отправить в соседний город с одной служанкой и крепким рабом. Франки, которые заселили земли, по большей части, севернее реки Сена, жили в это время так же, как их предки. Незамысловатые длинные дома с двухскатной крышей были заглублены в землю. Толстые колонны из бревен держали на себе коньковый брус, к которому крепили стропила. Крышу крыли соломой, а пол был земляным. Так жили и простые франки, и их вожди, отличаясь лишь размером домов и внутренним убранством. В домах побогаче стены были затянуты восточными коврами и гобеленами, мебель была резной и довольно изящной, а вместо одеял использовали драгоценные меха.

— Фреда, где ты? — надрывалась Хенрике. — Тебя госпожа зовет!

— Да тут я! — из кладовой выскочила прелестная девчонка с распущенными волосами, в холщовом платье ниже колен.

— Быстро к госпоже, ее нужно причесать! — фыркнула старуха, заметив румянец на щеках служанки. — Опять обжималась с конюхом? Вот я тебе задам!

— И ничего я не обжималась, — Фредегонда побежала к хозяйке, шлепая босыми пятками по утоптанному до каменного состояния полу.

— Где тебя носит? — недовольно спросила ее госпожа. Аудовере было чуть больше двадцати, ее выдали замуж еще ребенком, когда ей и десяти лет от роду не было. Она уже родила мужу двоих сыновей, и сейчас снова была беременна. Любвеобильный Хильперик не обделял ее вниманием несмотря на то, что десяток наложниц жил прямо тут, и в каждой подвластной деревне он знавал какую-нибудь разбитную бабенку. Кто же откажет самому королю?

— Простите, госпожа, я помогала на кухне, — соврала Фредегонда, не моргнув глазом.

— Причеши меня, а потом нагрей воды, помыться хочу. И найди, наконец, Тео, он куда-то убежал.

— Маленький принц, наверное, играет с мальчишками сзади, — бойко ответила Фредегонда. — Они всегда там бегают и гоняют палками поросят. Это его любимая игра. Я сейчас брошу камни в огонь и приду вас причесать.

Она резво побежала к очагу, куда засунула крупные булыжники. Когда они раскалятся, Фреда окунет их в воду, нагревая ее. Уже через пару минут она водила по волосам госпожи костяным гребнем и без умолку молола языком.

— А вы слышали, госпожа, что нашего стражника Горста видели выходящим утром от кухарки Батильды?

— Да ты что? — изумилась Аудовера. — Вот ей муж задаст, когда придет из похода с нашим господином. Он же ее просто прибьет.

— А еще, я слышала, в Лугдунуме[22]родился теленок с двумя головами.

— Страсть какая! — всплеснула руками Аудовера, округлив в удивлении рот. — А что святой отец говорит об этом?

— Он говорит, что это знамение. Пошлет господь саранчу, или еще наказание какое-нибудь. Он молиться будет за нас, грешных.

— Дары надо в церковь отнести, — перекрестилась Аудовера. — Святые отцы не дадут нам пропасть. Вот ведь страх какой!

— Крестьяне окрестные к друиду в лес бегают. Говорят, так надежнее.

— Грех это! — Аудовера была истовой католичкой.

— Может, и грех, — пожала плечами Фредегонда. — Да только помогает. Вон, статую богини Кибелы каждую весну по полям возят, чтобы урожай был.

— От лукавого это! — несмело сказала госпожа. — Не рассказывай мне такого больше.

— Госпожа, госпожа! — в комнату забежала другая служанка. — Король с дружиной приехал. Говорят, побили бретонцев, а господина Храмна вместе с семьей сожгли. Так сам король приказал.

— Святая заступница, помоги нам! — Аудовера побледнела. — Она еще недавно качала на коленях своих племянниц.

— Ух, ты! — глаза Фредегонды загорелись нездоровым возбуждением. — Вот это да! Суров старый король, не забалуешь!

— Жена! — в комнату вошел Хильперик. — Я тебя хочу прямо сейчас, и твое пузо мне не помешает. А ну, пошли все отсюда!

Фредегонда вышла из комнаты, не забыв зацепить молодого короля тугой грудью. А вдруг?

Глава 3

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), вилла Компьен, Северная Галлия

Король Хлотарь сильно занемог. Он правил уже пятьдесят лет. Люди успели родиться и умереть от старости, а он все еще был их королем. Хлотарь уже думал, что умрет только тогда, когда достигнет лет Мафусаиловых[23]. Но нет, не судьба, видимо. С момента гибели Храмна прошел один год и один день.

Епископ Турский Евфроний[24] стоял перед ним, потому что король попросил его о помощи. Он еще верил в чудо. Монах Григорий почтительно стоял позади, прислуживая преосвященному. Тот был его родственником, и держал парня при себе. Король был в гневе, но кашель душил его не на шутку, и он откидывался на подушки, обессиленный. Лихорадка изрядно утомила его, и он периодически впадал в забытье.

— Я же отстроил вашу сраную церковь и покрыл ее оловянной крышей? — выплюнул Хлотарь, передохнув. — Почему твой бог наказывает меня? Ему этого мало? Скажи, я дам еще золота.

— Не богохульствуй, сын мой, — нравоучительно сказал епископ. — Мы не знаем замысла господня, и мы все в руке его. То, что ты восстановил базилику святого Мартина в городе Тур, зачтется тебе, когда встретишься с ним. Царь небесный не оставит тебя в своей милости.

— Что это за царь небесный, когда он губит великих правителей? — выдохнул Хлотарь. — Я всегда чтил его, и приносил богатые жертвы. А тебя, жадный хряк, я поставил епископом. Так-то ты молился за меня?

— Я молился за своего короля денно и нощно, — с достоинством заявил епископ. — Но я не господь, я всего лишь смиренный слуга его. Тебе нужно покаяться, сын мой. Облегчи свою душу.

— Не в чем мне каяться, — упрямо заявил Хлотарь. — Я все делал для того, чтобы страна жила в покое. Да, я творил зло, но я воевал с врагами, и смирял бунтовщиков. А это не грех.

— А племянники? — спросил епископ.

— Ах, да, племянники, — поморщился король. — Да, тут покаяться надо бы. Да и покойная старуха — мать тоже в этом виновна, хотя вы из нее святую делаете. Смех один. В каком это месте она святая? Когда мы с братом ее родню резали, а она радовалась? Или тогда, с мальчишками этими? Да одно ее слово, и они живы остались бы. Она знала наши обычаи. Если король теряет власть, значит, он неугоден старым богам. Правит всегда сильнейший, так исстари заведено. Ладно уж, покаюсь…

— Григорий, выйди. При этом таинстве тебе находиться нельзя.

— Слушаюсь, господин, — молодой монах склонился и вышел за дверь.

Он сел за дощатой стеной, и стал ждать. Щелястое дерево плохо скрадывает звуки, и он слышал каждое слово. Грех, конечно, но разве он мог удержать свое любопытство? Господь милостив, он простит его за это. Ведь это малый грех, совсем не такой, о каком сейчас рассказывает король. А дело было так…

* * *

Год 6040 от Сотворения Мира (532 от Р.Х.). Париж

Королева Клотильда молилась в храме святого Стефана[25] в Париже. Она стояла на коленях, склонив голову, украшенную прихотливой прической с сотней заколок. Служанки трудились все утро. Нарядное платье и плащ-сагум[26] раскинулись по не слишком чистому каменному полу, но она не обращала на это внимания. Ее великий муж Хлодвиг умер двадцать лет назад, оставив королевство четырем сыновьям. Старший сын, Теодорих, был рожден наложницей, а Клотильда была матерью других трех королей, Хлодомира, Хильдеберта и Хлотаря. Она была виновна, и молила о прощении. Ведь господь забрал сына Хлодомира за ее грехи. Это она устроила ту бойню в Бургундии. Как она кричала:

«Да не раскаюсь я в том, что я вас, дорогие мои дети, воспитала с любовью. Разделите со мной мою обиду и постарайтесь умело отомстить за смерть моего отца и моей матери»

Сыновья послушали ее и выступили в поход. И даже Теодорих, жадный до добычи, пошел с ними, хотя король Бургундии приходился ему тестем. Вначале все шло неплохо, но Хлодомир, в горячке боя, был окружен врагами, которые отрубили его буйную голову. Остальные короли франков довели дело до конца, и правящий дом Бургундии был истреблен до последнего человека. Жену Хлодомира забрал себе Хлотарь, а троих его сыновей воспитывала теперь Клотильда, и она любила их так, как любит бабушка внуков сирот. Беззаветно и от всей души.

Внуки тоже были в церкви и крутили головами, откровенно скучая. Им бы побегать, старшему двенадцать лет всего, да только дядьки-воспитатели не пускают. У них не забалуешь. Мать стала третьей женой дяди Хлотаря, и они видели ее очень редко. Длинные волосы были аккуратно расчесаны и спускались ниже лопаток. Они еще заплетут их в косы, когда станут воинами. Ну, ничего, скоро бабуля помолится, и они уедут домой. Доменом их отца управляла сама Клотильда, лелея надежду на то, что внуки получат свою часть наследства, как и подобает принцам. Наконец, королева закончила молитву, и свита потянулась к причастию. Вскоре гомонящая толпа вывалилась из базилики, и королева села в носилки. Они пошли во дворец, который находился напротив. Это были бывшие общественные бани, которые еще сам Хлодвиг забрал в свою собственность. Тогда в Париже просто не оказалось здания лучше, а великий король не слишком церемонился, когда ему что-то было нужно.

Королева всегда жила здесь, практически не выезжая, и неустанно строила церкви и монастыри в городе, который так любил ее муж. Античное поселение располагалось на острове Ситэ и на левом берегу Сены, правый же тогда был болотом. Потом, когда на Галлию ринулись орды гуннов и германцев, Париж съежился, уместившись на острове. Римские театры, языческие храмы и термы левобережья постепенно разбирались, и из этого материала были построены крепостные стены. Города в это время уменьшились в разы от прежних размеров, ведь уже не было ни прежней торговли, ни многих ремесел. Доходило до смешного, и город Арелат[27], что на дальнем юге, уместился весь целиком в стенах старого римского амфитеатра, который превратился в крепость. А ведь раньше, когда Империя была еще сильна, никому и в голову не пришло бы строить укрепления так далеко от границы. Париж, будучи островом, жил при франках спокойно. Его берега опоясывали стены, а двое ворот упирались в деревянные мосты, которые могли быть разобраны в мгновение ока. Город жил рекой, и торговлей по ней, а потому лодочники, владельцы барж, были самыми уважаемыми и состоятельными людьми Парижа. Берега реки вновь начинали застраиваться, но пока там, по большей части, располагались угодья монастырей, их поля, виноградники и мастерские. Простой люд тоже понемногу начинал селиться поближе к святым местам, получая работу, и надеясь на защиту в случае войны.

Клотильда вошла в свои покои, когда к ней подошел слуга, который почтительно склонился.

— Госпожа, к вам патриций Аркадий, он от вашего сына Хильдеберта.

— Это тот негодяй, который предал своего короля Теодориха? Из-за которого тот потом разорил всю Овернь? — поморщилась Клотильда. История была очень грязная. Аркадий сдал родной город Клермон Хильдеберту, а потом воины Теодориха разорили всю провинцию. Свою собственную мать предатель бросил, она была лишена имущества, и изгнана из родного дома.

— Он самый, госпожа.

— Ну, зови, чего тянуть, — вздохнула королева. — Да где же мои дети набирают себе слуг? Ну, негодяй на негодяе просто. Одни проходимцы, воры и предатели.

— Моя королева, — патриций Аркадий склонился в поклоне, состроив умильную улыбку на обрюзгшем лице. В отличие от франков, он носил свободную тунику, спадающую широкими складками почти до земли, и римские сандалии, перевязанные на щиколотках.

Толстое брюхо было передавлено богатым поясом с серебряными бляхами. Вырезы туники из тонкой шерсти, рукава и края одежды были обшиты крученой тесьмой с золотой нитью. Пальцы его были унизаны перстнями. Патриций явно не бедствовал.

— Что тебе нужно? — Клотильда даже не пыталась скрыть своего глубокого отвращения.

— Я послан королями Хильдебертом и Хлотарем. Они просят прислать к ним своих горячо любимых племянников, чтобы сделать их королями во владениях отца. Они же, как дяди, будут их опекунами до самого совершеннолетия.

— Ну, надо же, — удивилась королева. — До меня доходили слухи, что они хотят это сделать, да я все не верила.

— Вы согласны, госпожа? — преданно посмотрел ей в глаза Аркадий.

— Ну, конечно же, я согласна, — пожала плечами Клотильда. — Я и сама этого хочу.

— Когда нам ждать принцев? — раболепно спросил у нее галл.

— Через неделю. Нам надо собрать их, как подобает, — ответила Клотильда, отвернувшись.

Аркадий был ей крайне неприятен, и она ничего не могла с этим поделать. Тот понял все верно, и, снова склонившись, удалился.

— Позови мне сенешаля, — сказала она слуге. Сенешали в это время были всего лишь старшими из слуг. Позже они станут заведовать всем дворцовым хозяйством и казной, и получат звание майордомов. Им и в голову не могло прийти, какую власть заберут через сто лет люди, занявшую эту должность. Они станут настоящими хозяевами франкских королевств, пока, наконец, майордому Пипину Короткому не надоест притворяться и он не наденет на себя корону.

Королева должна была дать сегодня множество распоряжений. Ее внуки поедут в свои владения, как и подобает настоящим королям франков.

* * *

Семь дней спустя

Неделя пролетела в хлопотах, и к назначенному дню к дворцу подъехали всадники обоих королей. У ворот уже стояли собранные телеги, плотно набитые всяческим скарбом. Мальчишки сияли, и смотрели на всех, гордо подбоченившись. Волосы были расчесаны на пробор и заплетены в тугие косы, которые были еще не так длинны, как у взрослых королей. Но это же просто вопрос времени. Они поедут на конях, как настоящие воины, и пацаны раздувались от гордости.

Каждый будущий король имел свою свиту, состоявшую из слуг и воспитателей, а также свой собственный обоз из пяти телег, набитых добром. Бабуля не поскупилась, они поедут не как нищие приживалы. Клотильда расцеловала мальчиков, и смотрела им вслед, утирая слезы. Она была уверена, что если ее внуки получат отцовскую долю, то это искупит ей потерю сына.

Поезд пересек реку и потянулся полями на юг. Старший из братьев, Хлодоальд, ехал сзади, беззаботно болтая с дядькой.

— Ой, мне бы в кусты отбежать! — сказал он и двинул коня в сторону.

— Куда? Не велено! — всадник, который ехал сбоку, потянул меч из ножен.

— Да мне бы…, — растерялся мальчишка.

— Скоро привал, там сходишь, — зыркнул из-под бровей воин.

Дядька Хеймерих сжал руку воспитанника, и примирительно сказал:

— Потерпи, король, недолго осталось.

Он немного отстал, и прошептал едущему сзади:

— Нас на верную смерть везут. Скажи остальным, как я вон того справа убью, бросаем все и скачем в Тур. Молодого господина к епископу Инъюриозу нужно доставить, тот не даст в обиду.

Весть прошла от первого всадника до последнего. Они понимали свои шансы. У каждого короля было по десятку слуг, а сопровождала их полусотня в доспехе, да еще и с луками многие. Хеймерих оглянулся, все его люди кивнули головами в знак того, что поняли, и готовы.

— Молодой господин, послушай меня, — прошептал дядька Хлодоальду, который любопытно смотрел по сторонам. — Уходить надо, смерть впереди. Как я ближнего воина зарежу, мчи, что есть ходу, в Тур, дорогу ты знаешь. Конь хороший, должен оторваться. Ни с кем не говори, никому на глаза не попадайся. Коня береги, иначе пропадешь. Как в Тур прискачешь, иди сразу в базилику святого Мартина и не выходи оттуда, пусть хоть что тебе обещают. Епископ тебя в обиду не даст, он святой человек.

— А ты, дядька? — спросил испуганный мальчик.

— Если бог даст, с тобой доеду. Или умру в бою, — ответил тот. — Ты все понял?

Побледневший Хлодоальд проглотил слюну и кивнул головой. Парень знал про старые обычаи. Ведь власть короля только тогда чего-то стоит, когда он может защитить ее. Если короля убивали, то его соплеменники просто переходили к более сильному. Таков обычай.

Хеймерих вытащил из ножен кинжал и опустил руку вниз, чтобы не привлекать внимания.

— Эй, воин, мы вон туда едем? Там лагерь вроде показался, — он ткнул рукой в сторону, и стражник повернул голову вслед за ней.

Хеймерих всадил нож ему в шею и пришпорил коня.

Десяток воинов сорвался, уходя по полям на юг. Конные, что были сзади, припустили за ними, но догнать не могли. Беглецы были на лучших конях и без доспехов. Юный принц отрывался от погони на глазах. Большая часть охраны осталась на месте, и окружила обоз, обнажив оружие. Луки и копья были нацелены на свиту маленьких королей, которые ничего не понимали.

— Мечи в ножны! Пояса расстегнуть и бросить на землю, — скомандовал полусотник. — Кто дернется, получит стрелу.

— Ты что же это творишь, воин? — возмутился старый воспитатель, с посеченным шрамами лицом. — Ты как с королями обращаешься? На плаху захотел?

— У меня приказ, — отрезал он. — Я не знаю, куда эти олухи поскакали, но вдруг и вам глупость какая в головы взбредет. Мечи и ножи на землю!

Свита обоих принцев сплюнула, но мечи отдала. Они во всем этом видели лишь какое-то недоразумение.

Десяток воинов скакал по полям галопом уже четверть часа. Старый воин проорал на ходу Хеймериху:

— Коня моего забери, господину отдашь! Одного коня он запалит быстро.

— А ты?

— Свой топор мне отдай, и их встречу. Водан[28]примет меня сегодня.

— Я поставлю за тебя свечу, брат, если сам останусь жив. Прощай!

Старый воин спешился, а кавалькада ушла дальше на юг. Погоня приближалась. Они потянули мечи, намереваясь зарубить старика на ходу и не терять времени. Но не тут-то было. Воин метнул секиру, и она попала в лицо первому из погони. Воин захохотал, как безумный, и бросил второй топор, который ранил коня воина, скакавшего рядом. Жалобный крик животного резанул по ушам, и оставшиеся бойцы взяли старика в круг. Тот стоял с мечом в руке, скалясь в довольной улыбке. Воин верил в Христа, но и в старых богов верил тоже. Больше он ничего сделать не смог. Враги тоже умели бросать топоры, как и все франки. И уже через минуту старый воин лежал на земле, изрубленный до неузнаваемости. Вислые седые усы скрывали улыбку. Он ушел, как подобает мужчине, значит, бог войны Циу будет доволен им. И Иисус будет доволен тоже.

— Разделяемся, уводите погоню за собой! — скомандовал Хеймерих. — Я довезу короля в Тур!

* * *

На следующий день

— Господин, мы привезли двух молодых королей, — полусотник понурил голову. — Но Хлодоальд сбежал.

— Как сбежал? — вскинулся Хлотарь. — А ты куда смотрел?

— За ним погоню послали, мой король, — сглотнул тот. — Их догонят и привезут.

— Лучше бы это было так, — многообещающе сказал Хлотарь. — Иначе я тебе не завидую.

В хижину втолкнули мальчишек, которые робко жались друг к другу. Одному было семь, второму десять. Они уже все поняли, и были не на шутку перепуганы.

— Один мой, другой твой, — бросил Хлотарь брату, и ударил старшего принца мечом.

Младший, Гунтар, заплакал и обнял колени Хильдеберта.

— Дядя, пощади, не убивай! Дядя! Не надо!

— Я не могу! — сказал побледневший Хильдеберт. — Давай оставим ему жизнь. Родная кровь нам. Ты же на его матери женат!

— Да ты совсем дурак? — заорал Хлотарь. — Это же ты меня подбил на это. Это твой Аркадий приехал ко мне и сказал, что мать хочет отдать им отцовское королевство. Это же ты предложил убить их или отправить в монастырь! Не я! А теперь хочешь чистеньким остаться? Мать сказала свою волю! Убей его!

— Не смогу! Я тебе, что хочешь дам, брат, только не трогай его! — сказал внезапно побледневший Хильдеберт.

— Или ты оторвешь его от себя и отдашь мне, или я зарежу и тебя тоже. Выбирай!

Хильберт оторвал руки Гунтара от своих коленей и бросил мальчика прямо на меч Хлотаря. Все было кончено.

— Иди, слабак, прикажи, чтобы их людей перебили, — Хлотарь сплюнул на пол. — Сделай хоть что-нибудь, все равно ведь потом свою долю потребуешь.

* * *

Днем ранее. Париж

— Госпожа, к вам патриций Аркадий с посланием от обоих королей, — сказал слуга, который был сильно бледен.

— Да что ему опять надо? Только ведь уехали! — удивилась Клотильда. — Зови!

В покои вошел Аркадий, который низко поклонился королеве. Подмышкой у него был сверток.

— Говори! — раздраженно бросила Клотильда.

Аркадий развернул сверток и вытащил оттуда меч и ножницы. Королева побледнела, как полотно, и упала в кресло. Ноги не держали ее. Она все поняла.

— О, славнейшая королева, твои сыновья, а наши господа-повелители ожидают твоего решения по поводу участи детей. Прикажешь ли ты обрезать им волосы и оставить их в живых, или же обоих убить? — сказал Аркадий, по-прежнему умильно улыбаясь.

Она уже знала, что скажет. Она королева, она не допустит позора для своих внуков.

— Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными, — ответила она, едва сдерживая слезы. — А теперь убирайся!

— Слушаюсь, — сказал Аркадий, и удалился быстрым шагом, пока королева не переменила решения.

* * *

Десять дней спустя. Тур. Базилика Святого Мартина

— Сколько мы еще будем сидеть в этой церкви? — спросил принц Хлодоальд.

— Твои братья убиты, а на улице воины твоих любимых дядюшек. Если выйдем за ограду, то зарубят прямо на пороге. Нас отсюда никто не выпустит. Да и бежать нам некуда.

— Что же теперь делать? — спросил принц.

— Либо волосы остричь, и в монастырь, либо смерть от меча, — пожал плечами воин. — Выбирать тебе, король. Я умру без раздумий, я воин.

— Я жить хочу! Не хочу судьбы своих братьев, — посмотрел ему в глаза очень быстро повзрослевший мальчик. — Пусть будет монастырь.

— Ты выбрал, — серьезно посмотрел на него Хеймерих. — Я скажу им, и позову епископа.

Он подошел к дверям базилики и крикнул.

— Эй, недоумки, старшего позовите!

Через пару минут подошел немолодой воин с выбритым по старому обычаю затылком с волосами, собранными в пучок на макушке.

— Чего тебе, покойник?

— Передай королям, что мой господин отсюда не выйдет и станет монахом.

— Да ладно! — удивился тот. — Не бывало такого пока. Вот король удивится то.

— Шли гонца, и позови епископа.

Так христианская церковь обрела еще одного сподвижника, прославленного добрыми делами. Он известен нам, как святой Клод, основавший аббатство Сен-Клу в Париже.

Глава 4

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), вилла Хильперика, Северная Галлия

— Давай! Давай! Еще! Ты просто зверь! — Фредегонда визжала, плакала и кусалась, когда король Хильперик усердно пыхтел на ней. Он просто прикипел к этой девчонке, он увлекся ей настолько, что остальных наложниц почти забросил. Фредегонда выжимала его досуха.

— Я все! — он упал на спину в изнеможении. Сердце, казалось, хотело выскочить из груди.

— Ты мой лев! — Фредегонда куснула его за плечо. — Ты меня просто с ума сводишь!

— Правда? — довольно улыбнулся Хильперик, натянув одеяло из беличьего меха.

— Правда, — ответила девчонка, забившись ему под бок. — Обними меня, мой король!

В покои ворвался гонец, оставляя на полу лужи от тающего на одежде снега. Зима на улице, все-таки. И тут окрестности Суассона, а не Марсель.

— Господин, король Хлотарь отдал богу душу! Меня послали сообщить вам об этом.

— Что-то еще просили передать? — деловито поинтересовался Хильперик.

— Нет, это все, — ответил гонец. — К вашим братьям тоже послали, но они далеко отсюда.

— Иди на кухню, тебя накормят, — сказал ему Хильперик.

— Чего ты ждешь, мой король? — промурлыкала Фредегонда.

— Ты это о чем? — удивился он.

— Твои братья далеко, гонец же ясно сказал. Ты можешь многое успеть.

— Точно! — воскликнул Хильперик. — Молодец, девка!

Он шлепнул Фредегонду по округлой заднице, от чего та довольно взвизгнула.

— Надо торопиться, я знаю, где лежит половина отцовской казны. Я должен успеть.

Он спустил на покрытый медвежьей шкурой пол босые ноги, надел штаны и плотные чулки до колен. Потом Хильперик сунул ноги в туфли из козлиной кожи и привязал их широкими лентами к икрам. Ленты он завязал под коленом. Тунику и толстый плащ Хильперик надевал уже на бегу.

* * *

Неделей позже. Вилла Берни. Окрестности Суассона. Северная Галлия

Хильперик с отрядом прискакал к отцовской вилле, где, как он знал, были сложены немалые ценности в виде монеты, драгоценной посуды, тканей и мехов. Тридцать отборных воинов из знатных семей ехали с ним, привлеченные неслыханной наградой.

— Управляющего сюда, — он бросил поводья слуге и вошел в дом.

Невысокий старичок из грамотных галлов прибежал через пару минут, поспешно семеня больными ногами. Он испуганно уставился на молодого короля, понимая, что от этого визита не приходится ждать ничего хорошего.

— Ключи! — требовательно протянул руку Хильперик.

— Но, господин… Я не могу…, — растерялся управляющий.

— Король приказал, ты совсем оглох, старая сволочь? — рыжий воин гигантского роста посмотрел на бледного галла. — Или мне снять ключи с твоего трупа?

— Да, господин! Конечно, господин! — засуетился управляющий. — Вот же они! — он вытащил из-за пазухи связку массивных ключей, которую он носил на шее.

— Стол накрывай, — скомандовал Хильперик. — Если кто-то из моих воинов останется голодным или трезвым, то я тебя повешу на воротах. Ты понял, старик?

— Да, мой господин, я сейчас же распоряжусь.

По двору забегали слуги, ловя кур и свиней, а бабы на кухне загремели котлами, которые потащили на очаг. Прокормить такую ораву голодных и злых мужиков — непростое дело. А когда за это повесить могут, то еще и опасное.

Стол накрыли через час, на скорую руку. Суп из бобов, вареные яйца, сыр, каша из разваренного овса, сало и хлеб. Воины оживленно загомонили, угощение было богатым. Длинный стол был занят в мгновение ока, и франки расселись на длинные лавки. Напротив каждого в столешнице было выдолбленное углубление, куда клали пищу[29]. В кувшинах несли вино, пиво и медовуху. Воины радостно зашумели, выпить тут любили все. Деревянные и оловянные кубки были наполнены до краев. Старший из воинов, помнивший еще чуть ли не самого Хлодвига, встал, и проорал:

— За короля! Долгих лет щедрому и храброму королю Хильперику!

— Да! — заорали остальные. — За короля!

Воины выпили и жадно набросились на еду. Ячменные лепешки ломали руками и размачивали в вине и пиве. Кашу ели кусками хлеба и руками, сало нарезали поясными кинжалами и жадно совали в рот. Суп пили прямо из горшка. В то суровое время роскошный пир означал не то, что еда была вкусной, а то, что ее было много.

С каждым выпитым кубком становилось веселее, кое-кто затянул песни, а в зал на деревянных блюдах понесли жареных кур и свинину. Воины заорали в восторге. Наличие мяса в придачу к выпивке делало пир событием месяца для подавляющего большинства присутствующих. Кур рвали руками, и жадно грызли, заливая жиром одежду, а грязные руки вытирали потом о волосы и чулки на ногах.

На дальнем конце стола зашумели сильнее, там явно разгоралась ссора.

— Драка! — заорали пьяные воины. — Наваляй ему, Хрольф!

В центр зала вышли двое изрядно пьяных франка, раздетых до пояса. Битая морда заживет, а одежда, она больших денег стоит. Ножи и мечи они сняли тоже. Хильперик улыбался, он был доволен. Ведь он сам подговорил Хрольфа устроить драку.

— Кто победит, получит серебряный кубок! — заорал король. Вокруг одобрительно зашумели. Вождь должен быть щедрым, иначе какой он вождь. Так, до первого боя…

— Твоя мать была шлюхой, — заорал Хрольф. — Ее вся деревня имела! Ты ублюдок, не знающий своего отца!

— Я тебя прикончу, сын шелудивой собаки! — заревел его противник и начал молотить кулаками. Хрольф от него не отставал. Каждое удачное попадание вызывало восторженные вопли у воинов, которые подбадривали своих бойцов. На победу стали биться об заклад. Впрочем, драка закончилась довольно быстро, Хрольф был на редкость здоровый малый. Его противник лежал на полу, и пытался встать.

— Бой окончен! — заорал Хильперик. — Хрольф получает серебряный кубок. Он победил!

Воины восторженно заорали, вечер определенно удался.

После пары кубков с вином и медовухой, Хильперик прокричал:

— А теперь каждый получит награду за верную службу!

— Да-а-а! — заорали воины. Они были готовы идти за таким королем и в огонь, и в воду.

* * *

Три месяца спустя. Париж

Хильперик стоял на мосту и ждал, когда придет на переговоры Хариберт. Самый сильный и буйный из братьев, любитель хорошей драки, женщин и выпивки. Хильперик сидел в осаде, братья обложили его, как волка. Он успел объехать ряд городов, подчинив их себе[30]. Он надеялся, что захваченные города останутся за ним, но нет. Братья собрали войска и загнали его в Париж, где он сидел с преданными воинами. Горожане роптали, продовольствия в городе было не так чтобы много, а подвоз его становился все сложнее.

Вот он! С левого берега Сены на мост взошел Хариберт. Холодный ветер развивал зеленый воинский плащ, скрепленный золотой фибулой[31] на левом плече. Жесткое волевое лицо брата выражало гнев и презрение.

— Здоров, Хариберт! — произнес Хильперик. — Что остальные не пришли?

— Сигиберт сказал, что зарубит тебя, как только увидит, — сказал тот в ответ. — Гунтрамн с ним пьет, чтобы он глупостей не наделал. Не буду тянуть. Мы предлагаем тебе выметаться из Парижа и вернуть то добро, что ты захапал после смерти отца. Потом мы сядем за стол и разделим отцово наследство по справедливости.

— А иначе? — поинтересовался Хильперик.

— А иначе мы осаду не снимем, и поделим все сами, на троих, — хищно улыбнулся Хариберт. — Но ты этого уже не увидишь. Ты меня хорошо понял?

— Я тебя понял, брат. Как делить будем?

— А как дед Хлодвиг делил[32], так и мы поделим, — легкомысленно махнул рукой Хариберт, — что лишнее выдумывать.

— Так сейчас земель куда больше, чем тогда было, — удивился Хильперик.

— Те тоже по-честному поделим, — убедил его Хариберт.

— Тогда я согласен, — кивнул Хильперик. — Жребий бросать будем?

— Само собой, — подтвердил брат. — Боги определят каждому его долю.

— Тогда скажи братьям, пусть заканчивают пить. Наследство поделим, а потом выпьем.

— Ждем в лагере на закате, тебя никто не тронет, богом клянусь, — Хариберт развернулся и пошел по мосту.

Хильперик довольно улыбался. Он успел немало награбить. Придется, конечно, отдать что-то для видимости, но все равно ведь никто ничего не докажет.

На закате четыре короля сидели в шатре Хариберта, который, как ни крути, был старшим из них. У каждого был кубок, к которому они периодически прикладывались. Такой ответственный вопрос тяжело было решить на трезвую голову.

Хариберт бросил на стол четыре одинаковых деревянных палочки, на которых были нацарапаны буквы, соответствующие названиям столиц.

— Ну что, все готовы? — спросил Хариберт.

— Помолимся, — сказал Гунтрамн. Он склонил голову, и зашевелил губами. Сигиберт последовал его примеру.

Старший брат бросил жребии в кожаный мешок, и встряхнул его.

— Ну, помоги нам Святой Георгий, — сказал он. Кто первый?

— По старшинству, — сказал Гунтрамн.

— Тогда я, — Хариберт сунул руку и достал жребий. — Мой Париж.

— Орлеан, — показал свою палочку Гунтрамн.

— Реймс, — сказал Сигиберт.

— Тогда мой Суассон, — Хильперик улыбался до ушей. Суассон был королевством отца. Самое маленькое и бедное королевство, но там жило множество франков, из которых и набирали ополчение. Сейчас они поделят остальные земли, с которых он потом будет собирать подати. Франки свои налоги отдавали кровью, и не платили королю ничего.

— Ну, тогда все! Можно выпить, — сказал Хариберт.

— Как все? — у Хильперика вытянулось лицо. — А Гасконь? А Бургундия? А земли Алеманов? А Овернь, Прованс? Мы их что, делить не будем?

— Это мы уже без тебя поделили, по-честному, — заявил ему Хариберт.

— Это по-честному? — завопил Хильперик. — Да у меня леса и болота одни! А у вас богатые города и лучшие земли на юге! Виноградники, поля, вы все себе забрали! Что тут честного? Вы же меня просто грабите!

— А когда ты отцовскую казну крал и города тайком под себя забирал, как последний вор, это тоже по-честному было? — посмотрел ему в глаза Сигиберт, едва сдерживая ярость.

Он был самым воинственным из братьев, и не вылезал из походов с отцом. Он бился с саксами, алеманами и готами, и полководцем был отменным. Хильперик отвел глаза. Сигиберта он ненавидел искренне и от всей души. Ну, и завидовал ему сильно.

— Ты получил то, что заслуживаешь, — это сказал Гунтрамн, который был любимцем всех священников королевства[33], несмотря на свою жестокость, коварство и наличие гарема. Он был очень щедр на пожертвования. На фоне своих необузданных братьев недалекий и острожный Гунтрамн казался образцом смирения, что, впрочем, не помешало ему лично зарубить двух братьев своей жены. Широкой души был человек.

— Если ты чем-то недоволен, можешь начать войну, — сказал ему Хариберт. — Мы не возражаем. Да, братья?

Ответом ему стали угрюмые кивки головой и хмурые взгляды исподлобья. Хильперик выругался и выбежал из шатра. Ему больше не о чем было разговаривать со своими родственниками. Войну на три фронта он не выдержит. Ну ничего, он будет ждать, он еще возьмет свое.

* * *

Фредегонда рассматривала вышитые туфельки, которые подарил ей король. Их явно изготовил хороший мастер с юга, уж больно аккуратные стежки были на верхнем шве. Да еще и узоры красивые сделал. Жесткой подошвы у туфлей не было. Кусок козлиной кожи мехом внутрь был свернут в виде стручка и сшит сверху. Вот и вся работа, казалось бы. Но туфли стоили очень дорого, и подносились женщине как «утренний дар»[34]. Она раньше о таких и мечтать не могла, простая служанка ведь.

За последний год она отодвинула в сторону всех наложниц, и эту глупую корову Аудоверу. Муж охладел к ней окончательно, чего та старательно не замечала, занимаясь троими сыновьями. Королева и до этого к мужу была довольно равнодушна, да и о какой любви может идти речь, если он спал с ней с двенадцати лет, и никакой радости ей от этого не было. Сейчас король стал куда реже ее донимать, так, заглядывал раз-другой в месяц, да и все. Аудовера даже радовалась про себя, ведь последние роды уж очень тяжело прошли, она чуть богу душу не отдала. Так что, как ни странно, отношения со своей служанкой у нее были вполне дружелюбные, и та по-прежнему пересказывала ей все сплетни, приводя доверчивую, как ребенок, госпожу, в немалое изумление своей осведомленностью.

Фредегонда, которая отличалась острым умом и наблюдательностью, аккуратно управляла своим господином, делая ему тонкие намеки так, что он искренне думал, будто это его собственные мысли. Она была любезна и улыбчива, что в сочетании с броской красотой и остроумием, делало ее в глазах короля самой желанной из всех его женщин. Фредегонда всегда была весела и доступна, ничего не просила прямо, никогда не ныла и не жаловалась на других наложниц. Ему было легко с ней. И именно это неумолимо тянуло к ней Хильперика.

Они вполне обжились в Суассоне, заняв старый дворец Хлотаря. Королевство было небольшим, бедным, и дико скучным. Из развлечений — только свадьбы в семьях знатных франков, которые заключались в еде от пуза, пьяном пении, деревенских танцах и мордобое. Еще король объезжал города и села, где можно было собрать невеликую дань и накормить вечно голодную свиту за чужой счет. Север страны не шел ни в какое сравнение с богатейшими южными городами, которые достались братьям короля. Тут не было ученых людей, которые могли вести умные разговоры, а весь досуг знати заключался в ведении хозяйства, охоте и пьянстве. Но Фредегонде пока этого было достаточно, она обживалась в новой роли, и аккуратно расчищала себе место под солнцем. Оболганные соперницы, которых она посчитала опасными, с позором были изгнаны или выданы замуж за воинов. А остальные были нужны ей скорее для того, чтобы оттенять ее красоту и легкий характер. Избавляться от других наложниц насовсем Фредегонда не посчитала нужным. Хильперик был тот еще кобель, а потому пусть все происходит под ее контролем.

Она сидела у очага и смотрела на огонь так, как это делали сотни и тысячи поколений ее предков. Огонь ее успокаивал, ей хорошо думалось в этот момент. Наивную доверчивую Аудоверу она устранит, и уж тогда король будет в ее руках. Надо только поскорее сына родить, чтобы можно было на долю в наследстве рассчитывать. Но тут уж как бог даст, она-то как раз изо всех сил старается. Но у королевы три сына, и с этим тоже надо будет что-то делать. Она решит эту проблему, тут нет сомнений, просто нужно время. Фредегонда продолжала смотреть, как пляшут языки пламени. Королевство и так маленькое, а если его на четверых поделить, то это же просто смех будет. Уделы будут крошечные, как у старых вождей, которых еще великий Хлодвиг перерезал. Слишком он силен тогда стал, а они слабыми остались. Вот и погибли. Ежели ее сын слаб будет, то и его, как тех маленьких принцев, зарежут. Старший из них, который монахом стал, в прошлом году умер. Говорят, святой человек был. Даже странно, в этой семейке только волки рождались, один другого злее. Она эту историю про убитых принцев хорошо усвоила, и не допустит такого со своими детьми.

Удивительно, но простая служанка, которой она до сих пор оставалась, собирала информацию, беседуя с купцами и бродячими монахами, и укладывала в хорошенькой головке факт за фактом, имя за именем. Она сопоставляла сказанное одним с тем, что слышала от других, создав свое мнение о каждом из франкских королей и об их приближенных. Она понимала, что ей придется вступить с ними в схватку, потому что ее король был не слишком умен. Нет, даже не так. Хильперик был жесток и хитер. И он не был трусом. Но, к сожалению, он был крайне недальновиден, а его замыслы не шли дальше следующей недели. Сигиберт был отважным воином, Гунтрамна поддерживали все епископы королевства, а Хариберт был самым богатым из королей, получив земли от Руана до самых Пиренеев. Мыслимо ли, целый месяц нужно ехать с севера на юг, через богатейшие земли, и все это принадлежит ему одному. А ведь у него и сыновей нет, только дочь. А если нет сыновей, значит, после его смерти вновь будут делить земли, и тут ей никак нельзя растеряться. Фредегонда недавно с одним купцом познакомилась, из самой Империи[35]. Тот обещал в следующем году хороший яд привезти. Она, Фредегонда, найдет ему применение.

Глава 5

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), бывшая провинция Дакия, в настоящее время г. Тимишоара, Румыния

Баян стал каганом племени аваров всего полгода назад. Десять лет его народ уходил на запад от своих бывших данников-тюрок, пока не перешел Дунай, где и обрел новую родину. Множество племен присоединилось к ним в том походе, множество женщин из разных народов родили сыновей, не всегда по своей воле. И, наряду с типичным восточным разрезом глаз, среди аваров встречались лица, слабо отличимые от славянских или аланских. За Дунаем, на бывших землях гуннов, они встретили склавинов, германцев и потомков римлян, бежавших к варварам от гнета имперских налогов. Ну, тем хуже для них. И прямо сейчас многие тысячи подневольных жителей этих земель строили первый хринг, который станет резиденцией самого кагана.

Крепость будет невиданной по размерам. Гигантское кольцо диаметром во многие мили раскинется от Дуная до Тисы. Девять рядов рвов, земляных валов и частокола будут ограждать его. Между рядами укреплений останутся на своих местах деревни, поля и пастбища. Ближе к центру будут построены мастерские, где станут работать кузнецы, построят кладовые с припасами и оружием. Сюда же повезут дань от окрестных народов. Тут каган будет зимовать. Почему именно здесь он решил построить крепость? Да потому, что рядом Империя, которая платит его племени ежегодно немалые суммы. А зачем возить ценности далеко? Вот и ответ. А еще эта крепость станет центром его земель.

Паннонская равнина подходила для жизни кочевого народа как нельзя лучше. Не зря величайший воин Аттила пас тут своих коней. Раздольная степь с хорошей травой, много рек и леса. Конные лучники не видели вокруг противников, только будущих рабов или мертвецов. На востоке аварам принадлежало Причерноморье, на севере — земли до карпатских лесов, населенных нищими племенами, на юге — Империя, с которой заключен мир, гепиды и славяне. Какие-то племена их попали в самое тяжкое рабство к аварам, а другие, как племя склавена Лавриты, не побоялось убить его послов, потребовавших покорности. Он тогда сказал: «Мы более привыкли завоёвывать чужие земли, нежели позволять завоевывать наши. Пока мы способны сражаться и носить мечи, мы спокойны за наши владения»[36]. Такие племена давали пехоту в его войско. А вот на запад еще предстоит сходить. Там живут лангобарды, с которыми уже заключен союз, и воинственные германцы, бавары и франки. Каган обязательно проверит, так ли они отважны в бою, как говорят.

* * *

Месяцем позже. Франкония, владения короля Сигиберта. Город Мец

Земля, что позже назовут Австразией, еще не имели какого-то общепринятого имени. Ее называли то Бельгией, то Франконией, а то и королевством Теодориха, по имени его первого властителя. На западе его жили соплеменники короля, салические франки, а на востоке — их родственники, франки рипуарские. В него же входили покоренные алеманы и тюринги, а на севере жили данники Меровингов — пока еще независимые саксы, платившие пятьсот коров ежегодно. Далекие земли на плодородном юге поставляли королю законников и грамотных графов, которые вели его дела. Сигиберт мыслил на долгие годы вперед, и дикие обычаи предков уже казались ему устаревшими и смешными. Своей резиденцией он избрал город Мец. Реймс, который формально считался столицей, служил резиденцией епископа. Он был не слишком удобен, ведь находился на крайнем западе королевства, всего в паре дней пути от Суассона, где правил вероломный братец Хильперик. А главная опасность была именно на востоке, где расселились племена тюрингов и баваров. Земли тюрингов упирались в непроходимые леса, где жил народ сербов, а баваров короли франков смиряли походами. Восточная граница всегда была беспокойной, а тут еще купцы, пришедшие из земель лангобардов, рассказывают, что в Дакии[37] поселились гунны[38], о которых тут, казалось бы, уже успели забыть. И эти гунны готовили поход на его земли. Отдельные отряды разведчиков уже видели в землях тюрингов, они искали броды и удобные просеки в лесах. Что же, значит пора готовиться в поход.

— Референдария и казначея ко мне, — приказал король слуге.

Война — дело затратное, без грамотного казначея никак нельзя.

* * *

Двумя месяцами позже

— Держать строй! Щиты на руку! — король проскакал вдоль строя франков и тюрингов, выстроенных на поле боя.

Дружина франков, элита его войска, довольно скалилась, видя противника, стоявшего напротив. Полуголые венды[39], вооруженные по большей части дротиками, не вызывали у них большого беспокойства. Да и бездоспешным тюрингам этот враг был знаком, они бились с ним не раз на восточных границах своих земель. Венды были одеты лишь в короткие холщовые штаны, и обуты в кожаные поршни[40]. Свои дротики славяне бросали отменно, а их наконечники они смазывали какой-то дрянью, от которой раны гноились неделями. Худо было, когда от пустячной царапины крепкий воин начинал выгибаться дугой и умирал в корчах с искаженным от дикой боли лицом[41]. За шеренгой вендов с дротиками стояли немногочисленные пешие лучники, а уже за ними колыхалась конная лава из пары тысяч всадников.

Знатные франки были вооружены по древнему обычаю, когда каждый воин имел ангон, метательное копье с длинным зазубренным наконечником, копье для ближнего боя и меч. Почти все несли за поясом метательный топор — франциску, который имел короткую рукоять и узкое лезвие, напоминающее клюв. Многие из них были в кольчугах и шлемах. Воины победнее шли только с копьями или секирами, которыми и бились. Луки же франки использовали крайне редко.

Воины перебросили щиты со спины на руку, и строй германцев медленно двинулся вперед. Передние ряды достали из-за пояса франциски, которыми обычно забрасывали вражескую пехоту, разбивая щиты. Но тут перед ними стояли две тысячи полуголых мускулистых мужиков, которые не собирались подпускать франков к себе так близко. Передний ряд вендов метнул дротики, и ушел за спины товарищей. За ним отстрелялся второй ряд, за ним третий.

Германцы закрылись разноцветными круглыми щитами от летящей с неба смерти, но тонкие жала находили лазейки, и то тут, то там падал раненый или убитый. Вперед вышли воины, которые метнули ангоны. Они были тяжелее, чем дротики вендов, а потому нужно было подойти гораздо ближе. Зазубренные длинные наконечники пробивали врага почти насквозь, а извлечь их из ран было невозможно. Немногие копья франков нашли себе жертву, славяне резво отбегали назад и продолжали забрасывать франков тучей дротиков. Германцы перешли на бег, и в вендов полетели топоры. Воины переднего ряда вытащили мечи, подняли двуручные секиры, и бросились вперед, на выставленные копья славян. Закипела жаркая схватка, которая мало напоминала правильное сражение римских легионов. Дружина франков еще держала строй, прочие же воины рассыпались по полю, и пошли толпой, пытаясь задавить славян массой. На флангах сражение развалилось на отдельные схватки, где верх одерживали то одни, то другие. Легконогие венды продолжали изматывать франков, несущих доспех и щиты, своими дротиками, которые выбивали одного воина за другим.

Всадники аваров, стоявшие сзади, начали бить из луков по пехоте франков, но сами в прямой бой не вступали, предпочитая стрелять из-за спин вендов[42]. Славяне падали, усеивая полуголыми телами поля боя, и понемногу откатывались назад.

Сигиберт, окруженный десятком рослых воинов, бился в первом ряду. Копья врага скользили по щиту и доспеху, и король длинным мечом сёк налево и направо, прорубая просеку в строе врага. Еще немного, еще… Строй вендов откатывался назад, и тут из чащи леса им во фланг ударили отборные воины, сидевшие в засаде. Славяне дрогнули и побежали к всадникам, которые продолжали расстреливать наступающую пехоту франков, что была куда более многочисленная, чем их отряд.

Германцы восторженно заорали и бросились добивать врага, который пустился наутек. Легко раненых славян вязали, раненых тяжело добивали на месте. Конники, которые вообще не понесли потерь, развернулись и ушли, лениво постреливая по смельчакам, которые посмели их преследовать. Сигиберт поморщился. Этот поход принесет ему славу, но не принесет добычи. И что-то во всем этом было неправильным настолько, что никакого счастья от выигранного сражения он не чувствовал. Король чувствовал себя обманутым.

* * *

В то же самое время. Земли короля Хильперика. Суассон

— Мой лев, не делай этого, — Фредегонда ласково посмотрела в глаза Хильперику. — Это очень опрометчивый поступок. Нужно немного подождать, чтобы понять, кто победит в этой войне.

— Почему это? — удивился он. — По-моему, самое время напасть. Сигиберт ушел в далекий поход, а я захвачу его города. А если бог даст, то его в этом походе убьют, ведь гунны грозные противники. Нашим предкам от них изрядно доставалось в свое время.

— А если он победит? Тогда он придет сюда с армией, которая только что разбила врага. Да нам тут всем настанет конец. Ты подумал, что будет со мной, с твоей женой и детьми?

— Глупая баба! — раздраженный Хильперик встал с ложа и начал одеваться. — Я сделаю то, что задумал. Не может же ему вечно везти в войнах. Он же не дед Хлодвиг. Мы выходим на следующей неделе, воины уже собираются.

Король вышел, оставив Фредегонду в глубокой задумчивости. Да что же он за дурак? Ну, ничему жизнь не учит. Ведь только что братья его обобрали до нитки за подобную выходку. Как же ей перебороть его упрямство?

Пешему войску всего два дня пути от одной столицы франков до другой. В Реймсе жило не больше трех тысяч человек, а стражников не было и полсотни, и потому вид армии, обложившей город, привел горожан в ужас. Епископ Мапиний, потомок древнего сенаторского рода, вышел из ворот, где его ждал король Хильперик.

— Сын мой, — возмущенно сказал епископ, — ты творишь беззаконие. Это земля короля Сигиберта, а Реймс — священный город, в котором твой дед принял завет господа нашего Иисуса Христа.

— Это теперь мой город, — заявил Хильперик, спокойно глядя на епископа, мечущего молнии из глаз. — А если это мой город, то я хочу получить положенную дань.

— Это не твой город! — возмутился епископ. — Ты не можешь ничего от нас требовать.

— Ну, если это не мой город, то это город вражеский, да, святой отец? — ласково спросил король у епископа. — Тогда сюда зайдут мои воины и возьмут все по праву войны. Ты этого хочешь?

— Король не потерпит этого, — понуро сказал Мапиний, а после паузы продолжил. — Сколько ты хочешь?

— Ну, вот видишь, это же совсем другой разговор, — обрадовался Хильперик. — Иди ко мне в шатер, и там мы все обсудим. А пока распорядись, чтобы воинов сытно накормили. Если будете вести себя, как подобает подданным, мы уйдем завтра. У нас впереди Шалон, Верден и Мец.

Сотни костров покрыли поле вокруг города, у каждого из которых сидело пять-шесть человек. Наступил вечер, пьяные франки затянули песни, а испуганные жители смотрели со стен вниз. Дикие вопли, что воины считали пением, поселили ужас в сердцах горожан. Эти земли уже очень давно не знали войны и разорения. Трехметровые стены с деревянными башнями можно было обойти неспешным шагом за полчаса, и они не стали бы препятствием для двух тысяч воинов, что привел с собой король. Страшно подумать, что будет, если франки ворвутся в город. Ведь они до сих пор считают потомков римлян покоренным населением, а их женщин и имущество — законной добычей. Церковь Реймса была набита испуганными людьми, которые рассчитывали на защиту господа. Но в этот раз им повезло. Король Хильперик удовлетворился данью, и увел воинов от города. У него было еще много дел в землях, принадлежащих брату.

* * *

Месяцем позже

— Ты погостишь у меня, племянник, пока я не разберусь с твоим подлым папашей, — сказал Сигиберт стоявшему перед ним Теодеберту, сыну ненавистного брата Хильперика. Мальчишка лет двенадцати был в Суассоне, когда туда нагрянул король Франконии вместе со всей армией, с которой только что разбил гуннов. Теперь он стоял перед грозным дядей, бледный от страха. Он прекрасно знал, что ему сейчас грозило.

— Ты же знаешь, Тео, что твой отец захватил и ограбил мои города, пока я был в походе? — спокойно спросил король.

— Да, дядя, — опустил голову принц.

— И что ты думаешь об этом?

— Я думаю, что это поступок, недостойный брата и воина, — ответил тот, гладя на землю. — И я готов принести тебе извинения за своего отца, если ты, конечно, их примешь.

— Ты прав, мне твои извинения ни к чему, — кивнул Сигиберт. — Извиняться придется не тебе. Но ты мне нравишься, и я не стану тебя убивать. Но, только если…

Теодеберт незаметно выдохнул. Кажется, у него появилась возможность остаться в живых.

— Я готов поклясться на Евангелии, что никогда не подниму на тебя оружие первым, — заявил он, глядя дяде в глаза.

— Я приму твою клятву, племянник, — серьезно посмотрел ему в глаза Сигиберт. — Но у меня будет одно условие. Если ты нарушишь свое слово и нападешь на мои земли, то я казню тебя, как изменника. Ты готов пойти на это?

— Да, дядя, — кивнул мальчишка, которой чувствовал, как по спине течет предательская струйка пота. — Ты будешь в своем праве.

— Тогда будь моим гостем, Теодеберт. Ты поживешь на одной из моих вилл, пока мы с твоим отцом не разберемся до конца. Не пытайся бежать. Если ты это сделаешь, я буду считать себя свободным от обещания не убивать тебя. Так и знай.

— Да, дядя, — кивнул мальчик. — Я буду делать все, что ты скажешь.

— Тогда расскажи мне, что происходит в доме отца, как поживает твоя почтенная мать?

— Все здоровы, слава богу, дядя. Но мой отец сейчас не уделяет матери должного внимания. Он живет со своей наложницей, служанкой королевы.

— Да? — поморщился Сигиберт. — Ну, это его дело.

Король восточных земель никогда не мог понять, как его братья и дяди выбирали себе женщин. Хариберт, помимо законной супруги, жил с двумя сестрами, одна из которых, вдобавок, была монашкой. У Гунтрамна, которого называли «добрым королем», было два сына от двух жен, которые ненавидели друг друга. Сигиберт решил, что он не будет продолжать эту семейную традицию, и его супругой станет дочь короля, получившая римское воспитание. Собственно, его требованиям соответствовали только принцессы из Испании, и правитель Франконии уже начал острожные переговоры с королем Атанагильдом. Его дочери как раз скоро войдут в брачный возраст, тем более что их земли граничили на дальнем юге.

Сигиберт вышел из дворца Хильперика, в котором и проходил разговор с племянником. Воины гнали скот и тащили награбленное добро. Где-то неподалеку истошно орал горожанин, которому жгли пятки, чтобы узнать, где он зарыл свои деньги. Тюринги и алеманы увлеченно насиловали галльских матрон и их дочерей, насмехаясь над их воплями. Король равнодушно отвернулся. Ему было плевать на этих орущих баб, с них не убудет. Главное, чтобы город не сожгли, наемников из-за Рейна нужно срочно вывести за стены. К ночи они все перепьются, тогда жди беды.

— Бертахар, — позвал он герцога рейнких франков. — Надо выводить воинов из города.

— Да, король, эти дикари из леса совсем дурные. Если их отсюда не убрать, они до утра всех тут перережут. Я полусотню из старых воинов тут оставлю, они не подведут.

— Делай, — кивнул Сигиберт. — Это столица отца, не хватало еще, чтобы мне епископы потом за это пеняли. Разведчики вернулись?

— Да, мой король, — кивнул Бертахар. — Войско Хильперика стоит в дне пути на север. Он собирает бойцов со всего королевства.

— Ну, что же, — хищно улыбнулся Сигиберт. — Пусть собирает. Выходим завтра же. В городе оставь раненых и три десятка для охраны. Никого тут больше не трогать, все, что надо, мы уже взяли.

— Воины рассчитывают на свою долю, король, — испытующе посмотрел на него герцог. — Прошлый поход был почти пустой, считай, зазря кровь пролили. Пленных вендов мы продали, но это не слишком много. Воины пришли со своим оружием и припасами, и им пришлось изрядно потратиться.

— Передай воинам, что мой братец заплатит за свое вероломство, и они получат все, что полагается.

— Передам, мой король, — кивнул Бертахар. — А с этой голозадой швалью что будем делать? — Зажиточные франки не сильно жаловали алеманов и тюрингов.

— Как бой будет, в первых рядах пойдут, — сказал, подумав Сигиберт. — Кто выживет, тоже долю получит. А своих бойцов побережем, пригодятся еще.

Глава 6

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), степи Паннонии

Отряд аваров, потерпевший поражение от франков, спокойно шел в свои земли. Воины гнали скот и рабов-германцев, по большей части женщин и подростков. В седельных сумках они везли добро, взятое в их землях. Кочевники ничуть не тяготились тем, что были разбиты, ведь ни один всадник в том бою не погиб. У них не было глупых предрассудков на тему воинской чести, они шли в поход, чтобы привезти назад добычу, а не для того, чтобы об их героической смерти сложили хвалебную песнь. Авары были крайне прагматичными ребятами, и именно поэтому смогли выжить, подгоняемые в своем пути на запад застарелой ненавистью тюрок. Отряд легкой конницы был разведкой, и поэтому его задачей было узнать о противнике как можно больше, и вернуться назад. Караван растянулся почти на милю, ведь каждый воин шел на двух, а то и на трех конях. Боевого коня берегли, он вез лишь припасы в притороченных сумках и колчаны со стрелами.

Глухие леса давили на всадников, привыкших к огромным просторам, им хотелось покинуть поскорее эти негостеприимные земли, населенные суровым народом. Вскоре конники вышли в родную степь, покрытую сочной травой. Авары видели убогие деревушки, жители которых испуганно смотрели на проходящий мимо отряд. Но их не трогали, они уже платили дань великом кагану. Каких-то три недели, и воины будут в родном кочевье.

* * *

Главный хринг показался на горизонте, удивляя длиной валов всякого, кто видел его впервые. Земляная насыпь уходила за горизонт в обе стороны, оставляя несколько выходов, перекрытых башнями и воротами. Отряд вошел за первый вал и послал гонца, который сообщил о прибытии. Оказывается, их уже ждали, вождь того кочевья, где они ночевали, отрядил шустрого парнишку на резвом коне. В котлах у ханской ставки кипел наваристый бульон, а на углях жарили баранину и конину.

Каган давал пир в честь воинов, вернувшихся из похода, и после положенных славословий, начал беседу с вождем всадников, который приходился ему племянником. Плоское лицо и раскосые глаза выдавали знатность его рода, который прошел весь тернистый путь от Китая до Дакии. Его племянник был похож на него, и он почтительно ожидал вопросов от брата своей матери.

— Расскажи, Артак, что за народ, с которым ты воевал, и что ты видел в тех землях?

— Мой хан, — почтительно сказал племянник. — Те земли не подходят для наших коней, слишком много лесов. Народ там небогат, не сравнить с Империей. Говорят, если идти дальше на запад, то там будет много больших городов, защищенных стенами. Но те люди, что живут на окраине их королевств, не сильно отличаются от гепидов и лангобардов, что живут рядом с нами.

— Как они воюют, Артак? Крепки ли они в бою?

— Они воюют пешими, лишь их вождь и знать ездят на конях. Они носят доспехи и шлемы. Пешие воины идут в бой с круглыми щитами. Они бросают в эти щиты дротики с длинным зазубренным наконечником, а когда у противника опускается рука вниз от тяжести, то прыгают на древко, и рубят беззащитного воина. Франки очень ловко бросают топоры, наши воины так не умеют, да нам это и не нужно, ведь стрела летит дальше. Они быстры, упорны и отважны. Их волосы собраны в густой пучок на макушке, а затылок чисто выбрит.

— А это еще зачем? — удивился каган.

— Для них считается позором показать голый затылок врагу, — ответил Артак.

— Мне нравятся эти франки! — восхитился Баян. — Они настоящие воины. Пожалуй, мы сначала займемся гепидами, они занимают те земли, что должны быть нашими. Меня донимает король лангобардов, он хочет идти на них вместе с нами.

— А потом, мой хан? — преданно посмотрел Артак в глаза повелителя. — Что будет, когда мы победим?

— А потом мы прогоним отсюда лангобардов, — непонимающе посмотрел на него каган. Ему казалось, что это очевидная вещь.

— Куда же мы их прогоним? — удивился воин.

— Мы заставим их уйти в Италию, а на их землях станем пасти своих коней. Там отличные пастбища, я уже был там.

— Когда в поход? — возбужденно спросил Артак. — Пойдем весной, по свежей траве?

— Нам нужно много коней и много новых воинов. Те бабы, что ты привел, родят нам крепких сыновей. И бабы славян тоже, мы разбавим их дурную кровь своей. Нас пока слишком мало, Артак. Нужно время, чтобы подросла молодежь. Не гони коня слишком быстро, ты запалишь его. Спешит глупый. Мудрый правитель умеет ждать, и нападает лишь тогда, когда уверен в своей победе.

— Но тогда…., — Артак даже задохнулся от перспектив, что маячили впереди.

— А тогда, племянник, когда мы займем новые пастбища, и посадим на коней тысячи новых воинов, тут не будет никого сильнее нас. Лангобарды уйдут за горы и никогда сюда не вернутся, ведь там благодатные земли. Гепидов мы уничтожим, а франки за своими лесами нам мешать не станут. Мы покажем им нашу силу. И вот тогда мы повернем своих коней на Империю.

— И мы возьмем Константинополь! — воскликнул Артак.

— Возьмем! — кивнул Баян. — И мы будем прославлены в веках, и сам бог Тенгри примет нас после смерти как великих воинов. На наших могилах насыплют курганы высотой до неба, и о нас будут петь песни еще долгие века.

— Ты самый великий из всех каганов, дядя, — склонился в поклоне Артак.

— Садись по правую руку от меня, Артак, сейчас принесут почетное блюдо в твою честь. И я велю позвать танцовщиц.

— Танцовщиц? — изумился Артак. — Откуда у нас взялись танцовщицы?

— Мне недавно прислали в подарок купцы из Империи. Они хотят с нами торговать.

— Что же им нужно? — заинтересовался воин.

— Им нужны рабы, много сильных рабов, — с довольным видом сказал каган. Их большие лодки, на которых они плавают по морю, двигаются большими веслами. Гребцы дохнут, как мухи, от непосильной работы. Окрестные племена многолюдны, а это значит, что у нас всегда будет золото.

В шатер забежала стайка персидских танцовщиц, которые начали крутить бедрами под ритмичные удары маленьких барабанов. Ритм все ускорялся, как ускорялось вращение бедрами, приводящее неизбалованных зрелищами воинов — аваров в дикий восторг. Гибкие тела извивались, освещаемые пляшущими языками пламени, что горел в центре ханского шатра. Гости, сидевшие за расстеленной кошмой, уставленной мясом, лепешками и зеленью, заворожённо смотрели на полуголые женские тела, и даже бросили есть. Они пожирали глазами девушек, укрытых тонкими тканями, которые не скрывали почти ничего. Каган задумчиво разглядывал свое имущество. Он никак не мог выбрать, кто же из них согреет его ночью.

* * *

— Вот дерьмо! — Хильперик хмуро смотрел на армию брата, которая выстроилась перед ним. Фредегонда оказалась права. Сигиберт победил, и притащил с собой все войско, включая германцев из-за Рейна. Воинов Хильперика было вдвое меньше, а это плохой расклад для пешей битвы. Король не был трусом, поэтому он еще раз подтянул пояс, проверил завязки на голенях и надел шлем. Чему быть, того не миновать. Он не баба, плакать и жалеть себя не станет, чем бы все не закончилось. В центр он поставил королевскую дружину, лучших воинов своей земли. Здоровяки с длинными вислыми усами, и выбритыми полукругом затылками, собрали волосы в косы или в хвост на макушке. Из первых рядов уже вышел Хрольф, который начал привычный ритуал. Нужно было, как следует, разозлить воинов.

— Эй, вы! — заорал громила. — Коровы беременные, вы своих телят сюда притащили?

Немудреная шутка вызвала смех в рядах бойцов. С другой стороны стали показывать известные жесты от локтя, а кое-кто водил ребром ладони по горлу.

— Да, вот таким концом, как ты сейчас показал, я твою жену имел! — надрывался Хрольф, тыча пальцем в самого здорового. — Она была очень довольна! Ты же сам не можешь!

— Я тебе кишки выпущу! — заорал франк из войска Сигиберта. Он принял слова Хрольфа на свой счет.

— Чем ты выпустишь? — заорал воин. — У тебя меч меньше, чем нож у моей жены, которым она репу строгает. У тебя, наверное, не только меч, конец тоже маленький!

Теперь надрывались от смеха воины с обеих сторон. Багровый от гнева громила снял пояс с мечом и вышел с двуручной секирой великанских размеров. Такой в плотном строю тяжело махать, а тут раздолье полное. Он встал напротив, сплюнул и перехватил топор поудобнее.

— Ну, иди сюда, птенчик, я сейчас посмотрю, какого цвета у тебя кишки!

— Наваляй ему, Хрольф! — орали воины Хильперика.

— Руди! Прикончи его! — орали с другой стороны.

Хрольф вышел с мечом и щитом, и встал напротив воина Сигиберта, оценивая его взглядом. Оба короля сидели на конях, окруженные знатнейшими воинами, и напряженно смотрели на начинающийся бой. Ведь боги выскажут свою волю еще до начала битвы.

Руди начал вращать секирой, выписывая затейливые петли так, что подойти к нему Хрольф никак не мог. Он ждал. Опытный воин берег силы для решающего удара. Хрольф был высок и плечист, но враг был выше на полголовы и существенно тяжелее его. Выход был только один, измотать и ранить. После этого боец начнет истекать кровью, и он его прикончит. Но Руди был непрост, и вот край шита падает на землю, отсеченный секирой. Воин Хильперика уходил от ударов, каждый из которых стал бы для него последним. После второго попадания Хрольф отбросил ставший ненужным щит. Его счастье, что умбон[43] принял все на себя, иначе воин остался бы без руки.

Теперь только ждать, и Хрольф вился, как уж, уходя от размашистых ударов. Ага! Руди стал замедляться и тяжело дышать. Осталось недолго! Руди провалился в ударе и его повело в сторону. Сейчас! Хрольф бросился вперед, подняв меч, но Руди, который на самом деле схитрил, махнул секирой в обратную сторону. Только человек с бычьей силой мог провернуть такое, и воины одобрительно зашумели. Он ударил Хрольфа обухом секиры, попав куда-то в район печени. Громко хрустнули ребра. Хрольф потерял дыхание, у него потемнело в глазах, и он уже не почувствовал, как широкое лезвие разрубает его ключицу и грудную клетку. Руди поднял окровавленный топор и заревел.

Обе армии потрясенно замолкли, а потом войско Сигиберта разразилось радостными криками. Боги высказали свою волю. Франки Хильперика, насупившись, подняли щиты, и вперед вышли метатели ангонов. Сотни копий с длинными наконечниками полетели вперед, впиваясь в щиты. Вслед за ними полетели топоры, которые начали крошить щиты первого ряда. Войска с ревом кинулись друг на друга, выискивая в первую очередь тех, у кого ангон впился в щит. Франки прыгали на волочащиеся по земле копья, раскрывая своего противника, и в эту брешь летел топор, который метал стоявший рядом воином. Силы дружин были примерно равны, но Сигиберт привел с собой почти три тысячи зарейнских германцев, которые очень скоро смяли массой фланги Хильперика. Оба короля рубились в гуще битвы, окруженные телохранителями. Они хотели добраться друг до друга, но увязли в людской массе, ощетинившейся железом. К Хильперику пробился воин с перевязанной рукой и прокричал.

— Король! Графы на флангах отступают. Еще немного, и ты попадешь в ловушку.

Хильперик плюнул, и начал выходить из боя. Гонец был прав, скоро сомнут фланги, дружину окружат и перебьют. Хильперик дал сигнал, и воины, собравшись в монолитный строй, начали отступать, вбирая в себя остатки бойцов. В передний ряд стали те бойцы, у которых уцелели щиты. Воины Сигиберта наскакивали на них, но и они уже устали, а потому дали уйти врагу, который потерял убитыми почти четверть воинов. Хильперик увел своих людей в лес, где они начал делать засеки. Разгром был полный. На ногах стояла едва половина из тех, что вышла сегодня на поле.

К опушке подскакал покрытый кровью граф Сигиберта, по имени Адельмар. Он прокричал:

— Король Сигиберт требует на разговор своего брата. Иначе мы подожжем лес.

Хильперик, ловя на себе хмурые взгляды воинов, вышел к гонцу.

— Я его жду, пусть приходит, — сказал он графу.

— Встреча будет в двух сотнях шагов от леса, король, — ухмыльнулся Адельмар. — Вдруг, кто-то из твоих воинов захочет поупражняться в стрельбе.

— Я дам клятву, — сказал Хильперик.

— Двести шагов, — бросил граф и поскакал к своему войску.

Униженный Хильперик тронул пятками бока коня и двинулся вперед. Вернуться к своим он не мог, это было бы истолковано как трусость. Ждать Сигиберта ему пришлось полчаса, отчего унижение стало еще большим. Наконец, старший брат подъехал к нему и сказал сквозь зубы:

— Все не успокоишься, братец? Долей своей недоволен?

— Недоволен! — заявил Хильперик, злобно глядя ему в глаза. — Вы меня обманули с отцовским наследством.

— Да если бы ты не начал первый, ничего бы этого не было, — пожал плечами Сигиберт. — Ты сам виноват.

— Говори, чего хотел, — процедил Хильперик, ненавидяще глядя на брата.

— Вернешь все, что украл, и выплатишь виру в пять тысяч солидов.

— У меня нет таких денег, — хмуро сказал Хильперик. — Дам две тысячи.

— Дашь, — согласился Сигиберт. — И три тысячи до конца года. Можешь коровами отдать, как саксы. А пока твой старший сын поживет у меня в гостях. Как заплатишь, верну. Деньги жду в течение трех дней, иначе я пущу воинов по твоей земле, и они возьмут все сами. Хотя… я их и так пущу, не буду же я их за свой счет кормить.

Сигиберт повернул коня и поскакал в свой лагерь. Угрюмый Хильперик повернул коня и поехал к своим людям. Ему есть, что им сказать. Сегодня больше никого не убьют, и это уже немало. А брат ему заплатит. Он богом клянется, поперек горла ему эти деньги станут. Он его с данниками-саксами сравнил. Можно ли было еще больше короля франков унизить?

* * *

Годом позже

Потянулись тоскливые длинные дни. Хильперик выгреб до дна всю свою невеликую казну, чтобы заплатить брату, которого он люто ненавидел. Он взял дань с городов больше обычной, и тоже отослал ее Сигиберту, чтобы расплатиться. А тот, как будто в насмешку, отпустил принца-заложника, осыпав его дорогими подарками. Сигиберт даже достроил в захваченном Суассоне базилику святого Медарда, где был похоронен его отец. Он как бы показывал всем, что не жадность двигала им, а виру он взял только для того, чтобы вразумить непутевого брата. Фрегонда стала королю еще ближе, чем раньше, ведь ее суждения о важных, совсем не женских, делах оказывались удивительно меткими и точными. Впрочем, зачастую, серьезный разговор она сводила к шутке, и даже начинала глупо хлопать ресницами. Но Хильперик все давно понял, и ту игру, что предложила ему наложница, он принял. Она вроде бы глупая баба, а он вроде бы в это верит. Фредегонда по-прежнему прислуживала Аудовере, и поставляла ей свежие сплетни. К удивлению всех женщин дворца, служанка вела себя почтительно и ничуть не кичилась расположением короля. Наивная и добрая Аудовера относилась к ней снисходительно, покорно принимая свою долю. Ведь и у ее отца были наложницы. Она трех сыновей родила, крепких и здоровых. Что может поколебать ее положение? Тем более, что иногда муж заглядывал и в ее покои тоже.

Королевство понемногу восстанавливалось после губительных авантюр Хильперика. Погибших оплакали, а место отцов заняли старшие сыновья, которые родили своих сыновей. Жизнь началась заново. В опустевших дворах появились новые хозяева, ведь земля принадлежала крестьянской общине, а вдовы наследовать ее не могли.

Король сходил в набег на фризов, живущих на побережье Северного моря, но сделал он это, скорее, из-за того, что со всех остальных сторон его владения были окружены землями братьев. Воевать ему было больше не с кем. Все, что забрали у полунищих язычников, оказалось съестными припасами и скотиной, и королю было очень сложно удовлетворить воинов такой скудной добычей. Но, за неимением лучшего… За неимением лучшего чуть позже он сходил в поход на саксов с союзе с братом Сигибертом, что удивило всех невероятно.

Возвращение принца Теодеберта вызвало переполох во дворце. Аудовера ревела от радости целыми днями, выплескивая весь накопленный за год страх за сына. А Фредегонда лучилась от счастья, хотя никто и не догадывался о его истинной причине. Принц имел глупость дать клятву дяде о том, что не станет нападать на него. Она обязательно воспользуется этим. У королевы Аудоверы осталось всего два сына, но об этом еще никто не догадывается. Все узнают, но только позже, когда придет время…

Глава 7

Год 6074 от Сотворения Мира (566 год от Р.Х.)

Толедо, Королевство Вестготов

— Дочь моя, твоей руки просит король франков Сигиберт, и я намерен дать свое согласие, — немолодой уже король Атанагильд пристально посмотрел на младшую дочь-любимицу, которую звали Брунгильдой.

— Но, отец, я же младшая дочь, — удивилась та. — Почему ты хочешь выдать сначала меня?

— Жених на этом настаивает, — пожал плечами король. — Видно, люди слишком много болтают о твоей красоте. Да, может, оно и к лучшему. Наши земли граничат, а он очень достойный молодой человек. Отважен в бою, богат и не такой развратник, как его братья. Лучше, чем Сигиберт, мы тебе мужа не найдем, дочь моя. Да и тебе уже минуло двадцать. Так скоро в монастырь придется пойти, если старой девой останешься.

— Я не хочу в монастырь, отец. Но я слышала, что франки лесные дикари, они не почитают святую церковь и имеют множество жен, — сморщила Брунгильда аккуратный носик. Она была белокурой и голубоглазой, как и многие германцы. Хорошенькое лицо часто озаряла очаровательная белозубая улыбка, которая лишала воли старого короля. Он обожал свою младшую дочь.

— С его посланником мы это обсудили отдельно. У Сигиберта нет наложниц. Он всех удалил от себя. И он ни с одной женщиной пока не сочетался браком. Епископы отзываются о нем очень хорошо. Поверь, доченька, это лучшая партия из всех. Ты станешь королевой.

— Когда я должна буду уехать? — задумчиво спросила принцесса.

— Как только мы договоримся о твоем приданном, — усмехнулся король. — Моему будущему зятю палец в рот не клади. С тобой поедет Сигила, мой верный человек. Положись на него.

Брунгильда удалилась в свои покои, сопровождаемая немолодой служанкой, которая неотступно следовала за ней. Королевство вестготов с самого начала раздирали междоусобицы, и именно ее отец первым сумел захватить трон, не принадлежа к королевскому роду. Любой герцог смотрел на него, как на равного, а земли на крайнем юге были захвачены алчной Империей. Причем сам Атанагильд в свое время и пригласил императора в Испанию, заключив крайне унизительный договор. Впрочем, он не собирался его выполнять, и это привело к новым войнам, что еще больше усугубило ситуацию. Страна была разорвана в клочья, и герцоги стали самостоятельными правителями. Большой кусок провинции Бетика до сих пор не покорился германцам, эта область управлялась римским патрицием, род которого успешно отбивал атаки готов почти столетие. Король Атанагильд каждый день ходил по лезвию меча, и только недюжинная хитрость и способность играть на противоречиях знати привели к тому, что он был все еще жив. Испанию раздирали религиозные распри. Православные потомки римлян ненавидели ариан-готов, а ариане ненавидели православных. И все это превращало страну в такой бурлящий котел, что жизнь короля и его семьи висела буквально на волоске. Брак с Сигибертом даст королю спокойствие на северной границе, а то и военную помощь от зятя в трудную минуту. Принцесса не догадывалась, что отец искал для своей любимицы тихую гавань подальше от родной земли, которая взорвется после его смерти. Король даже не подозревал, насколько сильно он ошибался. Лучше бы он выдал ее за одного из мятежных герцогов.

Брунгильда сидела в своих покоях и любовалась распускающейся листвой за окном. Еще не наступила летняя жара, и на улице было чудесно. Как же она уедет из милого сердцу Толедо, где еще сильны славные традиции Рима? Как она будет жить без ученых людей, с которыми привыкла вести беседы? А еще ей придется променять солнечную Испанию на дремучие германские леса и холодные зимы. Говорят, там бывает так холодно, что вода превращается в лед и через реку можно просто перейти, как по суше. Поэтому им приходится носить меха, чтобы не замерзнуть. Бр-р-р. Ужас какой!

Что же, она, принцесса Брунгильда, выполнит свой долг. Это ее судьба. Да, и партия не самая плохая. Но как об этом сказать старшей сестре?

* * *

Королевство Бургундия. Земли короля Гунтрамна. Шалон-на-Соне

— На, тварь, получи! Вот тебе! — добрый король Гунтрамн методично избивал свою жену, Маркатруду, дочь герцога Алемании. Ее лицо уже стало похоже на кровавую маску, и наливалось синевой, а глаза заплыли, превратившись в узкие щели.

— Пощади! — хрипела избитая женщина. — Пощади!

— Убить тебя мало, сука, — плюнул на нее король. — Ты лишила меня наследников, проклятая ведьма. Цельса сюда! — заорал король испуганному слуге, который несмело заглянул в покои. Нерешительный и безвольный обычно король, что ошибочно принималось за доброту, был подвержен припадкам ярости, и в эти моменты весьма ярко проявлялись все лучшие наследственные черты Меровингов — коварство, властолюбие и звериная жестокость. В покои деловито зашел патриций[44] Цельс, здоровенный галл, который, тем не менее, был ловок в делах, хорошо образован и весьма сведущ в римских законах.

— Государь, — склонился он в поклоне, поглядывая с нездоровым любопытством на свою королеву, которая лежала на полу, избитая до полусмерти.

— Я вот подумываю, сжечь ее прилюдно на костре, или удавить по-тихому. Все никак не могу решить. Что посоветуешь?

— Думаю, это плохая идея, государь, — поморщился тот. — За то, что она натворила, по ней, конечно же, костер плачет, но ее отец… Мы можем получить бунт в Алемании.

— А за это? — король пнул жену в живот. — За это мы бунт не получим?

— Вы ее муж, вы можете учить свою жену так, как считаете нужным, — пожал плечами патриций. — Но убивать ее, или, тем более, казнить, не стоит. Ее отец будет опозорен.

— Рассказывай всё с самого начала, тварь! — Гунтрамн рывком поднял жену за ворот. Королева, которая понемногу стала приходить в себя, начала свой сбивчивый рассказ.

Маркатруда люто ненавидела наложницу короля, которая родила ему сына, Гундобада. Отец мальчика, видя те чувства, что испытывают друг к другу его женщины, удалил наложницу вместе с сыном в Орлеан. Королева же, когда родила наследника, отравила сына соперницы, но вскоре умер и ее собственный ребенок. Все открылось тогда, когда патриций Цельс провел следствие, взяв на пытку всех, кто мог знать хоть что-то. Как только стали допрашивать служанок королевы, неприглядная правда всплыла во всей своей красе. Один вид раскаленных щипцов и дыбы развязывал языки даже самым преданным слугам. Впрочем, их все равно пытали, вдруг они что-нибудь, да забыли. Кнут и огонь возвращали память даже тем, кто ее давным-давно потерял.

Король Гунтрамн в одночасье остался без наследников, и он, как человек глубоко верующий, считал, что это божье наказание. А за что? Разве мало он жертвовал на церковь? А сколько монастырей он построил? Король сидел, обхватив голову руками, и приходил в себя от припадка бешенства. Цельс, который хорошо знал повадки своего государя, ждал, когда можно будет начать разговор.

— Мой король, я предлагаю отправить ее в монастырь с самым строгим уставом, — посоветовал он, когда увидел, что в глазах короля утихли всполохи ярости.

— Да! Так и надо сделать! — лицо короля просветлело. — Пусть замаливает свои грехи. Из кельи не выпускать, кормить один раз в день, охранять день и ночь. Если я узнаю, что ей дали послабления, ответишь головой. Ты хорошо меня понял, Цельс?

— Да, государь, — поклонился тот. — Я все устрою. Она не выйдет из своей кельи, ей не дадут жаровню для обогрева, а из еды у нее будет только хлеб и вода.

— Я думаю, господь быстро призовет ее к себе. Да, Цельс?

— Мне неизвестны замыслы господа нашего, государь, — перекрестился галл. — Но, думается мне, столь тяжкий грех он не оставит без самого сурового наказания[45].

— Вот и хорошо, что тебе так думается, — многозначительно сказал Гунтрамн, и вышел из покоев, пнув на прощание жену. — Под замок эту суку. Не кормить и не поить. В монастыре поест.

* * *

Парижское королевство. Земли короля Хариберта. Париж

Королю Хариберту минуло сорок пять, а Всевышний продолжал посылать ему знамение за знамением. Он был сильно недоволен королем-грешником, и от его неудовольствия кровавыми слезами плакали сотни тысяч подданных самого большого и многолюдного домена Меровингов. Аквитанию, сердце страны, терзала чума, она опустошала богатейшие области. Торговля встала, потому что люди боялись выйти из дома. Брат сторонился брата, а отец — своих сыновей. Болезнь не щадила ни мирян, ни священников. Она, приходя в один день, забирала свою страшную дань. Среди полного здоровья в паху или подмышкой вскакивала болезненная опухоль, которая начинала истекать гноем. Несчастного бросало в жар, и он начинал бредить. Редко, кто мог протянуть неделю. Бывало и такое, что человек, который в обед просто чувствовал ломоту в теле, не доживал и до ужина.

Господь карал короля за то, что он изгнал законную жену и взял за себя по очереди двух сестер, которые умерли одна за другой. Наверное, все дело в том, что младшая из них была монашкой. Собор епископов отлучил от церкви и ее, и Хариберта, на что тот бесстрашно наплевал, как и положено настоящему королю франков. Хотя, может быть, дело было в том, что он вмешивался в дела церкви и налагал тяжкие штрафы на священнослужителей? Так они волю его отца презрели, и изгнали епископа, которого тот назначил. Как посмели то? Что это будет, если какой-то поп будет волю самого короля рушить? Он тогда виновного епископа в повозку, полную колючего терновника посадить велел и так от Парижа до самого Бордо везти. Ох, и хохотали они тогда. Герцогам и графам эта идея весьма остроумной показалась.

Как бы то ни было, но он лишился единственного сына, которого родила ему четвертая жена Теодогильда. Простая наложница, дочь нищего пастуха, которая всегда была в тени, стала королевой и его законной супругой. Она была мила и глупа, а он любил ее за яркую чувственную красоту и незамутненную деревенскую наивность.

И вот теперь у Хариберта нет наследников-сыновей, как нет их теперь у брата Гунтрамна, и у брата Сигиберта. Господь смеется над ними, ведь сыновья есть только у презираемого всеми Хильперика. Неужели все земли достанутся его потомству? Да что же это за несправедливость, господи!

* * *

Суассонское королевство. Земли короля Хильперика. Вилла Берни

— Ой, больно! — королева Аудовера была измучена схватками. Вокруг нее суетились повитухи, и Фредегонда тоже была рядом, со злобным нетерпением ожидая, кто же родится у королевы. Неужели, снова будет сын? Ее план был готов, остались лишь детали. Она лелеяла его и шлифовала до блеска все то время, что законная жена Хильперика носила его ребенка. Только бы не сын, господи помоги! Только бы не сын!

— Дыши! Дыши ровнее! — повитуха сидела у ног Аудоверы и легонько нажимала на ее живот. — Тужься, будто по большому хочешь! Да что я тебя учу, сколько детей уже родила!

— Да, сейчас, отдышусь только, — королеве утерли испарину на лбу влажным полотенцем.

— Давай на три выдоха, девочка, — командовала старая, и самая опытная повитуха. — Как в прошлый раз. Ну, пошла! Раз! Головка показалась! Два! Три! Вот умница.

Красноватое тельце малыша подняли на руки и хлопнули по попке. Раздался заливистый плач.

— Девочка!

Фредегонда выдохнула с облегчением, и с искренней радостью в глазах поднесла королеве кубок с разбавленным вином.

— Госпожа, я так рада! Вы родили принцессу. Она красавица, вся в вас! Король будет просто счастлив! Он всегда хотел иметь дочь.

— Правда? — устало улыбнулась Аудовера искусанными от боли губами. — Принесите ее мне, я покормлю.

— Госпожа, вашу дочь крестить нужно поскорее, — преданно глядя в глаза госпоже, сказала Фредегонда.

— Так, может, короля дождемся? — несмело сказала Аудовера. — Зачем такая спешка? Как он придет из похода, так и окрестим.

— Да что вы! — в деланном испуге округлила глаза служанка. — Болезнь ведь страшная ходит. Обязательно крестить нужно, чтобы ребеночек не умер. Я все устрою!

— Ну, хорошо, делай, как знаешь! — Аудовера откинулась на подушках. Она страшно устала и хотела спать.

Неделя пролетела незаметно. Фредегонда подготовила все к крещению юной принцессы, которая отличалась завидным аппетитом, и исправно спала, дав передышку матери и кормилице.

В назначенный день в их домовой часовне отец Гонорий, позвякивающий тугим кошелем, полученным от Фредегонды, начал обряд крещения. Песнопения раздавались под церковными сводами, а в церкви, не смотря на торжественность события, не было больше ни души. Только священник, королева и ее служанка.

— А кто будет крестной матерью? — удивилась Аудовера. — Тут же больше нет никого.

— Так ведь вы королева! — воскликнула Фредегонда. — А тут вокруг простолюдинки одни. Для вас бесчестием будет их в крестные матери взять. Представляете, служанка какая-нибудь — кума его величества. Король разгневается. Над ним же все смеяться станут.

— А кто же тогда крестной матерью станет? — Аудовера совершенно растерялась.

— Да вы сами и станете! — уверила ее Фредегонда. — Тут же знатнее вас и нет никого.

— А разве так можно? — Аудовера в изумлении раскрыла рот. — Я про такое и не слыхала никогда.

Фредегонда выразительно посмотрела на святого отца. Все висело на очень тонком волоске. Священник набрал в грудь воздуха. Придется соврать под священными сводами, но ведь именно за это ему, в конце концов, так хорошо заплатили.

— Для королевских особ допускается, в виде исключения, — важно сказал он, сложив руки на толстом животе, и, словно невзначай, ощупал увесистый кошель, что дала ему Фредегонда. Плата, полученная им, была такой, что он Сатану призвал бы из ада и сделал крестной матерью.

— Ну, тогда ладно, — успокоилась Аудовера. — Если святой отец так говорит, значит можно. Начинайте обряд!

* * *

— Ты мой лев! — ласково прижалась горячим телом к королю Фредегонда. — Я так скучала по тебе. Когда тебя вспоминала, думала, задницей скамью прожгу.

— Так сильно скучала? — просил Хильперик, сердце которого хотело выскочить из груди. Наложница его просто измотала.

— А разве ты еще не понял? — промурлыкала Фредегонда. — Или нужно повторить?

— Мне на сегодня хватит! — запротестовал Хильперик. — Надо жену навестить, узнаю, как она там, после родов.

— А она не жена тебе больше, — сказала Фредегонда, лениво потягиваясь, и демонстрируя королю стройное молодое тело.

— Как это? — Хилиперик от удивления сел на кровать. Такими вещами не шутили. — А кто же она мне?

— Она тебе теперь кума. Она сама крестной матерью была для вашей дочери, а значит, женой быть не может. Грех это великий. Кстати, мой лев, у меня для тебя новость. Я беременна. Ты рад?

— Вот как? — Хильперик глубоко задумался. Он сразу же понял, кто организовал эту дикую историю, и даже немного обрадовался. Эта глупая корова Аудовера давно его раздражала, и он не чаял, как от нее избавиться. А тут такой счастливый случай подвернулся. Король прекрасно понимал, что это совсем не случайность, а строго наоборот, хорошо спланированная интрига. И блестяще исполненная, кстати. Любимая наложница снова смогла его приятно удивить. Ее цели были понятны. Фредегонда сама в королевы метит, да только не светит ей ничего. Хильперик за себя испанскую принцессу возьмет, чем он брата Сигиберта хуже? За эту Брунгильду такое приданое дают, что он просто покой и сон потерял. Там, говорят, еще одна дочка на выданье есть. Правда, не такая красивая, да только ему плевать. У него для этого дела Фредегонда есть. Если она любит его так, как говорит, то потерпит. Кого бы в Испанию послать? Надо из галлов кого-нибудь, франки для таких тонких материй не сильно годятся. Еще зарежут кого-нибудь в пьяном угаре. Опозоришься только. А бывшей жене он богатые виллы отдаст, с множеством рабов-сервов и толковым управляющим. Пусть живет в своем монастыре в полном довольстве, заслужила. Ради такого серьезного дела не жалко.

Глава 8

Год 6074 от Сотворения Мира (566 год от Р.Х.). Королевство Австразия. Мец

Сигиберт жадно разглядывал будущую жену, которая склонилась перед ним в поклоне. Она была красива, его не обманули. Поезд из трех десятков повозок и сотни всадников добирался из Толедо до Меца почти два месяца. Неудивительно, что его нареченная имела усталый вид. Тем не менее, Брунгильда смотрела ему прямо в глаза взглядом умного и решительного человека. И это понравилось королю еще больше. Никакого глупого кривляния и приторных улыбок. Суровый воин ненавидел бабские ужимки. Сигиберт много времени потратил на раздумья, и его выбор жены был тщательно выверен.

— Принцесса, располагайтесь. Вам нужно отдохнуть с дороги, — сказал Сигиберт на мужицкой[46] латыни. Диалекты ее отличались, но были понятны всем живущим в разных землях бывшей Империи.

— Благодарю, мой король. Мне нужно привести себя в порядок. И я попрошу вас позаботиться о моей свите, — сказала на том же языке Брунгильда. Она владела и высокой латынью тоже, и надеялась, что ей это здесь пригодится.

— Да, сенешаль уже все приготовил, — небрежно махнул рукой король. — Могу только добавить, что сегодня я увидел даже больше того, на что рассчитывал. Жду вас к ужину, принцесса.

— Бруна, мой король. Для вас теперь я Бруна.

Брунгильда коротко поклонилась и ушла в отведенные ей до свадьбы покои, сопровождаемая суетливым слугой. Толпа служанок, привезенная ей с собой из Испании, гомонящей толпой потянулась вслед за ней. Гот Сигила, что был приставлен к ней отцом, стал у дверей. Он никого не пропустит к госпоже, пока не поймет, что для нее тут безопасно.

Что ж, будущий супруг понравился Брунгильде. Статный мужчина тридцати с небольшим лет, высокий и сильный. У него было открытое лицо и прямой взгляд человека, который говорит то, что думает. В сердце Брунгильды поселилась приятная истома. Неужели, у них с мужем будет любовь? Она о таком и мечтать не смела. Принцессам не положено личное счастье, они лишь разменные монеты в руках государей, и матери наследников. А что они там чувствуют, вообще никогда и никого не интересовало.

Отведенные ей покои принцессу не впечатлили, как не впечатлил ее и сам дворец, и город Мец, в который она прибыла. Все-таки, эти земли столетия принадлежали Империи, и год за годом атаковались то алеманами, то гуннами, которые разрушили этот город до основания. Роскошный некогда амфитеатр был в руинах, а гигантский акведук стоял без воды. Испании в этом плане повезло куда больше.

Она выдержала два месяца пути, она перевалила через Пиренеи, ехала через Септиманию, Прованс и Бургундию. Ее охрана не один раз отгоняла разбойничьи шайки, что надеялись поживиться добром богатого каравана. Да и графы франкских королей порой были не лучше. Она не раз ловила алчные взгляды, что они бросали на укрытые кожами повозки. Неужели все эти мучения закончились?

Огромная деревянная лохань была наполнена горячей водой, и Брунгильда с блаженным стоном погрузилась в нее с головой. Она будет нежиться, пока вода не остынет, а потом прикажет нагреть воду еще раз. В пути ей нечасто удавалось искупаться в горячей воде, лишь тогда, когда караван ночевал в крупном городе или поместье, где сохранились римские бани. Но, чем дальше на север, тем меньше становилось городов, и это было просто невыносимо. Она казалась себе такой грязной. На удивление, встречающие ее франки, да и сам король, пахли вполне пристойно. Видимо, тут тоже бани были в почете.

Через пару часов принцесса все-таки вылезла из лохани, ей нужно было приготовиться к ужину. Служанки уже приготовили масла, заколки для волос, наряды и украшения. Она должна поразить будущего мужа в самое сердце.

Ужин был, с ее точки зрения, без особых изысков. Суп, сыр, зелень, хлеб и оленина. Брунгильде принесли суп в горшочке, и она растерянно замерла, не понимая, что ей делать. Король подал пример, и начал с аппетитом прихлебывать, заедая хлебом и укропом. Принцесса кивнула старой служанке, и та опрометью бросилась в ее комнату, и принесла две серебряных ложки.

— Мой король, позвольте преподнести вам подарок, — произнесла Брунгильда, подав ему одну из них.

— Я уже видел такие, в своих южных владениях, — кивнул король. — Знать из галлов ест ими. Я в походах много времени провожу, там не до роскоши. Воины надо мной смеяться будут.

— Но вы сейчас не в походе, мой государь, — спокойно сказала Брунгильда, и начала чинно есть суп ложкой, заедая хлебом, который отламывала маленькими кусочками.

Сигиберт, который с любопытством смотрел на нее, взял ложку, и мужественно доел суп.

— На какой день вы назначили свадьбу, мой король? — спросила Брунгильда, когда служанка убрала горшок, из которого принцесса съела половину.

— Через месяц, — ответил Сигиберт. — Королевство большое, все должны успеть добраться.

— Я взяла на себя смелость, и пригласила на нашу свадьбу Венанция Фортуната, лучшего поэта Италии.

— Поэт? — удивился Сигиберт. — Зачем это? Мой братец Хильперик пишет какие-то стишки на латыни, и он самый мерзкий человек из всех, кого я знаю. Этот Венанций такой же негодяй?

— Это очень достойный человек, — спокойно ответила Брунгильда. — Венанций напишет стихи в нашу честь, и эта свадьба останется в веках. Мы должны поразить всех. Вот как у вас обычно свадьбы проходят?

— Да как? — Сигиберт задумался, и вертел в руках пустой кубок. — Зовут близкую родню. Сначала венчание под священным деревом, хотя многие и без этого обходятся. Потом нажрутся все, напьются, как свиньи и песни орать будут. Потом какой-нибудь воин начинает рассказывать, как он в одном бою сотню врагов зарубил, а его вруном назовут. Ну, потом из-за этого драка начинается. Если повезет, то кто-нибудь до смерти упьется. Это хорошо. Это значит, что хозяева были щедры и от души всех угостили. В общем, на свадьбах у нас бывает очень весело.

— Я еще пригласила музыкантов. Они приехали со мной из Испании, — сказала принцесса, делая маленький глоток из кубка.

— Да у тебя серьезные планы, как я посмотрю, — Сигиберт был озадачен.

— Да, мой король, — согласилась невеста. — Мы круто поменяем жизнь в этом захолустье. Я хотела бы выслушать того, кто готовит наше торжество. Возможно, я попрошу его что-нибудь поменять. Хотя, скорее всего, я попрошу его поменять абсолютно все. И, да, повара я тоже привезла с собой.

* * *

Месяцем позже

Фредегонда увязалась на свадьбу короля Австразии вместе с Хильпериком. Она еще никогда не уезжала так далеко от дома. Откровенно говоря, ее жизнь крутилась на крошечном пятачке земли, как и у многих людей того времени. Она ехала в повозке со слугами, которых король вез с собой два десятка человек. Вместе с ними ехало несколько герцогов и графов, и у каждого из них тоже была своя небольшая свита.

Фредегонда с любопытством крутила головой по сторонам, оглядывая поля, пастбища и деревни, через которые они проезжали. Караван был в пути уже две недели, когда впереди показался гигантский римский акведук, который шел к городу. Слуги короля, многие из которых никогда не покидали места, где родились, с раскрытым ртом смотрели на чудовищное сооружение, конец которого уходил куда-то за горизонт. Но все же, славный город Мец можно было назвать провинциальной дырой по сравнению с южными городами, где от римского наследия уцелело куда больше. После набега гуннов сотню лет назад город построили практически заново, и он даже близко не был похож на старый добрый Диводурум, тем более, что занимал едва ли четверть от него. Городские стены с деревянными башнями, что его окружали, и были тем самым римским наследием, которое постепенно превращалось в каменоломню. Величественные руины разбирали на кирпич, а то, что разобрать не смогли, постепенно зарастало кустарником и травой, превращаясь в пастбища.

Их разместили на вилле в пригороде, и Хильперик тут же поскакал в столицу, чтобы пообщаться с братьями и епископами, которых тоже прибыл не один десяток. По слухам, вестготская принцесса приняла православие, что было событием из ряда вон. Арианство признавалось тягчайшей ересью, и местное духовенство ощутило такой религиозный экстаз, словно каждый из них лично поразил змия, подобно святому Георгию.

До свадебного пира оставалось три дня, и Фредегонда не теряла времени даром. Ее глаза и уши впитывали все, что происходило вокруг, давая пищу для ее острого ума.

* * *

Ничего подобного королевства франков еще не видели. Брунгильда, и впрямь, поменяла все, что готовил сенешаль. Старый управляющий дворцовым хозяйством пережил несколько сердечных приступов, и непрерывно бегал жаловаться королю. Но тот, внимательно выслушав его стенания, оставлял распоряжения королевы без изменений. Они уже были повенчаны епископом Меца, а свадебный пир был лишь демонстрацией власти, богатства и тех изменений, что будут происходить в королевстве. Прежде всего, Брунгильда утроила расходы, а на возражения казначея Харегизела отвечала, скромно потупив взор, что если у короля есть стеснение в средствах, то она оплатит свадьбу из собственного кармана. Надо ли говорить, что деньги немедленно нашлись, несмотря на сердечный приступ теперь уже у казначея.

Сигиберт, у которого вскипал мозг от количества блюд, порядка их подачи, рассадки гостей, сервировки стола и прочих мелочей, отдавал должное своей жене, которая вела подготовку к торжеству железной рукой. Казначей, выбившийся из низов на высшую должность благодаря недюжинным способностям, тоже признавал хватку молодой королевы, которая проверяла и пересчитывала все, что было предназначено для торжества.

Месяц пролетел в бесконечных хлопотах, и, как это всегда бывает перед свадьбой, не хватало одного дня. Но, это уж как водится. И вот тот самый день наступил.

* * *

Брунгильда в белом платье из шелка и массивном золотом ожерелье сидела рядом с Сигибертом, который чувствовал себя очень неуютно. Если Брунгильда была в свободном одеянии по имперскому образцу, то он был в расшитой франкской тунике, украшенной золоченой тесьмой по краям и в вырезах. На обоих новобрачных были плащи с пурпурной отделкой, что обошлись немыслимые деньги. Впрочем, недешево обошлось и шелковое платье, которое стоило чуть дороже, чем его вес в золоте. Лицо невесты по германскому обычаю закрывала фата[47]. Пальцы королевской четы были унизаны перстнями, что приводило сурового и неприхотливого Сигиберта в тихое бешенство. Но он, будучи человеком трезвым, полностью отдавал себе отчет, за что страдает. На свадебный пир съехалась вся высшая знать земель франков и духовенство. Ничего подобного по масштабам еще не бывало, и гости, разинув рот, смотрели на длинные столы со скатертями, расставленные под полотняными шатрами. Широкие лавки были покрыты расшитыми тканями, а для особо почетных гостей вынесли резные кресла. Столы ломились от еды, а запахи, доносившиеся от туш баранов, что жарились на вертелах неподалеку, были умопомрачительны.

Неподалеку от королевы сидели музыканты, которые что-то негромко наигрывали. Гости с одобрительным гулом ринулись за столы, но сенешаль, который за этот месяц чуть не лишился рассудка, рассадил всех так, как запланировала королевская чета.

К столам принесли амфоры с дорогими винами из Лаодикеи и Газы, что везли сюда через далекую Массилию[48]. Вина попроще подадут, когда большая часть гостей уже будет пьяна и не заметит этого. В окрестных землях просто не нашлось больше привозных вин, а гостей прибыло более двух сотен.

— Итак! — в центр вышел изящного сложения молодой человек, говоривший на латыни с тем акцентом, что выдавал в нем жителя северной Италии. — В сей знаменательный день бракосочетания нашего короля Сигибета и королевы Брунгильды я, скромный поэт Венанций Фортунат, открою этот свадебный пир своими виршами.

— Слышь, Бертефред, — толкнул в бок один из герцогов рейнских франков, по имени Урсион, своего соседа по столу. — Чего он делать будет?

— Да не пойму я, — с досадой ответил его сосед. — Выпить охота, мочи нет.

Крест благодатный горит, на коем простершися плотью,

Язвы наши омыл кровью Своею Господь, —

Кроткий, жертвой за нас в благочестной ставши любови,

Пасть Он, агнец святый, волчью отвел от овец;

Где Он пробитыми мир искупил от пагубы пястьми

И своей заградил гибелью смерти стезю.

Оная длань здесь была гвоздем прободенна кровавым,

Коею Павел греха, смерти избавился Петр.

— Ты чего-нибудь понял? — спросил Бертефред у соседа.

— Не, — мотнул тот расчесанной на пробор головой, намазанной до блеска конопляным маслом. Герцог сегодня был при параде и позаботился о своей внешности. — Я вообще старую латынь не шибко понимаю. Но никто не ест, а значит и нам не стоит. За деревенщину сойдем.

— А зачем он это все говорит? — снова спросил Бертефред.

— Да чтобы пыль в глаза пустить, — со знанием дела ответил его сосед. — Вот ни у кого такого не было, а у нашего короля есть. Ты вон на рожу Хильперика посмотри.

Король Суассона сидел недалеко от новобрачных, и на лице его была написана плохо скрываемая зависть. Его стихи не годились и в подметки торжественному стиху, подражающему творениям знаменитых поэтов древности. А улетевший с бренной Земли Венанций продолжал:

О, плодородьем могущее, сладкое, славное древо,

Ибо на ветвях твоих плод небывалый несешь!

Трупы усопших встают небывалым его благовоньем,

И возвращаются в жизнь с светом простившись дня.

Зной не палит никого под листвием оного древа;

Нет луны здесь в нощи, солнца в полуденный час.

Блещешься, насаждено близ водного ты истеченья,

Сеешь ты кудри свои, новым цветеньем красны.

Между твоими лоза воздета дланьми, от коей

Сладостное багрецом льется кровавым вино[49].

Поэт закончил и раскланялся под аплодисменты, которые раздавались по большей части со стороны галло-римской знати. Особенно усердствовал щуплый священник из свиты турского епископа. Он был в полном восторге. Франки сидели с кислыми лицами, на которых было написано непреодолимое желание влить себя кувшин вина с пряностями. Говорят, вина из Газы до того крепки, что валят с ног после пяти кубков. Не то, что местная кислятина. Всем хотелось немедленно это проверить.

Слово взял епископ Меца преподобный Виллик[50].

— Милостью Божьей мы осенены в этот день. Господь даровал нам королеву, прекрасную и богобоязненную. Она отринула арианскую ересь и вступила в лоно нашей святой церкви. Так поднимем первый кубок за благодать господню, что осенит этот брак.

Вино полилось в глотки сотнями ручьев. Не выпить за такое было грех, и опрокинули кубки даже самые кроткие из пастырей. После первого кубка пошел второй, а снедь на столах стала исчезать с пугающей скоростью. По мановению руки управляющего слуги понесли подносы, на которых лежали сотни цыплят, зажаренных с шафраном и чесноком. Среди гостей раздался восторженный гул. Цыплята, да еще хорошо приготовленные, были редкостным деликатесом. Крепкие челюсти сосредоточенно крошили нежные кости, и свадьба погрузилась в тишину, что прерывалась только чавканьем и бульканьем вина, наливаемого в кубок. Не все хотели ждать следующий тост.

После третьей чаши веселье стало нарастать, а на столы понесли жареных угрей, баранину, снятую с вертела и свинину в пряностях.

Перед королевской четой снова встал поэт.

— Сейчас я прочту эпиталаму[51], написанную специально в честь этого знаменательного события.

В этот раз внимания к его стихам было меньше, потому что многие продолжили есть и пить, иногда взрываясь пьяным хохотом. Вино из Газы, и впрямь, было весьма крепким. Венанций, подняв одухотворенное лицо к небесам, читал куплет за куплетом.

— Слышь, Урсион, а я, кажись, понимать начинаю, — сказал его собутыльник Бертефред.

— И чего ты там понимаешь? — с блаженным видом спросил его слегка нетрезвый герцог.

— А парень-то совсем не прост. Он про королеву вон чего говорит. Она у нас, оказывается, с цветущей девственностью, исполненной жизненной силы.

— А он как-нибудь попроще не мог об этом сказать? — удивился Урсион. — Мол, не давала она до Сигиберта никому, и точка. Ну, и мать молодец, хорошо за дочерью смотрела.

— Да ты не понял ничего, — с досадой сказал Бертефред. — Это он так намекнул, что остальные короли всяких шлюх подзаборных за себя берут.

— Рисковый парень, — согласился Урсион, вгрызаясь в баранью ногу. — Они же его на куски порежут, если до них дойдет. Хотя, истинная правда, дружище, какие только потаскухи нашим королям наследников не рожают. Вон, глянь, Хариберта жена сидит, простого пастуха дочь. Кто ее близко знает, говорят, дура набитая. А Хильперик свою даже брать постыдился, наложница ведь простая, из служанок. И тут наш король всех умыл. Готская принцесса, да еще и мужика не знавшая. Тут даже сомнений не будет, что дети от него. Умен Сигиберт. Сразу на голову выше всех себя поставил, а наследников своих будущих и вовсе до небес поднял. Дети остальных королей никогда им теперь ровней не будут.

Глава 9

Свадьба шла к завершению. Гости пировали уже три дня, а некоторые и спали тут же, у столов. Проснувшись, герцоги и графы снова вливали в себя кубок-другой, и погружались в блаженное забытье. На скамье сидели в обнимку поэт Венанций и монах Григорий, которые тоже были изрядно навеселе. За эти три дня они успели крепко сдружиться.

— А что, друг Венанций, когда ты придешь к нам в Тур? — спросил Григорий. — Ты же вроде в Галлию прибыл, чтобы гробнице святого Мартина поклониться.

— Да, ты понимаешь…, — замялся нетрезвый, а потому излишне откровенный поэт. — Мне тут пообещали стол и хорошее содержание. Так что я, пожалуй, задержусь немного.

Небогатый поэт отчаянно стеснялся того, что в небывало суровую зиму 566 года перевалил через Альпы, потому что его просто наняли за деньги. Он искренне считал, что продавать свои стихи низменно, но голодное брюхо брало свое. Он еще не знал, что всего через пару лет домой и вернуться будет нельзя. С севера вторгнутся лангобарды и опустошат Италию, а Венанций навсегда останется в Галлии, которая будет ему вторым домом.

— Жаль, — потянул Григорий. — Тут ты не найдешь себе достойных собеседников. Кроме королевы, может, и епископа. Австразия — редкостное захолустье. С твоим образованием и талантом нужно быть совсем в другом месте.

— Да, я закончил лучшую риторическую школу в Равенне, — раздулся от гордости Венанций. — Я тебе наизусть прочту стихи Овидия, Марциала и Клавдиана. Хочешь?

— Давай не сейчас, — мягко отстранился Григорий. — Я нетрезв, и не смогу воспринять их как должно. Кстати, у нас в Туре есть отличная школа, и в Орлеане, и в Париже, и в Пуатье. Конечно, они не сравнятся со школами в Равенне или Риме. Но все же…

— Мой друг, я обязательно доберусь до Тура, обещаю, — ответил Венанций. — Но меня уже пригласили почти все, кто был на этой свадьбе. Я не могу отказать этим людям. Меня даже король Парижа к себе позвал погостить, представляешь?

— А он что-нибудь понял из того, что ты читал? — насмешливо спросил его Григорий.

— Думаю, понял, он обсуждал со мной отдельные места, — смущенно ответил Венанций. — Но причина не в этом. Я полагаю, ему просто хочется, чтобы в его честь тоже были сложены стихи. Думаю, он немного завидует брату.

— Конечно, завидует. И совсем не немного, — кивнул Григорий. — Он свою крестьянку неграмотную вокруг священного дерева обвел, а потом с графами напился. Тьфу ты, согрешил. Дерево это бесовское вспомнилось. Что же мы их не вырубим никак? Вот и вся свадьба, в общем. А король Сигиберт на принцессе женился, и свадьбу эту еще лет сто вспоминать будут.

— Да, свадьба богатая, императору впору. Я так сытно в жизни своей не ел, как в эти три дня, — согласился поэт, который потягивал вино из кубка. — Хотя, хорошего вина маловато. Кислятину вот принесли.

— Бога побойся! — возмутился Григорий. — Это же франки! Каждый герцог по бочке вылакал, не меньше. Да чтобы их напоить, никаких запасов не хватит.

Впрочем, это он уже говорил в пустоту. Поэт храпел, уткнувшись лицом в объедки на столе. На его лице застыла легкая мечтательная улыбка.

* * *

Фредегонда отпаивала своего короля, который мучился жутким похмельем. За эти три дня она познала совершенно новую смесь чувств, незнакомых ей доселе. К одному и тому же человеку она одновременно испытывала и зависть, и восхищение, и ненависть. До этих пор она знала лишь одну королеву, Аудоверу, на которую всегда смотрела с презрительной жалостью. Недалекая простушка, жена Хариберта, тоже не вызвала в ней никаких эмоций, она была насквозь понятна. Но вот Брунгильда породила целый каскад чувств, что захлестнули Фредегонду с головой. Прежде всего, Фредегонда поняла, что ей, обычной служанке, до этой дочери короля далеко, как до Луны. Она никогда не сможет даже приблизиться к ней. Рассеянный взгляд, которым королева мазнула по толпе, из которой на нее жадно смотрела Фредегонда, лучше всего показывал, как далека испанка от всех этих ничтожных людишек. Второе, что поразило Фредегонду, это ногти. Она смотрела на свои собственные руки так, словно видела их в первый раз. Вроде бы все, как всегда, пальцы с короткими обкусанными ногтями, украшенными траурной каймой. На ладонях еще не сошли мозоли, натертые тысячами ведер с водой, что она перетаскала в своей жизни. Ей раньше и в голову не приходило, что может быть как-то по-другому. У королевы Австразии пальчики были тонкие и нежные, с чистыми, розовыми и слегка удлиненными ногтями. И именно это повергло Фредегонду в полное отчаяние. Не шелковое платье немыслимой цены, не золото, которым та была увешана, и не драгоценные перстни. Ее до глубины души поразили руки человека, который с рождения не поднимал ничего тяжелее кубка с вином. Даже у Аудоверы не было таких рук. Никогда еще Фредегонда не чувствовала себя такой убогой и никчемной уродиной. Никогда и никому она еще так люто не завидовала. Теперь Фредегонда знала, ради чего стоит жить. Жить стоит только ради того, чтобы ненавидеть эту надменную холёную суку. А ради того, чтобы выцарапать ей глаза, и умереть не жалко.

Она, простая служанка, непременно сделает это. Вот только ее королю, ее собственному женскому счастью, нужно отойти от неумеренного употребления вина…

* * *

Тремя месяцами позже. Тюрингия

Сигиберт скакал вдоль рядов воинов, выстроившихся для битвы. Снова, как и в прошлый раз, в Тюрингию вторглись авары, запылали деревни и небольшие города. Пошли в рабство женщины и мужчины, умирали от голода брошенные дети, а старики гибли под ударами булав и мечей, как существа бесполезные. Королю, который так и не успел насладиться семейным счастьем, снова пришлось идти в поход. Со всех концов страны тянулось ополчение франков, пришли алеманы, бавары, тюринги, и даже несколько отрядов данников-саксов, до безумия смелых в бою. Они пришли сюда, чтобы почтить битвой бога войны Циу.

Огромное войско смог собрать Сигиберт, ведь его слава полководца бежала впереди него. Тысячи воинов пришли со всего королевства. В центре, как и всегда, стояла его личная дружина, две тысячи здоровяков, одетых в кольчуги и шлемы, с длинными мечами и круглыми щитами. Краса и гордость его земли, они стояли в строю, как скалы, создавая непроницаемую стену из щитов. Сотня самых знатных воинов на конях окружала короля. Остальные были ополчением германцев, вооруженным кто как. Крестьянские сотни[52] выставили положенное число бойцов, которых привели графы. Они расположились по бокам от воинов дружины. На флангах же стояли отряды пришлых германских племен, вооруженные, чем попало, копьями и топорами, по большей части. Редко кто из них имел даже кожаный нагрудник, а уж кольчуга и вовсе была редкостью невероятной.

Сигиберт видел переправу врага, разведчики показали ему мост через реку, связанный из отдельных плотов. По нему и прошла конница, которая сейчас собиралась в строй напротив его войска. Что-то не давало покоя королю, и он искал ответ на свой вопрос. Ведь это могло быть очень важным в предстоящей битве. Точно! Кони! Кони были непривычно высокие и крепкие. Таких могла позволить себе только знать у германцев. Рабочие лошадки были мелкие и всадника долго нести не могли. Тут же перед Сигибертом гарцевало просто несметное богатство. Тысячи рослых боевых коней, любой из которых был впору графу. Всадники были в плотных кафтанах и валяных шапках. Впрочем, изредка мелькали воины в пластинчатой броне и металлических шлемах. Но, таких было очень мало. Вооружены кочевники были короткими луками, на которые уже натянули тетиву. Полуголых вендов, как в прошлый раз, видно не было. Сегодня Сигиберт не полезет в бой в первых рядах, он выждет, и нанесет удар своей конницей тогда, когда это будет нужно. Всадники аваров нападать не спешили, и это тоже было удивительно.

Но война есть война, надо действовать, а не гадать. Король подал сигнал, и пехота пошла вперед, плотно сомкнув щиты. Передние ряды привычно приготовили ангоны, примериваясь к расстоянию, на которое долетит дротик. Эту тактику франки беззастенчиво украли у римлян, но те давно упокоились, а потому против воровства не возражали. Несколько тысяч ангонов, брошенных умелой рукой, могли разрушить любой строй, но тут не задалось с самого начала. Конница вместо того, чтобы покорно умирать, пронзенная длинным железным наконечником, издевательски обстреливала пехоту с безопасного расстояния навесом. Строй останавливался и закрывался щитами, напоминая огромные разноцветные грибы. Урон был не слишком большим, и то, по большей части среди диких лесных племен. Даже простой щит, плетёный из лозы, был тут почти у всех. Одоспешенной пехоте этот смертоносный ливень был не особенно страшен. И все же острые жала находили свои цели, и то один, то другой воин выходил из боя, хромая на пронзенную ногу. Несчастные же, что пришли сюда с одним копьем, падали десятками, как скошенная трава. Шансов у них не было никаких. Кочевники нечасто тратили железо на наконечники стрел. Те все больше были костяными.

Чтобы кинуть тяжелый ангон, франкам нужно было подойти к врагу на двадцать шагов, а всадники аваров устроили круговорот перед пехотой, поливая ее стрелами на всем скаку. Стрелы летели густо, и даже королевские дружинники то и дело ловили стрелу в лицо или шею. Что-то нужно было делать. Сигиберт дал сигнал, и франки с ревом побежали вперед, прямо на ненавистных кочевников. Тучей полетели дротики, и всадники посыпались с коней, пронзенные железным наконечником. Даже доспех не всегда помогал против тяжелого копья. Дротик мог ударить под пластину, и воин валился на землю, чтобы быть затоптанным копытами. Бедные животные тоже понесли потери, и раненые кони лежали на земле, жалобно всхлипывая. Всадники развернули коней и поскакали назад, почти не вступая в схватку. Германцы с криками неслись за ними, полностью сломав строй, и превратившись в толпу бегущих с оружием мужиков. Шагов через триста на флангах словно из ниоткуда появились сотни вендов, которые начали обстреливать войско короля. Они лежали там все это время, укрытые хворостом и травой, и ждали своего часа. Дождем полетели дротики, и десятки германцев были скошены этим убийственным ливнем. Часть воинов развернулась, и, попытавшись создать подобие строя, начала наступление на нового противника. Сигиберт со своего коня бессильно смотрел, как битва превращается в хаос, но ничего поделать с этим не мог. Венды забрасывали его пехоту дротиками, но в ближний бой не вступали, уходя в стороны. Воины, который бросились за ними, растянули фронт, и он опасно истончился. На поле боя творилось что-то невероятное. Фланги погнались за вендами, которые огрызались тысячами костяных жал. Центр в каком-то безумии пытался достать конных лучников, которые, словно играя, то подпускали их поближе, то снова уходили от боя. Строй рассыпался, и Сигиберт понял, что это конец. Его догадка подтвердилась, когда легкая конница схлынула в стороны, а на его дружину понеслась полутысяча закованных в пластинчатый доспех всадников, которые уже опускали длинные копья с флажком на конце. Даже кони несли броню, имея железный налобник и нагрудник. Стальная лава кавалерии разметала его пехоту, которой просто нечего было ей противопоставить. Пеший воин вне строя — не противник для тяжелой конницы. На поле началось форменное избиение. Всадники аваров потянули из ножен мечи, заточенные с одной стороны, и, упираясь в железные стремена, с оттяжкой рубили воинов короля. Сигиберт поднял руку, и его личный отряд ударил в гущу вражеских воинов. Франки бились отчаянно, и не один десяток аваров упал в траву под копыта коней, зарубленные лучшими бойцами Австразии. Но силы были не равны, и молодецкий удар палицей по шлему погрузил Сигиберта в спасительную темноту. Он не увидел, как гибли вокруг его товарищи.

* * *

Король очнулся от того, что на него самым беспардонным образом лили воду из ведра. Воин с раскосыми глазами радостно лопотал что-то, показывая всем своим видом, что уцелевший Сигиберт делает его самым счастливым человеком на свете. Видно, поняли, кто я, с досадой подумал король. Его подхватили под руки два дюжих воина и поставили на ослабевшие ноги. Воин-германец, лангобард, судя по длинной расчесанной бороде, обратился к нему на латыни.

— Король Сигиберт, великий каган ждет тебя.

Сигиберт смолчал. Он еще никогда не попадал в плен, и это унижение нельзя было описать словами. Его, опытного полководца, разбили, как несмышленого мальчишку. Венды еще эти полуголые. Какое-то дурацкое слово крутилось у него в голове. Ему же Венанций что-то такое рассказывал … Вспомнил! Пельтасты! Быстроногие метатели дротиков у древних греков, которые смогли разбить непобедимую до тех пор спартанскую фалангу. Пельтастов так ценили, что им даже платили больше, чем тяжелым гоплитам. Теперь Сигиберт понял, почему. Урон от дротиков славян был страшным. Вендов легко разбить в правильном строю, да только они обычно от такого боя уклоняются. Сколько раз тюринги сталкивались с ними в лесах на востоке, одни беды от этих дикарей. Только из засад и воюют. То дротик прилетит, то стрела-срезень, дерьмом обмазанная. Застрянет широкий наконечник между ребер, и отважный боец на глазах кровью истекает. Да еще и гноится потом все месяцами. Тьфу! Как с ними воевать, если они у тебя воинов на марше бьют из-за кустов, как куропаток? Но венды — это не беда. Неприятно, но вовсе не страшно. А вот всадники, подобные имперским катафрактам, стали неприятным сюрпризом. Король и подумать не мог, что у кочевого полудикого племени столько денег есть, чтобы такое количество воинов на добрых коней посадить и в железо их одеть. Он себе такое точно позволить не может. Он же не император. Франки от веку в пешем строю воюют, и в том им равных нет. Но сегодня его воинов тяжелая конница растоптала играючи, как малых детей. Что-то придумывать нужно, иначе разорят всю его страну набегами.

Большой шатер кагана не поражал роскошью. Повелитель народа авар был настоящим воином, и излишеств в походе себе не позволял. Сигиберта поставили перед ним, и король приготовился к худшему. Переводчик-лангобард стоял чуть в стороне.

— Мой друг! — плоское лицо с раскосыми глазами расплылось в улыбке. — Я рад, что ты остался жив в этой битве.

— Я не друг тебе, я твой пленник, — выговорил Сигиберт сквозь головную боль.

— Сегодня пленник, а завтра друг, — поправил его каган. — Присаживайся.

Они сели на войлочные подушки, а молчаливые слуги поставили перед ними подносы с мясом и зеленью.

— Что с моими людьми? — спросил Сигиберт кагана, глядя в его раскосые глаза. Он видел, что лишь губы врага были растянуты в улыбке, в глазах же не было и тени дружелюбия. В них был лед. К мясу король не притронулся.

— Все, кто остался жив, в этом лагере. С ними обращаются, как подобает. Их накормили.

— Я их выкуплю, — заявил Сигиберт.

— Отличная мысль, — восхитился каган. — А ведь я как раз хотел это обсудить. Только хотел начать с тебя. Себя самого, король, ты выкупать собираешься?

— Только после того, как отсюда уйдет мой последний воин, — упрямо заявил Сигиберт.

— Вот видишь, я не ошибся, когда назвал тебя другом. Ты настоящий вождь. Мы обсудим выкуп. И за твоих воинов, и за тебя самого, и за твои города.

— Ты еще не взял мои города, — сказал Сигиберт.

— Но я их возьму!

— Не возьмешь, — упрямо сказал король. — Мои братья скоро все узнают, и соберут свои армии. Ты увидишь больше ста тысяч воинов перед собой. И из-за каждого дерева в твоих воинов будут лететь стрелы. Твоих коней будут калечить, а всю еду вывезут за стены крепостей. А скоро зима. Что ты будешь делать?

Каган задумался. Его народ бы еще слаб, всего двадцать тысяч всадников он мог посадить на коня. И только малая часть из них несла полный доспех. Остальные были конными лучниками.

— Я разобью вас в поле, — уверенно сказал каган.

— Больше мы на твои уловки не поддадимся, — уверил его Сигиберт. — Ты считаешь, что сможешь заманивать нас ложным отступлением раз за разом? Мы воины, каган. Мы поняли, как ты воюешь. Ты увидишь засады в лесу, твои кони будут попадать в ловчие ямы, а бой будет там, где твоя кавалерия не сможет взять разгон. Ты знаешь, что такое римская трибола[53], каган? После нее все твои кони станут хромыми, и пойдут на мясо. Приходи в нашу землю, и твой народ перестанет существовать.

— Попробуй баранину, король, — взмахнул рукой каган. — Это нежнейший ягненок, специально для тебя приготовили. Не дело за богатым столом опускаться до угроз. Я уже сказал, что вижу в тебе друга.

Разговор прекратился сам по себе, и Сигиберт попросил отпустить его. Аппетита не было, а голова после удара болела нещадно. Каган задумчиво вертел в руках кубок, наполовину наполненный вином. Рядом сидел его старший сын, Баян-младший, и почтительно ждал, когда можно будет задать вопрос. Отец выразительно осмотрел на него, и наследник, наконец, спросил.

— Скажи, отец, почему ты так дружелюбен с ним? Мы же разбили его. Если содрать с него кожу и послать братьям, то это устрашит их.

— Ты не понимаешь, сын, — с досадой сказал каган. — Тут много причин. Первая, и главная — этот король хотел идти в поход на Италию, и император заплатил нам, чтобы мы сорвали этот поход. Император мечтает, чтобы мы убили его. Но тогда рядом с нами будет жить смертельный враг, который не даст нам покоя. Поэтому этот король нужен нам живым. Второе, если мы сдерем с него кожу, то выкупа уже не получим, а это большие деньги. Третье, на Италию мы пошлем этих длиннобородых германцев, лангобардов, а сами займем их земли. Франки не станут нам в этом мешать, они еще долго будут зализывать раны. И последнее, он сказал правду. Двадцать тысяч всадников не смогут покорить многолюдную землю. Мы потеряем тысячи воинов и коней. У нас есть более важная цель, сын, и куда более богатая.

— Империя! — сказал сын.

— Да, Империя! — ответил каган, пригубив кубок.

Глава 10

Год 6075 от Сотворения Мира (567 год от Р.Х.). Королевство Австразия. Мец

— Сигиберт! — рыдающая королева повисла на шее мужа, вернувшегося из плена. — Ты вернулся! Я за эти месяцы чуть с ума не сошла.

— Бруна! — он целовал ее закрытые глаза, из которых слезы текли ручьем. — Но как ты смогла так быстро собрать столько денег? Южные города не успели бы привезти их.

— Я отдала все, что у меня было, — призналась королева. — И заняла остальное у иудеев под проценты.

— Это скверно, — поморщился Сигиберт. — Ростовщики разденут нас до нитки.

— Так было нужно, — уверенно посмотрела ему в глаза Брунгильда. — Ты должен быть здесь, а золото у нас еще будет.

— Хильперик не пытался воспользоваться моим пленом? — задал он самый волнующий вопрос. — Этот негодяй мог начать наступление, пользуясь нашей слабостью.

— Я послала гонцов к твоим братьям, и они пригрозили ему войной, если он что-то такое задумает, — ответила ему жена.

— Ты умница, — серьезно сказал он ей. — Я рад, что не ошибся в тебе. Рассказывай, что тут происходило.

Брунгильда начала свой длинный рассказ, начиная от того злосчастного дня, когда разрозненные отряды разбитого войска потянулись домой. Как выяснилось, хрупкая королева оказалась даже лучшим правителем, чем ее суровый муж. Хильперик сидел в своих лесах и не высовывался, на границах был мир, а графы безобразничали не более, чем обычно. Брунгильда, которую с недавних пор епископы готовы были носить на руках, действовала через служителей церкви, и крепко держала королевство в своем кулачке. Казначей смотрел на нее взглядом преданной дворняги, и в этом взгляде читался затаенный ужас. Королева оказалась не только красивой, но и крайне неглупой, а потому небольшие шалости с королевскими деньгами, которые казначей себе иногда позволял, пришлось прекратить. Брунгильда вызвала его как-то во время обеда и заявила, что до нее доходят слухи о его богатстве. Она не хотела бы выяснять размеры этого самого богатства и его источники, но, если узнает, что почтенный Харегизел из королевского добра взял себе хотя бы курицу, то велит повесить его прямо перед своими окнами. Для услаждения взора.

Все это было сказано абсолютно серьезным тоном, а сама королева при этом даже не соизволила прервать трапезу. Уважаемый казначей потом невзначай проверил штаны. Он не был уверен в их сухости.

Рассказ подходил к концу, и Сигиберт не выдержал.

— Моя дорогая жена! После того, что я сейчас услышал, мне начинает казаться, что я лучше всего правлю королевством, когда нахожусь в плену.

— Это не так, мой король, — скромно потупила глаза Брунгильда. — Я всего лишь слабая женщина, которая очень соскучилась по своему мужу. Кстати, я уже говорила, что я соскучилась? Нет? Так вот, я соскучилась.

Сигиберт впился поцелуем в ее губы, и на руках понес жену в спальню.

* * *

Полгода спустя, декабрь 567 года. Париж

Король Хариберт умер. Сорок семь лет, как никак, не мальчик совсем. Многие и до его лет не доживают. Королева Теодогильда не растерялась. Кто она после его смерти? Да никто, ее же теперь любой обидеть может. Наследника у Хариберта нет, а значит, его города и земли родные братья поделят. А у нее, королевы, из своего собственного только поместье небольшое. Что ей то поместье? Она уже привыкла на широкую ногу жить, и в деревню нипочем не поедет. Сидеть в глуши, и смерти от старости ждать? Или за графа какого замуж пойти? Да ни за что! Она королева, и этим все сказано. Первым делом Теодогильда казну прибрала, точнее, самое ценное из нее. Так оно надежнее будет. Потом попросила мужниного секретаря письмо составить королю Гунтрамну. Бери, мол, меня замуж, а я тебе за это богатство великое отдам, что после смерти мужа сокрыла. План был безупречен, и Теодогильда была собою очень довольна. Король Бургундии, как и водилось в их роду, с очередной служанкой сошелся. Но ведь она же королева, ничем этой ненавистной готской зазнайки не хуже. Всего-то через месяц ответ пришел от короля. Приезжай, мол, ко мне, разлюбезная Теодогильда, будешь мне законной супругой. Возьму я тебя за себя тем же обычаем, как мой отец Хлотарь после покойного брата Хлодомира жену взял. А служанку ту я в деревню отошлю, гусей пасти. И казну не забудь, с харибертовой казной наша семейная жизнь самыми яркими красками заиграет. В общем, так он ей будущую жизнь расписал, что королева собираться бросилась, едва ей то самое письмо зачитали.

Десяток повозок шел из Парижа в сторону Шалона-на-Соне, где была столица Гунтрамна. Двадцать всадников король прислал, чтобы его нареченную никто не обидел в пути. А Теодогильда деньки считала, когда же, наконец, она в Бургундию попадет. Женщина она молодая, собой красивая, а значит, еще одного короля охмурить сможет. А ежели наследника родит, то до конца своих дней будет, как сыр в масле кататься. Вот такой вот незатейливый план, который с разной степенью успеха пытаются реализовать женщины во все времена.

Земли, где они ехали, не знали войны много лет. Многочисленные деревеньки и виллы шли одна за другой, а селяне бесстрашно смотрели на воинов, не ожидая от них никакой беды. Тяжкая длань франков защитила эту землю от набегов и разорения, и она процветала. Сейчас, в начале зимы, подмерзшая земля хорошо держала тяжесть возов. Еще пару месяцев назад колеса увязли бы в густой тягучей грязи, в которую превращались дороги после осенних дождей. Было холодно, и пронизывающий ветер выдувал остатки тепла из людских тел. И даже королева, которая куталась в драгоценные меха, держала разогретую жаровню в своей повозке. Она молила Бога, чтобы он позволил ей доехать до столицы Гунтрамна без приключений, и он вроде бы услышал ее мольбы. Эта зима не шла ни в какое сравнение с тем, что было в прошлом году, когда реки промерзали до дна, а ослабевшие от холода и голода лоси выходили к человеческому жилью и равнодушно принимали смерть. Птицы умирали на лету, и падали на землю куском льда. Скота в тот год погибло просто неисчислимое множество. Но сейчас господь на ее стороне, и вот уже через неделю она была в бургундских землях, недалеко от Орлеана, бывшей столицы южных земель.

На королевской вилле ее ждали. Патриций Цельс церемонно раскланялся с ней, и с галльским красноречием наделал множество комплиментов ее красоте. Теодогильда даже смутилась. Ее муж, хоть и был грамотен, и даже что-то читал иногда, вводя ее в оторопь, но такого себе никогда не позволял. Он был настоящим франком, а значит, пустые речи редко покидали его уста. Ей приготовили баню, и она провела там целый вечер, смывая с себя всю усталость недельного пути. Все-таки горячая вода — это такое блаженство. Выйдя оттуда, она с изумлением увидела бледные лица слуг, сидевших с затравленным видом.

— Что случилось? — спросила королева, пребывающая в прекрасном настроении.

— Госпожа, наши повозки погнали куда-то, — запинаясь сказал старый слуга. — Только вашу оставили.

— Как это? — раскрыла рот королева. — Кто разрешил?

— Патриций Цельс распорядился. Половина воинов с теми повозками ушла, — продолжил слуга.

В голове Теодогильды забил набат.

— Патриция позовите, — взвизгнула она. — Живо!

Цельс пришел через пару минут, не сменив на лице благодушной улыбки, которая, казалось, прилипла к нему.

— Ты что это творишь? — заорала на него королева, забывшая о своем достоинстве. Сейчас это была просто баба, которую нагло обворовали средь бела дня.

— А что я творю? — непритворно удивился патриций. — Казну вывожу в столицу.

— Да как ты посмел? Без моего разрешения! Я все королю расскажу! Не дай бог там хоть денарий пропадет! — королева срывалась на неприличный визг.

— Ничего не пропадет, — уверил ее Цельс. — Все до последнего нуммия в целости доедет. А вот ты королю ничего не скажешь.

— Почему это? — с тупым удивлением на лице спросила Теодогильда. — Обязательно скажу, и не надейся!

— Ты его не увидишь, — Цельс откровенно потешался над простушкой.

— Так он меня в жены берет, — королева рухнула на скамью, потому что ноги не держали ее больше. — Он же мне письмо написал.

— Ну, написал, — не стал упираться Цельс. — Если быть точным, то написал я, но он его читал. Ты, дура деревенская, отсюда в монастырь поедешь. Грехи замаливать.

— В ка… какой еще монастырь? — прохрипела королева, выпучив глаза.

— В Арелате есть хороший монастырь, — любезно пояснил ей Цельс. — Там тепло, солнышко светит, летом с моря приятный ветерок дует. Тебе там понравится.

— Что за Арелат? Я даже не знаю, где это! — Теодогильда была раздавлена.

— Город это на самом юге, — продолжил пояснения Цельс. — Прямо на берегу моря. Там хорошие места, и в том монастыре тебя уже ждут.

— Но я не хочу в монастырь, — зарыдала королева.

— Да тебя, глупая баба, и не спрашивает никто, — уверил ее патриций, которого вся эта ситуация неимоверно веселила. — Король сказал свою волю, и ты туда поедешь. А будешь кобениться, свяжем.

— Но он же обещал, что в жены возьмет, — потрясенно сказала Теодогильда, на собственной шкуре познав всю глубину народной мудрости, которая звучала как «Обещать, не значит жениться».

— Вот до чего же ты все-таки глупа, удивительно даже, — сплюнул Цельс. — Неужели ты думаешь, что можешь короля купить, как девку гулящую? Да как тебе такое в голову могло прийти? И чем купить? Золотом его же брата, которое по праву наследства и так его? Да ты совсем разум потеряла? Хотя нет, ты его никогда и не имела вовсе. Отдыхай сегодня, завтра с рассветом в Арелат поедешь.

— Сколько же ехать туда? — обреченно спросила Теодогильда.

— Если господь будет милостив к тебе, и ты в снегах не сгинешь, то за месяц доберешься, — пожал плечами Цельс. — И я тебя сразу предупреждаю. Начнешь дурить, сгниешь в келье, что размером меньше, чем твоя толстая задница. Ты меня хорошо поняла, корова дурная?

— Помоги мне святой Мартин, пропала я, — с тоской прошептала Теодогильда. Она еще не знала, что ее несчастья только начинаются.

* * *

Счастливая Фредегонда смотрела на огонь в очаге, который с веселым треском пожирал сухие дубовые дрова. Дым уходил в дыру под крышей, а нагретые камни распространяли вокруг себя приятное тепло. Бывшая служанка давно уже не работала, и имела свою собственную прислугу, к которой относилась вполне снисходительно, помня, кем была еще недавно сама. Она сидела на ложе, поджав ноги, и закутавшись в меховое одеяло. Фредегонда внимательно рассматривала свои ногти, и была довольна увиденным. Они были чистые и ровные. Правда, пальчики у нее не такие нежные, как у восточной королевы, но это дело наживное. Таскать воду и чистить репу она больше не собирается. Она родила королю сына и теперь любовалась, как ее отрада, ее малыш, Хлодоберт, топал пяточками по полу, пытаясь схватить кота. Несчастное животное лениво уклонялось от чести быть пойманным юным принцем. Кот хотел поспать неподалеку от очага, а не быть оттасканным за хвост, но мальчишка был неугомонным, и спокойствие коту в ближайшее время не грозило. Сын стал счастьем для Фредегонды, и это единственное, что ее сейчас радовало. Хильперик весь прошлый год вел бесконечные переговоры с готами, чтобы заполучить в жены старшую сестру той высокомерной зазнайки, и в этом своем желании он уже потерял всякую меру и здравый смысл. Король Атанагильд об его посла Приска только что ноги не вытирал, в лицо заявляя, что за распутника и неудачника он свою дочь не отдаст. Но посол имел самые жесткие вводные, а потому из Толедо не уезжал почти год. Все изменилось, когда умер король Хариберт, а Хильперик выторговал себе Гасконь и Беарн, став ближайшим соседом вестготского короля. Это все изменило. Престарелого Атанагильда уже не так сильно смущало распутство Хильперика, он готов был удовлетвориться удалением наложниц. Он уже не требовал, чтобы король принял арианство (тогда он просто не знал, как отделаться от настырного франка), и дал согласие на переход принцессы в православие. Камнем преткновения стали, как всегда, деньги. Точнее, земли, как несравнимо более ценный актив. Король потребовал передать своей дочери в качестве «утреннего дара» почти треть страны, весь юг, полученный Хильпериком после смерти старшего брата. А это значит, что если принцесса умрет, то они переходят к королю вестготов, как наследнику. Ну, а если Хильперик решит прогнать жену, то она станет неплохо обеспеченной дамой. Условие было совершенно безумным, но Хильперик принял и его. Он был просто одержим в своей зависти к брату.

Надменная испанка Галесвинта прибыла в Суассон на прошлой неделе, и первым ее распоряжением было выгнать из города всех наложниц короля. Фредегонда понимала, что это неизбежно, а потому уехала заблаговременно, выторговав себе и сыну виллу недалеко от столицы. Она прекрасно знала, что никуда от нее король не денется, и выбрала местечко поближе, всего в часе ходьбы от города. Тут ей было спокойно, и сведения о том, что происходит в доме короля, она получала исправно.

А там было очень весело. Готская принцесса, попав в промозглую и слякотную глушь, немедленно простудилась, что не улучшило ее настроения, и без того скверного. Она не хотела ехать сюда, но отец не внял ее мольбам. Ему нужно было спокойствие на северной границе, и оно того стоило. А дочь? Дочь потерпит. Господь терпел, и нам велел.

Галесвинта освоилась в Суассоне довольно быстро. Скандал шел за скандалом, каприз за капризом. Прислуга металась с выпученными глазами, не зная, как угодить требовательной госпоже. Король же покорно терпел все ее выходки, обрадованный размером приданного, что она привезла с собой. Он просто влюбился в свою новую жену, пересчитав все, что получил от нее.

Хлопнула дверь, и кто-то начал отряхивать ноги от налипшей грязи. Хильперик приехал, с удовлетворением подумала Фредегонда. Накушался семейного счастья. То ли еще будет! Уж она-то об этом позаботится. Фредегонда, предоставленная сама себе целыми днями, напрягала весь свой недюжинный ум, придумывая одну пакость за другой, и не видела для себя большой опасности от того, что сейчас происходит. Любую ситуацию, которая может произойти, она развернет себе на пользу.

— Мой лев! — кинулась она на шею Хильперику. — Я уже подумала, что ты забыл меня. Говорят, испанки очень страстные. Это правда?

— Врут! — сказал, словно сплюнул король, снимая толстый плащ, подбитый мехом. Золотая фибула на плече была сделана в виде цветов и стоила, как небольшая деревня. — Испанки — истеричные твари, которые при этом еще и в постели ведут себя, как бревно. Бревно может умереть? Не может? Жаль, потому что мертвое бревно в постели было бы лучше. В жизни своей не встречал бабы отвратнее.

— Ну что ж, любимый, — сказала, опустив глаза в пол наложница. — Вы теперь повенчаны, видно, это испытание сниспослано тебе от господа. За грехи твои.

— Я столько не нагрешил, — Хильперика передернуло. — Нет, ну до чего противная стерва! Представляешь, она при всех отхлестала по щекам служанку, когда та ее случайно облила водой.

— Да неужели! — всплеснула руками Фредегонда, которая прекрасно знала об этой истории. Ведь она сама той служанке и заплатила. — Ну, она же настоящая королева! Ей можно.

— Ну, не знаю, — хмуро сказал Хильперик. — У меня в доме раньше куда спокойнее было. Теперь же там только крики, истерики и плач. Я и так с ума схожу, а еще эта дура служанок колотит.

— Любимый, но ты же сам в прошлом месяце велел тому старосте глаза выколоть, забыл? А она же всего-то по щекам какой-то дворовой девке надавала.

— Я ему за дело глаза выколол, — сварливо сказал Хильперик, разматывая ленты на ногах, и снимая плотные чулки. — Он мой приказ вовремя не выполнил. А я такое не терплю, ты же знаешь. Зато в той сотне у меня теперь полный порядок. А в доме беспорядок! Понимаешь разницу?

— Понимаю, мой лев! Иди, я тебя обниму! Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — с милой улыбкой сказала Фредегонда. — Берта! Забери маленького короля!

Служанка забежала в комнату, ойкнула, увидев Хильперика, и подхватила принца Хлодоберта. Малыш отчаянно тянул руки к коту, который обреченно забился под ложе. Он уже потерял надежду поспать в тепле и уюте, потому что на ложе кто-то шумно завозился и заохал. Однако, принца не было, и кот снова перебрался поближе к очагу. Мягкое тепло от камней привело его в состояние полнейшего блаженства. Кот был опытный, он знал точно, что если хозяйка начинает так стонать и кричать, то это надолго.

Глава 11

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Шалон-на-Соне

Король Гунтрамн был чернее тучи. Братец Сигиберт, которому совсем недавно авары надрали задницу, совсем потерял чувство меры. По слухам, он иудеям задолжал очень много. Сигберт попал под влияние своей ненаглядной женушки, в которой души не чает, и теперь творит глупости. Мыслимо ли, он потребовал у родного брата город Арелат, угрожая войной. Вроде бы этот город входил когда-то в королевство дяди Теодориха, которое теперь принадлежит ему. Совсем с ума сошел братец. Да мало ли что и кому принадлежало! Сколько лет с тех пор прошло. На самом деле, ему еще один порт нужен[54]. Проклятая испанка напела ему, видимо, что они могут сами все пошлины с имперских купцов собирать. А получается так, что у Гунтрамна есть отличный порт — Арелат, а у Сигиберта — Массилия. Вот он теперь и хочет, чтобы все товары только через его собственные таможни шли. Совсем разум потерял!

— Государь, — в покои короля вошел патриций Цельс. — У меня скверные новости. Ваш брат повелел графу Клермона набрать ополчение, и захватить Арелат. По слухам, герцог Адоварий из северных земель придет к нему на помощь.

— Арелат, Арелат…, — задумчиво повторял Гунтрамн. — Собирай армию, пойдешь на юг. Надо моего неумного братца проучить, как следует. Авары учили, да, видно, ему мало показалось. Кстати, а как там женушка брата Хариберта? Грехи свои отмаливает, дурёха?

— Там, государь, дурацкая история приключилась, — сказал Цельс. — Я давно собирался вам рассказать, да все забывал.

* * *

Три месяца назад. Королевство Бургундия. Арелат

Измученная бесконечной дорогой Теодогильда прибыла в Арелат дней через сорок. Силы уже покидали ее, и она требовала, чтобы на виллах бургундской знати конвой давал ей отдохнуть несколько дней. К морскому побережью они приехали, когда в воздухе уже отчетливо пахло весной. Благословенная земля, на которую она угрюмо смотрела из окна повозки, вызывала у нее непреодолимое отвращение. Слава Богу, она не такая глупая, как считал этот подлый Цельс, и смогла утаить немало ценного в своих личных вещах. Он не стал их обыскивать. Да она еще и себе на жизнь выпросила приличную сумму, уверяя его, что от нее не будет никаких хлопот. Ну, конечно! Она и монастырь, смешно просто. Да она после смерти Хариберта без мужика живет, а молодое женское тело ласки требует. Она же в том монастыре спятит через неделю.

Городишко ее изумил. Огромный и величественный некогда, Арелат, пережил нашествие всех племен, какие только нападали на Империю. Тут прошлись готы, гунны, аланы, вандалы, бургунды, свевы, франки… А через полторы сотни лет после этих событий его разграбят арабы. Красивейший город, что одно время был западной резиденцией самого императора Константина Великого, лежал в руинах. Все его нынешние жители помещались в старом цирке, который в лучшие времена вмещал двадцать тысяч зрителей. Теперь же внутри нашли приют две сотни семей и три церкви, а красивейшие аркады были заложены обломками камней и кирпичом, превратив ненужный теперь никому цирк в настоящую крепость.

Монастырь Святой Цезарии располагался неподалеку от укреплений Арелата, и своих стен не имел. Сестры в случае опасности могли укрыться в городе. Теодогильду представили настоятельнице, которая, сурово поджав губы, показала королеве ее новые покои. Это покои?!!! Теодогильда задохнулась от возмущения. Да когда она в родительском доме жила и пасла коров, там и то приличнее было. Она с тоской осмотрела небольшую комнату, в которой из обстановки были только жесткий топчан и распятие. Распорядок тут был жесткий, а мать-настоятельница, что была родом из знатнейшего римского рода, даже не скрывала своей брезгливости, общаясь с деревенщиной, которая только благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств стала женой короля. Настоятельницу звали матушка Лилиола, и когда она озвучила Теодогильде распорядок дня, та чуть не потеряла сознание.

— Дочь моя, — сурово сказала ей настоятельница. — Наш устав очень строг, мы следуем заветам нашей первой настоятельницы, святой Цезарии. День начинается до рассвета, когда сестры стоят службу, потом чтение священных текстов, рукоделие и другие работы. Также сестры два-три часа посвящают переписыванию трудов апостолов и других отцов церкви. По великим праздникам мы служим всенощную. Ну, и конечно, мы соблюдаем все посты куда строже, чем миряне.

Королева пришла в ужас. Она была любительницей поспать, поесть и побездельничать. А ее постельная служба королю была, в целом, необременительна и даже приятна.

— Но я же не умею читать и писать, — только и выдавила она из себя.

— Будем учиться, — настоятельница даже не скрывала своего презрения. — А если ты думаешь, что твое звание дает тебе какие-то преимущества, то ты глубоко ошибаешься. У нас сейчас гостит сама сестра Радегунда[55], супруга покойного короля Хлотаря, твоего тестя. По знатности рода ты с ней и близко не стоишь. Королева Радегунда — пример для остальных сестер. Она держит строгий пост всегда. Она не ест ничего, кроме трав и чечевицы. Даже рыбу и яйца не употребляет.

Тедогильду передернуло. Она ненавидела бобы с детства, ведь зачастую, в доме из съестного ничего другого и не было.

— А еще сестра Радегунда раздает милостыню нищим, и сама кормит их, моет им голову. Не брезгует она и прокаженными, только отводит их подальше от других.

— Прокаженные? — завопила Теодогильда. — Да вы тут с ума все сошли? Я к ним и близко не подойду! Еще не хватало эту заразу подцепить!

— Молись господу нашему, — сказала мать-настоятельница, — и он убережет тебя. Если твоя вера крепка, то господь не оставит тебя.

— Господь точно меня не оставит, — убежденно сказала Теодогильда. — Потому что ни к каким нищим и прокаженным я и близко не подойду. Нашли дуру. Потом вшей не выведешь после них.

— Вши — это испытание господне, которое нужно нести с достоинством, — заявила ей настоятельница.

— Вот и неси его сама, — ответила Теодогильда. — А я королева. Меня ваш Гунтрамн сначала обманул, потом ограбил, а потом сюда сослал, как в тюрьму. Да только не монашка я, и никогда ей не стану. Поняла меня, старуха?

И она круто развернулась и пошла в свою келью, чтобы порыдать в одиночестве. Она не слышала, как настоятельница сказала:

— Господь вразумит тебя, сестра. А если это не получится у него, то я изо всех своих слабых сил помогу ему. Я не позволю пропасть этой заблудшей душе.

Неделя шла за неделей, угнетая своим однообразием. Молитвы, занятия по чтению и письму, рукоделие. И так день за днем. Теодогильда медленно сходила с ума. Поговорить ей было не с кем. Почти все монахини были из знатных родов, и от вульгарной простушки воротили носы. Они вроде бы и не грубили, и вели себя смиренно. Но получалось так, что подходить к ним королеве больше не хотелось. Общаться же с простолюдинками Теодогильде не позволяла гордость. Та самая хваленая Радегунда посмотрела на нее, как на пустое место, и пошла дальше, мыть вшивые головы своим любимым нищим. Теодогильда начала всерьез подозревать, что это занятие ей, и вправду, нравится. Иначе, зачем она собирает вокруг себя всех этих оборванцев.

Проблеск надежды появился, когда ее стали выпускать на прогулки в сопровождении одной из сестер. Теодогильда притворялась изо всех сил и смогла усыпить бдительность матушки Лилиолы. Она учила буквы, повторяла бесконечные молитвы и ткала. Никто не слышал от нее ни одной жалобы, никто не видел ее глаз, которые теперь всегда смотрели в пол. Она механически пережевывала скудную пищу, с тоской вспоминая свою беззаботную жизнь во дворце. Она строила планы побега, и для этого самого плана ей не хватало самой малости — того, кто ее отсюда вытащит. Она не надеялась сбежать сама, ведь ей нужно попасть в земли вестготов, до которых отсюда было дней пять пути. А там ее уже никто не достанет. Она выйдет замуж, и на спрятанные денежки будет жить припеваючи до конца жизни. И ни в какой монастырь она больше не попадет. Нет такого закона, чтобы мужних жен насильно в монастырь отправлять. План был безупречен, и Теодогильда вновь была довольна собой. Теперь главное! Нужен подходящий мужик из готов. И она его обязательно найдет.

Случай повернулся через неделю, когда они с молоденькой сестрой Клеменцией гуляли по местной ярмарке. Теодогильда состроила глазки светловолосому крепышу с роскошным воинском поясом и в нарядном плаще, и тот увязался за ней, пожирая ее глазами. Все-таки, она была очень хороша собой. Проходя мимо лавки со всякими вкусностями, монахиня так громко проглотила слюну, что Теодогильда поняла — пора! Она сунула сестре пару денариев, уверив ее, что подождет около лавки. Гот, который все прекрасно понял, мигом подскочил к ней.

— Привет, красавица! Скучаешь? — начал он незатейливый ритуал знакомства, одинаковый во все времена.

— Некогда скучать, я в молитвах вся. Давай ближе к делу. Хочешь взять в жены красивую и богатую женщину?

— Это тебя, что ли? — изумился тот.

— Меня, — подтвердила Теодогильда.

— А много у тебя денег? — заинтересовался избранник, в котором немедленно стало просыпаться настоящее глубокое чувство.

— До конца жизни хватит, — уверила она его.

— Да кто же такого не хочет? — воскликнул влюбленный по уши гот. — Что сделать надо? Мужа старого убить?

— Нет, из монастыря вытащить, и в Готские земли увезти.

— Да это мне раз плюнуть, — уверил тот. — Я через три дня отсюда ухожу в Нарбонну. В полночь ждать буду у монастыря.

— Все, беги, — сказала Теодогильда. — Нас не должны видеть. И помни, до конца жизни будешь богатым человеком.

Сестра Клеменция вскоре вышла из лавки, пережевывая что-то с виноватым видом.

— Вот я грешница, все-таки, — сказала она. — Не могу это искушение дьявольское перебороть. Как вижу сладости на меду, просто разум теряю.

— Это разве грех? — легкомысленно махнула рукой Теодогильда. — Вот на севере монахи живут, иному графу впору. Таких яств и вин, как у епископов, я и на королевском столе не видела. А монашки мужиков прямо в кельи водят.

— Тут у нас матушка строгая, — смиренно сказала сестра. — Она вольностей не допускает. Так сама святая Цезария заповедала.

— Тьфу! — не выдержала Теодогильда. — Да я с вами тут совсем ума лишусь. Пошли в монастырь, что ли. Устала я, да и на вечернюю молитву опаздывать нельзя, настоятельница нас ругать будет.

— Она не станет ругать, она добрая, — посмотрела на нее ясными глазами монашка. — Она только епитимию суровую наложит, чтобы мы грех свой отмолили.

— Так чего ты стоишь? — чуть не взвизгнула Теодогильда. — Побежали скорее. — Получить в наказание несколько бессонных ночей и сотни молитв ей категорически не хотелось.

Следующие три дня она провела тихо, стараясь не попадаться на глаза настоятельнице. Она даже пошла с сестрами кормить нищих, от чего раньше категорически отказывалась. Она была почтительна, скромна и не повышала голос. Даже ту дрянь, что здесь называли едой, Теодогильда пережевывала со стоическим видом, исподволь наблюдая за сестрой Радегундой. Та сидела за столом с духовной дочерью Агнессой и равнодушно двигала челюстями. Ей, и правда, было все равно, что есть. Теодогильда не могла понять эту женщину. Добровольно отказаться от власти и богатства? И почему? Потому что муж ей нелюб был? Это же просто смешно! Да так почти все бабы живут, да еще и в бедности зачастую. Ее мать тоже никакой любви от отца не видела, тот ее еще и поколачивал изрядно. Тедогильда вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подложить этой бывшей королеве пучок травы и проверить, не съест ли она и его. Уж больно отрешенный вид у нее был.

Все добро Теодогильды было сложены в сундуки, которые стояли у нее в келье. Пока никому и в голову не пришло покушаться на них. Она же королева, а не простая послушница. Жаль, что придется бросить столько красивых вещей. Меха, платья, расшитые золотом плащи, все это останется здесь. Она возьмет только самое ценное, то, что сможет унести в руках. После сотни попыток она собрала узел. То, что получалось сначала, она унести бы не смогла, нужна была пара крепких слуг. Теодогильда брала в руки каждую вещь и мучительно размышляла, возьмет она ее, или не возьмет. Она пропустила через свои руки содержимое сундуков не менее десятка раз. Что ж, ее новая жизнь уместится в небольшом узле, сделанном из нарядного плаща. Золото, украшения и камни, все это она увязала в ткани. Туда же бросила несколько меховых вещиц, и шкурки соболей, что лежали у нее в вещах. Они сами по себе представляли немалую ценность, а не весили почти ничего. Тюринги меняли этот мех у диких вендов. Говорят, в их землях этого зверька полно.

Ночь упала на город, и потянулось мучительное ожидание. На улице не было слышно ни звука, и не было видно ни огонька. Теодогильда жадно вслушивалась в темноту, ведь ее спасение — это тот гот, который придет за ней на повозке, или на лошадях. Она обязательно его услышит, и выбежит к нему. Одинокий стражник, который обычно к этому времени уже спал, не представлял опасности. Она много раз выходила ночью на улицу, чтобы проверить, как тут несут службу. Стража исполняла свои обязанности из рук вон плохо.

Скрип колес раздался в ночной тишине. Судя по звуку, повозка остановилась где-то неподалеку. Пора! Прощай, проклятый монастырь! Прощайте, постные рожи монахинь! Прощай, мать-настоятельница! Чтоб вы тут провалились все в адское пламя! Ненавижу вас всех, а сестру Радегунду в особенности! И Теодогильда, закинув на плечи узел, решительно открыла дверь. Она не прошла и десяти шагов. Вспыхнули факелы, и бывшая королева увидела, что окружена стражниками во главе с матерью-настоятельницей. Та с нескрываемым презрением смотрела на нее.

— А ведь я тебе почти поверила. Спасибо сестре Клеменции, что меня предупредила.

— Так она подслушивала! — ахнула Теодогильда. — Вот тварь! А еще монашка!

— Я уже отпустила ей этот грех, — махнула рукой настоятельница. — Она выполнила свой долг, как подобает невесте Христовой. Она не даст пропасть твоей душе.

— Да на что тебе далась моя душа, старая ведьма! — завизжала Теодогильда. — Ты не можешь меня тут держать насильно. Я епископу пожалуюсь!

— Взять ее! — коротко приказала аббатиса.

У Теодогильды забрали узел, и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, втолкнули в келью.

— Один к двери, один к окну! Кто уснет на посту, шкуру спущу! — настоятельница была само милосердие. — Ты! Пойди и прогони этого проходимца. Скажи, что богатая невеста ему не светит. Она теперь невеста того, кто стоит неизмеримо выше всех нас.

На рассвете зарёванную Теодогильду вытащили на монастырский двор в одной нижней рубашке. Монашки стояли кольцом, многие шептали молитвы. Бывшую королеву опрокинули на лавку и привязали широкими ремнями подмышки и чуть выше колен. Она поняла, что будет дальше и истошно завизжала. Это невозможно! Она же королева! Они не посмеют!

Крепкая монашка с глазами, напоминающими оловянные пуговицы, вытащила из ведра с водой длинную лозу и взмахнула ей, рассекая воздух. Видимо, она осталась удовлетворена увиденным, и вопросительно посмотрела на аббатису. Та кивнула головой. Раздался свист лозы, и бывшая королева пронзительно завопила. Удар сыпался за ударом. Кроткие невесты господни не щадили заблудшую сестру свою, и Теодогильду избивали безо всякой пощады. Крепкая хворостина рассекла рубашку, и спина окрасилась кровью. Нежная кожа была исполосована длинными ранами, и в какой-то момент королева не вынесла боли, и потеряла сознание. Она очнулась в своей келье, из которой были вынесены все ее вещи. Вместо сундуков в углу стояло одинокое ведро, и, за исключением топчана, это был единственный предмет обстановки.

Снаружи открылось маленькое окошко, в которое заглянула аббатиса.

— Я рада, что ты очнулась.

— За что? — прошептала искусанными губами Теодогильда. — Разве бог жесток?

— Это не жестокость, дитя, — сказала монахиня. — Это испытание, которое тебя вразумит. Иисус претерпел муки, твои — лишь малая часть от того, что вынес он. Я не позволю пропасть твоей душе.

— Ты наказала меня, — сказала Теодогильда. — И я все поняла.

— Нет, дочь моя, — покачала головой настоятельница. — Я не могу рисковать, ведь дьявол слишком силен в тебе. Я спасу тебя. Даже, если для этого тебе придется провести в этой келье всю свою оставшуюся жизнь.

В тот момент королева Теодогильда еще не знала, что сестра Лилиола сказала ей чистую правду. Матушка-настоятельница скоро покинет этот мир, но новая аббатиса оставит в силе ее распоряжение. Теодогильда никогда больше не увидит белого света, и умрет в этой келье, забытая всеми.

Глава 12

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия[56]. Суассон

Наконец-то справедливость восторжествовала. После смерти брата Хариберта Хильперик получил все земли запада до самой Бретани и богатые южные города. Только Париж, окруженный со всех сторон его землями, братья сделали общим владением. Ни один из них не имел права приехать туда без разрешения двух других. И доходы от него они тоже делили поровну. Наверное, если захотеть постараться и попробовать поделить огромное королевство еще более идиотским образом, то это было бы просто невозможно. Братья нарезали земли так, что их владения перемешались, и королям принадлежали земли и города в разных частях страны. Эта чересполосица не могла не вызвать конфликты, и они вспыхнули тут же. Брат Сигиберт внезапно захотел иметь порт на Средиземном море, и пошел войной на Бургундию. Хильперик, которому Фредегонда настоятельно посоветовала не вмешиваться в этот конфликт, теперь довольно потирал руки. Любимая наложница опять оказалась права. Братья, которые были всегда заодно против него, теперь крепко поссорились, а в выигрыше будет только он, Хильперик. Он сумеет сыграть на их противоречиях.

Его сейчас беспокоила лишь собственная семейная жизнь. Она так и не заладилась. Новая жена Галесвинта, которой он передал города Бордо, Лимож, Каор, Беарн и Бигор, никак не беременела. Она и желания к этому не имела. Супружеский долг Галесвинта исполняла с нескрываемым отвращением, отчего Хильперик, не без оснований гордившийся своими мужскими способностями, просто приходил в бешенство. Как результат, он еще больше времени проводил с Фредегондой, о чем королева каким-то непостижимым образом узнавала сразу же, и устраивала ему дикий скандал. После такого скандала Хильперик снова уезжал к наложнице, и все становилось еще хуже. Вилла в окрестностях Суассона была единственным местом, где он был по-настоящему счастлив. Он никогда не видел Фредегонду в плохом настроении, она никогда не жаловалась и ничего у него не просила. Как-то так само собой получалось, что он угадывал ее желания, отчего та приходила в полный восторг и называла его своим львом. Говоря простым языком, он был самым обычным влюбленным мужиком, которым умная женщина вертит, как хочет. Он уже не мог обойтись без Фредегонды, потому что она делала его счастливым. Ведь в его собственном доме творился настоящий ад. Жалобы жены лились непрерывным потоком. Ее то обольют, то испачкают платье, то уколют заколкой, то нальют в ванну слишком горячую воду. Ее никто не любил, и к ней не высказывали никакого почтения. Слуги ненавидели ее от всей души, и королева отвечала им тем же. Хильперик уже давно забыл, когда он просто разговаривал со своей женой, не слыша воплей, криков и жалоб. Вот и сегодня все шло, как обычно.

— Хильперик, отпусти меня к отцу, — заявила Галесвинта в который раз.

— Ты моя жена, и твое место здесь, — привычно ответил он ей.

— Но ты же не любишь меня, — использовала она новый аргумент. — Ты любишь свою девку, наложницу.

— А это тут при чем? — дело было за обедом, и изумленный Хильперик даже перестал есть. — Ты моя жена, при чем здесь какая-то любовь? Ты мне еще наследника родить должна.

Королева и сама поняла, что сморозила глупость.

— Хорошо, я ненавижу эту страну, ненавижу этих людей. И тебя я тоже ненавижу, потому что ты жестокий подлец, распутник и лгун. Так понятнее?

— Да плевать я хотел, что ты там ненавидишь, глупая баба, — совершенно искренне ответил ей Хильперик. — Ты моя жена, и никуда ты не поедешь. Если понадобится, под замок посажу. Ишь, удумала.

— Я оставлю тебе свое приданное, только отпусти к отцу, — взмолилась она.

Предложение было заманчивым, и Хильперик ненадолго задумался. Ну, уж нет!

— А «утренний дар»? Забыла? Твой папаша мне все руки выкрутил. Треть страны твоя будет, если я тебя отпущу. Даже не думай. Ешь давай, а то вон с лица спала. Сдохнешь еще, не приведи господи, а я богатые земли из-за этого потеряю.

— Я не буду претендовать на эти города, задавись ими, — завизжала Галесвинта.

— Да от тебя, тупая корова, тут и не зависит ничего! — заорал он в ответ. — Ты не будешь претендовать, так твой папаша будет. Поняла? Он у тебя продуманный, как иудейский ростовщик. Потому и дожил до таких лет в полном здравии. Его в яму со змеями посадить можно, а он и оттуда с полными карманами золота вылезет. Так что выбрось из головы эти глупости. Ни в какую Испанию ты не поедешь. Пошла к себе, сука!

Настроение было безнадежно испорчено. Король встал из-за стола, омыл руки в чаше и вытер их полотенцем. Об это же полотенце он вытер нож, которым резал мясо, и сунул его в ножны. Аппетит пропал. Он набросил плащ и вскочил на коня. Он знает, куда ехать. Там никто не кричит, там его любят, там ему хорошо и спокойно. Хильперик направил коня на виллу, где жила Фредегонда.

Он утопил весь свой гнев в неистовой страсти, что могла разжечь в нем только любимая женщина. И уже много позже, после жарких ласк, он лежал в ее объятиях и пересказывал этот дурацкий разговор. К его удивлению, Фредегонда не стала ахать и охать, жалея его. Она сказала, твердо глядя ему в глаза.

— Конечно же, ее нельзя никуда отпускать, ты лишишься земель и городов. Это просто глупо. Но ведь ее отец уже стар, не так ли?

— Ты на что это намекаешь? — приподнялся на ложе Хильперик.

— Отец ее наследник, вот на что я намекаю. А следующий наследник — это ты, мой лев. Потому что, если ее отец умрет, всем будет не до тебя. У старого короля нет сыновей, а значит, за королевский трон немедленно начнется грызня. И кто бы ни победил, у него не будет права требовать с тебя «утренний дар». Только сделать нужно все по-умному. Иди ко мне, я снова хочу тебя.

* * *

В то же время. Королевство Бургундия. Арелат

— Это город короля Гунтрамна, нечестивец! — стучал посохом и брызгал слюной епископ Сабауд. — Убирайтесь отсюда! Мой государь этого так не оставит!

— Да успокойтесь вы, святой отец, — примирительно поднял руки Фирмин, граф города Клермон. — Король Сигиберт взял этот город под свою руку, и мои воины никого тут не тронут. Богом клянусь!

Города в то время брали примерно по одному и тому же сценарию. Когда к стенам подходила армия, горожане просто открывали ворота. Они приносили клятву верности новому правителю, чтобы город не грабили. Им, по большому счету, было все равно, кому из королей платить налоги. Они всех франков ненавидели одинаково. В этот раз все было точно так же. Возмущался лишь епископ, преданный Гунтрамну, который его сюда назначил. Жителям же было глубоко наплевать, лишь бы дочерей не трогали и город не жгли. Надо сказать, что короли относились к этому легкомыслию подданных с удивительным пониманием, и измены в их действиях не усматривали. В неудачах они винили только самих себя. Не смог удержать город, сам виноват, горожане то при чем? Их дело подати вовремя платить.

К Арелату подошли две армии — ополчение Клермона и дружина из Меца под командованием герцога Адовария. Всего около двух тысяч человек. Для небольшого города этого было более, чем достаточно. Теперь дело оставалось за малым, Арелат нужно было удержать. Никто даже не надеялся, что король Гунтрамн спокойно воспримет потерю морского порта.

Собственно, так оно и получилось. Патриций Цельс, взяв по дороге вражеский Авиньон (который тоже просто открыл ворота), уже через две недели осадил Арелат, в котором засели воины Сигиберта.

Надо сказать, что брать штурмом города варвары тогда толком не умели. Достижения римлян были прочно забыты, и германцы использовали длительную осаду, предательство изнутри и метод, который можно было назвать «Полезем наверх по лестницам, а вдруг получится». Именно поэтому лангобарды в Италии так и не взяли Рим, хотя бродили вокруг него больше двухсот лет. А греки при осаде Трои, так и вовсе не предприняли ни одной попытки штурма за все десять лет осады. Видимо, они не знали, что так тоже можно было.

Патриций Цельс, хоть и был человеком начитанным, брать города умел, используя лишь три вышеупомянутых метода. Он разбил лагерь, и взял город в осаду. Потом он попробовал организовать штурм, но мобилизованные крестьяне не горели желанием получить по голове топором, и вялая попытка сошла на нет сама собой. Оставался только один способ взятия вражеского города, и свои плоды принес именно он.

* * *

Двумя неделями позже

Величественный цирк был выстроен в благословенные времена императора Антонина. Теперь же он дал приют немногочисленным жителям, превратившим его в крепость. Церковь, где происходил этот разговор, была прилеплена изнутри к одной из огромных арок, ставшей ее сводами. Седой граф Клермона стоял перед епископом Сабаудом, склонив голову, как мальчишка.

— Сын мой, — заявил графу Фирмину епископ. — В городе заканчивается еда. Через пару недель мы начнем умирать с голоду.

— Они скоро уйдут, — хмуро ответил граф, который и сам не верил в то, что говорил.

— Никуда они не уйдут, — уверил его епископ Сабауд. — Можешь не надеяться. Зато теперь это город короля Сигиберта, раз его жители принесли присягу. А что это значит? Это значит, сын мой, что если Арелат возьмут, то здесь начнется сущий ад.

— Город не возьмут, — хмуро отбивался граф. — Мы сможем его удержать.

— Обязательно возьмут, — уверил его епископ. — Вы ослабеете от голода, и вас перережут, как цыплят. И нас вместе с вами. Так-то вы защищаете город, который вам доверили?

— Что ты предлагаешь, святой отец? — спросил его Фирмин.

— Вылазку сделайте. Пришли воевать, так воюйте. В поле вы их разобьете. Их даже меньше, чем вас. А патриция Цельса я знаю, он трус и пустобрех. Это его первый поход, он и воевать толком не умеет.

— Да? — Фирмин глубоко задумался.

— Да! А если вам в поле туго придется, снова в городе закроетесь, — выложил последний козырь епископ. — Ну, что ты раздумываешь? Или так и будешь за стенами сидеть, как старая баба? Тебя же собственные воины на копья взденут. Что за вождь, скажут, трусливый?

Решение было принято, и Фирмин пошел готовить вылазку. Епископ позвал доверенного слугу.

— Выйдешь ночью в лагерь патриция и скажешь ему только одно слово: «Готовься». Ты меня хорошо понял?

— И это все? — недоумевающее сказал слуга.

— Все, он поймет, — кивнул епископ.

Слуга вышел, а епископ обратился к распятию. Ему нужно было отмолить свой грех.

* * *

Все получилось очень скверно. Фирмин и Адоварий метались вдоль строя, но остановить разгром не могли. У Цельса оказалось чуть ли вдвое больше людей, чем у них, и северян теснили к стенам города. Рубка была ожесточенной, и множество ополченцев из Клермона уже пало от мечей бургундской армии. Воины Адовария, пришедшие из Рейнских земель, бились лучше, но и они несли ощутимые потери.

— Отворяй! — израненный воин молотил в ворота рукояткой меча. — Открывай ворота, сволочь!

На голову ему сбросили камень, и он упал, обливаясь кровью. Камни полетели густо, калеча и убивая воинов Сигиберта. Епископ Сабауд, который погнал горожан на стены под страхом отлучения, тоже был на стене.

— Бросайте, дети мои, камни, бросайте! Если воины нашего доброго короля возьмут город, нам тут всем не поздоровится!

Горожане-римляне и сами отлично понимали, что случится, если город возьмут озверевшие от крови франки и бургунды, а потому метали камни с удвоенным усердием. Наконец, строй воинов Сигиберта был прорван, и они побежали к реке, что протекала рядом. Рона была рекой своенравной, а противоположный берег имела или заросший камышом, или очень болотистый. Клермонцы бросили оружие и поплыли через реку на щитах, увлекаемые течением. До противоположного берега доплыла примерно половина, остальные утонули. Им еще предстояло добраться до дома, потеряв все снаряжение и коней. Им еще предстояло испытать на себе, что значит позор и презрение окружающих.

А у стен города Арелат, который, как ни в чем не бывало, открыл ворота Цельсу, перед патрицием стояли понурые вожди Сигиберта без оружия и поясов.

— Вы зачем сюда пришли? — задал Цельс совершенно бессмысленный вопрос.

— Приказ, — ответил Фирмин, глядя исподлобья. — Сам не понимаешь, что ли?

— Да, как раз понимаю, — кивнул головой патриций. — Ваши воины, что в плен попали, у меня побудут. Кого выкупят, отпущу домой. Остальные сервами станут.

— А с нами что будешь делать? — задал вопрос Адоварий. Германец был готов к смерти, и теперь стоял, гордо подняв голову.

— А вы мне без надобности, — ответил ему Цельс. — Проваливайте!

— Что, вот так вот и отпустишь? — недоверчиво спросил германец. — Даже выкуп не попросишь?

— Вот так и отпущу, — заверил его Цельс. — Мой король твоему не враг. Это все недоразумение. Думаю, два брата между собой разберутся.

* * *

Месяцем позже. Королевство Бургундия. Шалон-на Соне

Каменное здание, которое помнило еще императора Гонория, стало резиденцией бургундского короля. Каменные своды освещались небольшими окнами, а старинные фрески, что еще сохранились кое-где, осыпались и тускнели с каждым годом все больше. Подновить их было уже практически некому, да и не нужны они были никому. Немногочисленные художники теперь только церкви расписывали. А тут греховные сцены были изображены. Епископ крестился, проходя мимо, и все просил замазать эту срамоту.

А вот новой королеве, которую звали Австригильда, фрески очень нравились. Бывшая служанка, которая не могла прочесть ни строчки, часами смотрела на картины, что были на стенах, и замазывать их не давала. Ее душа была не чужда прекрасному. Она уже родила королю наследника, а потому ей позволялись небольшие вольности.

Гунтрамн после утренней молитвы принял победоносного патриция, который ожидал его в главной зале. Король был одет по обычаю своего народа, в облегающую расшитую тунику с рукавами, узкие штаны и чулки, перевитые лентами. Длинные рыжеватые косы доставали чуть ли не до пояса, украшенного золотыми чеканными бляхами. Патриций же, как римлянин, был в свободном одеянии до земли, и в плаще — сагуме.

Гунтрамн кивнул тому в качестве приветствия, и сел в резное кресло.

— Мой король, город Арелат я отбил, а войско Сигиберта прогнал, — гордо выпятив грудь, сказал патриций Цельс. — Авиньон я тоже захватил, и его жители присягнули вам.

— Ты молодец, конечно, — сказал Гунтрамн. — Подумай, что в награду хочешь. Могу золота отсыпать, а могу и земельный аллод[57] дать.

— Землю возьму, государь, — глаза патриция хищно блеснули. Еще бы, аллод можно детям передать, и его не отнимет никто.

— Авиньон я брату назад верну, — сказал король.

— Но как же так, государь… — лицо Цельса вытянулось, и на нем появилось выражение неописуемого разочарования. Хорошо хоть, что он успел обчистить местные церкви, несмотря на все вопли попов. — Он же…

— Ты не понимаешь ничего, — раздраженно перебил его Гунтрамн. — Ты знаешь, что старый король в Испании умер? Который Брунгильде отец?

— Не знал, государь, — сказал Цельс, — я же в походе был.

— А должен был бы знать, — сварливо ответил Гутрамн. — Готы опять междоусобицу устроят, они без этого не могут. А про то, что мой зять[58] сейчас творит, слышал?

— Нет! — Цельс был совершенно потерян.

— И за что я их держу? — задал король риторический вопрос, подняв глаза к небу. — Ну, никто ничего не знает. Только золото напрасно на вас трачу. Лангобарды через Альпы перевалили и северную Италию грабят. По тем слухам, что до меня доходят, это не набег, они ту землю под себя навсегда заберут. Король Альбоин с собой толпы саксов ведет, остатки гепидов и паннонцев. Император с ним воевать не станет, он опять с персами сцепился. Там у них надолго.

— Да как же так! — Цельс был совершенно убит этой новостью. — У нас же торговля с Империей. Они же там все опустошат. Лангобарды еще хуже, чем бавары. Они же совсем дикие.

Патриций схватился за голову. Убытки для казны ожидались просто чудовищные. Пошлины от купцов из Милана, Генуи и Аквилеи давали очень существенные суммы.

— Вот подумай теперь, патриций, нужно ли мне с родным братом из-за какого-то города ссориться, если вокруг нас скоро заполыхает все? Иди, к нападениям готовься. Лангобарды и к нам захотят наведаться. Уж я-то своего зятя хорошо знаю, это редкостная скотина. И как с ним сестра живет, не понимаю. Отравила бы давно, да остальные герцоги еще хуже.

Глава 13

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия. Суассон

— Не бывало до сих пор такого, король, — упрямо заявил центенарий[59]из северных земель. — Мы по старине живем, как отцы и деды жили, и других порядков не хотим.

Несколько человек одобрительно загудели, но большая часть графов и старост сотен молчала. Новые порядки, что пытался узаконить король Хильперик, им очень даже нравились.

— Почтенный Адалрик, жизнь меняется, и законы должны меняться, — терпеливо пояснял свою позицию собранию знати король. Он собирал всех дважды в год, по старому обычаю, и это его жутко тяготило. Он сидел на возвышении, а рядом, по правую руку, расположились юные короли Теодеберт, Меровей и Хлодвиг, его сыновья от Аудоверы. Они, присутствуя на таких собраниях, набирались опыта.

— Земля — собственность рода, ее никто не может продавать! Это тебе не корова! — запальчиво крикнул тот же староста.

— А что в этом плохого? — спросил его центенарий с юга. — У нас новые земли, там народ к такому привычен. Да я вот и сам не прочь землицы прикупить, у меня сыновья подрастают.

— А то, что бабы теперь могут землю наследовать? — запальчиво воскликнул Адалрик. — Это тебе тоже нравится?

— Да, нравится! — заорал на него южанин. — Я помру, а мою старуху такие как ты, с земли сгонят, к сыновьям в приживалки. Да вот тебе! — и он показал северянину шиш.

Референдарий королевства, хранитель печати, призвал всех к порядку. Предлагаемый параграф королевского Капитулярия[60] звучал так:

Если кто, имея соседей, оставит после своей смерти сыновей или дочерей, пусть сыновья, пока живы, владеют землею согласно Салическому закону. Если же сыновья вдруг умрут, дочь подобным же образом пусть получает эти земли, как получили бы их сыновья, если бы оставались живы. А если умрет брат, другой же останется в живых, брат пусть получает земли — не соседи. Если же брат, умирая, не оставит живого брата, тогда сестра пусть вступит во владение этой землей…

Референдарий, галл из знатного семейства, монотонно бубнил дальше, но всем уже стало ясно — старые времена закончились. Земля теперь — товар, а пашни и угодья будут собраны не по родам, а в соседские общины, «марки». И у многих от таких перспектив захватывало дух. Эти изменения назревали давно, и король лишь закрепил своим указом то, что и так происходит повсеместно. Самые умные из присутствующих очень хорошо осознали, что сейчас на их глазах случилось. Старый род умирает, молодежь новые земли под себя забирает по праву войны, и владеть ими хочет. И король своим ближним людям, лейдам[61], земли щедрой рукой раздает. Они не хотят больше жить в вязких путах общины, они начали богатеть. А раз богатеют, зачем им захребетников нищих на себе тащить? Они теперь сами себе хозяева, господа в своей земле. Хочешь — сам паши. Не хочешь — посади на землю литов[62], а то и рабов — сервов. И владеть теперь можно плодородными землями на далеком юге, и по наследству их передавать. А слабый и бедный пусть пропадает, или вот, к таким, как они, арендатором идет. Ох, и мудр король, дай Бог ему здоровья!

Хильперик был доволен, его Капитулярий утвердили подавляющим большинством. В зал вошел седой слуга, который склонился к его уху.

— Государь, гонец с юга вести привез. Старый король Атанагильд помер. Королеве сказать?

— Не вздумай! — вскинулся Хильперик. — И гонцу накажи строго-настрого. Я его щедро награжу, только пусть рот на замке держит.

— Слушаюсь, государь! — склонился слуга.

Хильперик расплылся в улыбке. День, положительно, был хорош.

* * *

В этот день король решил поужинать в узком семейном кругу, с женой. В обеденной зале, у огромного очага, где трещали сухие до звона дубовые дрова, расположился грубоватый длинный стол. Он служил еще старому королю Хлотарю, и был нещадно изрезан ножами. Но тяжелой столешнице в четыре пальца толщиной это было нипочем. На противоположных краях стола поставили привезенные из имперских земель стулья с высокими спинками. Служанка резво летала от кухни к обеденной зале, подтаскивая большие деревянные блюда. Сегодня государь пребывал в хорошем настроении, но промедления он не терпел, и на наказание был скор. На ужин велено было накрыть богатый стол. На подносах стояла дичина, свежий хлеб, сыр и пироги. Отдельно лежало нарезанное тонкими пластинками сало с прожилками мяса, от которого новая королева брезгливо воротила нос. Старый слуга, стоявший у стены для всяких надобностей короля, даже головой покрутил от удивления. Вот ведь чудная баба! Ведь сало — наипервейшая пища! Прислуга от ее манер прыскала в кулак, стараясь, чтобы та не увидела, а то заругает ведь. Вот и сейчас она удивила всех! Вот как люди нормальные едят? Взял кусок мяса рукой и в рот положил, или на кус хлеба, что перед тобой лежит. А она тремя пальцами берет, да еще и мизинец оттопыривает. И после каждого куска руки в чаше моет, будто от нечистого чего. Да простой человек мясо два раза в год видит, и то, если год сытый. И после куска мяса он пальцы так оближет, что никакая чаша с водой не понадобится. Потому как это же мясо, господская еда. А так крестьяне по большей части репу едят, да каши из зерна разваренного, да бобы проклятущие, от которых брюхо пучит. И вдобавок пресное все, потому как соль дорогая очень. Она не для баловства, а чтобы еду впрок сохранить, до голодного времени.

А еще, старый слуга уже и не помнил, когда такой ужин без ругани заканчивался. Может, сегодня? Но, нет, ужин проходил так же, как и всегда. Галесвинта, которая не видела мужа несколько дней, затянула привычную песню.

— Хильперик, отпусти меня домой, в Испанию, — ныла она.

— Да катись, — сказал ей король, отрезая себе кусок пирога с зайчатиной. Слуга налил ему вина в кубок и наложил мяса на ломоть хлеба, лежащий на столе перед Хильпериком.

— Те же знаешь, как я страдаю тут… Что-о-о??? — Галесвинта не поверила своим ушам.

— Проваливай, говорю, — заявил Хильперик, вливая в себя полкубка одним махом. — Собирайся и уезжай. Вот прямо завтра. Только заткнись, ладно? Сделай так, чтобы хоть один ужин прошел в тишине.

— Да… — Галесвинта заткнула себе рот руками, чтобы не сказать лишнего, и чтобы ее муженек не разозлился и не передумал. Она опрометью выскочила из-за стола и побежала в свои покои собирать вещи.

Старый слуга, служивший Хильперику чуть ли не с рождения, посмотрел на него с немым вопросом. Происходящее сейчас не укладывалось в его голове. Он был умудрен опытом, а уж своего короля знал, как облупленного.

— Что, дядька, удивил я тебя? — спросил его король, который осушил еще один кубок.

— Есть немного, — согласился тот.

— Ты про указ мой новый слышал, по которому можно землю наследовать и продавать? — спросил его король.

— Слышал, — пожал тот плечами, — да только оно мне без надобности. У меня своей земли нет, я из твоих рук кормлюсь.

— А хочешь землю свою иметь? — спросил король. — Литов туда посадить и оброк с них получать?

— Хочу, конечно, — неверяще сказал старый слуга. — А что сделать то за такое нужно?

— Да суку вот эту придушить. Надоела, сил нет.

— А много земли дашь? — деловито спросил слуга.

— На безбедную старость хватит. Сделаешь?

— С превеликим удовольствием, мой король. Меня служанки до конца моих дней поить будут, они же ненавидят ее люто.

* * *

Девять дней спустя

Фредегонда была на седьмом небе от счастья. Она стала настоящей королевой! Сколько лет она этого ждала! Хильперик женился на ней сразу же, как закончил поминать покойную жену. Он так рыдал на ее похоронах, что даже Фредегонду удивить смог. Вот ведь сволочь лицемерная! Их свадебный пир был скромным, и прошел по старине. Никакого шума, только близкие люди. Братьев звать не стали, чему Фредегонда была безумно рада. Не хватало тут еще сестру убитой Галесвинты видеть.

Слухи уже поползли по стране, ведь ее лев опять не продумал все до конца. Он был настолько же решителен в своих замыслах, насколько недальновиден и небрежен в их исполнении. Она, безусловно, сделала бы все чисто, но ввязываться в убийство королевы при живой сестре… Увольте! Она еще в своем уме. То, что сойдет с рук Хильперику, ей точно никто не простит. Малейшее подозрение, и ее на пытку затребуют. А если король откажет — всю страну разорят. Да он и не откажет, она своего льва хорошо изучила. Ведь любимый муженек — подлец редкостный. Ее лютой смертью казнят, а он погрустит немного, да новую бабу себе найдет. Так что пока она в такие дела ввязываться не станет, не то прихлопнут, как муху. Поживем, а там видно будет, уж очень опасно вторую сестру в живых оставлять. Памятливая стерва, наплачутся они с ней.

И Фредегонда продолжила перебирать вещи покойной королевы, примеряя особенно понравившиеся. Таких было много, ведь приданное Галесвинты было весьма богатым. И теперь это все принадлежит ей, до последнего платка. И Фредегонда со злым смехом упала на гору драгоценных мехов и платьев. Ей двадцать три года, она молода и красива, она родила Хильперику сына, она стала королевой франков. Да что бы такого ей еще пожелать?! Может, луну с неба?

* * *

Месяцем позже. Австразия. Мец

— Он убил мою сестру! Да как он посмел! — Брунгильда кричала и билась в истерике. — Она дочь короля, а он ее задушить велел, как девку дворовую! Дождался, когда отец умер, и убил ее! Трус проклятый!

— Бруна, успокойся! — муж сжал ее в объятьях. — Ему это с рук не сойдет, он за это ответит.

— Обещаешь? — Брунгильда подняла на него заплаканные глаза. — Я в своем праве. Я, как последняя в роду, могу с него вергельд[63] потребовать. А если не заплатит, то его жизнь за жизнь Галесвинты заберем.

— Да, любовь моя, — сурово подтвердил Сигиберт. — Он твоей сестре пять городов с землями как «утренний дар» отдал. Вот мы их и потребуем.

— Да! — глаза Брунгильды высохли, а лицо приняло деловитое выражение. — Так и сделаем, муж мой. У нас с тобой лучшие земли до самого моря будут. А этот мерзавец пусть в своих лесах и болотах сидит.

Следующие три месяца у короля Сигиберта прошли в хлопотах. Подготовка к походу- дело нешуточное. По Галлии вновь покатилась волна ужаса. Если король опять приведет из-за Рейна полудикие орды тюрингов и алеманов, то в пепел превратит половину страны. Не на шутку обеспокоился и король Гунттрамн. Он прекрасно понимал, что удержать в узде лесных дикарей у брата не получится, а тогда пострадают и его земли. Послы бургундского короля поскакали в оба королевства. Стране нужен бы мир. Гунтрамн поставил Хильперику ультиматум. Либо тот примет решение суда знати, которая согласно какому-то замшелому германскому обычаю могла судить своих вождей, либо ему придется воевать против обоих королевств. Хильперику пришлось подчиниться, он прекрасно помнил, чем для него заканчивается такая война. Словно издеваясь, суд назначили в Мальберге, далеком городишке за Рейном, в землях алеманов. На том суде Хильперик был признан виновным, и лишился богатейших городов Аквитании, что достались ему после смерти Хариберта. Все, что он натворил, оказалось напрасным.

* * *

Полгода спустя. Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х). Королевство Нейстрия. Суассон

— Вот, и зачем я, спрашивается, ее убивал? — задал вопрос взбешенный Хильперик, который лежал на супружеском ложе, пялясь на деревянные балки, что держали закопченый потолок. — Ну, пусть дура! Ну, пусть характер мерзкий! Но ведь те города мои собственные были!

Суд шел долго, но его итог был предопределен. Хильперика признали виновным, и потребовали вергельд, «плату за кровь». Снова братцы его раздели, они любой повод используют, чтобы его ограбить.

— А ведь это ты во всем виновата! — раздраженно заявил он своей жене, которая лежала рядом и ждала, когда у мужа схлынет припадок бешенства. — Ты тогда сказала, что я наследник!

— Я тебе тогда сказала все по-умному сделать, — ледяным тоном сказала Фредегонда. — А ты что натворил? Послал этого старого дурака, который потом всем встречным похвалялся, что ты ему за убийство жены землю подарил. Точно это я тебе такую глупость посоветовала сделать? А то я что-то ничего подобного не припоминаю.

— Я ему за длинный язык приказал глаза выколоть, — проворчал Хильперик, который и сам понимал, что жена права, но признаваться в этом не хотел ни в какую.

— Еще хуже сделал, — прежним тоном заявила Фредегонда. — Теперь попросишь убить кого-нибудь, а от тебя все шарахаться будут, как от прокаженного.

— И что, ты теперь у нас в семье убивать будешь? — презрительно спросил Хильперик.

— Да хоть бы и я, — спокойно ответила ему любящая жена. — И поверь, я сделаю все, как нужно. Ты же воин, а не убийца. Не пристало воину быть хитрым, мой отважный лев. Хитрости — удел женщин.

— И то, правда. Я воин! — такой поворот удивил короля не на шутку. Получается, не так уж он и виноват. Даже не так жалко потерянных городов стало. И он добавил: — Хитрости — это для трусливых баб!

— А города мы вернем, — сказала ему Фредегонда, которая умела подобрать правильные слова для своего мужа. — Не эти, так другие. Нам нужно как-то с твоим братом Гунтрамном подружиться поближе.

— Это еще зачем? — удивился король. — Он всегда был заодно с Сигибертом, и против меня.

— Да нет же! — Фредегонда перевернулась и уселась на него сверху, крепко сжав стройными ногами. Тяжелая грудь заколыхалась перед глазами Хильперика, уводя его мысли совсем в другую сторону. — Он заодно только с самим собой. Вас трое, а значит он всегда будет поддерживать того, с кем ему выгодно в этот момент быть. Он всегда будет метаться между вами, чтобы равновесие сохранить, понимаешь? Ему слишком сильный Сигиберт тоже не нужен, он же тогда его сожрет, и не поморщится.

— Да? — Хильперик задумался. Он нутром это чуял всегда, но так умно сформулировать свою мысль не смог бы. — Точно, они же недавно из-за Арля сцепились, но Гунтрамн дальше воевать не стал. Даже графов отпустил восвояси, без выкупа.

— Потому что он трус, — припечатала Фредегонда. — Его кто-нибудь на поле боя видел? Да он только церкви строит и попам деньги раздает.

— У него богатые земли, — с сомнением сказал Хильперик. — Видно, господь ему за это благоволит.

— Он богат, потому что хитер. Все войны на твоей земле идут, и на земле твоего брата, — заявила ему жена. — А он в сторонке стоит, и только пошлины с купцов собирает. Его то земли никто не разоряет, потому ему все подати без изъятия идут.

— Значит, как только опасность его землям будет угрожать, то он мне другом станет, а не Сигиберту, — задумчиво сказал Хильперик.

— Никогда он тебе другом не станет, — резко ответила ему Фредегонда. — Как только выгодно будет, предаст в ту же минуту. Они все, святоши, такие.

— Что ж, города мы потеряли, а деньги нужны, — вздохнул Хильперик. — Вот где их теперь взять?

— С франков своих возьми, — посоветовала ему жена. — А то очень хорошо жить стали. Ходят такие сытые, что морды скоро лопаться начнут.

— Так франки подати кровью своей платят, — изумился Хильперик. — Отроду не бывало такого!

— Не бывало, так будет, — пожала плечами Фредегонда. — Пусть продолжают кровью платить, но еще и зерном со своим королем немного поделятся. Не убудет от них.

— Возмущение пойдет! — задумчиво сказал Хильперик, но дельную мысль отвергать не стал.

— А у тебя палач разучился глаза выкалывать? — хмыкнула Фредегонда. — Пять-десять старост образумишь, они все как шелковые станут.

— Может быть… Может быть…, — говорил про себя король, казна которого пребывала в плачевном состоянии.

— Кстати, а ты не догадываешься, чего это я на тебе голая сижу? — резко сменила тему Фредегонда.

— Что? Опять? — изумился король, в голосе которого появились испуганные нотки.

— Вот ты неугомонный! — приятно удивилась жена. — Но нет, на сегодня хватит! На живот мой посмотри. Ты, король, снова отцом станешь.

Глава 14

Пять лет спустя. Год 6081 от Сотворения Мира (573 год от Р.Х.)

Пять лет короли провели в заботах, трудах и войнах. Многое произошло за это время. Брунгильда родила сына, которого назвали Хильдебертом. Вроде бы имя, как имя, но короли Гунтрамн и Хильперик углядели в том опасность для себя, потому что так звали их дядю, до сих пор почитаемого народом Парижского короля. Как-то уже забылась та гнусная роль, которую он сыграл в убийстве двух своих малолетних племянников. И никто уже не вспоминал, что именно он поддержал мятеж принца Храмна против родного отца. Его по-прежнему считали справедливым и добрым королем, ведь на фоне остальных своих родственников он был чуть ли не святым. Такое имя, данное младенцу, обязывало ко многому. Оно было политическим заявлением и означало, что мальчик этот в будущем станет претендовать на земли Запада. И это стало вызовом для остальных правителей.

У короля Гунтрамна родились два сына, и это успокоило местную знать, которая уже очень резко отделяла себя от Нейстрии и Австразии. Нейстрийцы постепенно становились франками, жители Австразии — германцами, а бургундцы оставались римлянами. Более того, они и говорили то на разных языках. Как и предполагал король Гунтрамн, лангобарды и саксы вторглись в Бургундию, но были разбиты талантливым военачальником, патрицием Эонием Муммолом, который пришел на смену умершему Цельсу.

Хильперик не забыл того, как потерял города в Аквитании, и сцепился с Сигибертом почти сразу же. Тур, Пуатье, Бордо, Каор переходили из рук в руки по нескольку раз. Горожане были верны себе. Они открывали ворота любому, кто хотел забрать их город себе, и от чистого сердца давали присягу новому королю. Им было абсолютно все равно, кто ими будет править, лишь бы не грабили. Нейстрия воевала на два фронта, потому что Гунтрамн, после тщательных размышлений, встал на сторону Сигиберта. Войсками Хильперика командовал его сын Хлодвиг, и в той войне Нейстрия терпела поражение за поражением. Муммол разбил ее войска в пух и прах, отогнав их за Луару. Король Хильперик, нуждаясь в средствах на постоянные войны, обложил население таким количеством налогов, что его подданные убегали оттуда, бросая дома и землю. Фредегонда родила дочь, Ригунту, которая будет достойна своей матери, но пока еще была милой малышкой, и играла в куклы. В общем, жизнь в королевстве франков протекала своим чередом. Ложь, предательство, грабежи и насилия не останавливались ни на минуту. Все прелести непрерывных войн усугублялись периодическими вспышками чумы, которые возникали то тут, то там. Вроде бы все шло, как обычно. Но, именно на пятый год войны все начало меняться. Множество, казалось бы, не связанных между собой событий сплелись в нити судьбы, из которых была соткана новая ткань бытия. Три тяжких греха, совершенных королевскими особами, со скрипом повернули колесо истории.

* * *

Грех первый. Гордыня

— Государь, если вы помните, то согласно вашему повелению, я посвятил в епископы дьяконов Промота и Григория, — епископ Реймса Эгидий слегка склонил голову перед королем Сигибетом. Именно, что слегка. Он был одним из шести митрополитов Галлии, и первым среди них. — Но я вас предупреждал, что эти наши действия вызовут гнев прочих епископов и короля Гунтрамна.

— Плевать, переживут. Если будут задавать вопросы, скажешь, что такова была моя воля, — махнул рукой Сигиберт. Его супруга, сидевшая рядом, согласно кивнула головой.

— Григорий — верный нам человек, — мягко сказала она. — Тур — наш город, и мы вправе назначить его епископом.

— Не совсем так, государыня, — епископ поморщился. — В избрании епископа много тонкостей, и рукоположение достойнейшего, вне всякого сомнения, Григория не совсем законно. Его пребывание в городе будет затруднительным. По крайней мере, в первые годы. А если мы в очередной раз потеряем Тур, то его низложат.

— Тем вернее он будет служить нам, — Брунгильда наклонилась вперед в своем кресле, пытаясь стать ближе к Эгидию. — Неужели это вам непонятно, святой отец?

— Это дела церкви, моя королева. Не дело светских правителей так грубо вмешиваться в них, — заявил епископ. — Сие есть великая гордыня, и грех смертный.

Сигиберт нахмурился. Его раздражал нравоучительный тон митрополита.

— Мы назначили Григория в ту епархию, где он станет главой над другими епископами, а они точно знают, что в его назначении есть изъяны, — упрямо продолжил Эгидий.

У Сигиберта начали ходить желваки, и он стал сопеть, что предвещало вспышку гнева.

— Вам, преосвященный, королева уже объяснила, зачем мы это сделали, — раздраженно сказал он. — Город Тур важен для нас. Хильперик постоянно покушается на него, и нам нужна опора в тех краях.

— Теперь о другом епископе, который был вами назначен, государь, — как ни в чем ни бывало, продолжил Эгидий. — Епископ Промот низложен.

— Как низложен? Кто посмел? — воскликнули и король, и королева.

— Его низложил Парижский Собор, который сделал это месяц назад. Я спешил привезти вам эти известия.

— И что за епископы там присутствовали? — еле сдерживая гнев, спросил Сигиберт.

— По большей части там присутствовали епископы из Бургундии и Нейстрии, — с легкой улыбкой ответил Эгидий. — Меня они туда почему-то не пригласили. Низложение Промота было первым вопросом, который подняли на том соборе. Насколько я понял, король Бургундии был разгневан тем, что вы назначили епископа в землях, которые подчиняются его епархии.

— Неужели он договорился с Хильпериком? — негромко задала вопрос королева.

— Это было бы очень скверно, — ответил ей Сигиберт.

* * *

Грех второй. Предательство

— Братец Сигиберт совсем зазнался, — раздраженно сказал Гунтамн своему патрицию, который почтительно поедал государя глазами. — Это же ты войска Хильперика разбил, а не он. Какое он имеет право епископов назначать налево и направо?

Эоний Муммол слушал своего короля, не перебивая. Он все прекрасно понимал. Чаша весов склонилась в сторону Сигиберта, а значит нужно немного помочь судьбе, и снова придать ей равновесие.

— Ну, что думаешь? — спросил король, раздражение которого никак не утихало.

— Я думаю, государь, что вам стоит принять посла от короля Хильперика. Он прибыл неделю назад. Он привез нам его предложение о дружбе, и было бы нелишним его рассмотреть.

— Но у меня же договор с Сигибертом, — удивленно сказал король.

— Значит, пора пересмотреть условия этого договора, — скромно заявил патриций.

— Как красиво ты назвал то, что своей сути является предательством, — задумчиво сказал король, почесав бритый по воинской моде подбородок.

— Это не предательство, мой король, а простая предусмотрительность. Ведь вы уже низложили его епископа. Думаете, он ничего не понял?

— Его жена точно все поняла, — хмуро согласился Гунтрамн. — Умная стерва.

— И вот еще что, государь, — продолжил Муммол. — Король Сигиберт приведет сюда орды своих дикарей из леса, и они в Нейстрии камня на камне не оставят. Наши земли тоже разорят, им плевать, что мы воюем на одной стороне.

— А если он разобьет Хильперика, — задумчиво сказал Гунтрамн, — то я следующий. Повод не заставит себя ждать. Слишком силен он тогда станет, я его не удержу.

— Совершенно верно, мой король. Он уже напал на Арль, будучи вашим союзником.

— Хорошо, так и сделаем, — король хлопнул в ладоши. — Пиши письмо, пусть посол отвезет его в Суассон. Мы поддержим своей христианской любовью страдающего брата Хильперика, истерзанного набегами дикарей-язычников.

* * *

Грех третий. Нарушение клятвы

— Ну, надо же, а ведь ты была права, — Хильперик читал письмо, полученное от брата. Он продирался через витиеватые словеса канцелярского стиля, но общий смысл был понятен. — Святоша проклятый, готов дружить со мной против Сигиберта, представляешь?

— Я же тебе говорила, что он трус, — презрительно сказала Фредегонда. — Он понимает, что Сигиберт хочет сначала нас добить, а тогда уже за него примется.

— Да нет, он про братскую любовь пишет, — Хильперик откровенно потешался, с удовольствием цитируя особенно понравившиеся места.

— Очень смешно, — скривила прекрасное лицо королева. Она была на пике женской красоты, и даже роды не испортили ее роскошную фигуру. Она была все так же желанна для своего мужа, и речь уже не шла ни о каких наложницах. Фредегонде больше не нужно было притворяться, и она стала той, кем всегда хотела быть. С соперницами королева расправлялась безо всякой жалости, и женщины шарахались от короля, как от прокаженного. Хильперик был на редкость свиреп, но по какой-то необъяснимой причине его красавицу жену боялись куда больше. Может быть потому, что тех, кто строил глазки королю, находили потом утонувшими в отхожей яме?

— Нельзя таким шансом пренебрегать, — задумчиво сказал король. — Хотя бы для того, чтобы братца Сигиберта позлить. Пусть тоже узнает, каково это, одному против всех драться.

— Теодеберта с войском пошли, — посоветовала Фредегонда. — Ему надо опыта набираться.

Совет был хорош. Тео был старшим из сыновей короля, а на войну еще не ходил. Сына же Хлодвига били все, с кем он только ни воевал.

— Да, так и делаем, — сказал. Хильперик. — Принца Теодеберта найдите, пусть сразу ко мне идет. И побыстрее.

Последнюю фразу он сказал слуге, который с поклоном бросился исполнять приказание повелителя. Король страшно не любил, когда медлили с его распоряжениями. То, что происходило потом, редко кого оставляло равнодушным. По последней моде, пришедшей из Константинополя, король повадился виновным вырывать глаза. Ему оттуда в подарок для этой цели даже специальный прибор привезли, в виде глубокой ложки. Теперь палачу не нужно было проводить эту процедуру ножом. Цивилизация все-таки проникала в глухие леса Нейстрии, пусть и не совсем привычным способом.

А на губах королевы змеилась коварная улыбка. Она прекрасно помнила про то обещание, что дал юный принц своему дяде. Она, Фредегонда, ничего и никогда не забывала.

— А мы верим нашему брату? — вопросительно посмотрел на свою жену король, уже прекрасно зная ответ.

— Да ни на медный нуммий, — решительно сказала та, тряхнув гривой волос. — Эта церковная крыса предаст нас при первой же опасности.

— Думаю, ты права, — задумчиво сказал Хильперик. — Это на него так похоже. Но тогда, моя дорогая, города в Аквитании у нас удержать не получится. А это все меняет.

Не прошло и трех месяцев, как принц вышел в поход. Армия Теодеберта громила Аквитанию так, как, пожалуй, в последний раз это делал «Бич божий» Аттила. Дымы пожарищ устремлялись к небу, приводя в ужас горожан, которые смотрели со стен, как в пылающие угли превращаются окрестные деревни и виллы. Ненасытное войско даже убирало урожай, чтобы обмолотить и съесть то, что они не сеяли. Вырубались сады и виноградные лозы, что входили в свою лучшую пору долгие годы. Скот гигантскими табунами погнали на север, в Нейстрию, не оставляя на разоренной земле ничего. Даже крестьян, что по праву войны становились рабами, погнали на север, обрабатывать запустевшие после походов Сигиберта земли. Королю нужны были рабочие руки. Королю нужны были подати. Королю не нужен сильный богатый сосед. Пусть лучше там будет пустыня, чем лютый враг получит хоть один лишний мешок ячменя.

Процветающий край в считанные месяцы был превращен в пепелище, и лишь города, откупившиеся от разорения, с ужасом ждали голодную зиму. Даже церкви и монастыри не избегли злой участи. Северяне уничтожили все церковное имущество, что попалось им на пути. Все святые места были разорены, как будто не христианский король пошел войной, а нечистые язычники, как в стародавние времена. И даже священники и дьяконы были убиты без всякой пощады, если пробовали утихомирить буйных воинов, озверевших от крови. Участь невест Христовых была особенно страшна, и она ничем не отличалась от той, что приняли остальные женщины в тех землях.

Теодеберт разгромил войско герцога Гундовальда, присланное из Австразии, и ушел победителем в Нейстрию, оставив в городах небольшие гарнизоны. Больше там взять было нечего. Добрый король Гунтрамн не вмешивался. Он с удовлетворением наблюдал, как его братья рвут друг друга. Чаша весов снова пришла в равновесие, и он был доволен.

* * *

И вновь грех второй, предательство. Шесть месяцев спустя. Год 6082 от Сотворения Мира (574 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Недалеко от Труа

Король Сигиберт был в бешенстве, и он ждал своего брата. Перед ним, за рекой Сена, была Нейстрия, но удобной переправы в этих местах нет. Цвет его дружины погиб в прошлом году, и королю пришлось снова призвать из-за Рейна толпы тюрингов и саксов, что тысячами хлынули из своих лесов, как только появилась возможность пограбить нетронутые земли. Дикое стадо, которое Сигиберт с огромным трудом держал в узде, имело один большой плюс. Ему было не жалко этих людей. Бескрайние леса выплескивали охочих до добычи германцев в любых количествах, и новые воины подрастали на смену убитым, словно грибы после дождя.

Огромное войско расположилось лагерем, который занял не одну тысячу шагов. Войско, что говорило на нескольких языках, не смешивалось между собой. Саксы были рядом с саксами, а бавары — с баварами. Франки тоже стояли наособицу, свысока поглядывая на полудиких язычников. Их было мало в этом походе, но это была лучшая часть армии.

Войско Гунтрамна расположилось невдалеке. Оно не нападало, но и не давало пройти вглубь страны, где была удобная переправа. Такова была договоренность короля Гунтрамна с его братом Хильпериком. Они поклялись друг другу в дружбе, и стали союзниками.

Сигиберт назначил встречу бургундскому правителю, ему было, что тому сказать. Простой полотняный шатер укрывал короля от весеннего солнца, и он медленно накачивался вином, опрокидывая в себя кубок за кубком. Когда прибыл Гунтрамн, он был уже изрядно навеселе. Только весельем это назвать было сложно. Сигиберт был в ярости.

— Здравствуй, братец, — зыркнул он тяжелым взглядом на бургундского короля.

— И тебе здоровья, Сигиберт, — ответил тот. — Как жена, как дети? Здоровы ли?

— У меня все хорошо, слава Богу, — хмуро ответил Сигиберт. — Да вот только родной брат предал, даже не знаю, как мне теперь поступить.

— Понимаю тебя, у меня похожее горе, — кивнул Гунтрамн. — Старший брат совсем распоясался, распоряжается там, где его не просят. Смуту в церковных делах устраивает, епископов в смятение приводит. Назначает, кого попало.

— Я в своих землях распоряжаюсь, — рыкнул Сигиберт.

— Твой Промот моему епископу подчиняться должен был, братец, — парировал Гунтрамн. — Да ты, видно, запамятовал. И Григория того ты в сан возвел не по церковным канонам. Впрочем, это достойный человек, пусть сидит. Но мы с тобой одно мнение имеем, а духовенство — другое. Смута может быть, братец.

— Да плевать мне на них. Я король. Кого хочу, того и назначаю, — Сигиберт смотрел на брата налитыми кровью глазами.

— Епископов народ и духовенство выбирает, а ты только утверждаешь, — покачал головой Гунтрамн. — Да ты, я смотрю, высоко взлетел, брат. Совсем обычаи наши не уважаешь. Уже и в божьи дела стал вмешиваться. Смотри, господь покарает за гордыню твою.

— Смотри, чтобы я тебя не покарал, — со злостью заявил ему брат. — У тебя три дня. Либо отводишь войско от брода, либо я на тебя пойду. Ты все понял?

Гунтрамн побледнел. Он не хотел биться с воинственным братом, он хотел лишь запугать его своим союзом с Хильпериком. Ведь тогда он потеряет цвет своей армии, а его земли будут разорены. Даже если он победит, германцы, как ненасытная саранча, опустошат потом его королевство, не оставив там ни зернышка, ни курицы, ни барана. Язычники разрушат церкви и монастыри, что с такой любовью строил Гунтрамн. Стоит ли того клятва, данная брату Хильперику?

— Я отведу войска, — хмуро ответил Гунтрамн. — Но, если твои дикари станут разорять мою землю, я ударю тебе в спину, так и знай.

И он резко встал, вскочил на коня и поскакал в свой лагерь. Там его ждал духовник. Король покается, и ему отпустят очередной грех.

Глава 15

Два месяца спустя. Год 6082 от Сотворения Мира (574 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия. Окрестности Шартра

Оба войска франкских королей выстроились друг напротив друга. Хильперик согнал на битву всех, кто мог ходить, даже литы стояли на флангах, сжимая дрянные копья побелевшими пальцами. Они, не привычные к битвам, молились всем богам сразу, поминая кто Исиду, кто святого Ремигия. Природные франки, как всегда, заняли центр, и у нейстрийцев в этот раз их было куда больше.

Сигиберт хмуро смотрел на войско перед собой и уже видел то, что сейчас произойдет. Возможно, он победит, но эта победа станет для него очень горькой. Настолько, что лучше бы ее не было. И он с облегчением встретил весть, что брат Хильперик жаждет встречи с ним. Сигиберт не стал ломаться, он согласился сразу.

— Здравствуй брат, — раскинул руки с широкой улыбкой Хильперик. — Рад тебя видеть после стольких лет разлуки.

— Не могу сказать того же, — буркнул Сигиберт, уклоняясь от объятий. — Вина мне налейте!

Они уселись на деревянные чурбаки, а им плеснули в кубки белого из Лаодикеи. Оба короля замолчали, смакуя волшебный напиток, рожденный в горах далекой Фригии.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, брат? — спросил Хильперик.

— Да потому что в штаны наложил, — понимающе усмехнулся Сигиберт. — Я всегда тебя бил, и сейчас тоже побью.

— Я от хорошей драки никогда не бегал, ты же знаешь, — пожал плечами Хильперик. — Но тут немного другое. Не кажется тебе, что мы совсем разум потеряли? И ты, и я? Ведь скоро от той страны, что мы от отца унаследовали, и не останется ничего. Пепел один на месте городов и сел будет. А вместо людей — голодные волки бегать.

— А не ты ли в этом виноват? — хмыкнул Сигиберт, вливая в себя еще один кубок. — Ты сестру моей жены задушить велел, как свою девку дворовую. Ты чего ожидал? Что я это стерплю?

— Где-то я виноват, а где-то и ты, — не стал сильно спорить Хильперик. — А жена — моя, что хочу с ней, то и делаю. Не тебе мне указывать. Ты, братец, на херувима тоже не сильно похож. Но ты на это с другой стороны посмотри. Вот победишь ты меня. Много у тебя воинов из дружины останется? Да никого, все тут полягут. Кем править будешь? Тюрингами и алеманами? Да не смеши меня. Они тебя сметут завтра же, как только слабость твою почуют.

— Что ты предлагаешь? — мрачно засопел Сигиберт.

— Разойтись миром, — посмотрел ему прямо в глаза Хильперик. — Мы тут тысячи воинов положим, но никто из нас от этого не выиграет. Никто! Кто бы ни победил! Понимаешь?

— Города в Аквитании вернешь? — спросил Сигиберт. — Тур и Пуатье тоже.

— Забирай, — махнул рукой Хильперик. — Что ради мира не сделаешь. Но у меня два условия будет.

— Каких же? — поднял Сигиберт бровь.

— Ты никого в тех городах не тронешь. Они то мне присягали, то тебе. Не их вина, что короли передрались.

— Не трону, — хмыкнул Сигиберт. — Вот бы не подумал, что тебя это озаботит[64]. А второе условие?

— Ты отсюда уйдешь, и твои воины ни одну бабу не тронут, и ни одну деревню не ограбят.

— Хорошо! — кивнул Сигиберт.

— Поклянись! — пристально посмотрел на него Хильперик.

— Клянусь! — поднял руку Сигиберт.

— Тогда и я клянусь, что города отдам и на твои земли больше не пойду, — сказал ему брат.

Они пожали руки.

* * *

И вновь грех третий, нарушение клятвы

Герцог Гунтрамн Бозон хмуро слушал приказ короля. Суровый громила с длинными усами и выбритым затылком был в замешательстве. Они потратили на поход полгода, собирали войска, готовили припасы, оружие, коней. И что? Уйти, и даже не подраться? А добыча как же? Они воинов от хозяйства оторвали, им же теперь платить нужно.

— Государь, — хрипло сказал он. — Воины взбунтуются. Без добычи уходим.

— Я слово дал, Бозон, — ответил ему король. — Хильперик мне без боя города отдает.

— Бунт будет, король, — упрямо заявил герцог.

— Разворачивай войско, — посмотрел ему в глаза Сигиберт. — Мы уходим.

Многоопытный герцог оказался прав. Германцы завопили от возмущения и затрясли оружием. Франки тоже насупились, но пока молчали. У тех дисциплина была на высоте. Но это молчание было недобрым. Король у франков все еще был вождем. А вождь — это победы и добыча. Нет добычи — не нужен такой вождь. И облако людского гнева висело над войском, которое готово было развалиться на глазах и превратиться в толпу разъяренных зверей. Отряды саксов орали в голос, что плевать они хотели на всех королей, какие только есть на свете, и что они люди вольные. Раз они пришли грабить, значит, будут грабить. И никакие франки им не указ. Их поддержали прочие племена, и армия уже была готова разбежаться, как вдруг Сигиберт принял решение. Они уходят домой, но уходят по широкой дуге, через земли, не тронутые войной. Войско взвыло от восторга, и уже утром тысячи бойцов потянулись на север, к окрестностям Парижа. Оттуда они развернутся на восток и пойдут домой, опустошая земли Нейстрии.

Хильперик со стен города с ненавистью и тоской смотрел за реку. Везде, куда ни падал взгляд, поднимались столбы дыма. Он обманул Сигиберта, а Сигиберт обманул его. Войско Нейстрии не выдержало бы натиска, король знал это точно. Крестьяне, что он поставил вторым рядом, только создавали видимость войска. Слишком многих он потерял за эти годы. Орда племен из-за Рейна сокрушила бы его армию, не заметив.

Но ведь Сигиберт дал клятву. Сволочь проклятая! Он отомстит, он обязательно отомстит.

* * *

Год спустя. Год 6083 от Сотворения Мира (575 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Окрестности Орлеана

— Дорогой брат, — раскинул руки Гутрамн.

— И я рад тебя видеть, — обнял его в ответ Хильперик.

Он прибыл на виллу в окрестностях Орлеана, что был владением Бургундии. Хильперик задумал отомстить лживому братцу Сигиберту за разорение своей земли. Десятки деревень были сожжены, тысячи людей погибли, или были уведены в рабство. Сердце требовало мести. Только вот жена, глупая курица, была против этого, чуть ли в ногах не валялась.

* * *

— Не делай этого, прошу! — она хватала его за руки и вглядывалась в его глаза. — Не ходи в этот поход, мой лев. Мы же погибнем все.

— Я договорюсь с Гунтрамном, он меня поддержит, — упрямо повторял Хильперик раз за разом.

— Да что ты такое несешь? — взорвалась однажды Фредегонда. — Проснись же, проклятый дурак! Он ведь тебя уже предал! Забыл? Так, предаст еще раз!

— Кого ты назвала дураком? — лицо короля потемнело. — Забылась, ничтожная тварь?

Он начал ее избивать, а она лежала на полу и лишь пыталась закрыть руками большой живот. Вскоре он устал и присел, унимая дрожь в руках.

— Убей! — сказала она, смело глядя ему в лицо заплывшими глазами. — Ну, убей! Тебе же не привыкать! Меня убей, но пожалей наших детей, глупец! И то дитя, что сейчас во мне, тоже пожалей!

— Я сделаю так, как решил, — отчеканил король. — Не нравится, иди в монастырь. Но не думай, баба, что можешь мне указывать. Поняла?

— Поняла. Ни в какой монастырь я не пойду, не дождешься. Я уезжаю в Турне и начинаю укреплять город. А ты иди к дьяволу, или к брату своему богомольному. Приползешь еще.

И она гордо ушла в свои покои, если можно было сохранить гордость с лицом, опухшим от побоев. Ей это удалось, и она упала на свое ложе, разрыдавшись в голос.

Вскоре она позвала служанку, которая тряслась в соседней комнате, как осиновый лист. Бедняжка боялась попасть под горячую руку госпоже.

— Да, королева, — прибежала она, шлепая босыми пятками по скрипучему дощатому полу. По ногам дуло, но девка была привычная. Все же лучше, чем в поле репу из земли тягать. А тут и кормят куда лучше.

— Хуппу позови, — бросила Фредегонда, которая уже пришла в себя.

Хуппа был ее доверенным человеком, поднятым из грязи. Он был умен, хитер, немногословен и абсолютно безжалостен. Самое главное — он был ее собственным человеком. Она могла приказать убить его в любой момент, и никто бы даже не подумал ей слово поперек сказать. Никто не знал, из каких он был земель, а он и не рассказывал. Поговаривали, чуть ли не рабом был, когда госпожа его заприметила. И даже имени его полного никто не знал. Откликался на кличку, как собака.

— Госпожа, — сухой, перевитый жилами мужчина невысокого роста склонился перед ней. Лишних вопросов он не задавал. Королева сама скажет то, что ему нужно знать.

— Лицо мое видишь? — спросила королева. Вопрос не требовал ответа, и Хуппа молчал. — Это значит, что у меня ничего не получилось, и отсюда придется рано или поздно уходить. Подготовь старый дворец в Турне, я с детьми уеду туда. Осмотри стены и башни, графу скажешь, чтобы бросал все дела и крепил их. И продовольствия побольше пусть завозит. Осада будет.

— Все сделаю, госпожа. А если он про деньги спросит?

— Деньги получит от меня, — ответила королева. — И еще. Подбери из наемников два-три надежных человека.

— Что за люди госпожа, и что сделать должны?

— Что за люди? — задумалась Фредегонда. — Чтобы деньги любили больше жизни, и не боялись ни бога, ни черта. Чтобы за кошель с золотом самого епископа Рима зарезать готовы были.

— Большой кошель, госпожа? — деловито осведомился Хуппа.

— Огромный, — веско ответила ему королева.

— Саксов возьму, — ответил Хуппа. — Они язычники, они за деньги хоть всех епископов на свете перережут. Им на них плевать.

* * *

— Дорогой брат! — слащаво улыбался Гунтрамн, проводя Хильперика к богатому столу. Старая римская вилла с толстыми стенами и черепичной крышей стояла тут уже пару сотен лет. Король охотился в этих местах, а потому бывал здесь довольно часто. Да и должность королевская подразумевала постоянные переезды. Зачастую государь в Шалоне и двух месяцев в году не проводил, находясь все время в дороге. Такова была его участь. То суд, то склоки духовенства, то жалобы горожан. Каждый король проводил в пути чуть ли не полжизни, иного способа управлять государством тогда не знали.

Управляющий виллой не только слал оброк в столицу, но и содержал дом в постоянной готовности к визиту высокого гостя. Вот и сейчас стол был накрыт в мгновение ока, а незаметные слуги подливали вино в кубки.

— Как твоя семья, брат? — спросил Хильперик. — Как сыновья?

— Слава Богу! — Гунтрамн перекрестился. — Я в честь рождения каждого из них по монастырю построил. Пусть господь будет милостив к ним.

— Аминь! — с серьезным лицом ответил Хильперик, который имел ум весьма практического свойства. Религия занимала его очень мало, и увлечения своего брата он не разделял.

— Я слышал, что вы не стали биться с Сигибертом, — сказал Гунтрамн, который крошил зубами жареную перепелку, целое блюдо которых стояло перед ним на столе. — Это отрадно. Может, наконец, закончится эта бесконечная грызня.

— Все так брат, — кивнул Хильперик, который не отставал от него, выплевывая мелкие птичьи кости на стол прямо перед собой. — Но это не все. Мы поклялись друг другу Иисусом Христом и блаженным святителем Мартином Турским. Я должен был отдать ему без боя южные города, а он за это обещал не разорять мои земли.

— Я слышал, что он свою клятву не выполнил вроде бы, — сказал Гунтрамн, шумно прихлебывая из кубка.

— Вроде бы? — злобно сказал Хильперик. — Да он разорил весь восток страны. Чуть Париж не спалил, гад. Привел саксов и баваров, а эти животные все монастыри у города сожгли. А монахов убили, — добавил он.

— Спаси и сохрани, — испуганно перекрестился Гунтрамн. — Грех то, какой! Господь покарает его за это.

— Ты так и будешь в стороне отсиживаться? — задал, наконец, главный вопрос Хильперик. — Или ждешь, когда к тебе тоже брат Сигиберт со своими дикарями заявится?

— Бог не оставит меня, — хмуро сказал Гунтрамн, — он берег меня все эти годы.

— Ага, ну надейся, — насмешливо сказал Хильперик. — Так с кем ты брат? Если с ним, то скажи, я пойму. Только он сначала меня и моих детей под нож пустит, а потом тебя, и твоих детей. Эта стерва испанская не угомонится, ты же знаешь ее.

— Знаю! — тоскливо ответил Гунтрамн. — Та еще гадина. С тобой я, брат!

— Тогда клянись всеми святыми, что знаешь! А то тебе после прошлого раза веры нет.

* * *

Месяцем позже

Двумя широкими крыльями обняла несчастную Галлию черная птица войны. Король Хильперик громил окрестности Реймса, а старший принц Теодеберт пошел в уже знакомую ему Аквитанию. Снова в той истерзанной земле запылали едва отстроенные лачуги. Снова погнали на север людей и скотину. Снова с городов собирали подать, хоть они и уплатили ее своему королю Сигиберту.

Франки из Нейстрии не только разоряли земли, где жили галлы, но и своих соплеменников не жалели, оставляя после себя пепелища. Король же Сигиберт снова созывал к себе орды дикарей, которые охотно шли к нему, помня о богатой добыче, что была в прошлом году. Но в этот раз войско он собрал вдвое большее, призвав всех франков, кто вошел в полный возраст, и купив подарками всех окрестных вождей. Неслыханная армия вторгнется в Нейстрию, и закончит эту войну раз и навсегда.

А пока герцог Гунтрамн Бозон подошел со своим отрядом к городу Тур, который должен был выставить ополчение, но не сделал этого. Он шел к епископу, верному человеку своего короля.

Епископ Григорий принял его утром.

— Благослови, святой отец, — склонил голову герцог.

— Да хранит тебя господь, сын мой, — ответил ему Григорий, которому было уже почти сорок лет. Он оставался по-прежнему подвижным и живым человеком, не склонным к обжорству, пьянству и стяжательству, за что был безмерно уважаем своей паствой.

— Отче, на вас вся надежда, — честно признался герцог, с удивлением оглядывая аскетичную обстановку. Те епископы, что были ему знакомы, жили, как князья. — Король повелел горожанам собрать ополчение и биться с войском Теодеберта, да только не пришел никто.

— Боятся, сын мой, — посмотрел на него ясным взглядом епископ. — Не воинские они люди, сам ведь понимаешь. Ткачи, кузнецы да лавочники. Какие из них воины?

— У меня приказ, святой отец. Набрать войско в землях Тура и Шатодена, и выступить на врага. Я без вас и не сделаю ничего. Тут ни одна крыса не шевельнулась даже. Да и вот еще. У того короля Теодеберта что за войско? Крестьяне одни, дружина ведь королевская сейчас под Реймсом.

— Я попробую, сын мой, — задумчиво сказал епископ. — Завтра проповедь прочту, и клирикам указания разошлю, чтобы прихожанам пояснили все. Наберем мы тебе войско.

— Спасибо, отче! — преданно посмотрел на него герцог. — Все королю и королеве расскажу о вас.

— Я служу им и господу нашему, — смиренно ответил Григорий. — Король Хильперик — это царь Ирод во плоти, и жена его — истинная дьяволица распутная.

— Распутная? — удивился герцог. — Не замечена вроде королева Фредегонда в распутстве, владыка. Не думаю, что король такое терпеть стал бы. Вы бы поосторожнее про таких особ выражались, что ли. Опасные они оба люди, и на расправу скорые.

— Господь не оставит меня, — ответил ему Григорий. — На него лишь уповаю, и на короля нашего.

— Ну, не знаю, — буркнул герцог. — Я бы так сильно не уповал. Вы, преосвященный, только что королеву распутной девкой назвали. Я, конечно, не скажу никому, но вы поаккуратней слова подбирайте. У нас, франков, для мужней жены это оскорбление тяжелейшее. По Салической Правде, если свободную женщину гулящей назвать, вира в сорок пять солидов положена, а это пятнадцать коров добрых, отче. А за королеву сколько возьмут, я и представить боюсь.

— Я правды не боюсь, сын мой. Гнусная дьяволица она, как и муж ее. Убийца жены своей, многоженец и разоритель божьих церквей.

— Мое дело предупредить, святой отец. Я к вам со всем уважением, но отвага лишь воинам в бою нужна. А вы божий человек. Король за такое оскорбление всю турскую область разорит, и не поморщится. Сами жить не хотите, так хоть людей пожалейте. Им и так изрядно досталось.

— Иди, сын мой, с богом. Господь не оставит тебя. Будет тебе войско.

Глава 16

Год 6083 от Сотворения Мира (575 год от Р.Х.). Аквитания. Окрестности Ангулема

Теодеберт с тоской смотрел на поле будущей битвы. Не было сомнений, что для него она станет последней. Люди Сигиберта привели вдвое больше людей, чем у него, и половина его воинства разбежалась, как трусливые зайцы. Крестьяне, что с них взять. Со своим королем остались только франки, для которых бегство было позором, а смерти, как недавние язычники, они не страшились вовсе.

— Эй! — выехал вперед Гунтрамн Бозон. — Сдаваться будете?

В ответ он услышал брань и свист. Некоторые сняли штаны и вертели голыми задницами.

— Да это я так, для порядка спросил! — крикнул герцог. — Тебе, мальчик, — ткнул он рукой в Теодеберта, — привет от дяди. Он не забыл твою клятву.

— Пошел ты! Вместе с моим дядей! — сплюнул Теодеберт, которому едва минуло двадцать. И отдал команду: — Вперед! Умрем, как воины!

— Да! — заорали франки, и пошли за принцем, сомкнув стеной круглые щиты.

Франки метнули ангоны, и пять сотен дротиков нашли свои цели. Кто-то с руганью пытался вытащить наконечник из щита, кто-то выл и хрипел, получив в грудь зазубренное железо, а кто-то лежал на земле и смотрел в равнодушное небо стекленеющим взглядом, пронзенный насквозь. Франки перешли на бег, и метнули топоры. Первый удар был страшен, и они чуть не проломили центр войска. Все же воины, прошедшие множество сражений — не чета лавочникам и ткачам. Бозон метался вдоль войска, пытаясь не позволить смять центр. Там стояли три сотни, что он привел с собой из Кельна. Если строй прорвут, то загнанные в западню франки просто уйдут. Герцог гнал в центр новые и новые отряды, а сам обнимал флангами невеликое войско врага. Скоро они будут в кольце, и их просто переколют копьями. Так вскоре и случилось. Франков задавили числом, из них осталось лишь небольшое число израненных воинов, окруживших своего короля. Нет для германца из ближней дружины большего позора, чем выжить, когда погиб вождь. Не человек он после этого, а лепешка коровья. Многие вешались от позора, приходя домой. Так было и теперь. Теодеберт был цел и невредим, одетый в длинный кольчужный доспех и крепкий шлем, привезенный имперскими купцами из Милана.

— Что, мальчик, не хочешь сдаться? — насмешливо сказал Бозон, который вышел к нему навстречу. — Поедешь к дяде на суд, поплачешь, глядишь, он и не казнит тебя, только волосы обрежет. Попадешь в монастырь, будешь там богу молиться и книжки читать. Не хочешь? Ну, молодец. Есть, значит, яйца. Убить их всех! — заорал он, и в горстку людей полетели копья.

Вечером старый сотник Авнульф, из людей Сигиберта, нашел погибшего принца, которого опознал по длинным волосам, слипшимся от крови. Его раздели догола, как и остальных. Он погрузил тело Теодеберта на телегу, и отвез в Ангулем, где и похоронил за свой счет. Вот так вот никому не известный воин остался в веках, сам о том ведая. А герцог Бозон, тоже не догадываясь ни о чем, открыл ящик Пандоры, откуда вырвалась смерть, которая стала одного за другим забирать потомков великого Хлодвига.

* * *

Месяцем позже. Окрестности Арраса. Вилла Викториака[65]

Король Сигиберт занял виллу, которая сто лет назад принадлежала какому-то римлянину Викториусу. Того уже убили давно, или просто согнали с земли, но богатейшее поместье до сих пор носило его имя. Король Хлодвиг забрал его себе, передав потом по наследству детям и внукам. Перепуганные слуги накрывали столы и открывали вино, один бочонок за другим. Просители шли к королю толпами, да и неудивительно. Король Гунтрамн так и не рискнул вступить в бой, отсиживаясь с войском в неприступном Орлеане. Хильперик с семьей заперся в Турне, где его обложили, как волка. Франки бывшего Парижского королевства спешили на поклон к Сигиберту, прося взять их земли под свою руку. Вся Нейстрия пала, держался лишь Руан, который отказался сдаваться дикарям алеманам, да Турне, где сидел в осаде Хильперик. Область Парижа трогать не стали, и местная знать бросилась к победителю, чтобы договориться. Если король не разоряет земли, значит, он пришел всерьез и надолго. Эта немудреная истина пришла всем в голову одновременно, и множество людей, еще недавно принимавших земли из рук Хильперика, бросились кланяться новому повелителю. Брунгильда с детьми, которая в этот раз пошла в поход вместе с мужем, осталась в Париже, а Сигиберт двинулся на север, чтобы решить вопрос с младшим братом раз и навсегда.

Советник короля Гогон, который распоряжался доступом к своему повелителю, сбился с ног. Толпы просителей осаждали его, предлагая деньги и подарки. Наконец, он не выдержал.

— Государь, я думаю, пора.

— Много людей прибыло? — спросил его Сигиберт.

— Да все поле заняли, ногу поставить некуда. Предлагаю, на закате все сделать.

— Хорошо, — подумав, сказал король. — Угощение и вино будет готово?

— Да, государь, — поклонился Гогон.

К закату поле было усыпано воинами и нейстрийской знатью. Все оживленно переговаривались, ведь коронацию большая часть из присутствующих никогда не видела. Собственно, весь обряд состоял из поднятия короля на щит. Его должны были пронести по полю, где его приветствовала дружина, которую потом приглашали на пир. Корон и прочих атрибутов власти короли франков не имели. Их им с успехом заменяли длинные волосы, не стриженные в рождения. Также и священнослужители не принимали в коронации никакого участия, это началось только лет через двести. Символический акт принятия власти был оформлен как выбор вождя воинами его же собственной дружины.

Сигиберт вышел на поле, сопровождаемый австразийской знатью. Рядом шел Харегизел, гот Сигила, прибывший из Испании с королевой, герцоги и графы. Король поднялся на грубое возвышение, сколоченное из бревен, и поднял вверх руку, приветствуя воинов. Те восторженно заревели. Гогон прокричал.

— Воины, король Сигиберт по праву сильного берет под свою руку Парижское королевство и старые земли франков с Суассоном, Турне, Руаном и прочими городами.

— Да! — орали воины. — Пусть правит! Сигиберта хотим!

— Тогда поднимем его на щит!

Знать споро принесла щит, который поставили себе на плечи Гогон, Сигила, Харегизел и Луп, герцог Шампани. Сигиберт влез на него, и был поднят над толпой, разразившейся приветственными криками. Щит с королем пронесли по полю и поставили на землю. Никто и не заметил, как из толпы вышли два рослых светловолосых воина в простых рубахах. Они подобрались поближе к королю, как будто приветствуя его, и достали длинные саксонские ножи[66]. Воины пронзили короля с разных сторон, а когда тот упал, вступили в схватку с окружающей его знатью, выхватившей мечи. Первым был убит Харегизел, а вслед за ним упал, обливаясь кровью, Сигила. Саксы, став спиной к спине, яростно отбивались длинными ножами, что спорили с мечами франков. Вскоре все закончилось. Незадачливых убийц изрубили, никому и в голову не пришло пленить их для допроса. Нейстрийцы, которые только что радостно орали приветствия новому королю, призадумались. Знать же восточных земель, которая только что праздновала победу, впала в ступор. Победа обернулась полнейшим поражением. Самые умные развернулись к своим отрядам, спешно собираясь домой, на восток, пока еще было время. Были и те, кто остался, чтобы похоронить короля, и их потом схватили местные франки, чтобы купить себе прощение у короля Хильперика. Огромное победоносное войско развалилось без своего вождя, и потекло назад, в родные земли, в который раз нещадно грабя все на своем пути.

И только королева с детьми сидела в Париже, разбираясь в местных делах. Вернейший из верных, Сигила, отправился на север вместе с королем. Остальным же не было никакого дела ни до нее, ни до ее дочерей, ни до пятилетнего короля Хильдеберта II, который бегал вокруг мамы и вырывал из рук исписанные листы папируса. Ему хотелось играть. Брунгильда пока ни о чем не подозревала. Скоро она все узнает, но будет уже слишком поздно.

* * *

Двумя неделями позже. Вилла Витри

— А ведь я знаю, кто ты, пёс, — сказал Хильперик. — Я много слышал о тебе.

Король и королева стояли в конюшне старого дворца, спешно переделанной в пыточную. Там к длинным дубовым бревнам, уложенным крест-накрест, был привязан кожаными ремнями Сигила, которого привезли к королю парижские франки. Они хотели купить себе прощение, и у них это получилось. Тело гота покрывали ожоги от раскаленных прутьев, которыми его охаживали палачи. Руки были раскинуты крестом, и тоже привязаны накрепко.

— Ты ведь самый близкий к этой готской суке человек, — склонилась над ним улыбающаяся Фредегонда. — Она узнает, какой смерть ты умер. Я лично позабочусь об этом. — И королева отошла подальше. Фредегонда была одета празднично, и пачкать платье не хотела.

— Рука! — дал команду король.

Палач с хеканьем отрубил левую кисть, которую помощник тут же прижег раскаленным железом. Сигила скрипел зубами, но молчал.

— Нога! — вновь скомандовал король. Палач отрубил левую стопу, и гот завыл от невыносимой боли, когда и эту культю прижгли раскаленным прутом.

— Другая нога! — палач отрубил правую стопу, которую тоже прижгли.

Гот потерял сознание, и на него вылили ведро воды. Он замычал от боли, но пришел в себя.

— Опять левая рука! — с азартом крикнула Фредегонда, и рука по локоть упала на пол. Сигила снова потерял сознание.

— Привести его в порядок, — скомандовал король. — Раны перевязать. И не дай вам бог, если он умрет. Я завтра приду, и мы продолжим. Кто тут у нас еще?

В подвале на коленях стояли связанные австразийские лейды, которым не хватило ума уехать сразу. Они хотели похоронить своего государя, но были схвачены.

— Пощади, король, — сказал один их них. — Ты получишь богатый выкуп.

— Выкуп? — король задумался. Казна давно уже показала дно.

— Никакого выкупа! — отмела все возражения Фредегонда. — Смерть всем, мой лев. Иначе мы снова увидим их на нашей земле с оружием в руках.

— И то верно! — кивнул король, для которого любимая жена стала голосом небес. — Золото у нас еще будет, а врага лучше иметь мертвым, чем живым. Головы всем долой!

Палачи потащили пленников к деревянному чурбаку, и головы полетели на пол одна за другой.

— Какой прекрасный день, моя дорогая, ты не находишь? — спросил у Фредегонды король, когда все было кончено.

— День будет лучше, если я увижу здесь Брунгильду, муж мой, — ответила она, глядя ему прямо в лицо.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — поморщился Хильперик.

— Знаю, — согласилась та. — Но мы еще вернемся к этому, когда окрепнем. Она должна умереть, иначе не будет нам покоя. И ее сын, и твой трусливый брат тоже. Пока королевство продолжат делить, как крестьяне поле, будут войны. Вспомни Хлодвига Великого. Разве он поступал не так?

— Все так, — Хильперик вновь задумался. Холодный и рациональный ум жены восхищал и пугал его одновременно. В их семье он был куда больше подвержен вспышкам эмоций. Фредегонда же, напротив, в минуты опасности была собрана и холодна, как лед. И она не допускала глупых ошибок, разя без пощады.

— И вот еще что, муж мой, — заявила королева. — У меня есть человек на должность графа-конюшего[67].

— Назначай, кого хочешь, — махнул рукой король. — Ты же знаешь, что я теперь не могу тебе ни в чем отказать.

* * *

Тремя неделями ранее. Турне

— Ну что, я опять оказалась права? — Фредегонда стояла, поставив руки в бока, и смотрела на незадачливого мужа, который пришел-таки укрыться в Турне, когда его армия была разбита в пух и прах.

— Ну, что ты начинаешь? — поморщился тот.

— Да лицо зажило, что бы не начать, — заявила ему супруга. — Вдруг ты посчитаешь, что мне для красоты еще пары синяков не хватает.

Город обложили со всех сторон, и только предусмотрительность Фредегонды спасла их от неминуемой гибели. Местный граф подновил башни и починил ворота, которые раньше можно было вынести хорошим пинком. Амбары были забиты зерном, и сидеть тут они могли еще несколько месяцев. Но, весь вопрос заключался в том, зачем сидеть?

Фредегонда только что родила сына, и настаивала на немедленном крещении.

— Но, дорогая, давай окрестим по обычаю, в Рождество, — удивился муж.

— А ты уверен, что мы до него доживем? — ответила Фредегонда, глядя на него исподлобья. Она прилегла покормить сына. Малыш сопел рядом, уткнувшись ей в грудь. Он не подозревал, что вокруг происходит, и счастливо причмокивал.

— М-да, — задумался Хильперик. — Можем не дожить, тут ты права. Как назовем?

— Самсон, — уверенно заявила Фредегонда.

— Как??? — король чуть не упал в обморок. — Что за имя такое? Не бывало у меня в роду такого.

— Из Ветхого Завета имя, — упрямо сказала жена. — Богатырь жил такой, у которого вся сила была в волосах. Его обманом постригли, и он силы лишился. А потом волосы отросли, и он поубивал всех.

— О как! — восхитился Хильперик. — Он нам не родня, часом?

— Не знаю, — пожала плечами королева. — Епископ не сказал. Я, кстати, его в крестные отцы позвала.

— Зачем это? — нахмурился король. — И меня почему не спросила?

— А тебя тут тогда не было. Я вообще не ждала, что ты придешь, — честно сказала ему жена. — Я думала, что тебя убили уже. А ты вон, какой прыткий оказался.

— Ну ладно, епископ, так епископ, — махнул он рукой. — К плохому готовишься?

— Конечно, готовлюсь, — сказала королева. — Если нас убьют, сына святой отец защитит, в монастыре спрячет. А там, глядишь, и снова волосы отрастут, как у того богатыря из Библии.

— Да ты все уже наперед продумала, — удивился король.

— Я всегда все наперед продумываю, — холодно сказала жена. — Кстати, ты то что решил делать? Если заметил, муженек, у нас положение хуже некуда. Сигиберт город возьмет не сегодня-завтра, да и прикажет нас придушить, как ты Галесвинту.

— Я биться буду и как воин умру, — пожал плечами Хильперик. — Как сын мой, Тео. Я не позволю, чтобы меня позорной смертью погубили.

— А мне что предлагаешь делать? — зло спросила его Фредегонда. — А детям? Тоже в бою пасть? Или они, как племянники отца твоего, от ножа умрут? А? — она сорвалась на визг.

— Ты чего от меня хочешь? — взорвался Хильперик.

— Хочу, чтобы думать начал, прежде, чем глупость за глупостью делать. Я же просила тебя тогда не идти в поход. Ты теперь сына потерял, и сам жизнь скоро потеряешь.

— Поздно думать, — махнул Хильперик рукой.

— Не поздно! — сказала ему жена. — Берта! — позвала она служанку. — Хуппа пусть придет. Он знает, что с собой взять.

Невзрачный жилистый слуга появился моментально и почтительно поклонился королю. Тот смотрел на него с брезгливым любопытством, как на непонятное животное. Он давно уже знал, кто топит в дерьме его любовниц.

— Разверни! — показала Фредегонда на сверток подмышкой слуги.

В ткань были завернуты два необычных скрамасакса. Лезвие было более узким, чем обычно, и на нем был прокован узкий дол.

— Возьми! — протянула королева ему притертый флакон.

— Что тут? — спросил сбитый с толку Хильперик. — И для чего ножи?

— Во флаконе яд, чтобы лезвия смазать. А ножи для братца твоего. Я другого способа в живых остаться, просто не знаю.

— И кто это сделает? — спросил сбитый с толку король. — Это же люди должны быть совсем головой ушибленные. Они же за деньги на верную смерть идут.

— Идут. За очень большие деньги, — подтвердила Фредегонда. — Хуппа!

— Да, госпожа, — склонился тот.

— У тебя все готово? Те, кого ты подобрал, достаточно тупые? А то наш король сомневается.

— Да, госпожа, вполне, — ответил слуга, не поменявшись в лице. — Два сакса, которые за золото хоть самого святого Мартина зарежут. Смерти не боятся, они бога Циу почитают.

— Клинки ядом смажь и этих придурков предупреди, чтобы не резали ими ничего. А то и до короля не дойдут, сдохнут раньше, — предупредила королева.

— Да, госпожа, — склонился в поклоне Хуппа.

— С ними пойдешь, — добавила королева.

Хуппа вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Сам туда не лезь, только в самом крайнем случае. Но, если эти двое вдруг живы останутся, то ты знаешь, что сделать.

— Да, госпожа, свидетелей не останется, я все сделаю, как нужно, — вновь поклонился слуга.

— Уходите все, устала я. Рожала всю ночь, спать хочу, — заявила Фредегонда, и король, не прекословя, вышел из ее покоев, осторожно прикрыв за собой дверь.

Глава 17

Год 6083 от Сотворения Мира (575 год от Р.Х.). Париж

Брунгильда рыдала в голос. Она билась в истерике с того самого момента, как услышала страшную весть. Любимый мужчина, отец троих ее детей, ее опора в этой жизни, погиб. Его подло зарезали убийцы Хильперика. Или это его жена сделала? О ней всякие слухи ходят, один другого страшнее. Да пусть они все сгорят в адском пламени! Эта Фредегонда еще и в смерти ее сестры виновна. По ее наущению Хильперик Галесвинту задушил, тут и сомнений никаких быть не может.

Старый дворец, в котором жила еще святая Клотильда, приютил ее и детей. Бывшие римские термы были сильно перестроены, и для жизни вполне годились. Только жить тут Брунгильде вовсе не хотелось. Ей нужно было обратно в Мец мчать, а она с детьми и кучами добра здесь застряла. Она сюда всю личную казну привезла. Несколько возов дорогой посуды, рулонов тканей, одежды, меха и золота с серебром. Золото, правда, в небольшом сундуке поместилось, который у нее в опочивальне стоит. Парижские франки, что еще вчера у нее в ногах валялись, теперь посматривали свысока и разговаривали дерзко.

— Ты и сама понимаешь, королева. Не можем мы тебя отпустить никак. Надо законного короля дождаться, он и решит. А то быть нам от нашего господина в казни жестокой. А ты пока погости у нас, мы к тебе с полным уважением.

С уважением, как же. Она пленница теперь, и дети ее тоже. Брунгильда оценила ситуацию сразу. Трезвый разум опытной правительницы выдал решение. У нее одна задача — сына спасти. Без сына она — ничто, просто пустое место. А если она сына спасет, то и убивать ее никто не станет. Побоится Хильперик, что ему от лица ее малолетнего сына кровную месть объявят. А вот если она спасти своего малыша не сможет, то ей и дочерям только в монастырь идти, никому она не нужна будет на всем белом свете. Все богатства отберут, и в темной келье сгноят, как Теодогильду. Про нее уже лет семь, как не слышно ничего.

Спасение пришло через пару дней, когда к ней заявился герцог Гундовальд, который направлялся домой со своим отрядом.

— Бежите? — презрительно спросила королева после положенных приветствий.

— Бежим, — не стал спорить тот. — Тут нам без короля делать нечего. Перережут всех, как цыплят.

— Заберешь нас с собой? — спросила Брунгильда.

— Не смогу, — покачал тот головой. — Парижские франки не выпустят. Да и делать тебе там сейчас нечего. Убьют тебя.

— Убьют? — побледнела Брунгильда. — Как убьют? За что?

— Вот ты глупая баба все-таки, — усмехнулся Гундовальд, но Брунгильда проглотила оскорбление. Она уже поняла, что теперь их будет много в ее жизни. — А зачем ты там нужна? Король нужен, а ты нет. Там же сейчас грызня начнется, кто вместо короля править будет. Ты только мешать станешь. Или думаешь, что тебе власть отдадут? Не отдадут, никто бабе подчиняться не станет.

— Тогда юного короля забери с собой, — умоляюще сказала королева. — Гогону его отдай. Скажи всем, что такова моя воля. Если Хильперик сына увидит, то убьет сразу же.

— Франки дверь охраняют, — с сомнением сказал Гундовальд. — Не выпустят.

— Я тебе в окошко его подам, там сзади нет охраны, — глаза Брунгильды были налиты слезами.

— Хорошо, — кивнул Гундовальд, взвесив все за и против. Ему лично слабый король был выгоден, и это все решило. Гундовальд вышел, оставив королеву, а Брунгильда обняла своего малыша, заливаясь слезами.

— Сыночек, тебе нужно поехать домой с дядей Гундовальдом.

— А ты как же? — спросил ее маленький король. — Ты разве со мной не поедешь?

— Нет, сыночек, — сказала королева, глотая слезы. — Мне нужно остаться тут. Твои сестры тоже будут со мной. Но мама обязательно приедет к тебе, не волнуйся.

— Но я никуда не хочу без тебя ехать, — захныкал мальчик.

— Хильдеберт, ты же воин! — сказала Брунгильда сквозь слезы. — Тут тебя убьют враги. А ты должен выжить и отомстить за отца. Понимаешь?

— Понимаю, — мальчик посмотрел на мать на удивление серьезными глазами. — Я буду тебя ждать. Ты же не бросишь меня?

— Ни за что! — обняла его Брунгильда. — Я приеду сразу же, как только смогу. Пойдем.

И она передала его Гундовальду, который посадил юного короля в седло перед собой, и с гиканьем пришпорил коня. Брунгильда в который раз за эти дни упала на ложе и забилась в рыданиях.

* * *

Неделей позже

— Дорогая сестра! — Хильперик слащаво улыбался Брунгильде, а та с величайшим трудом сохраняла спокойствие. — Рад тебя видеть в полном здравии!

— Король! — склонила она голову.

— Ты зла на меня, и я тебя понимаю.

— Понимаешь? — не выдержала Брунгильда. Она сорвалась на крик. — Ты меня понимаешь? Ты убил моего мужа и теперь говоришь, что ты меня понимаешь? Ты принимаешь меня за полную дуру?

— Это война, женщина. Я потерял сына, ты — мужа, — отчеканил Хильперик. — Я был в своем праве и взял кровь за кровь, все по обычаю. И если мы с тобой придем к согласию, то ты уедешь к себе целой и невредимой, и из твоего добра даже рваная тряпка не пропадет.

— Что ты хочешь? — холодно спросила его королева.

— Ты и твои дочери погостите у меня, — спокойно ответил ей король. Ты поедешь в Руан, они — в Мо. Вы будете под защитой епископа Претекстата[68]. Он святой человек, и в обиду никому не даст.

— И сколько мы будем у тебя в гостях? — с сарказмом спросила Брунгильда, сделав ударение на последнем слове. — Или, точнее, в плену!

— Да поезжай к себе в Мец, я тебя отпускаю. Прямо сейчас! — испытующе посмотрел на нее Хильперик. — Ну, что же ты вещи не собираешь? Боишься? И правильно делаешь. Там сейчас герцоги власть делят. Скорее всего, они тебя просто убьют, чтобы под ногами не путалась.

— Ты готов поклясться, что не тронешь меня и моих дочерей? — спросила Брунгильда, которая нехотя сознавала правоту ненавистного ей человека.

— Я пока не заинтересован в твоей смерти, — хмыкнул Хильперик. — И поверь, это стоит куда больше каких-то там клятв. В отличие от других людей, мне ты нужна живой. Хотя кое-кто жаждет твоей крови.

— Жена твоя? — понимающе спросила Брунгильда. — Наслышана о ней.

— Да мало ли кто, — отмахнулся король. — Тебя не сильно любят, оказывается. Многим ты успела ноги оттоптать за эти годы. Я должен понять, что произойдет с королевством моего брата. И как только я это пойму, ты поедешь домой, к сыну.

— Зачем тебе это? — спросила его прямо Брунгильда.

— Живая ты мне более полезна, — честно признался Хильперик. — Если убью тебя сейчас — тут же получу войну со всеми сразу, а она мне сейчас не нужна. А так, глядишь, и сможем мирно ужиться. Посмотри на Гунтрамна, он скоро от денег лопнет, богомолец проклятый. Все нас лбами сталкивает, а потом в сторонку отходит. Мир нам нужен, сестра, разорены наши королевства. Мне и так с людей приходится последнюю шкуру драть, так еще и муж твой дикарей своих пускал по моим землям. Там же после них одни пепелища остались, обезлюдело все.

— Хорошо, — сказала после раздумий Брунгильда. — Я тебе поверю, если честно ответишь на один вопрос.

— Спрашивай, — кивнул Хильперик.

— Ты убил бы мы моего сына, если бы он был здесь?

— В ту же минуту, — не меняясь в лице, сказал Хильперик. — А следом отправил бы тебя в монастырь вместе с дочерями. Потом мы с Гунтрамном разделили бы земли Сигиберта, и всем на вас было бы наплевать, потому что герцоги получили бы свою долю. Довольна ответом?

— Вполне. Я поеду в Руан, и я не доставлю тебе неприятностей, … брат, — сказала ему королева.

* * *

Год 6083 от Сотворения Мира (575 год от Р.Х.). 25 декабря. Реймс

Гундовальд вел за руку пятилетнего короля. Впереди было поле, заполненное воинами, которые ждали, когда им явят нового государя. Пока герцоги делили власть и решали, кто их них будет править, Гундовальд решил провозгласить маленького Хильдеберта II королем.

— Хильдеберт, — сказал он, — тебя сейчас поднимут на щит, и пронесут по полю. Ты не должен упасть, это важно! Запомни!

— Почему это важно? — спросил мальчик.

— Примета плохая, — поморщился Гундовальд. — Раз король на щите не устоял, то и власть удержать не сможет. В это с давних времен верят.

— Я не упаду, обещаю, — заявил мальчик.

— Давай, малыш, — подбодрил его герцог. — Мы им всем задницу надерем. И за отца твоего отомстим.

— Мама сказала, что его дядя Хильперик велел убить. Это правда? — спросил юный король.

— Правда, — кивнул герцог.

— Тогда я его тоже убью, — серьезно сказал малыш.

— Правильно, — сказал Гундовальд. — Но ты никому не говори об этом. Носи месть в своем сердце, пока не придет время. А потом бей без всякой жалости.

— А почему говорить нельзя? — наивно спросил мальчик.

— А потому что так желание не сбудется, — пояснил Гундовальд. — Ну, пошли, нас воины ждут.

* * *

В то же время. Руан

Брунгильда с обозом ехала в Руан больше недели. Раскисшая от дождей дорога вымотала и людей, и лошадей. Но, все же, они добрались благополучно. Шайки алеманов уже убрались к себе, нагруженные добычей, и сердце королевы кольнула дурацкая мысль: А может, в словах этого негодяя Хильперика есть доля правды? Земли, через которые она ехала, были разорены вчистую. Крепкие еще недавно хозяйства, судя по обгорелым останкам, теперь представляли собой жалкое зрелище. Кое-где хмурые хозяева пытались ладить себе немудреное жилище на зиму, но были и те, кому повезло куда меньше. Часть деревень были пусты, а их жители лежали вдоль дороги, объеденные лисами и бродячими псами. Тоскливое запустение — верный спутник войны. Не менее верный, чем голодные люди, тянущие к ней грязные руки и показывающие малых детей с раздувшимися от травы животами.

Королева знала о войне. Она дочь воина, и жена воина. Но впервые она видела ее вот так близко, в тусклых глазах умирающих от голода детей. Она не отказывала в милостыне никому, и сердце матери разрывалось при виде этой картины. Подданные страдают за деяния своих королей. Не нападал бы на ее мужа Хильперик раз за разом, как неугомонный уличный пес, и люди эти были бы все живы, и целы были бы их дома и хозяйства. И эта мысль успокоила королеву. Да! Это все их король виноват, значит они за его грехи страдают. Ведь совсем рядом процветающая Бургундия, где правил на редкость нерешительный и трусливый Гунтрамн. Но посмотрите, его патриций Эоний Муммол раз за разом бил отряды лангобардов и саксов, что лезли туда из разоренной ими Италии, а война братьев Сигиберта и Хильперика и вовсе не затронула те земли. Там строились церкви и монастыри, порты на юге принимали корабли со всего света, а в городах спокойно трудились ремесленники. Может, и правда, замириться с убийцей мужа?

Дорога подходила к концу, и старый римский город Ротомагус показался вдалеке. Он, как и все города Галлии, сжался в размерах, и робко теснился на малой части своей прежней территории, оставив за стенами полуразрушенный театр и руины старинных храмов. Их, впрочем, ждала общая судьба римского наследия — быть разобранными на кирпич, из которого строился новый город. Корявые стены, грубо сложенные из того, что было вокруг, спасли жителей. Руан был чуть ли не единственным городом, что сохранил преданность Хильперику, хотя злые языки утверждали, что сделали они это из страха, а не из преданности. Крепость охотно сдалась бы королю Сигиберту, но открывать ворота алеманам горожане не захотели, разум еще не покинул их. Город был одним из самых больших в Нейстрии, и в его стенах жило не менее четырех тысяч человек, да еще двое больше набилось сюда при осаде. Впрочем, варвары брать такие укрепления толком не умели, и после гибели короля Сигиберта ушли к себе, нагруженные добычей, подгоняя стада коров и овец.

Дом епископа был самым большим в городе, ясно показывая, кто тут истинный хозяин. Королевский граф жил куда скромнее. Слуги споро разгрузили телеги, бережно перенося узлы с драгоценной утварью. Управляющий, выскочивший навстречу, склонился перед Брунгильдой.

— Королева, прошу вас. Мы для вас лучшие покои приготовили. Обед будет вскорости.

— Мне бы в баню с дороги, — слегка смущаясь, ответила королева.

— Уже греем воду, — закивал головой управляющий. — И глазом моргнуть не успеете, как все готово будет. Откушайте пока, прошу вас.

— Слуг моих тоже покормите, — сказала Брунгильда.

— Все сделаем. Святой отец лично распорядился, чтобы в лучшем виде все было… Он на службе, как закончит, сразу же к вам. За ним послали уже.

— Ну, хорошо, — устало сказала Брунгильда. — Еду тогда в мои покои подайте. Отдохнуть хочу.

Епископ Претекстат появился после заката. Он прибыл не один. С ним была невысокая женщина ближе к сорока, одетая, как монашка, и девочка лет восьми, что держалась за ее руку. Дочь, видимо.

— Королева! — полное лицо епископа озарила улыбка. Он, в отличие от своей паствы, явно не голодал ни дня.

Королева коротко склонила голову, с недоумением поглядывая на двух женщин. Кто это, и почему они не кланяются ей?

— Это Аудовера, законная жена нашего короля, и его дочь Базина, — пояснил епископ. — Они живут в монастыре, в Ле-Мане, и я попросил их приехать. Думаю, вам будет, о чем поболтать. Я плохой собеседник для молодой красивой женщины.

— Не наговаривайте на себя, святой отец, — махнула рукой Брунгильда. — Вам и молодая супруга впору будет[69].

— Я подчиняюсь церковным канонам и блюду безбрачие, дочь моя, — вздохнул епископ. — У меня из родни есть только племянник, сын покойной сестры.

Аудвера стеснительно молчала, с любопытством поглядывая на заезжую гостью. Они отличались разительно. Брунгильда, которой едва исполнилось тридцать, была во всем блеске женской красоты, и даже трое родов не испортили ее фигуру. Аудовера, напротив, примирившись со своей участью, превращалась в старуху куда быстрее, чем отвела ей природа. Монастырская жизнь была для нее не слишком суровой, ведь вся обитель питалась от ее щедрот. Но она все равно махнула на себя рукой, и даже не думала о себе, как о женщине, ожидая теперь внуков.

После ужина две королевы разговорились. Брунгильде понравилась простая и понятная Аудовера. От нее исходило какое-то благостное спокойствие и умиротворенность. Видимо, она была вполне довольна своей жизнью. Брунгильда, наконец, не выдержала.

— Послушай, как ты жила столько лет с этим чудовищем?

— Чудовищем? — удивленно спросила Аудоверу. — Ты, сестра, не знаешь, что такое чудовище. Хильперик жесток, но в этом он не слишком отличается от других королей. Мой свекор Хлотарь был куда хуже, поверь. Да, и покойный король Храмн тоже. Упокой, боже, его грешную душу. Истинные Звери, прости меня, господи. Надеюсь, Сатана встретил их в Преисподней.

— Вот как? — удивилась Брунгильда. Старого короля она не знала. — А верно говорят, что Фредегонда была твоей служанкой?

— Верно, — подтвердила Аудовера. — Я ее с малых лет знаю. Вот кто чудовищем оказался. Муж мой по сравнению с ней словно ребенок малый.

— Ребенок? Почему? — Брунгильда пребывала в замешательстве.

— Он, как многие дети, жесток и неумён, — пояснила Аудовера. — Он делает вещи, не понимая, чем они для него обернутся. Потому и бит бывает в войнах. Потому и землю эту язычники разорили. Его в том вина. А вот жена его — совсем другая.

— Какая она? — с жадным любопытством спросила Брунгильда.

— Она при мне много лет жила, и лучшей служанки у меня не было никогда. Она к любому человеку подход найти может. Она знает все, что происходит вокруг, и никогда ничего не забывает. У нее оказалось черное сердце, только того не замечал никто, пока она власть не получила. Она же хитрая, как змея. Это Фредегонда меня с мужем разлучила. И, поверь, твоего мужа убила тоже она.

— Разве это не Хильперик сделал? — с удивлением спросила Брунгильда.

— Он бы так не смог, простоват для такого дела муженек мой, — вздохнула Аудовера. — Она сыновей родила, а значит, мне теперь за своих бояться нужно. Теодеберт погиб, остался Меровей и Хлодвиг. Молюсь за них день и ночь. И ты ее, сестра, тоже бойся, страшный она человек.

— Буду я какую-то служанку бояться, — презрительно фыркнула Брунгильда. — Она грязь под моими ногами. Успокоится все в моих землях, сядет сын на престол, еще посмотрим, кто кого опасаться будет.

— Я, королевы, с вами хотел обсудить кое-что, — вмешался в разговор епископ Претекстат. — Фредегонда — истинная Иезавель[70]. Она не успокоится, пока не изведет всех, кто у нее на пути стоит. Так что, вам обоим и молодым королям, Хлодвигу и Меровею, опасность грозит. И с этим нужно что-то делать.

Глава 18

Год 6084 от Сотворения Мира (576 год от Р.Х.). Начало зимы. Город Тур

Герцог Рокколен по приказу Хильперика пришел снова взять Тур под руку своего короля. Несчастный город сдался сразу же, что в этот раз не избавило его от грабежей и насилия. Герцог расположился на вилле епископа за городскими стенами. Он был доволен, но перед ним встало две проблемы. Первая — непокорный Григорий, преданный покойному Сигиберту, и вторая — Гунтрамн Бозон, который укрылся с семьей в базилике святого Мартина. Хильперик велел притащить виновного в гибели сына к себе в Суассон, а королевские палачи уже приготовили инструмент в ожидании ненавистного государю герцога.

Рокколен с задачей не справился. Выманить Бозона из церкви он не мог никаким способом. Тот прогуливался с семьей внутри ограды базилики, и открыто насмехался над нейстрийцами. Нарушить же право церковного убежища никто не осмеливался, даже отважные до безумия франки. Если бы здесь была Фредегонда, она, без сомнения, нашла бы парочку вендов-язычников и, пообещав им золота, устранила бы проблему. Но ее тут не было, а она сама к Бозону испытывала некоторую симпатию, будучи благодарна за устранение пасынка. Рокколен видел только одно решение проблемы, и отправился на встречу с епископом Григорием.

— Святой отец, приветствую, — склонил он голову.

— Да пребудет с тобой благодать господня, сын мой. Когда, наконец, твое сердце утолит свою злобу? Когда перестанешь терзать несчастных жителей грабежами и насилиями? — спросил у него епископ Григорий.

— Да хоть завтра перестану, — хмыкнул Рокколен. — Выдайте мне Бозона, и я завтра же уведу своих людей.

— Не бывать этому, — решительно сказал епископ. — Он под защитой святого Мартина, и никто из нас не посмеет нарушить ее.

— Тогда я и дальше буду разорять тут все. — ответил герцог. — Я прикажу вырубить все сады и виноградники в округе. Будете одним ячменем питаться, как лошади.

— Тебе меня не напугать, — смело посмотрел ему в глаза епископ. — Поверь, я ячменным хлебом с бобами и питаюсь. Так что оставь свои угрозы. Господь покарает тебя, и очень скоро[71].

— Смотри, поп, — с угрозой скал герцог. — Это теперь город короля Хильперика. Как бы он не покарал тебя.

— Уходи! — с угрозой ответил епископ. — И молись святому Мартину, чтобы он простил твои грехи, сын мой.

* * *

Три месяца спустя

Принц Меровей с пятью сотнями верных ему людей вновь опустошил Турскую область. Отец послал его подчинить Пуатье, но он пошел в другую сторону, потому что получил послание от герцога Бозона, который все еще прятался в церкви. Он смотрел в глаза тому, кто убил его брата и ждал, что тот ему скажет.

— Меровей! — герцог раскрыл свои объятия. — Рад видеть тебя. Твоя мать велела кланяться. И крестный тоже.

— Мать? Крестный? — растерялся принц. Крестным отцом его был сам епископ Руанский Претекстат, и он ожидал услышать все, что угодно, но только не это.

— Мать, — подтвердил герцог. — И крестный. Давай сразу решим наши разногласия. Я твоего брата не убивал, он погиб, как воин.

— Ты меня за этим позвал? — с презрением спросил принц. — Хочешь, чтобы я тебя от мести отца спас?

— Допустим, хочу! А ты бы на моем месте не хотел? — вполне искренне ответил герцог. — У меня к тебе дело есть. Ты хочешь настоящим королем стать? Или будешь ждать, когда тебя отцова жена прикажет на ножи принять, как дядюшку Сигиберта?

— Ты о чем это? — Меровей облизнул пересохшие губы. Фредегонда уже родила двух сыновей, и была снова беременна. Похожие мысли уже посещали принца, но он упорно гнал их от себя.

— Королева Брунгильда сейчас в Руане. Если поспешишь туда, она за тебя замуж пойдет, — сказал ему Бозон.

— Ты головой не бился, случайно? — с подозрением спросил его Меровей. — Она тетка моя. Кто же меня с ней обвенчает?

— Епископ и обвенчает, — уверенно сказал ему герцог. — И королева согласна. Она мне сама весть прислала.

— Вот как? — задумался принц. — Пожалуй, навещу-ка я мать. Давненько я ее не видел.

— Навести, — с ухмылкой сказал Бозон. — Она как раз в Руане, с королевой, и крестным своим. Матери то родной поверишь?

— Твой интерес в этом какой? — прямо спросил его принц.

— Да надоело в этой церкви сидеть, — вновь ухмыльнулся герцог. — Дождаться хочу, когда ты с такой женой и кучей ее золота своего папашу на встречу к Сатане отправишь. А то уж больно надоело дичью быть, сам на охоту съездить хочу.

* * *

Три недели спустя

Меровей с десятком людей прибыл в Руан, едва не запалив в дороге лошадей. Отступать ему было некуда. Он бросил армию в походе, не взял Пуатье, как приказал отец, и он приехал на встречу к опальной тетке. Это же почти измена. До нее крошечный шажок остался, и именно его Меровей намеревался сделать прямо сейчас. Он подскакал к знакомому дому и бросил поводья подбежавшему слуге, который оторопел, увидев длинные косы гостя. Бедняга испуганно согнулся в поклоне, не каждый день сюда король приезжает. Меровей ворвался в покои епископа, как ураган.

— Крестный! — Меровей расцеловался с Претекстатом.

— Мама! — он обнял Аудоверу и визжащую от счастья сестру. — Ну, где тетка моя? Очень я на нее взглянуть хочу.

Брунгильда сидела тут же, и с интересом смотрела на парня, который был младше нее на пять лет[72]. Статен, силен, волевое лицо. Что ж, все могло быть хуже.

— Да вот же она! Не признал? — суетливо показала мать на Брунгильду, которая улыбалась, глядя на лицо племянника, на котором за считанные секунды сменилась целая гамма чувств. Оторопь, изумление, растерянность, и, наконец, восхищение.

— Это тетка моя? — выдавил он из себя, потрясенный увиденным. Он ожидал увидеть кого-то, напоминающего его мать, и уже смирился с этим. Впрочем, затруднения такого рода короли решали обширным штатом наложниц. Уделом же королевы было рождение наследника, не более. Но она! Меровей оторопел. Он слышал об уме и красоте дядиной жены, но представлял ее себе несколько иначе. Уж точно, не такой желанной.

— Рассказывайте, — решительно сказал принц.

Епископ переглянулся с женщинами, и незаметно кивнул Аудовере.

— Понимаешь, сыночек, тебе жениться пора, — набрала воздуха мать, — а тут Брунгильда овдовела. Я вот считаю, что лучшей партии для тебя и быть не может. Она тоже согласна. А раз так, то женитесь с Богом, и живите счастливо.

— Ты, матушка, не договариваешь чего-то, — подозрительно сказал Меровей. — Ты батюшку моего знаешь, он и за куда меньшее казнить велит. Западней попахивает.

— Ему какое-то время не до нас с тобой будет, — сказала вдруг Брунгильда, и звук ее голоса очаровал Меровея. — Ты забываешь, что я королева, и у меня свои города есть, что от покойной сестры достались.

— Не до нас? Это ты о чем? — спросил Меровей.

— Гонец мне принес весть, что герцог Шампани Луп в поход на Суассон скоро выйдет. Отцу твоему будет, чем заняться, и без нашей свадьбы, — пояснила Брунгильда.

— Ну, тогда я согласен! — решительно сказал Меровей, который уже понял, что пути назад нет. Ну, хотя, можно связать их всех, и к отцу отвезти. Но он этого точно делать не будет. Потому что прав герцог Бозон, убьет его мачеха. Как пить дать, убьет. А тут он королем может стать. Не в Австразии, где мальчишку-кузена править поставили, так в Аквитании, там, где города теткины. А там, глядишь, и отца свалить удастся. Уж больно много народу ненавидит его.

— Свадьба завтра будет, сын мой, — сказал епископ, который лучился от счастья. Он, как крестный отец Меровея, уже видел себя самым влиятельным лицом королевства. — Не будем затягивать.

— А как же … Она же родного дяди жена…, — попытался задать самый важный вопрос Меровей. — Так разве можно?

— Королевским особам дозволяется, — покровительственно сказал епископ Претекстат. — Я этот грех на себя возьму.

Аудовера невольно сжалась. Она уже слышала похожие слова, и ничего хорошего из этого не вышло.

С венчанием тянуть не стали, оно произошло в полдень следующего дня. И, как выяснилось, не зря, потому как не прошло и двух недель, как к воротам Руана подскакал король Хильперик во главе полусотни всадников.

— Дети мои, прячьтесь в церкви, я ненадолго задержу короля, — бледный, как полотно, епископ только что получил злую весть. Молодожены успели сбежать лишь каким-то чудом, и деревянная часовня, в которой они укрылись, была чуть больше хижины бедняка.

Рассвирепевший король, который неделю не слезал с коня, со стоном сел на скамью. Ноги не держали его. Тяжелый взгляд, которым он сверлил епископа, не предвещал ничего хорошего. Претекстат был один. Аудовера, которая прекрасно знала повадки своего мужа, удалилась в монастырь несколько дней назад. Она слишком ценила ту жизнь, что у нее была.

— Чего тебе не хватало? — спросил, наконец, король у епископа. — Разве я не был щедр к тебе? Почему ты замыслил измену?

— Какая еще измена? — притворился непонимающим епископ. — Они любят друг друга, и я обвенчал их. Бог есть любовь, мой король.

— Ты считаешь меня за дурака? — устало спросил Хильперик. — Вы же за это брата Хариберта от церкви отлучили, забыл? А он всего лишь сестру жены за себя взял. Твою подпись на том свитке я своими глазами видел.

Епископ забегал глазами, но быстро нашелся.

— Она монашкой была, потому и отлучили.

— Веди меня к ним! — махнул рукой король. Что бы он без Фредегонды делал? Сначала к ней прилетел гонец, который доложил, что Меровей бросил свое войско, а потом соглядатай в Руане сообщил и вовсе дикую новость. Как она кричала тогда:

— Я же говорила, что ее убить нужно! Эта тварь не успокоится! Мальчишку упустил, ее упустил! Да что же ты творишь, муж мой? Я же, как знала, верного человека к ней приставила!

Хильперик кивал головой. Он злился на себя и признавал правоту жены. Если бы не она, парочка сбежала бы в Австразию, и на его престол был бы законный претендент. Дело оставалось за малым — убить отца!

— Я казню их обоих, — пообещал он.

— Поздно, — мрачно сказала Фредегонда. — Вышли эту суку в Мец. Там герцоги почти договорились. Она нам теперь в Австразии нужна, пусть мешается у них под ногами, и интриги плетет.

И вот теперь король Хильперик стоял перед убогой церквушкой, за хлипкими деревянными стенами которой прятались молодожены. Сын, который его предал, и жена брата, которая его обманула. Он не станет им угрожать, это уже было бессмысленно. Он сделает по-другому.

— Что же вы натворили? — покачал Хильперик головой с видом крайнего разочарования и скорби. Он смотрел на сына и его жену, которые стояли в церкви, взявшись за руки. На их лицах было написано выражение растерянности, и какой-то обреченной решимости.

— А что такого? — упрямо спросил Меровей. — Я ее люблю, и я на ней женился. Ты-то сам как поступил?

— А меня ты забыл спросить? — поинтересовался Хильперик. — Я вроде как твой отец.

— Я так решил, — упрямо заявил сын.

— Решил, значит, — протянул Хильперик. — А ты, Брунгильда, зачем это сделала? Ты же обещала, что от тебя неприятностей не будет? Забыла?

— А какие у тебя неприятности? — непритворно удивилась королева. — Я же теперь сноха твоя. Мой муж — парень хороший, не обижает меня. Чего мне еще хотеть? Я вдовой осталась по твоей милости, а без защитника одинокой женщине ой как тяжело. Меня же теперь даже бродячая собака облаять может.

— Я бы тебя в обиду не дал, — поморщился Хильперик.

— Да? — удивилась Брунгильда. — В монастырь бы отправил? Или за графа какого-нибудь выдал? Нашел дуру! Я меньше, чем за короля, замуж не согласна идти. Ты по сторонам посмотри, много неженатых королей видишь? Так вот!

— Епископ! А, вот ты где! Иди-ка сюда!

Бледный Претекстат подошел. Он был готов к самому худшему. Лейды короля поглядывали на него с презрительной усмешкой, и он обливался потом под роскошным облачением. В Галлии до этих пор никто не смел убивать епископов. Так всё когда-нибудь в первый раз случается. Королей из рода Хлодвига тоже нечасто режут прилюдно…

— Я клянусь святым Мартином, что не разлучу этих людей. Я разделю с ними трапезу[73], и не причиню им вреда. Свидетельствуешь мою клятву, святой отец?

— Свидетельствую, — непослушными губами прошептал епископ. Не так, ох не так он себе все это представлял.

— Тогда я пошел отдыхать. На ужин всех жду, — бросил король и удалился в дом епископа.

Вечер прошел скомкано, один лишь король за столом был весел и шутил. Остальным кусок в рот не лез, а Меровей, так и вовсе, опрокидывал в себя кубок за кубком. Впрочем, король быстро ушел спать, уж очень устал Хильперик за последние дни. Утром он зашел со спальню сына, открыв дверь ударом ноги.

— Покувыркались? Собирайся, в Суассон поедешь, — бросил он сыну. На невестку он даже не посмотрел.

— Ты же поклялся святым Мартином, — потрясенно сказала Брунгильда.

Хильперик посмотрел на нее неподвижным, как у дохлой рыбы, взглядом.

— Я тебя обманул, — бросил он и обратился к сыну. — Выезжаем немедленно.

Потом он снова повернулся к Брунгильде.

— Я прошу тебя еще раз. Не делай глупостей, если хочешь увидеть сына. Больше я тебе такого не прощу.

— Сын? Я увижу моего мальчика? — она вскочила в постели, не обращая внимания на оголившиеся плечи.

— Увидишь, и довольно скоро, — ответил ей Хильперик. — Ты поедешь домой вместе с детьми и своим барахлом. И ни одна собака не посмеет тебя облаять. А если она это сделает, я вырву ей глаза.

* * *

Назад они ехали неспешно, а Хильперик мрачно смотрел по сторонам и морщился. Собрать подати будет затруднительно. Кое-где и собирать-то их стало не с кого. По этой дороге шли домой отряды саксов, и у Хильперика защемило сердце. На день пути живых людей и вовсе не осталось. Они еще укрывались где-то в лесах, но выходить к своим домам боялись. А уж когда мимо шел конный отряд, то и вовсе прятались от греха подальше. Обгорелые руины видел Хильперик на месте крепких хуторов, в каждом из которых он бывал когда-то. Он знал и их хозяев. Эти земли давали лучших воинов, а теперь тут лишь обгорелые остовы домов. Нужно будет земли переделить заново, да сервов с юга нагнать, пусть землю пашут. На целое поколение эта земля запустела. Теперь ждать придется, когда младшие сыновья подрастут, да отселяться от отцов станут. А это годы, долгие годы…

До столицы оставалось три дня пути, когда навстречу их отряду прискакал покрытый грязью всадник.

— Государь, напали на нас. Суассон шампанцы грабят.

— Где королева, где дети? — разъярился король.

— Королева с детьми из города ушла, и уже армию собирает. Она только вас и ждет.

Хильперик повернулся к сыну. От изощренного в хитростях короля не укрылась его внезапная бледность, и он тут же понял все.

— Ах, ты, сволочь, — почти ласково сказал Хильперик. И от его пронизывающего взгляда в груди у Меровея поселилась черная жуткая пустота. — Любишь, значит, эту стерву? А ведь я тебе почти поверил. Думал, ты на южные города целишься, или щенка ее решил под нож пустить. А ты вон что задумал! Пояс снимай![74]

— Отец! — попытался сказать в свое оправдание хоть что-то Меровей.

— Если бы я промедлил, то меня бы в городе убили, а ты бы с этой испанкой править стал. Говори, кто это придумал? Она или епископ? Ну, что молчишь? Или тебя на пытку взять?

— Епископ, — опустил голову Меровей. — Пощади, отец! Я в монастырь уйду, клянусь!

— Взять его! Глаз с него не спускать! Как на место придем, под замок посадить. Астульф, головой за него отвечаешь! — орал разъяренный король. — К Суассону скачем! Жрать и ссать будем на ходу!

— Да, мой король! — пожилой воин, заставший еще мятеж Храмна, все понял сразу. Потому его Хильперик и выбрал. Хуже нет, когда отец с сыном воюют. Лучше такую хилую поросль вырезать сразу. А детей король еще родит, баб вокруг много.

Глава 19

Год 6084 от Сотворения Мира (576 год от Р.Х.). Начало осени. Австразия. Мец

— Сыночек! Любимый! — Брунгильда обливалась слезами, обнимая подросшего без нее сына. Хильдеберт вцепился в мать, и не хотел ее отпускать.

— Мне дядя Гогон нянек дал, да только я все равно тебя ждал, — посмотрел он на нее огромными голубыми глазами. — Я плакал часто, но так чтобы меня не видел никто.

— Все правильно, ты же король. А король не может быть слабым. Я тебя больше никогда не брошу, — прижимала его к себе королева. Она даже не утирала слезы, что катились по ее лицу непрерывным потоком.

— Обещаешь? — спросил ее сын.

— Обещаю!

Ее появление было не то, чтобы торжественным. Она приехала к себе домой так, как будто вернулась из поездки на богомолье, вполне буднично. Словно и не было той войны, убийства мужа, плена и нового брака. И особой радости ее появление тоже ни у кого не вызвало. Гогон присвоил себе звание «воспитатель короля» и так закрепил свою власть. Судя по всему, ему удалось удержать страну от сползания в гражданскую войну. Блестяще образованный ритор и опытнейший переговорщик сшил между собой буйную знать, что чуть не утопила все вокруг в крови. И не в последнюю очередь это произошло потому, что он стал человеком бургундского короля. Появление королевы на первом же совете после приезда обернулось чудовищным унижением.

В тот день Брунгильда зашла в покои Сигиберта, где собрались герцоги во главе с Гогоном и герцогом Шампани Лупом, самым сильным из всех. Вокруг длинного дубового стола сидели суровые усатые воины, и лишь кресло короля пустовало. Никто не осмеливался занять его. Она привычно села на свое место, которое принадлежало ей уже много лет, и посмотрела в глаза этим людям, которые уставились на нее с недружелюбным недоумением.

— Можете начинать, — сказала она, уже осознавая, что что-то пошло не так.

— Шла бы ты к себе, королева, — предложил ей герцог Бертефред, выражая общее мнение. Остальные согласно загудели.

— Да ты что себе позволяешь? — кровь бросилась в лицо Брунгильды.

— К себе иди, тебе же сказали, — заявил герцог Урсион, нагло глядя ей в лицо. — Не надобна ты здесь. Мы тут без баб разберемся.

— Был бы тут мой муж, ты бы такого не посмел сказать, — сдавленным голосом произнесла Брунгильда, и поняла, какую глупость только что сказала. Ведь для нее единственным мужчиной до сих пор был Сигиберт. Она уже постаралась забыть то недоразумение, что случилось в Руане.

— Это который муж? Меровей, что ли? — захохотали все. — Мы слышали, что твой новый муж у отца под замком сидит. Говорят, Хильперик его хворостиной отлупил, чтобы не баловал больше!

Брунгильда, под издевательский хохот, встала и ушла в свои покои, не позволяя себе разрыдаться в присутствии этих людей. Ведь королям нельзя показывать свою слабость, не то враги разорвут в клочья. Сейчас она поняла одно, в ближайшие десять[75] лет ей придется очень и очень тяжело.

* * *

В то же время

Меровей ехал по знакомой дороге, в сторону Руана, в сопровождении пяти стражников. Его волосы были острижены, а на голове сверкала белой кожей монашеская тонзура. Пострижение спасло ему жизнь. Впрочем, было еще кое-что. Хитроумная мачеха смогла объяснить разгневанному отцу, что лучше сохранить жизнь сыну-предателю. Ведь в этом случае ненавистная Брунгильда так и останется замужней женщиной, и ее дети, если она надумает еще раз родить, не будут законными претендентами на престол. А что такое единственный пятилетний сын в то время, когда дети умирали, как мухи? Король Хильперик, почесав в задумчивости голову, правоту жены признал. Он бросил на сына гневный взгляд, и проводами его не удостоил. Теперь его судьба — молитвы и посты, а Меровей готов был выть от тоски. Ему, и вправду, нравилась Брунгильда, хотя идея иметь собственное королевство нравилась принцу куда больше. Он ждал. Его лейды не бросят его, и это было тем козырем, о котором отец не догадывался.

Все случилось на полпути. Отряд из двух десятков преданных ему людей смял охрану, и освобожденный Меровей поскакал в направлении, противоположном тому, где был монастырь. Там ему делать было нечего. Епископа Претекстата после церковного суда сослали на крошечный остров у побережья, и тот монастырь станет для него тюрьмой. Он сгниет в крошечной келье, замаливая свои грехи.

— Куда теперь? — спросил Меровей на скаку своего ближайшего друга Гайлена.

— В Тур поскачем, король! — крикнул тот, заглушая свист ветра. — Там все твои люди собрались, переждешь беду в церкви.

— Почему не в Мец? — спросил Меровей.

— Там тебя не ждет никто, — бросил Гайлен.

— А жена как же? — удивленно спросил принц.

— Там сейчас другие люди правят, мой король, с ними надо договариваться. Жена твоя при детях сидит, ее к большим делам не допускают.

В Тур они прискакали через две недели, и Меровей буквально ворвался в базилику Святого Мартина, где шла служба.

— Благослови, отче, — подошел он к епископу Григорию, который был тут же.

— Ты недостоин, — ответил тот. — Как допустить к причастию того, кто женат на собственной тетке и презрел службу господу нашему?

— Ты не можешь отказать мне в этом! — глубоко верующий Меровей был потрясен.

— Могу! — спокойно сказал епископ.

— Без согласия братии ты не можешь меня лишить причастия! И вот еще что. У меня тут пять сотен «верных». Твои горожане взвоют, если я спущу их с цепи.

— Горожане уже воют от них, — заявил Григорий. — Обещай, что уймешь их, и я причащу тебя, сын мой.

— Обещаю, святой отец, — горячо ответил ему принц. — Но, может, в вашей округе есть люди недостойные? Ты не знаешь таких?

— Как не знать? Новый граф короля, Левдаст. Он просто исчадие Сатаны!

— Ты не возражаешь, отче, — спросил Меровей, — если мои люди будут грабить его земли? Такую ораву нужно чем-то кормить.

— Ну-у, — задумался Григорий. — Скажем так, это будет менее грешным поступком, чем то, что они творят сейчас.

— Меровей! Рад видеть! Ну, теперь хотя бы будет, с кем выпить! — навстречу шел Гуртрамн Бозон, который все еще жил в ограде базилики. Они обнялись.

— Мне теперь долго тут пить придется, — хмуро заявил Меровей. — То ли отец назад примет, то ли жена. Даже не знаю, что из этого хуже.

* * *

Год спустя. Австразия. Вилла недалеко от Реймса

Меровей и Бозон пили. Когда хмель в голове рассеивался, они пили снова. А потом пили опять…

Они просидели в базилике Святого Мартина почти целый год. Когда король Хильперик, наконец, потерял терпение и решил лично явиться в мятежный город за своими врагами, Меровей не стал искушать судьбу, и ускакал со своими людьми в сторону Меца. Он не слишком верил в то, что его отца удержит защита святого. Герцог Бозон, который стал за это время его лучшим другом, поскакал вместе с ним, оставив в базилике жену и дочерей. В дороге они охотились, пили и брали силой все, что им было нужно. Из пяти сотен «верных» осталось человек семьдесят, ведь граф Левдаст, измученный нападениями, устроил настоящую охоту на слуг принца. Так они добрались до Австразии, напоминая скорее бродячую банду, чем свиту короля. К удивлению принца, тут их ждал холодный прием. Герцог Луп прямо предложил Меровею убираться куда подальше, а любимая жена даже не соизволила встретить его. Все это привело принца в полнейшее уныние, которое он скрашивал неумеренными возлияниями на вилле, которую предоставил ему епископ Эгидий. Все изменилось в один из дней, когда к нему прибыл покрытый пылью гонец, который склонился в поклоне.

— Мой король, — сказал он. — Я послан из города Теруан.

— Говори, — сказал Меровей, голова которого трещала после вчерашнего застолья. Он помнил, что это бедная захолустная дыра на севере Нейстрии, окруженная непроходимыми лесами. Настолько бедная, что ее в прошлую войну даже разорять не стали. Грабителям было лень туда идти. Бозон, который сидел рядом с ним и почесывал волосатую грудь, налил им обоим по кубку. Ему тоже изрядно нездоровилось.

— Мой король, город Теруан готов перейти под вашу руку. А если вы прибудете в наши земли, то и остальные города вас поддержат.

Хмель как рукой сняло. Меровей проглотил кубок одним глотком, отчего молотки, которые стучали в его голове, немного поутихли. Неужели это правда? Сердце защемило от сладостного предчувствия. Неужели он станет настоящим королем? Если станет, то и жена к нему вернется. Хотя… Плевать на нее. Он себе получше найдет. Фредегонда у отца ничуть не хуже. Мало ли баб красивых в Галлии. Да они все его будут, только пальцем помани. Хотя, Фредегонду все-таки убить придется. Меровей не мог признаться сам себе в том, что он боялся мачеху до икоты.

— Почему это вы решили под мою руку пойти? — спросил все-таки он. Крохи здравого смысла еще не до конца покинули его.

— Потому что отец ваш старые вольности порушил, — ответил ему гонец. — Франки испокон веков налоги только кровью платили. А сейчас нас уже с галлами сравняли.

— Да, не по обычаю это, — мотнул головой Меровей. — Я, как на щит стану, тут же старые порядки верну. Куда ехать нужно?

— Тут, в паре дней пути наш отряд стоит, король, — ответил гонец. — Мы вас с собой в Теруан и проведем. Только людей много не берите с собой, все должно втайне быть. Если король Хильперик узнает, то мы и до места не дойдем, убьют всех.

— Соглашайся, — хлопнул его по плечу Бозон. — Как до места доберешься, пришли гонца, а я пока тут охочих людей наберу, и на папашу твоего с двух сторон ударим.

— Хорошо, — после недолгого колебания сказал принц. — Самых близких возьму с собой. Остальных ты с собой приведешь.

— Конечно, — глаза Гунтрамна Бозона лучились добродушием и поддержкой. — Давай, дружище, собирайся. Как королем станешь, будем с тобой большие дела проворачивать.

Герцог вышел на улицу и кликнул слугу.

— Воду на меня лей, — велел он.

Слуга таскал ведро за ведром и лил холодную воду на больную голову господина. Тот, шумно отфыркиваясь, наконец выпрямился, довольный. Хмель отпустил его. Он собрал мокрые волосы в хвост на макушке и надел тунику, что облепила грузное тело. Ветерок приятно холодил, и герцог, дыша многодневным перегаром, тихо сказал слуге.

— Возьмешь коня и поскачешь в Суассон. Найдешь там графа-конюшего, Хуппа его зовут. Скажешь, герцог Бозон привет шлет и все, как договаривались, сделал. Ты меня понял?

— Да, господин, — кивнул слуга.

— Больше ни с кем не говори, кроме него. Ни с одной живой душой. Когда это скажешь, передай, что хозяин велел госпоже поклон передать. Если все исполнишь как надо, награжу.

— Я понял, господин, — сказал слуга.

— Ну, а раз понял, то чего тут стоишь? Хлеба на дорогу возьми, и чтобы я тебя тут не видел.

* * *

Через неделю

Меровей с десятком людей сидел взаперти на небольшой вилле в отцовских владениях. Они встали на ночевку, поели, и хорошо выпили. Тут, на вилле, оказались богатые погреба. Воины похвалялись весь вечер, рассказывая, что они сделают, когда возьмут власть. Впрочем, дальше жратвы, выпивки и баб их фантазия не распространялась. Хотя, нет. Еще они придумывали казни для своих врагов и делили их земли. За этим увлекательным занятием их и сморил сон. Вечер прошел весело, но протрезвев наутро, все узнали, что двери заперты снаружи, а вокруг стоит полусотня воинов. Самым скверным было то, что опохмелиться им так и не дали. Ближайшие слуги Гриндион и Гайлен угрюмо смотрели на своего короля, а беглый граф Циуцилон крыл Меровея почем зря. Он еще недавно служил королю Хильперику, и от встречи с государем ничего хорошего не ожидал.

— Ну, что делать будем? — мрачно спросил Циуцилон, когда запас ругательств иссяк.

— Я ничего делать не буду, — мрачно пожал плечами Меровей.

— Что, просто папашу своего подождешь и в монастырь поедешь? — глаза графа опасно сузились.

— Нет! — Меровей мотнул мохнатой головой. — Я тут умру. Гайлен!

— Да, король! — отозвался слуга.

— До сих пор у нас с тобой были любовь и согласие во всем, прошу тебя, не допусти, чтобы я попал в руки врагов, возьми меч и убей меня[76].

— Прямо сейчас? — спросил Гайлен, испытующе глядя на хозяина.

— Сейчас, — решительно сказал Меровей. — А то, боюсь, поздно будет.

Гайлен без лишних слов достал кинжал и всадил его в грудь принца. Тот осел на пол, а друзья положили его на скамью, укрыв полотном. Им теперь оставалось лишь ждать. Ускользнуть отсюда они не могли, западня была приготовлена на славу. Ни щели в старинной кладке не было, ни возможности пролезть в крошечное окно, ни сломать низкую дубовую дверь. Еды и питья им не давали, а это означало, что развязка близка.

Ждать долго не пришлось. Король Хильперик прибыл на следующий день. Свиту Меровея вывели на двор и, лишив оружия, поставили перед королем на колени. Хильперик зашел в дом, где, сняв полотно, долго вглядывался в лицо мертвого сына. Его лицо не выражало ничего. Совсем ничего, словно и не качал он на коленях мальчишку, который так любил дергать отца за длинные волосы. Он плюнул на тело, и закрыл лицо сына. Только билась мысль в голове: неужели и он, как отец Хлотарь, теперь своих детей смертью карать будет? Неужели и у него сыновья предателями выросли? Неужели они так власти хотят, что родного отца готовы прирезать? Он вышел на улицу.

— Кто из вас посмел поднять руку на моего сына? — подрагивающим от ярости голосом спросил король.

— Я это сделал, — смело посмотрел ему в глаза Гайлен. — Такова была последняя воля моего господина.

— Тебя оставим на потом, — махнул рукой Хильперик. — Так, кто тут у нас? Ба! Циуцилон! Да неужели! А я думаю, куда это мой дворцовый граф подевался! А ты, сволочь, с изменниками снюхался!

— Выкуп дам за себя, — просипел граф, горло которого сковал ужас. — Пощади!

— Выкуп? — задумался Хильперик, вспоминая напутствия любимой жены. — Ну, уж нет! Тем, кто единожды предал, пощады не будет! Голову ему долой!

Упирающегося графа потащили двое воинов и поставили на колени. Тот плюнул и смело посмотрел в глаза королю. Хильперик, улыбаясь во весь рот, явно наслаждался происходящим. Воин махнул мечом, и голова мятежного графа скатилась с плеч. Из обрубка шеи пульсирующей струей ударили фонтанчики алой крови, которая моментально впитывалась сухой землей.

— Так! — король прошел вдоль строя пленников. — Этих не знаю. Простые лейды моего сына. Повесить их!

Перед королем остались только Гриндион и Гайлен.

— Этот! — король ткнул рукой в Гриндиона. — Пусть на колесе умрет. А второго на куски порубить!

Несчастных взяли в оборот, и они прокляли ту минуту, когда им не хватило смелости убить друг друга. Ведь они до последнего надеялись на чудо.

Король сел на деревянный чурбак с кубком руке, и, смакуя вино, с довольной улыбкой смотрел, как палач ломал Гриндиону руки и ноги, используя для этого тележное колесо. Могучий мужик, поднимающий такую тяжесть раз за разом, даже запыхался. Он подкладывал под конечности тонкие бревна, и, ругаясь про себя, снова начинал делать свою нелегкую работу. Ведь труд палача весьма тонок, а проводить казнь в полевых условиях — то еще удовольствие. Ни зрителей, ни набора инструментов. Совершенно невозможно работать!

Изломанного, но все еще живого, Гриндиона привязали к колесу, которое поставили на высокое бревно, закопанное в землю. Теперь он будет пищей воронов и пугалом для всех, кто поедет по этой дороге. Подданные должны бояться правосудия своего короля.

Гайлен, хоть и был не робкого десятка, чуть не потерял сознание от ужаса, смотря, что делают с его другом. Вырваться он не мог, руки и ноги были крепко связаны. Все, что у него получилось, это закрыть глаза, и не видеть мучений несчастного товарища. Он слышал только его крики. Впрочем, вскоре палач занялся им, и уже через полчаса вместо сильного красивого парня на земле лежал слепой обрубок, лишенный ушей и носа. И он тоже был все еще жив, потому что обычаи франков предписывали щадить виноватых. И, обычно, им сохраняли жизнь.

— Ну, что же, — удовлетворенно сказал Хильперик. — Королевское правосудие свершилось. Мы возвращаемся в Суассон!

Глава 20

Три года спустя. Год 6088 от Сотворения Мира (май 580 год от Р.Х.). Нейстрия. Суассон

Не было года в Галлии хуже, чем этот. Референдарий Марк, развернув папирус, зачитывал длинный список тех бед, что обрушились на несчастную землю. Хильперик и Фредегонда слушали его доклад, и периодически крестились. Жуткие новости пробирали до костей. Видно, господь разгневался на рабов своих, раз так беспощадно карает их.

— Город Нант и окрестности разграбили бретонцы, мой король. Герцог Дезидерий разбил их и отнял добычу, но та область податей нам не даст.

— Пусть дают, сколько положено, — упрямо заявил Хильперик.

Перед ним лежали переписные книги, которые он любил просматривать. Все его земли обошли графы, учли каждое поле, каждый виноградник и каждого раба. Ведь и за раба платилась подушевая подать. Разве он не человек? Человек! А значит, душа есть, и подать с нее положена.

— Дожди в южных землях прошли, государь. Да такие, что реки вышли из берегов, и не стало видно суши. Многие области даже посеять зерно не смогли, неурожай ждем. В землях короля Гунтрамна вода так поднялась, что городские стены Лиона смыла. Скота погибло столько, что и сосчитать невозможно. Он там, почитай, весь погиб. Если у кого телушка уцелела, на нее, как на чудо ходят смотреть.

— Святые заступники! — в испуге воскликнула королева. — Да возможно ли такое?

— Надо церковь одарить, — буркнул король. — И правда, страх какой.

— В городе Бордо землетрясение разрушило половину зданий. Городские стены и башни тоже рухнули, — продолжил референдарий, свиток которого никак не кончался.

— У тебя не все еще? — недовольно спросил король.

— Нет, государь, — с достоинством сказал Марк. — Так, я продолжу. То землетрясение аж до Испании докатилось. На многих перевалах людей и скот камнями побило, множество деревень и просто исчезло без следа. А после землетрясения молния с небес сошла, и многие пожары учинила. В Бургундии Орлеан почти весь выгорел.

— Так ему и надо, братцу моему богомольному, — злорадно сказал Хильперик. — Видно грехов тоже много.

— У нас тоже в области Бордо теми молниями деревень множество сожжено … — безжалостно пресек радость короля хранитель печати.

— Тьфу ты! — расстроился король. — Да что за напасть! Я же вроде недавно был в тех краях, и не горело там ничего! Все у тебя?

— Нет, государь! — упрямо продолжил референдарий. — Поля вокруг города Бурж побило градом. А жители Шартра клянутся, что когда разломили хлеб, то оттуда потекла кровь. К божьему наказанию это, государь!

— Врут, поди! — недовольно сказала Фредегонда. — Какое еще наказание?

— Так я самого главного не сказал, госпожа, — посмотрел в глаза королеве Марк. — В Септимании у готов опять чума началась, а в наших землях — непонятная хвороба, когда человека лихорадка мучит, боли в спине и тело пузырьками покрывается. Дети малые тысячами умирают. И зараза эта с юга к нам ползет. То один граф докладывает, то другой. Граф Ангулема от той болезни уже умер. Не сегодня- завтра и она сюда придет. Уродует эта болезнь так, что женихи, глядя на невест, от алтаря убегают.

— Господь не допустит этого! — испуганно воскликнула Фредегонда. Маленький Самсон умер, не дожив и до двух лет, и у нее оставалась дочь и два сына.

— Уповаем на милость его, моя госпожа, — склонил голову референдарий.

— Аминь! — сказал король. — Подготовь подарки для церквей, нельзя это так оставлять.

* * *

В то же время. Австразия. Мец

— Слушай, Гогон, что нам этот рифмоплет написал! — герцог Луп, в отличие от многих других аристократов, умел читать, и получил неплохое образование. Он родился в старинной римской семье, и человеком был незаурядным. Он бил в сражениях данов и саксов, но, при этом, носил должность «посланник короля», и выполнял дипломатические поручения.

— И что там? — с неохотой спросил Гогон.

Поэт Венанций Фортунат вызывал зубовный скрежет у многих, но его влияние на читающие умы было просто чудовищным. Просто потому, что читать было больше некого, он был последним поэтом античного мира. Венанций второй десяток лет кочевал по Галлии, удостаивая своими стихами всех, кто готов был за это платить, либо вынуждал королей это делать. Поэт был весьма хитер, а его тяжеловесные рифмы несли множество смыслов и подсмыслов, вкладывая нужные посылы в головы думающих людей. Так, на смерть Галесвинты он написал грустную элегию, в которой расхваливал покойную. Но, при этом он умудрился не обмолвиться ни словом о том, а почему же, собственно, королеву нашли задушенной в своей постели. Он тактично опустил все эти низменные подробности. Король Хильперик намек понял правильно, и обеспечил поэту пару лет безбедной жизни. Как правило, Венанций присылал свои стихи какому-нибудь герцогу, а тот отсыпал ему золотишка и брал на содержание. Вскоре такая кочевая жизнь наскучила поэту, и он осел в Пуатье, где поселился в монастыре, которым руководила сестра Радегунда. Все беды, что терзали эту землю после гибели короля Сигиберта, обошли его стороной. Радегунда, которую уже при жизни почитали святой, сама питалась черствым хлебом и травами, а Венанций Фортунат получал самые изысканные деликатесы, что можно было вообразить в то время. Взамен он служил собеседником для нее и ее духовной дочери Агнессы, развеивая безумную скуку монастырской жизни.

— Так что там? — повторил вопрос Гогон.

— А вот, послушай, — сказал Луп. — Это тебе.

«Принимаете ли вы вместе с любезным Лупом меры, исполненные милосердия, и с общего согласия созидаете ли сладкий мед, чтобы питать неимущего, оказывать помощь вдове, давать опекуна ребенку, пособлять обездоленному? Что бы вы ни делали, да сопутствуют тому и другому мои пожелания успеха, и да пребудет с ними любовь Христа-царя.»

— Ну, ты понял? — спросил Луп.

— Чего тут непонятного? — удивился Гогон. — Опять денег просит, сволочь ненасытная. Питать неимущего, это он про себя написал. Ему все эти неимущие, кроме него самого, и во сне не приснились. Вот ведь проходимец, живет у двух баб, как в раю, и еще денег просит.

— Это само собой, — отмахнулся Луп. — Но тут есть про вдов.

— Ах, вон оно что, — задумчиво сказал Гогон. — Есть тут у нас одна вдова, что двух мужей похоронила. Думаешь, жалуется за нашей спиной королю Гунтрамну? Да так, что аж до Пуатье слухи дошли? Скверно, друг.

— И я о чем, — кивнул герцог Луп. — Надо выяснить. Но, согласись, Гогон, до чего же мы тогда ловко с королем Гунтрамном все устроили!

— Да! — улыбнулся Гогон. — И вспомнить приятно!

* * *

Три года назад. Год 6085 от Сотворения Мира (577 год от Р.Х.). Бургундия. Шалон-на-Соне

— Наша сестра была дочерью герцога, а ты ее на девку променял, — пьяный шурин ткнул в Гунтрамна пальцем. Многолетняя обида прорвалась сегодня, на пиру. Гости смущенно замолкли. Королева Австригильда побледнела, и беспомощно посмотрела на мужа. Гунтрамн налился кровью, лихорадочно думая, как же ему поступить. Нерешительным и трусоватым король был лишь до определенного момента, пока его не припирали к стене. А после этого враги видели истинную личину богомольного короля, который много лет с успехом лавировал среди хаоса того времени. Все-таки, Гунтрамн был внуком Хлодвига, о чем и забыл пьяный глупец.

— Вон, твой брат, на принцессе женился, да еще и деве невинной. А эта? — второй брат показал на королеву. — Эта невинной когда была? В колыбели может? Она же служанка простая, ей любой стражник мог юбку задрать!

— Да! — поддержал его родственник. — Дети-то на тебя не слишком похожи.

В зале установилась звенящая тишина. Жужжание одинокой мухи, пролетавшей в этот момент, казалось оглушительно громким.

— Взять обоих! — почти шепотом сказал Гунтрамн.

Стража скрутила пьяных братьев и поставила перед королем. Те еще не понимали, что натворили. Усомниться в отцовстве самого короля — это же в страшном сне присниться не могло. Гунтрамн потянул из ножен меч у стражника, и с оттяжкой зарубил обоих. Никто и моргнуть не успел. Просто два взмаха, и на полу лежат два трупа в огромной луже крови.

— Камерария сюда, — скомандовал король. Когда чиновник пришел, испуганно поглядывая на тела, Гунтрамн распорядился.

— Этих отсюда убрать, и в овраг с падалью сбросить. Имущество в казну. И да, вина сегодня больше никому не давать. Крепковато что-то.

Гости за столом потрясенно молчали.

— Что сидим? Кушаем! — скомандовал король, продолжив трапезу. — Угри сегодня просто бесподобные.

Австригильда отпросилась, детям нездоровилось, и пир окончился без нее. Впрочем, он был невесел. Наутро Гунтрамна разбудил придворный лекарь Николай. Ужас, который был написан на его лице, перепугал короля не на шутку.

— Государь, у ваших детей чума! Опухоль в паху растет! Уезжайте из дворца прямо сейчас!

Гунтрамн не стал прекословить, и вскоре укрылся в церкви, не подпуская к себе никого. Он просидел так неделю, и в той же церкви он узнал, что оба его сына погибли. Он снова был бездетным. И снова в Бургундии не было наследника. А это значит, что снова поднимут голову герцоги и епископы, и начнут выкручивать ему руки. И зашатается с таким трудом выстроенное государство. Он оказался прав. Лишь только вспышка чумы успокоилась, к нему прибыла делегация бургундской знати, с которой состоялся непростой разговор.

— Государь, — поклонился ему патриций Эоний Муммол, непобедимый полководец, и лучший тактик того времени. — В королевстве нет наследника. Мы желаем вам долгих лет жизни, но ведь пути господни неисповедимы. Он уже забрал двух принцев. Если что-то случится с вами, то государство погрузится в смуту.

— У меня есть племянники, — хмуро ответил король. — И королева может подарить мне еще сыновей.

— Пока королева их не подарила, государь, мы просим вас назначить своим наследником короля Австразии Хильдеберта. Лишь он этого достоин.

— У моего брата Хильперика тоже есть сыновья, — парировал Гунтрамн.

— Знатные люди королевства не примут детей женоубийцы и служанки, — заявил, глядя ему в глаза, Муммол.

— Хорошо, — ответил после раздумья Гунтрамн. — Да будет так. Готовьте поездку. Мы заявим, что племянник стал мне сыном.

— Мы немедленно известим воспитателя Гогона, мой король, что вы одарите своего племянника отцовской любовью.

— Известите их, что это не будет бесплатно, — сварливо заявил король. — Я хочу за это половину Марселя.

* * *

И вновь год 6088 от Сотворения Мира (сентябрь 580 год от Р.Х.). Бургундия. Шалон-на-Соне

Страшная эпидемия косила Галлию. Тысячи людей умирали, измученные болями в теле, сыпью и лихорадкой. Ученые люди называли эту болезнь внутренней оспой, и дети особенно страдали от нее.

Королева Австригильда отходила к господу. Красивое некогда лицо было обезображено множеством нарывов, щеки ее ввалились, а глаза лихорадочно блестели. Бедняжка сильно исхудала, ведь она не могла есть уже больше двух недель. Врачи Донат и Николай сменялись около ложа больной, пичкая лекарствами, но не помогало ничего. Королеву рвало, и ей становилось хуже с каждым часом. Одеяло из беличьего меха не помогало, и ее трясло от озноба.

— Позовите моего мужа, — сказала она слабым голосом. Периодически лихорадка лишала ее сознания, но сейчас королева ощутила кратковременный прилив сил.

Слуги исполнили повеление умирающей, и Гунтрамн, который в это время молился, пришел к ней в покои.

— Слушаю тебя, — сказал он. Настроение было хуже некуда. Австригильда умирала, так и не родив ему наследника. — Выйдите все!

— Это все они! — услышал король безумный шепот жены. — Это лекари проклятые! Они уморили меня! Они меня лечат, а мне все хуже! Я умру скоро. — И она забилась в рыданиях. — Покарай их! Ненавижу! Обещай мне, что они умрут!

— Да, может, и не виноваты они, — с сомнением сказал Гунтрамн. — Все в руке господа нашего.

— Они! Я знаю! — исступленно шептала королева. — Они шептались, я видела! Они скрывают что-то! Если я умру, убей их!

— Ну, хорошо, — сказал после раздумья король, поглядывая на жену с плохо скрываемым отвращением.

— Поклянись! Святым Мартином поклянись! Такова моя последняя воля! — жена сверлила его глазами, но силы уже покидали ее.

— Клянусь Святым Мартином! Если ты умрешь, то и они умрут тоже!

Австригильда потеряла сознание, а Гунтрамн поморщился. Он припоминал кое-какие римские законы, в которых говорилось, что врач мог быть казнен за неправильное лечение, но такого никто и никогда не делал. Даже сейчас, когда воцарилась повсеместная дикость, это покажется всем запредельным варварством. Но он же поклялся святым Мартином! И эту клятву он нарушить не мог.

Королева умерла к вечеру. Лекари Николай и Донат смущенно развели руками. Они сделали все, что смогли. Видимо, господь решил призвать к себе королеву. Гунтрамн внимательно смотрел на своих врачей, ведь они служили ему много лет. Он повернулся на пятках и вышел из покоев жены.

— Этих двух вывести и бросить в темницу, — бросил он начальнику стражи. — После траура — отрубить головы.

* * *

В это же время. Королевство Нейстрия. Суассон

— За что, господи? За что? — Фредегонда рыдала в домовой церкви, и била себя кулаками в грудь. Ее сыновья, ее гордость, и ее надежда, умерли от оспы. Из четырех детей господь оставил ей только дочь, Ригунту.

Хильперик молился рядом, и на лице его, кроме горя, было выражение смирения. За грехи карает их господь. Много зла натворил он. Ведь сам болел, вместе с сыновьями, но силы не оставили его, и он поправился. Дочь и жена не болели вовсе, хотя они жили вместе. Вот ведь диво! Из всех его сыновей остался только младший сын Аудоверы — Хлодвиг, и он сейчас был на вилле Берни, откуда не выезжал.

— Это все наша жадность! — исступленно кричала королева. Волосы ее были спутаны и грязны, да и сама она, исхудавшая, с безумными глазами не была похожа сама на себя. — Господь карает нас за это! Сожги все книги!

— Эй! Ты чего? — забеспокоился король.

Фредегонда побежала в покои, где на столе лежали переписные книги, привезенные референдарием из провинций.

— В огонь их! — визжала она, бросая в огонь папирус.

— Да что ты творишь? — заорал король, обхватив ее обеими руками. Она перестала биться, и затряслась в рыданиях.

— Чего нам не хватает? — сквозь следы сказала она. — Полные подвалы еды и вина. В сокровищницах золото и серебро. Добра полные сундуки!

— Золото никогда не помешает, — возразил ей муж.

— Это за грехи наши! — фанатично сказала Фредегонда. — Бог забрал наших детей! Он гневается на нас! Сожги их! Сожги! Раз детей не уберегли, так души свои спасем.

— Может, не стоит? — с сомнением произнес Хильперик. — Мы же столько лет потратили на это.

— Жги! — завизжала Фредегонда, похожая сейчас на ведьму. — Иначе сгорим в адском пламени! Из-за жадности твоей дети умерли! Сыночки мои!

И она снова зарыдала, упав на пол. Хильперик, задумчиво глядя на нее, взял в руки увесистый том.

— Да, может, и правда! Сатанинская затея! Сожгу! — и он начал бросать в огонь свитки папируса, которые загорелись с веселым треском.

— Церкви одарить нужно! — сквозь слезы сказала Фредегонда. — И тогда господь помилует нас.

— Одарим! — подтвердил король. — Щедро одарим. Клянусь!

— Это колдовство! Колдовство! — как помешанная повторяла Фредегонда. — Не мог господь забрать невинных малышей. Ведь Дагоберта едва окрестить успели. Он же совсем крошка. За что???

— Колдовство? — удивился король. — Да с чего ты взяла?

— Люди мне сказали, — рыдая, заявила Фредегонда. — Люди показывают на женщину одну. Она колдунья! Это она наших сыновей со свету сжила.

— Так чего мы ждем? Взять ее нужно! — решительно заявил король. — Палач все у нее узнает. У меня в допросной все тайны мигом раскрываются. Не плачь, любовь моя. Мы найдем этих людей и покараем их.

Глава 21

Год 6088 от Сотворения Мира (октябрь 580 год от Р.Х.). Нейстрия. Вилла Берни. Недалеко от Суассона

Принц Хлодвиг методично накачивался вином. Жизнь в захолустной дыре была безумно скучна. Его упрятали сюда из-за эпидемии, что терзала страну от Пиренеев до северных лесов. С ним было лишь несколько его «верных», даже наложниц взять не разрешили. Охота и вино — вот и все развлечения.

— Так ты, король, теперь единственный из всех сыновей государя в живых остался, — преданно заглядывая в глаза, спросил его один из лейдов. Сюда быстро дошла весть о смерти маленьких принцев.

— Да! — самодовольно сказал Хлодвиг. — Теперь я королем стану! Мне теперь никто не указ.

— Ха! — сказал не менее пьяный собутыльник. — Да королева сыновей одного за другим рожает. Небось, и еще родит. Король то крепок.

— Да я эту стерву повешу сразу! — заревел Хлодвиг, вращая налитыми кровью глазами. — Ведьма проклятая. Она что ни скажет, отец все делает. Как заколдовала его.

— Эй, король! — испугано сказали собеседники. — Как тебя на щит поднимут, так и вешай. А пока ты бы потише себя вел. Она баба мстительная. Неровен час, ей донесут.

— Да плевал я на нее, — ревел пьяный Хлодвиг. — И на вас я плевать хотел! Трусы проклятые! Бабу испугались.

Лейды притихли. Фредегонду опасались. Да, ее ненавидели, некоторые презирали за низкое происхождение, но все без исключения признавали ее ум и решительность. И становиться ее врагами, без гарантий полного успеха, желающих было немного.

— Как отец умрет, я королем стану, и всех своих «верных» щедро награжу! — заявил пьяный принц.

— Выпьем за здоровье короля Хлодвига! — заорали пьяные лейды. — Мы с тобой, король!

— Тебе под силу и короля скинуть! — заявил один из лейдов, выглядевший самым пьяным.

— Да! — Важно заявил Хлодвиг. — Вся знать за мной пойдет, и южные города тоже. Мать меня поддержит, у нее золота много.

— За короля Хлодвига! — заорал тот же воин.

Управляющий виллой, стоявший неподалеку, и подслушивавший все разговоры, бледнел и мелко крестился. Дело принимало скверный оборот. Король Хильперик вовсю применял старинный римский закон «Об оскорблении величия»[77], и не донести об этом было смертельно опасно. Управляющий-галл послушал еще, ему необходимо было убедиться, что пирующие окончательно потеряли связность мысли. Нужно успеть первым, иначе на пытке кто-нибудь из прислуги обязательно укажет на него. Знал, мол, но молчал. И он со вздохом пошел седлать коня. Как же не хотелось ему ехать по охваченный оспой стране.

* * *

Через два дня. Нейстрия. Вилла Шель. Недалеко от Парижа

— Да за что же меня карает господь недостойными детьми? — задумчиво сказал Хильперик, выслушав управляющего виллой. Он не сомневался в его словах, ведь этого человека он знал много лет. Еще его отец служил на этом посту. — Ну, вот, чего им не хватает? Все власти хотят. А разве сладка она, власть? Только труды и опасности.

— Я могу идти, государь? — робко спросил галл. — Мне на виллу надо. Там без меня разброд начнется.

— Иди, — махнул рукой Хильперик. — Ну вот, что мне делать? — спросил он жену, сидевшую рядом.

— Колдунью пытать, вот что, — решительно сказала она. — Она в подвале сейчас, тебе стоит ее послушать.

— А схожу! — заинтересованно сказал король. Он любил слушать людей на допросах. Было в этом что-то завораживающее. Смотреть в затуманенные болью глаза человека, и понимать, что он в твоей полной власти. Слушать, как враги, с которыми поработали в его застенках, взахлеб рассказывают самые сокровенные тайны. И свои, и чужие. Жена ему как-то сказала, что работа палача угодна господу. Хильперик тогда изумился столь смелому заявлению, а Фредегонда пояснила. Палач делает сразу две приятные богу вещи — узнает правду и карает грешников. Разве это не достойное деяние в его глазах? Хильперик, который, в отличие от жены, читал древних авторов, восхитился полетом ее мысли. Ей бы образование получить, так она бы любого философа за пояс заткнула. Но Фредегонда лишь отмахивалась. Она не видела пользы от чтения и письма. Фредегонде это не требовалось. Все, что ей было нужно, она запоминала намертво.

Своды подвала, закопченые горящими факелами, давили на голову, но именно тут искали правду, и король любил это место. Ведьма висела на дыбе, тихо скуля от боли в вывернутых суставах. Ее пока лишь слегка подготовили, показали, что с ней никто не шутит.

Король сел на табурет и начал задавать вопросы.

— Кто ты, женщина? И почему злоумышляешь против меня и моей семьи?

— Я мать наложницы твоего сына, Хлодвига, и я никогда не стала бы против тебя что-то замышлять! — взмолилась несчастная. — Люди наговаривают на меня.

— Что??! Чья ты мать? — изумленно раскрыл рот Хильперик. — Вот оно что! Теперь-то мне все понятно! Огня!

Палач, который все это время раздувал угли, только и ждал приказа. Жаровня была поставлена под ноги несчастной, и король погрузился в интереснейший процесс выяснения правды. Не прошло и часа, как женщина призналась в том, что погубила колдовством маленьких королей, и Хильперик вышел из подвала, горя гневом.

— Ну что, мой лев? — спросила Фредегонда, которая расчесывала дочь Ригунту. Девочке уже было одиннадцать, и она росла на редкость избалованной. Ее сговорили за испанского принца, отчего та задрала нос еще больше.

— Она во всем призналась, — хмуро сказал Хильперик. — Ты была права. Наших детей извели колдовством.

— Ай! Мне больно! — взвизгнула Ригунта, когда у матери дрогнула рука. — Вот вырасту, велю тебя высечь!

— Что??? — одновременно посмотрели на нее король и королева.

— Я — дочь короля, а она — бывшая служанка! — гордо задрала нос девочка. Оплеуха, которую она получала от матери, чуть не сбила ее с ног.

— Служанка, говоришь? — прошипела Фредегонда, и посмотрела на дочь сузившимися глазами. — Ах ты, маленькая дрянь! А ну, пошла к себе!

Девочка заливалась слезами, но смотрела на мать зло и упрямо. Фредегонда вздохнула.

— И правда, мой лев, господь наказывает нас. Ты уже послал за Хлодвигом?

— Дезидерий и Бобон поехали за ним.

Король собирался на охоту, и пропускать ее из-за какой-то ерунды не собирался. Поэтому, когда привезли Хлодвига, переодетого в какую-то рванину, без пояса и в кандалах, с ним разговаривала одна Фредегонда. Хлодвиг стоял перед ненавистной мачехой, поглядывая на нее исподлобья.

— Здравствуй, Хлодвиг! — прекрасное лицо королевы напоминало маску. Ей было тридцать пять, но она сохранила в полной мере свою холодную пугающую красоту. Принца пробила дрожь. Он ведь тоже побаивался ее, как и многие, только признаваться в этом не хотел даже сам себе. Слухи ходили, что она ведьма.

— Почему меня заковали? Почему лишили оружия? — спросил он. — Где отец? Он знает, что ты себе позволяешь?

— Это его приказ, мальчик, — пожала плечами королева. — Он на охоте, потому что видеть тебя не хочет.

— Почему это? — задал вопрос Хлодвиг. — Потому что ты возвела на меня напраслину?

— Да нет, — махнула рукой Фредегонада. — Ты и сам с этим прекрасно справился. Ты бы пил поменьше, что ли. Тут уже столько людей про твои выходки доложили, что королю и так все ясно.

— Что ясно? — не выдержал принц. — Ты вообще о чем? Я наследник короля и его единственный сын. Ты что себе позволяешь? Освободи меня немедленно и верни оружие!

— Так король теперь знает, почему ты единственный сын, мальчик, — с показным сочувствием сказала Фредегонда. — Мать твоей наложницы во всем призналась.

— Хеди тут при чем? — выпучил глаза Хлодвиг. — Ты зачем ее сюда приплела?

— А затем, что мать твоей бабы — колдунья, и это она моих сыновей погубила, — ледяной холод, который исходил от мачехи, кинул Хлодвига в дрожь. Если отец поверил в это, ему конец.

— Это все ты! — ткнул он в мачеху пальцем. — Это твои козни, змея!

— А то, что ты меня повесишь, тоже я придумала? А то, что у твоей матери много золота и она поддержит твой бунт? А то, что вся знать за тобой готова пойти? Это я сказала, или все-таки ты, мальчик?

Хлодвиг согнул плечи, как будто из него вышел весь воздух. Его предали. Все его пьяные разговоры известны отцу. Он пропал!

— Я хочу увидеть отца! — сказал он, глядя мачехе в лицо. — Я буду разговаривать с королем, а не с какой-то бабой! Ты без его приказа все равно мне ничего не сделаешь!

— Ты так думаешь? — насмешливо изогнула бровь Фредегонда. — Взять его и увезти! Хуппу ко мне.

Граф — конюший явился незамедлительно. Хупа был уже довольно богат, но по-прежнему оставался правой рукой королевы, и был предан лично ей. Он понимал, кому обязан своей безбедной жизнью, и отказываться от этой жизни он не собирался.

— Моя королева! — склонился он, преданно поедая ее глазами.

— Молодого короля Хлодвига повезут на виллу Нуази-ле-Гран. Он будет под охраной. Но, ходят слухи, что нечистая совесть не позволит ему остаться в живых. Он хочет покончить с собой.

— А что еще говорят слухи, госпожа? — осторожно поинтересовался Хуппа. — Он повесится?

Фредегонда задумалась. Молодой и здоровый парень станет сопротивляться, могут остаться следы. Рисковать нельзя, король может вернуться в любой момент, а до той виллы рукой подать, полчаса на коне.

— Он ударит себя в грудь ножом, — решительно сказала она. — Так говорят люди.

— Я все понял, госпожа. Будут ли какие-то еще поручения?

— Будут, — кивнула королева. — Ты нашел подходящих людей, как я тебя просила?

— Да, госпожа. Они готовы и ждут, — почтительно кивнул Хуппа.

— Тебе придется сделать вот что…

* * *

Неделю спустя. Нейстрия. Округ Руан. Монастырь у городка Ле-Ман

Пятеро всадников на полном скаку вломились в монастырь. Сестры с мышиным писком разлетелись по кельям, так страшны были лица приезжих. Судя по говору, это были язычники-даны во главе с неприметным человеком среднего роста и острыми, как нож глазами. Один из всадников, татуированный треугольниками Одина громила поднял за ворот первую попавшуюся сестру, и спросил, глядя на нее тусклыми глазами убийцы:

— Королева где жить? Ты показать! Если врать, я свернуть шею! Понимать меня, служанка распятый бог?

Та испуганно закивала и повела их к покоям Аудоверы. Она ткнула в дверь трясущимся пальцем и была отброшена в сторону этим страшным человеком, как тряпичная кукла. Невысокий лысый человек повернулся к ней и сказал:

— Уходи, сестра. И помолись за душу рабы божьей Аудоверы. Ей это скоро понадобится.

Та бросилась опрометью в свою келью, слыша за спиной истошные женские крики. Аудовера жила там вместе с дочерью Базиной. Вскоре были слышны крики одной лишь Базины, она кричала долго, кричала даже тогда, когда всадники уже скрылись в темноте. Она оплакивала мать и свою поруганную честь.

Отряд ушел легкой рысью на восток. Хуппа поедет в окрестности Парижа, где его ждала госпожа, а данам предстоял долгий путь домой. Наемники поклялись своими богами, что будут хранить тайну, и поехали в свои земли, где теперь могли стать уважаемыми крестьянами-бондами, купив скот и рабов-трэллей. А Хуппа мчал по лесной дороге назад, на виллу Шель. Госпожа предпочитала узнавать новости сразу, и хорошие, и плохие. Хорошие — особенно.

* * *

Король Хильперик равнодушно смотрел на тело сына. Еще одного наследника он потерял. Господь щедр к нему, даря сыновей одного за другим, но жесток в том, что забрал всех, кого дал. Теодеберт, Меровей, Хлодвиг, Самсон, Хлодоберт, Дагоберт. Шестерых сыновей он потерял за пять лет. Война, измена, дизентерия и оспа забрали их у него. Пусть лучше и вовсе не будет у него детей, чем вырастут изменниками, желающими смерти родному отцу. Он будет молиться, он одарит церкви и монастыри, и господь не оставит его своей милостью. Всех епископов он заставит молиться тоже, даже этого упрямца из Тура, Григория. Недавно был суд, на котором тот едва оправдался. Много языком своим болтает. Показали на него, будто бы саму королеву в прелюбодеянии обвинял. Если бы не Венанций Фортунат, не выпутался бы епископ. Из самого Пуатье тот поэт прискакал, где его уже в монахи постригли. Он попросил дозволения на суде стихи, прославляющие короля и королеву, прочитать, и речь в защиту Григория произнес. И так все ловко повернул, будто бы это обвинение настолько нелепо, что и обсуждать его нечего. Ведь король и королева — просто светочи христианства. И попутно, между делом, пообещал, что усилиями Григория все сторонники Брунгильды в южных городах перейдут на сторону Хильперика. Предложение было заманчивым, и король оправдал беспокойного епископа, а доносчика жестоко наказал. Епископ Григорий, поливавший его грязью столько лет, теперь верно служит ему. Ненавидит в душе по-прежнему, но сделать ничего не может. Его ненаглядная королева, Брунгильда, сидит в Австразии, и с большим трудом лавирует между герцогами. А ее сыну всего десять лет, до совершеннолетия еще долго. И, по слухам, его любимым занятием были не воинские упражнения, а ловля рыбы. Не в отца мальчик пошел, совсем не в отца.

Король хмыкнул, вспомнив те стихи. Он и жена — светочи добра и справедливости. Это же надо было такое написать! Да у них руки в крови по локоть, и у него, и у его любимой жены. Недавно Фредегонда приказала задушить Аудоверу и изнасиловать его дочь, и когда прошел его гнев, ледяным тоном объяснила мужу жестокую логику своего поступка. Аудовера причастна к двум мятежам, и ее нужно было за это убить. А Базина не должна выйти замуж. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Ее муж и дети — источник опасности на долгие годы. Кровную месть пока никто не отменял. Так что она, Фредегонда, как женщина, сочувствуют бедняжке Базине от всего сердца, но интересы государства для нее превыше всего. А то имущество и казну, что Аудовера скопила, она, Фредегонда себе заберет. Ей еще дочь замуж выдавать. Не поедет же она к заносчивым готам, как нищенка!

Неделей позже на площади в Суассоне с возвышения, покрытого тканями и коврами, королевская чета наблюдала за приготовлениями к казни. Ученые епископы и дьяконы, всесторонне рассмотрев дело, посоветовали королю сжечь ведьму, дабы очистить ее душу от черного колдовства[78]. Площадь была полна народу, и только пятно в центре, где был врыт деревянный столб, охраняли стражники.

Несчастную вывели из темницы, и она теперь ничуть не напоминала саму себя прежнюю. Ее пытали потом еще не раз, и руки, вывернутые на дыбе, болтались, как плети. Ее ноги едва зажили, и она с трудом шла, морщась на каждом шагу. Казнимая была в одной рубахе, волосы были всклокочены, а безумный взгляд блуждал по лицам в толпе. На нее показывали пальцами, в нее бросали нечистотами и гнильем. Толпа жестока к тем, на кого можно излить свою злобу безнаказанно. А мальчишки злы особенно. Куски навоза и гнилая репа летели в ведьму, которая с равнодушным видом шла к столбу. Она так мечтала умереть все это время, да не попустил господь. Вдруг, не доходя до места казни пяти шагов, она как будто бы очнулась.

— Люди! Я не виновата! Не губила я королей! Пытку не вынесла, вот и оговорила себя!

Ее поволокли к месту казни и притянули рот веревкой к столбу. Она могла теперь только мычать. Референдарий Марк зачитал обвинение и дал команду палачу, который запалил хворост. Сухой валежник весело затрещал, а несчастная страшно закричала, теряя последние силы. Крик прекратился быстро, и колдунья обвисла, пожираемая пламенем.

Король смотрел на казнь, и не видел ее. Его это не интересовало вовсе. Его беспокоило другое. У него больше не было наследника. И у брата Гунтрамна его тоже не было. А это значит, что он должен завещать свои земли сыну убитого по его приказу Сигиберта, который может унаследовать всю Галлию. Вот такой вот нелепый поворот судьбы.

Глава 22

Год 6089 от Сотворения Мира (октябрь 581 год от Р.Х.)

Нейстрия. Городок Новигентум[79]. Недалеко от Парижа

Дворец недалеко от бывшей столицы Хариберта был любимым местом Хильперика. Тут не было лицемерного благочестия южных городов, неотесанности севера и торгашеской суеты Парижа. Старинная вилла, к которой прилепились домишки простолюдинов, стояла на краю глухого бора, изобилующего дичью. Это много позже охотничьи угодья короля превратятся в Венсенский лес, и будут скорее похожи на ухоженный парк, но сейчас дворец окружала настоящая чаща, прибежище оленей, волков и косуль. Нечасто, но и медведя, загнанного собаками, случалось взять на копье королям франков. Они в то время еще были настоящими воинами, и любили забавы, приличествующие мужчинам. В просторном зале горел очаг, дым от которого хлопьями сажи оседал на деревянных балках потолка. Скоро король с семьей уедет отсюда, а слуги начнут скоблить и чистить дворец до следующего приезда повелителя. Епископ Турский, самый авторитетный из сторонников Брунгильды, прибыл к королю Хильперику на поклон. Он даже с королевой перемолвился парой слов, натянув на лицо умильную улыбочку. Фредегонда улыбалась ему от души, она могла быть обворожительна, когда ей это было нужно. Да и красота ее мало кого оставляла равнодушным. Кроме Григория, пожалуй. Он был аскетом, и женщины не переступали порог его кельи. Служение Богу и своей епархии, так он понимал свой долг. И этот долг призывал сейчас его к смирению.

— Государь, — епископ Григорий униженно склонился перед ненавидимым им Хильпериком. Ему ничего больше и не оставалось. Он чуть не потерял все, попав под суд, и теперь был куда осторожнее. Королева Брунгильда, которой он преданно служил все эти годы, сама ходила по лезвию меча, и на поддержку верных ей людей сил уже не имела. Хильперик, прожженный хитрец, смотрел на Григория с понимающей усмешкой. Всех сторонников Брунгильды за эти годы они с женой скрутили в бараний рог. Кое-кого из знати даже пришлось четвертовать на потеху публике, но все тлеющие угли бунта были безжалостно затоптаны.

— Государь, брат Венанций шлет вам элегию на смерть молодых королей Дагоберта и Хлодоберта. Мы скорбим вместе с вами, — Григорий протянул королю свернутый папирус.

Тот с любопытством развернул его и погрузился в чтение. Вскоре он закончил, и задумчиво сидел, переваривая тяжеловесные вирши. Продраться сквозь громоздкие рифмы было нелегко, но король справился, и довольно хмыкнул. Венанций писал про Каина и Авеля, а значит, не собирался устраивать инсинуаций по поводу смерти принцев. Он поддержал официальную точку зрения, а следовательно, оправдывал убийство Аудоверы и расправу над Базиной. А ведь изнасилованная дочь Хильперика была сейчас в том же монастыре Святого Креста, что и он. Они постоянно общались, но хитроумный поэт все-таки публично оправдал короля. Это была полная капитуляция духовенства в захваченных южных землях, и Хильперик ее милостиво принял.

— Святой отец, — обратился он к Григорию. — Мы приготовили дары на украшение церквей в вашей епархии. Вы возьмете их?

— Безусловно, мой король, — оживился Григорий. — Ведь это богоугодное дело. Господь не оставит вас милостью своей. Мы будем молиться за вас.

— И за королеву… — многозначительно сказал Хильперик.

— И за королеву, — проглотил комок в горле Григорий. — И за королеву тоже, конечно же.

— Мы ждем послов из Австразии, — сказал Хильперик со змеиной улыбкой на тонких губах. — Не желаете подождать? Епископ Реймса Эгидий прибудет… Мы обсуждаем мир с Австразией. Мой горячо любимый племянник Хильдеберт станет моим наследником.

— Нет-нет, государь, — засуетился Григорий. — Меня ждут в епархии. Вы же понимаете, каково это, оставлять паству надолго. Надо спешить в Тур.

Епископ все прекрасно понял. Хильперик и его жена купили знать Австразии, а значит, скоро будет новая война. Только в этот раз — война с Бургундией. Ему срочно нужно домой, надо готовить свой город к обороне, крепить стены и башни. Опять же, ворота нужно подновить. Бог даст, обойдет беда стороной.

* * *

Через два месяца. Шампань. Австразия

Этого не должно было случиться никогда, но случилось в самый неподходящий момент. Умер Гогон, и страна немедленно провалилась в гражданскую войну. Шесть лет он держал на себе непомерный груз. Шесть лет он не давал герцогам передраться между собой. Шесть лет он гасил любые намерения Хильперика и людей в Австразии, преданных ему. Епископ Реймса, герцоги Урсион и Бертефред были его сторонниками, и они вцепились в горло Лупу, который вместе с Гогоном верно служили Гунтрамну Бургундскому. Брунгильда, закусив губу, смотрела на то, что разворачивалось перед ней. Два войска выстроились на равнине под Реймсом, и участь ее союзника Лупа была незавидной. Бертефред привел куда больше войск, чем смог собрать герцог Шампани. Если его убьют, ей конец. Посадят в дальнюю каморку и будут выпускать по большим праздникам. А то и вовсе не дадут дожить до совершеннолетия сына. Фредегонда запросто могла это устроить. Судьба Аудоверы была посланием ей, Брунгильда это прекрасно понимала. Ей так и не простили брак с Меровеем. Что же делать? Решение пришло неожиданно, как гроза зимой.

Королева надела воинский пояс с мечом и села на коня по-мужски. Через пару минут она скакала между рядами воинов, которые изумленно тыкали в нее пальцами. Баба, да еще и королева! В воинском поясе![80] Да что же это делается то!

Брунгильда дернула удила и, не обращая внимания на жалобное ржание, резко остановила коня напротив герцогов. Те смотрели на нее с изумлением, и на их лицах был написан вопрос: А что тут собственно, происходит?

— Остановитесь! — закричала она. — Что вы делаете! Мужи, прошу вас, не совершайте этого зла, не преследуйте невиновного, не затевайте из-за одного человека сражения, которое может нарушить благополучие страны[81].

— Отойди от нас, женщина! — заорал в ответ герцог Урсион. — С тебя достаточно того, что ты правила при жизни мужа. Теперь же правит твой сын, и королевство сохраняется не твоей защитой, а нашей. Ты же отойди от нас, чтобы копыта наших лошадей не смешали тебя с землей[82].

— Смешай! — упрямо посмотрела на него Брунгильда. — Ну, что же ты ждешь? Я всего лишь слабая женщина, а ты воин. Ты же меня одним ударом пополам перерубишь.

— И зарублю, если понадобится, — побагровел Урсион. — Ты мне вот где сидишь. — Он провел рукой по горлу.

— Ну так руби мать своего короля, — спокойно сказала она. — Чего же ты ждешь?

Установилась тишина, которую никто не хотел больше нарушить. Брунгильда молча стояла перед войском, которое ждало команды идти в атаку. Никто так и не решился напасть первым. Ни один дротик не полетел, и ни один воин не сделал шаг вперед. Все смотрели на королеву с любопытством и восхищением. Она все еще была хороша собой. Герцоги начали совещаться, и до нее то и дело доносилась ругань и богохульства. Самые горячие предлагали прикончить ее прямо тут, и дело с концом. Более рассудительные взывали к их разуму. Ведь в этом случае будут мстить все короли. Они не упустят случая поживиться их землями в счет вергельда. Земель было жалко, и Брунгильду решили не убивать.

— Ладно, — хмуро сказал Бертефред. — Пусть этот предатель едет на переговоры. Богом клянусь, его никто не тронет.

Луп выехал на центр поля, и через каких-нибудь полчаса криков, воплей и взаимных упреков герцоги пришли к соглашению. Война прекращается, но герцог Шампани со своими людьми уходит в Бургундию, и тут больше не появляется. Его личными владениями будет управлять жена, которая заперлась в неприступной крепости Лан, стоявшей на крутой горе.

Луп со своими людьми ушел на юг, а война прекратилась. Герцоги же занялись делом, которое любили больше всего на свете. Они разграбили все, до чего дотянулись их руки. Дом Лупа, его сокровищница, ткани, меха и скот. Все это перешло в руки хищных герцогов, которые прикрывались тем, что действуют в интересах королевской казны. Но вот как раз в казну не попало ничего, даже медного нуммия. А кто мог с них спросить за это? Слабая женщина и мальчишка? Да просто смешно!

* * *

В то же время. Бургундия

— Господи, за что караешь ты раба своего? — король Гунтрамн истово молился в своей часовне.

Кары сыпались одна за другой. Сначала изменил лучший из лучших, Эоний Муммол, и уехал в соседний Авиньон, принадлежавший племяннику Хильдеберту. Вскоре умер Гогон, преданный ему человек, и в Австразии власть захватили люди, купленные братцем Хильпериком. Тот тоже назначил своим наследником племянника, и вступил в союз с ним. Герцога Лупа выгнали из страны, и он пришел к Гунтрамну, своему покровителю, чтобы дождаться совершеннолетия короля. Все это могло закончиться только войной, и она не замедлила себя ждать. Король Гунтамн получил ультиматум с требованием вернуть половину Марселя, полученную за опекунство над Хильдебертом. Он отверг его с презрением, и тут же получил поход на свои земли. С запада ударил нейстрийский герцог Дезидерий и разбил бургундское войско в пух и прах. Там сейчас не было никого, кто сравнялся бы воинскими умениями с патрицием Муммолом. Хильперик захватил бургундские города на западе страны, и отдавать их не собирался. Вдобавок ко всему, то тут, то там вспыхивали эпидемии оспы и чумы. Четверых сыновей даровал ему Всевышний, и всех четверых забрал. И, правда, господь разгневался на него! Король погрузился в молитву.

* * *

Нейстрия. Новигентум

Король Хильперик торжествовал. Он стал самым сильным государем в Королевстве Франков[83], о чем и мечтать не мог раньше. Знать Австразии была покорна ему, все его враги убиты или изгнаны. Оспа, что погубила его сыновей, ушла в другие земли, оставив после себя тысячи изуродованных людей. Сам Хильперик был помечен ей, но остался жив и здоров. А вот жену его и дочь оспа не тронула, и они по-прежнему радовали его своей красотой. Хотя у Ригунты характер мог быть и получше. Его дочь растет высокомерной упрямой стервой. Лицом — похожа на мать, но и на палец нет ее ума.

Сияющая Фредегонда ворвалась к нему в покои, и, не обращая никакого внимания на бубнящего референдария, обвила руками его шею. Марк умолк, удивленно глядя на королеву, и свернул длинный свиток. Видимо, продолжить доклад удастся не скоро. Хильперик, который прихлебывал вино из серебряного кубка, тоже посмотрел на нее с интересом. Он давно не видел жену такой счастливой.

— Мой лев, — сказала Фредегонда, взяв в руки его голову, и глядя ему прямо в глаза. — У меня для тебя есть одна отличная новость и одна совершенно отвратительная. С какой начнем?

— А чего ты так радуешься? — подозрительно спросил Хильперик. — Я не слишком люблю плохие новости. Марк вот докладывает, что у нас все идет отлично. Два новых графства захватили, подати с новых земель собрали, воины по домам разошлись довольные. Добычу неплохую взяли.

— Я радуюсь, потому что есть и хорошая новость, и она для меня гораздо важнее. Плевать я хотела на твои подати и довольных воинов, — честно ответила ему супруга. — И на твои новые графства мне тоже плевать.

— Ладно, — сдался король. — Давай свою плохую новость. Ведь все равно не отстанешь, я тебя знаю.

— Ты скоро поссоришься с Австразией, а Брунгильда договорится с твоим братом. Придется снова воевать, но уже без союзников. Как в старые добрые времена, мой лев. Ты один против всех.

— Что??? — поперхнулся вином Хильперик, и посмотрел на жену, как на душевнобольную. — Ты с ума сошла? Да почему это должно случиться?

— Потому что я снова беременна! — торжествующе сказала Фредегонда. — Ты рад?

— Это, и впрямь, отличная новость! — Король одним махом влил в себя вино. — А почему я должен из-за этого войну получить? Ты раньше мне детей не настолько затейливо рожала.

— Так ведь теперь не нужно будет иметь Хильдеберта наследником, — терпеливо пояснила Фредегонда. — А это значит, что союзу с Австразией — конец! А если это так, то там снова укрепится Гунтрамн, который захочет вернуть свои города. А укрепится он потому, что эта испанская стерва спит и видит, как тебе за мужа отостить. А значит, натравит на тебя братца. Все просто, муж мой!

М-да! Хильперик погрузился в задумчивость, а на лице референдария было написано благоговение и восторг. Королева сложнейшие политические вопросы колола, как орехи. И как у нее это получается? Ведь простой служанкой была.

— А если ты дочь родишь? — робко поинтересовался король. — Ну, вдруг?

— Не дождутся! — хищно улыбнулась Фредегонда. — Моему королю нужен наследник, а значит, у меня снова будет сын! Я королева, и я осознаю свой долг.

И она ушла в свои покои, оставив умудренных жизнью мужей в полном замешательстве.

* * *

Австразия. Мец

— Мама! Мама! Смотри, какую рыбу я поймал! — восторгу юного короля Хильдеберта не было предела.

Брунгильда не одобряла увлечения сына, ведь это покойный Гогон приохотил его к рыбной ловле. Не слишком достойное занятие для короля. Как же не похож он на своего отца! Хильдеберт был замечательным мальчиком, добрым и послушным. Но разве эти качества нужны королю франков? Ведь вокруг него не люди собрались, а лютые волки. Они вцепятся и разорвут любого, лишь только ты покажешь им свою слабость. Как же не хватало ей сейчас Гогона! Он умел держать в узде два десятка герцогов, которые сейчас из этой самой узды вырвались на волю. Никогда ей еще не было так тяжело и так горько. Брунгильда понемногу забирала полную власть над своим сыном, но страной правила новая группировка во главе с епископом Реймса Эгидием. Лицемерный святоша был куплен на корню Хильпериком и вступил в союз с убийцей ее мужа. И убийцей своего короля! Она не потерпит этого. Она отомстит. Ведь право мести — священно для каждого германца, будь он гот, сакс или франк.

— Прекрасная рыба, — сказала она сыну с улыбкой. — Ты молодец, мой король!

— А когда я поеду на охоту? — капризно спросил Хильдеберт. — Дядя Гогон обещал взять меня с собой, да только умер. А я на охоту хочу! Я уже взрослый!

— Ты обязательно поедешь, мой сын, — успокоила его Брунгильда. — Я устрою для тебя отличную охоту. Ты подстрелишь самого большого оленя.

— Правда? — просиял мальчик. — А когда?

— В следующем месяце, — ответила, подумав, королева. Ей нужно было организовать все так, чтобы случайная стрела не прилетела внезапно туда, где был ее сын. Ведь вокруг него множество людей докладывали все предателю Эгидию, а значит Хильперик и его жена знают о каждом ее шаге.

— Обещаешь? — серьезно посмотрел на нее король. — Ведь ты уже говорила такое раньше, но на охоту меня пока так и не взяли. Ты снова меня обманешь?

— Я не смогла этого сделать. Это было слишком опасно, сынок, — погладила его по голове королева. — Ты не должен погибнуть, как твой отец. Я этого не перенесу.

— Ты думаешь, на охоте меня могут убить? — не по-детски серьезным взглядом посмотрел на нее Хильдеберт.

— Я не должна этого исключать, — так же серьезно ответила ему Брунгильда. — Твой отец погиб в день своей самой большой победы, и мы не должны забывать об этом.

Брунгильда сидела на резном кресле, установленном под полотняным шатром. Она не собиралась терять белизну лица под летним солнцем, как какая-нибудь крестьянка, но и выпускать сына из поля зрения она боялась. Она всегда была рядом. Случись непоправимое, и она лишится всего, что с таким трудом восстанавливала все эти годы. Сейчас у нее появляются крохи прежней власти, но она шаг за шагом усиливает свои позиции. Брунгильда собирала своих собственных «верных», общалась с герцогами, крестила их детей и дарила им подарки. Она понемногу перетягивала на себя рычаги власти. И она нанесет удар тогда, когда придет время. Она отомстит за своего мужа!

Глава 23

Три года спустя. Год 6092 от Сотворения Мира (584 от Р.Х.). Париж

Фредегонда сидела в кафедральном соборе Святого Стефана вместе с четырехмесячным сыном Хлотарем. Она попросила убежища в церкви, и епископ Рагнемод, обязанный ей всем, не отказал своей королеве. Ее жизнь рухнула, да и непонятно, сохранит ли она теперь эту самую жизнь. Ведь это зависело не от нее, и даже не от господа Бога. Жизнь ее и ее сына была теперь в руке короля Гунтрамна. Три года пролетели, как стрела, как одно мгновение, и столько всего произошло. А ведь она, как всегда, оказалась права. И даже то, что муж ее послушал, в этот раз ничего не изменило.

Когда Фредегонда родила сына, которого назвали Теодорихом, союз с Австразией рухнул в ту же минуту. Знать с востока усмотрела в имени наследника претензии на их земли. Малолетний король Хильдеберт и его мать были оскорблены. Ведь еще совсем недавно Австразию называли королевством Теодориха, в честь ее первого короля. Брунгильда, использовав это как повод, тут же разгромила всю пронейстрийскую партию и отстранила от власти епископа Эгидия. Теперь страной управляла она сама от лица своего никчемного сына. Война с Бургундией началась сразу же, и Хильперик потерял все захваченные земли, да еще и уплатил унизительную контрибуцию. Маленький Теодорих не прожил и двух лет, но отношения с восточными землями были испорчены безвозвратно. Фредегонда оказалась верна себе, и родила пятого сына, которого назвали еще более амбициозным именем — Хлотарь. Теперь это звучало открытым вызовом всем королям, потому что именно старый Хлотарь был последним, кто правил всей Галлией единолично.

Они с Хильпериком сговорили дочь Ригунту за принца Реккареда из Испании, и она отбыла к будущему мужу месяц назад. Слава Богу, она не поехала, как нищенка. Пятьдесят возов добра, сотня слуг и четыре тысячи воинов будут охранять ее в пути. Только вот, прямо на выезде из города сломалась ось у ее повозки. Люди говорят, не к добру это.

А еще год назад умер референдарий Марк, и в его подвалах нашли столько серебра и золота, что королевская казна с лихвой вернула все потери от контрибуций. И вроде бы жизнь снова начала налаживаться, но наступил тот злосчастный день.

* * *

Год 6092 от Сотворения Мира (584 от Р.Х.), 27 сентября. Окрестности виллы Шель

В свои сорок шесть король был еще на диво крепок. Десять детей произвел он на свет, и совсем недавно жена подарила ему восьмого сына. Хильперик был страстным охотником, а потому большую часть времени проводил на своих виллах восточнее Парижа. Ведь те места изобиловали зверем. Глухой бор, от которого сохранились потом только жалкие островки, лишь кое-где прерывался пятном городка или деревушки. Несметные стада оленей, косуль и кабанов носились по его чащам, а королевская охота из полусотни всадников нарушала своим шумом идиллию лесного покоя.

Сегодня травили кабана. Королевские псари вели на связке свирепых алаунтов, получивших свое название от племени аланов, которые привели их из своих далеких земель на Кавказе. Собаки взяли след, и рвались с поводка. Кабан был где-то близко, вон как заливаются. Тут главное не сплоховать. Взять пешему охотнику кабана на копье — дело настоящего мужчины. Кабан не прощает ошибок. Чуть промедлил, и вот уже дичь топчет охотника, разрывая клыками бедренные жилы. И пяти минут после такого не прожить. Незадачливый охотник истекал кровью тут же. Свинья, да еще с поросятами была еще страшнее. Она будет остервенело рвать врага зубами, не обращая внимания на то, что тот давно уже умер. Настоящий трофей — это именно кабан или медведь. Бить стрелами оленей — удел черни. Это как корову зарезать, в этом нет чести. Только тот зверь, что может убить тебя сам, достоин стать добычей короля.

Хильперик спешился и взял копье, что подал ему ловчий. Кабанье копье не спутать с боевым. Толстое древко длиной чуть больше человеческого роста и широкий длинный наконечник с перекладиной, что не даст провалиться в тушу, и позволит нанести еще один удар.

Раздался треск кустов и на просеку выскочил здоровенный секач.

— Ха-а-а! — заорал король, привлекая к себе внимание.

Кабан развернулся и, всхрапывая, понесся прямо на него. Хильперик выставил копье вперед. Секач- скотина тупая, но свирепая. Он насаживается на наконечник сам, но нужно вовремя уйти с его пути, иначе просто затопчет.

— Есть! Попал!

Кабан поймал копье пастью и пронесся вперед, путаясь в ногах. На нем гроздьями повисли собаки, но он уже слабел.

— Копье! — заорал Хильперик, и ловчий подал ему свое.

Король ударил секача под левую лопатку, чуть выше того места, где начинается передняя нога, и сделал режущее движение в ране. Хлестанула черная кровь из рассеченных сосудов, и секач захрипел, теряя жизнь с каждым вздохом.

— Хорошего взяли! — еле сдерживаясь от азарта, сказал Хильперик. — Вина!

Слуга подал ему флягу, и он жадно выпил половину, не обращая внимания на то, как на рубаху проливаются багровые струи.

— Возвращаемся! — дал он команду, и кавалькада устремилась назад, на виллу, куда уже был отправлен гонец. Там уже ждут, и готовят пир, на котором будет съеден этот самый кабан. Жесткое мясо было едой настоящих мужчин, и король чувствовал себя как нельзя лучше.

Подъезжая к вилле, он не обратил внимания на неприметного воина, который подошел к нему с поклоном.

— Прости меня, великий король, — склонился воин. — Дозволь обратиться с просьбой.

— Говори, — недовольно сказал король.

Воин приблизился и дважды ударил короля кинжалом. Свита оцепенела. Воин бросился бежать, и копье, брошенное ему в спину, так и не достигло цели. Он скрылся в зарослях.

— Фалькон это, — хмуро сказал герцог Харарих, разглядев убийцу. — Я его знаю.

— И кто он? — спросили его остальные. — И где ты его видел?

— В Австразии я его видел. Это лейд королевы Брунгильды. Только, мужи, думаю я, не стоит об этом сейчас говорить. А то, как бы и нам головы не потерять, ведь беда на нашу землю идет.

* * *

Месяцем позже. Париж

Два войска подошли к старинной столице франков. С юга стали бургундцы, а с севера — отряд из Австразии. По случайному совпадению, в момент убийства король Хильдеберт со свитой были в городе Мо, от которого до границы Нейстрии всего день пути. Ах, уж эти совпадения!

Но парижане не пустили их, а Фредегонда, которая написала слезное письмо Гунтрамну, приказала готовить город к обороне. Вести летели к ней одна другой хуже. Она успела перевезти в Париж большую часть казны, но вероломные казначеи потащили оставшееся золото и серебро Хильдеберту, стремясь войти в милость у нового повелителя. Один их них, по имени Нектарий, украл даже королевские окорока и вина, не стесняясь ничего. Гунтрамн прибыл в Париж, и встретил самый теплый прием. Фредегонда дала обед в его честь, где и состоялся разговор, исходом которого должна была стать ее жизнь или смерть.

— Мой дорогой король, — разливалась она соловьем. — Мы в вашей полной власти. Я и мой сын. Я передаю королевство под вашу руку. Будьте защитником мне и сыну вашего брата. Не дайте погибнуть своей родной крови.

— Я пришел провести следствие, королева, — хмуро сказал Гунтрамн. — За Сеной стоит мой племянник, который требует твоей выдачи. Он обвиняет тебя в убийстве своего отца, дяди, тети и кузенов. И он утверждает, что твой сын незаконнорожденный.

— Он обвиняет меня в убийстве мужа? — подняла брови Фредегонда. — Мой государь, я всего лишь глупая женщина, но ученые люди, что вершили суд в Нейстрии, часто произносили слова на старой латыни: Cui bono[84]. Разве мне было выгодно убивать любимого мужа, которому я родила шестерых детей? Разве не осталась я сейчас без защитника? Разве не в опасности моя жизнь теперь? Неужели я кажусь настолько глупой, мой государь?

— Cui bono, говоришь! — удивленно протянул Гунтрамн. — Я много слышал о тебе, но ты смогла меня удивить. Тебе, и впрямь, незачем было убивать моего брата, ты только теряешь от этого. Но вот что с верностью ему?

— Самые уважаемые епископы королевства будут свидетельствовать, государь. И три сотни лучших людей из свободных франков. Они поклянутся на Библии, что я была верной женой, и что они не слышали слухов, порочащих меня.

— Вот как? — удивился Гунтрамн. — Если это случится, то я, безусловно, поверю им, и возьму под свою руку твоего сына.

— Вы это увидите, государь, — пообещала Фредегонда. — Я уже созываю их в Париж. Есть еще один вопрос…

— Какой же? — спросил Гунтрам.

— Земли, король. Не дайте ограбить вашего племянника. Заберите то, что считаете своим, но вероломным убийцам моего мужа не давайте ничего.

— Земли??? — захохотал Гунтрамн. — Тут уж будь спокойна! Да они лесного хутора у меня не получат! Они уже перетянули к себе Тур и Пуатье. Епископ Григорий скоро молиться будет на Брунгильду, придется вразумить его.

— А Гундовальд[85], мой король? — с милой улыбкой спросила Фредегонда.

— И Гундовальд тоже на их совести, — кивнул головой Гунтрамн. — Его же Бозон из Константинополя притащил, а он человек Брунгильды. А теперь этот самозванец мои города занял, волосы посмел отрастить, и братом меня называет. А ведь его отец не признал, велел остричь и со двора прогнал.

— Я буду спокойна, мой государь, — со значением сказала Фредегонда, — если часть сокровищ моего мужа побудет на хранении у вас. Так будет безопаснее.

— Какая именно часть? — впился в нее взглядом Гунтрамн.

— Примерно треть, — улыбнулась ему Фредегонда.

— Половина, — отрезал Гунтрамн. — Мне усыновление племянников очень дорого обходится. Одно беспокойство от них.

— Половина, — покорно сказала Фредегонда.

— И вот еще что, — решительно сказал Гунтрамн. — Я епископа Претекстата в Руан верну, он молит о прощении и пересмотре дела.

— Но он же заговорщик, — побледнела Фредегонда.

— Не обсуждается, — отрезал Гунтрамн. — Я так решил.

— Как скажете государь, — покорно сказала Фредегонда.

— Я чувствую, мы с тобой поладим, — с удовлетворением сказал Гунтрамн. — Я не дам тебя в обиду. И твоего сына тоже. Но ты из Парижа уезжай. Под Руаном есть вилла Берни. Будешь жить там и растить сына. Узнаю, что снова плетешь интриги, не обижайся. Мы договорились?

— Да, государь, — склонила голову Фредегонда. — Я сделаю все, как вы велите.

* * *

Три месяца спустя

Фредегонда смотрела на огонь и думала. Ей всегда хорошо думалось в такие моменты. Все закончилось неплохо, а ведь могло быть куда хуже. Она осталась жива, и жив ее маленький лев, Хлотарь. Она даже из медвежьего угла своего королевства крепко держала все дела в своем кулаке. Знать Нейстрии признала ее регентом при сыне, и Фредегонда понемногу прибирала власть к рукам, вырезая самых опасных. Она на словах была покорна Гунтрамну, но ведь это только слова. Как только представится возможность, она ударит. Если это не случится завтра, значит, случится через год, или через пять, или через десять лет. Она, Фредегонда, никогда и ничего не забывает. Она отомстит. Она обязательно отомстит! А если это не сделает она, то отомстит ее лев, ее надежда, ее маленький король. Пусть пока он еще сладко посапывает у ее груди, но он вырастет, а мама научит его, как нужно обращаться с врагами. Он победит всех, и станет единственным королем Франков, как его великий дед Хлотарь. Она знает это точно!

Примечания

1

Август — Священный (лат.) Титул Императора.

2

Фракия — историческая область на Балканском полуострове, примерно соответствует современной Болгарии.

3

Нума Помпилий — легендарный 2-й царь Рима, реформатор и законодатель. Ввел календарь и первый свод законов.

4

Арианство — учение, говорящее о том, что Иисус не является Богом, но подобен ему.

5

Монофизитство — учение, отвергающее человеческую природу Христа. М. признают только его божественную сущность.

6

Паннония — римская провинция, по территории примерно соответствующая современной Венгрии.

7

Иллирия — современная территория западных Балкан. Сербия, Хорватия, Черногория, Албания.

8

Вендельская Эпоха — 550–750 гг.

9

Свеи — шведы.

10

Kuning (лат Rex.) — вождь у германцев, король. Последнее значение не слишком корректно, так как славянское слово «краль» происходит от личного имени франкского правителя Карла Великого, который еще не родился. Kuning (или король) — так называли не только правящего вождя, но и всех его детей мужского пола. Здесь используется адаптированная форма титула.

11

Хлодвиг — король франков в 481–511 г.

12

Колон — зависимый, лично свободный крестьянин-арендатор. Несет повинности в пользу владельца земли и может покинуть надел после завершения договора аренды. В более позднее время лишился и этого права. Не может быть продан, в отличие от раба, серва. Может владеть имуществом и распоряжаться им.

13

Солид — золотая монета весом 4,55 грамма. Эталон валюты тех времен.

14

Тремисс — 1/3 солида.

15

По языческому обычаю.

16

Святой Мартин — креститель языческой Галлии. Самый почитаемый святой в то время.

17

Празднуется 16 июня.

18

Донар — бог грома у древних германцев.

19

Православными в это время назвали и католиков тоже. Церковь была единой и формально подчинялась константинопольскому патриарху.

20

Овернь — регион в центральной Франции. Главный город — Клермон-Ферран.

21

Хенрике — (древнегерм.) — Правящая домом.

22

Лион.

23

Мафусаил — библейский персонаж, который, согласно легенде, жил более 900 лет.

24

Святой Евфроний, день памяти 4 августа.

25

Базилика святого Стефана — первая христианская церковь Парижа, построенная на месте храма Юпитера. Позже на ее месте будет построен собор Нотр-Дам-де Пари.

26

Сагум — старинный римский плащ, закругленный снизу.

27

Арелат — современный Арль.

28

Водан — верховный бог пантеона древних германцев. Соответствует скандинавскому Одину.

29

Индивидуальными тарелками стали пользоваться намного позже. Ложки в это время использовали гало-римляне, а вилок не было вовсе.

30

Франки, как и другие германцы, не знали регулярного налогообложения, и собирали дань, объезжая территории. Точно так же действовали потом варяжские князья на Руси, где это называлось полюдьем.

31

Фибула — массивная заколка.

32

Имеется в виду первый раздел Королевства Франков в 511 г.

33

Канонизирован христианской церковью. День памяти Святого Гунтрамна — 28 марта.

34

Подарок после свадьбы, плата за девственность. В случае смерти мужа оставался в собственности жены как «вдовья доля».

35

В то время северная Италия была территорией Восточной Римской Империи, и граничила непосредственно с королевством Гунтрамна.

36

Данная фраза известна по византийским источникам, поэтому полностью легендарна. Массовое появление мечей у славян описано в конце столетия, они были трофеями после набега 581 года, когда славяне начали заселять Балканы и территорию Греции. До этого основным их оружием были дротики и копья, хотя описывается и применение луков.

37

Дакия — территория современной Румынии.

38

Гуннами называли всех конных лучников, вторгавшихся в Европу. И авар, и венгров, и монголов хана Батыя.

39

Вендами германцы называли славян.

40

Поршень — примитивная обувь из куска кожи, стянутого сверху по кругу кожаной же тесьмой.

41

Симптоматика столбняка, бактерий которого особенно много в конском навозе.

42

Обычная тактика аваров, которые подключались к сражению, когда видели явный перелом. В остальных случаях просто уходили, бросая союзников.

43

Металлическая накладка в центре щита, защищающая руку.

44

Короли франков продолжили античную традицию и жаловали звание патриция, но в VI веке патриции стали кем-то вроде министров, и обладали исполнительной и судебной властью.

45

Молодая и здоровая Маркатруда умерла почти сразу после этой истории, но Григорий Турский, обожавший Гунтрамна, будущего святого, тактично опускает подробности ее смерти.

46

Мужицкая (вульгарная) латынь — диалекты разговорной латыни, которые очень сильно отличались от литературного и церковного языка.

47

Невесты у древних германцев надевали фату как защиту от сглаза и злых духов.

48

Марсель.

49

Перевод Р. Шмараков.

50

Святой Виллик, день памяти 7 апреля.

51

Эпиталама — свадебная песня у римлян.

52

Сотней называлась территориальная единица у франков, выставлявшая сто воинов. Сотни объединялись в округа, или графства.

53

Военное заграждение. Состоит из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Ранит копыта коней. На Руси называлось «чеснок».

54

В то время город Арль располагался на побережье, и был довольно оживленным портом, хотя и уступал Марселю. Позже море отступило.

55

Святая Радегунда. День памяти 26 августа. Она была дочерью последнего короля Тюрингии, убитого франками. Радегунда ненавидела своего мужа, который показательно истребил всех ее родственников, поэтому и сбежала в монастырь.

56

Ядро земель на западе Галлии постепенно получили название Нейстрия, что в дословном переводе означает «не восток». Это было противопоставление Австразии, название которой переводится именно как «восточная земля». Наименование Нейстрия появится в документах только в 7 веке, но в исторической науке оно является общепринятым для королевства Хильперика.

57

В это время в королевствах франков шло активное разложение родового строя и стали появляться земельные наделы в безусловной частной собственности. До этого земли принадлежали общине, которая состояла из родственников.

58

Зятем Гунтрамна и его братьев был Альбоин, король лангобардов. Его женой была Хлодозинда, их родная сестра.

59

Центенарий — староста сотни, нескольких общин, выставляющих сто воинов.

60

Капитулярий — указ Меровингов и Каролингов, который, как правило, дополнял Салическую Правду.

61

Лейды — новая знать у франков, выросшая из профессиональных воинов. Собственники земли. Полный аналог древнерусских вотчинников — бояр.

62

Литы — полусвободные зависимые крестьяне, прообраз крепостных.

63

Вергельд — «плата за кровь». В это время обычай кровной мести стал постепенно заменяться денежными выплатами. Впрочем, если виновный платить отказывался, то ему мстили по старинке.

64

Исторический факт. Король Хильперик, когда отдавал города брату, просил его не трогать горожан, что придает несколько другой оттенок его личности. Григорий Турский не слишком беспристрастен в своем произведении.

65

Витри-ан-Труа — городок недалеко от Арраса, 60 км от Турне. Имя предыдущего хозяина исказилось со временем.

66

Скрамасакс. — Широкий нож с лезвием длиной 40–50 см, толстым обухом и длинной рукоятью. Обычно им рубили, но он имел заостренное лезвие, пригодное и для укола. Позже трансформировался в каролингский меч. Такой нож носили все свободнорожденные мужчины.

67

Высокопоставленный королевский служащий, ответственный за конницу и иное воинское снаряжение. Обязанности главного конюшего вовсе не замыкались на конюшне. Он организовывал многочисленные переезды двора из резиденции в резиденцию, которые происходили почти непрерывно. Меровинги кочевали вместе со свитой.

68

Святой Претекстат Руанский. День памяти 14 апреля.

69

В то время обета безбрачия духовенство еще не давало. Оно предписывалось только для епископов, но это правило нарушалось повсеместно. В то время в западной церкви существовало белое духовенство, как и в православии.

70

Иезавель — библейский персонаж. Гордая, властолюбивая царица.

71

Герцог Рокколен к тому времени был смертельно болен, и имел кожу интенсивно желтого цвета. Он умер через два месяца, так что епископу Григорию легко было делать такие предсказания.

72

В датах рождения Меровингов этого периода дикая путаница. По некоторым источникам Меровею было 26. Но если взять дату рождения его матери, то получается, что она родила его не позже 10 лет. И это при том, что он был у нее вторым ребенком.

73

Символический акт примирения у германцев.

74

Разоружение свободного франка было равносильно лишению гражданства и дееспособности.

75

Совершеннолетие у Меровингов наступало в 15 лет.

76

Цитируется по источнику.

77

Закон, который изначально карал за оскорбление Римского народа. При Тиберии стал массово применяться именно как норма, карающая за оскорбление императорской особы. Трактовался очень широко. Казнить могли даже за неуважение к статуе или изображению на монете. Даже один известный иудейский пророк удачно выкрутился, показав оппонентам монету с изображением Тиберия и сказав «Богу — богово, кесарю — кесарево». Если бы в тот момент он сказал про императора что-либо неуважительное, то вся его увлекательная история завершилась бы гораздо раньше.

78

Это была первое описанное в европейских источниках сожжение ведьмы по приговору суда.

79

Город Ножан-сюр-Мар, восточный пригород современного Парижа.

80

Воинский пояс символизировал в данном случае претензию на королевскую, то есть воинскую власть. Плюс он был символом мужского начала.

81

Цитируется по источнику.

82

Цитируется по источнику.

83

Все королевства считались общей собственностью рода Меровингов, обособление на отдельные области тогда еще не закрепилось. Потому-то жителям было все равно, кому из королей подчиняться.

84

Кому выгодно? Цицерон, Речь в защиту Росция Америйского.

85

Гундовальд — самозванец, который притворялся сыном Хлотаря I, и разжег мятеж в Аквитании. Создал собственное небольшое королевство. Действовал на деньги Византии. Является тезкой герцога, который спас маленького Хильдеберта в момент убийства отца. Мятеж Гундовальда в данной книге не описан.

Content

Дмитрий Чайка
История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием
Часть I

Глава 1. Пролог

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания