Роман Михайлов

Ягоды. Сборник сказок

© Роман Михайлов, 2019

© Джахангир Сулейманов, иллюстрации

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

* * *

Предисловие

Н. – мой учитель. Несколько раз пытался прочесть ему сказки. Мы ехали с Н. в поезде, возвращались после сбора яблок в заброшенном колхозе. Усталые. Спросил, хочет ли он, чтобы я прочитал ему сказки. Он ответил, что не хочет. Не хочет ничего слышать, в том числе сказки. Второй раз задал ему тот же вопрос, когда мы сидели в пустой квартире, – тогда еще присутствовал К. Хозяин квартиры продал всю мебель. Сказал, что в этих сказках есть и Н., и К., только они скрыты под другими именами. Н. ответил, что раз так, надо послушать, но не сейчас. Третий раз напомнил ему про сказки, когда мы сидели около поликлиники. Он ответил: «Давай». Я достал из рюкзака смятые листы, смахнул с них крошки от раздавленного печенья и начал читать. «Война». Н. внимательно выслушал «Войну», сказал, что ничего особенного, но попросил продолжить. На следующий день прочел ему «Самолеты», а еще через день «Маски». Только через девять дней, после того как Н. послушал «Старого зайца», он ответил, что понимает, о чем идет речь. Какие-то моменты его возмутили: он узнал истории и персонажей, какие-то моменты его обрадовали, он сказал, что именно так и должно было произойти в реальности и жаль, что это сказки. Самым радостным было услышать от него «это же мы».

Этот сборник сказок выходит в конце 2019-го, они расположены в том же порядке: начинаются «Войной», заканчиваются «Старым зайцем». Девять дней. Девять сказок. Сейчас понятно, что другого времени для издания этого сборника не было и не будет.

Уже несколько лет я работаю над текстом под рабочим названием «Антиравинагар». Этот сборник станет моим тихим методом, герои «Антиравинагара» будут его листать, на нем гадать, его опровергать. Это те же герои, что везде, во всех моих текстах – просто у них меняются имена, кто внимательно и с интересом читает, их без проблем распознаёт. Этот сборник будет лежать в комнате, в которую мы зайдем с Н., и в нем будет удерживаться тело памяти.

Первое впечатление от города: нет ни одной ровной улицы, все изогнуто и есть ощущение, что изогнуты направления в целом – будто смотришь через толстое неровное стекло или систему плавных зеркал. Чтобы смотреть на восток, нужно идти взглядом за дома, закручивать в себе видимое. Не получается показать рукой «восток – там». Восток оказывается действием, чередой движений, а не только направлением. Интересно, как там строятся храмы, как освящаются, какие псалмы поются. Еще интересно, как я выгляжу со стороны. Если, находясь в городе, подойти к зеркалу и вглядеться, можно лишиться речи, выхватить такой испуг, который не пройдет никогда. Понятно, что там не будет привычного лица. Некое птичье зрение и нефиксируемая телесность, парящая в системе зеркал? Цвета слышатся как шепот. H. сказал, что к вечеру ожидаются гости, надо подготовиться. H. встал у солнечной стороны, посмотрел на стену. Если подойти и спрятаться в его тени, скроешься не только от солнца, но и от всего, останешься существовать – только не здесь. Тень как приют. И если, когда придут гости, станет совсем страшно, можно укрыться в тени Н. Но как будет в помещении со светом, может быть, все окажемся в тени и не увидим друг друга. («Антиравинагар»)

Когда придут гости, я прочту им эти сказки. Пусть приходят девять дней. Большинство сказок было написано совсем давно. Совсем давно – в 1950-е, 1960-е, как только я переехал в город. Какая, собственно, разница, когда они были написаны. Сейчас мы проживаем ощущение воли к иному – нелепое и трогательное.

Роман Михайлов,

Тверь, осень 2019

Война

Родился я в бедной семье. Отец ушел, когда я совсем маленьким был. Так мы с матерью вдвоем и остались. Жили в хрущевке, кушали одно время мало, но потом пришло хорошее: мать устроилась официанткой в местный санаторий и у нас стало навалом вкусной еды. Мама приносила заливную рыбу, салаты, даже сладости разные. Днями я шатался по двору. Хоть был и маленьким, но мама отпускала, оставляла ключи от дома. Она уйдет, а я дворовых друзей приведу, посидим, рыбу поедим. А вечером она возвращалась – в одно и то же время возвращалась. Я стоял на остановке каждый вечер, знал, что пройдет еще две минуты, еще одна минута, еще несколько секунд… приедет автобус, она выйдет, обнимет меня, и мы вместе пойдем домой.

Было мне лет шесть-семь. В доме напротив поселились бабушка с внуком. Сначала мы смотрели на них со стороны, как они из магазина возвращаются, с автобусной остановки домой ходят. А однажды он к нам во двор вышел. Дети сразу начали звать его уродом. Я тоже закричал в первый раз «Урод!» и побежал со всеми. У него с лицом что-то было странное. То ли ожог, то ли травма какая-то. Нос сливался с щеками не как у всех, а пугающе, и губы были вздернутые – такие, что зубы всегда было видно, даже когда он рот не открывал. Мы тогда закричали на него, а он на нас: «Сами уроды», – что-то швырнул в нас.

Один раз он вышел, а никого больше во дворе не было. Он сел около дерева, прямо на землю. Я подошел.

– А почему ты такой? – спросил я.

Он ничего не ответил, посмотрел и подул на меня. Подошел ближе, прямо к лицу своим лицом, снова подул.

– Ты ветер показываешь?

Я поразглядывал его лицо. Без страха. А он снова дунул.

– Пошли ко мне. У меня рыба заливная, вчера только сделанная, еще салат с колбасой.

Он молча кивнул, и мы пошли. Я его посадил на стул, на котором обычно сам сидел, дал большую тарелку с рыбой и салатом, ложку.

– Ешь.

– А ты чего сам не ешь?

– Я уже поел. Ешь.

Он нерешительно прикоснулся к еде – ложкой, а потом прямо рукой. Ел и смотрел на меня.

– Ты тоже в школу пойдешь? – спросил я.

– Да.

– В нашу, рядом с домом?

– Нет, я буду в дальнюю ходить.

– Она же для дебилов. Там только дураки учатся.

– Наоборот. Там только те, кто знает тайны.

Этим же вечером я начал упрашивать маму, чтобы она отвела меня в первый класс не в соседнюю школу, а в дальнюю. Она разозлилась, начала кричать, что та школа для умственно отсталых. Я ей говорил, что все наоборот, но она не слушала. В конце разговора вообще расплакалась, сказала, что не ценю ее стараний.

– Так почему ты такой?

– Я был красивым. Но однажды высунулся из окна. Был сильный ветер. Он взял мое лицо и размыл по себе. Я кричал громко, больно было. У соседей все это было. Бабушка прибежала, думала, что умираю.

– И не вернул обратно?

– Нет. Сказал, что если я дуть буду, как он дует, то, может, и вернет.

– Поэтому ты ветер показываешь?

– Да. Ты меня тоже уродом зови, не стесняйся.

– Хорошо.

Тогда я испугался, что ветер может на меня тоже сильно подуть и все мое лицо сплющится. Я решил, что если ветер начнет дуть, то закрою лицо или даже упаду на землю лицом вниз.

Мы с Уродом подружились. Из-за этого со мной перестали общаться все остальные дети во дворе. Иногда приглашал их к себе поесть. Придут, молча сядут, съедят все, уйдут. Мама ругалась, говорила, что не против, чтобы я с Уродом дружил, но неужели больше дружить не с кем.

Наступила осень. Я пошел в школу, в первый класс. А Урод пошел в другую школу, дальнюю, у старых домов.

– В нашем классе собрались люди тайн.

Я упросил Урода провести меня как-нибудь к своей школе и показать людей тайн. Один раз занятия я закончил пораньше и пошел не домой, а к его школе. Мама была на работе, я мог гулять, как обычно, до самого вечера. Он встретил.

– Смотри, сейчас будут выходить.

Мы сели на скамейке у его школы. Я уставился на двери в ожидании людей.

– Где же они?

– Сейчас уже… За ними родители обычно приезжают, а некоторые и сами выходят.

– Где же они?

– Сейчас, сейчас.

Дверь открылась. Вышла женщина. Она вела за руку мальчика, который смотрел почему-то наверх. У него голова держалась на теле не как обычно, а повернуто, вот и выходило, что он всегда наверх смотрел.

– Кто это? – шепнул я.

– Страшный человек. Знает небо. Видишь, куда он смотрит? Вот так! Он может с небом поговорить, и дождь пойдет.

Следующей вышла девочка. Она выглядела странно, а глаза у нее смотрели в разные стороны.

– Как думаешь, куда она смотрит? – тихо спросил Урод.

– По сторонам? – неуверенно сказал я.

– Нет, в себя. Она в себе видит что-то особенное. А глаза ее – так, для вида, чтобы внутренние глаза не отвлекались.

После этого дня я снова попросил маму, чтобы она меня перевела в другую школу, чем вызвал ее крик и упреки. Она даже заплакала, закричала, что не понимает, что со мной происходит, и пригрозила, что запретит дружить с Уродом.

– Если сильно закричать, то дождь пойдет. Мне тот человек рассказал, который на небо смотрит – он знает. Он сказал, что один раз кричал долго и дождь пошел. Только надо кричать громко, на небо смотреть и не сдерживать себя. А-а-а-а. Громко-громко.

– А ты дуешь на них? В школе у себя.

– Да. На всех дую. Если мы не захотим когда-нибудь в школу идти, мы с ним ветер с дождем устроим, деревья сломаются, все дороги перегородят. Все забегают, запрыгают, заговорят: «Что это, что это?» – а мы продолжать будем.

У мамы на работе появились друзья, у которых был огород за городом. В тех местах находилось множество огородов, отделенных друг от друга железными заборчиками. На некоторых участках стояли маленькие домики, а еще теплицы, поливальные шланги, столы. Люди приходили, работали, поливали, сидели, смотрели на кусты, травы. Друзья стали приглашать маму на выходные, в смысле посидеть, посмотреть на чистый воздух, без лишних звуков и усталостей. Мама все отказывалась, но однажды согласилась и взяла меня с собой. Это было невыносимо скучно. Они все вместе сели за столом, разложили еду и выпивку, а мне сказали пойти побегать. Я бегал и поглядывал в их сторону, пытаясь усмотреть что-нибудь интересное. Так я пробегал целый день, после чего мы вернулись. И вот, при приближении следующих выходных, когда мама начала разговор о планах, я быстро выговорил заготовленное:

– Поеду, но только если мы Урода с собой возьмем.

Мама начала кричать, повторять раз за разом, что не понимает, что вообще происходит и почему все именно так происходит. Она повторила все это несколько раз, после чего спокойно сказала, что если я с ним хочу дружить, то ничего в этом плохого нет, и, действительно, пусть он поедет с нами.

На следующие выходные мы поехали все вместе. Мама шла впереди, а мы с Уродом чуть сзади. Смотрели по сторонам. Когда друзья нас увидели, они сразу же замолчали.

– Вот, соседский. Бедный… Дружат. Пусть вместе побегают, – сказала мама, представляя Урода.

– Да, конечно, – нерешительно ответил кто-то из друзей. – Как тебя зовут?

Урод подошел к спрашивающему и подул в его лицо.

– Ха-ха, – выдавил он из себя. – Веселый. Ладно, бегайте, ягоды собирайте. Сразу съедайте. Они вкусные, когда сразу с куста.

Мы с Уродом побежали.

Когда мы вернулись, мама и друзья были в веселом настроении. Тот, что сказал нам про ягоды, махнул рукой, чтобы мы подошли поближе. Мы так и сделали. Тогда он махнул Уроду, чтобы тот подошел еще ближе.

– Вот, что я тебе скажу, – у него язык немного заплетался, а глаза делались то серьезными, то закатывающимися. – Живи и знай, что в мире много добрых людей, которые всегда помогут, всегда обогреют.

– Ну, перестань, отстань ты от него, – сказала женщина, сидевшая рядом.

– Нет, пусть знает. Пусть живет и знает, что мы его любим. Что для злых людей он – урод, а для нас, людей души, он как сын родной.

– Ну, какой сын родной, что ты говоришь? Идите. Побегайте еще.

– Нет, пусть слышит. Да ты для меня…

Он сполз со стула и встал на колени перед Уродом.

– Идите. Побегайте, вам говорят, – закричала мама.

Мы снова побежали, оглядываясь на то, как этого человека берут под руки и снова сажают на стул. Он нам кричал что-то вслед, но разобрать это было сложно. Мы обежали огород с другой стороны, спрятались за забором среди кустов, чтобы нас не было видно, а мы смогли всех видеть. Человек снова вставал, что-то говорил, его сажали, успокаивали.

– Иногда что-то со мною случается… Голова начинает болеть. Сначала почти незаметно. Даже не болит, но я уже знаю, что скоро это произойдет. Все останавливается. Стою и жду, что вот-вот в голове это начнется. А когда начинается, падаю, лежу, глаза открыть не могу, – прошептал Урод.

Мы сидели за кустами, смотрели на людей и друг на друга.

– Я однажды понял, что если дуть, как ветер, то легче голове становится. Долго дуешь если, то в голове меняется все, воздухом наполняется.

Я попробовал посмотреть внутрь своей головы, представить то, о чем рассказывал Урод. Что-то представил. Подул на Урода. Он подул на меня в ответ. Мы молча поняли друг друга, встали, побежали к столу с гостями, прямо к тому человеку, что стоял на коленях, подули ему в лицо и, не обращая внимания на то, что нам кричат вслед, побежали обратно.

Через несколько недель Урод уехал. За ним и бабушкой приехал огромный грузовик, рабочие перенесли мебель, закинули в кузов сумки, узелки, цветы в горшках всякие, они сели и поехали. Мама сказала, что они переезжают куда-то, а эта квартира была не их, там жила их родственница. Я стоял и смотрел на него, сидящего в кабине грузовика, а он смотрел на меня. И ничего не говорили. Не говорилось ничего само собой, и не думалось тоже ничего.

Я окончил школу, как и все, пошел в училище. Учился на коже: пошив курток, шуб, отделка одежды. Затем случилась работа на фабрике. У нас была толком одна фабрика, поэтому выбирать работу не приходилось. Было большой радостью, что я сумел выучиться и устроиться на эту работу: многим ровесникам и этого не пришлось, они остались слоняться да изживать себя.

Жизнь мамы сложилась сложно. Один раз она пришла домой с тем самым человеком с огорода, что стоял на коленях, и сказала, что он будет жить с нами и будет относиться ко мне как к сыну. Я тогда ничего не ответил, посмотрел внимательно на него, а у него слезы пошли по лицу, он протянул руки ко мне и так жалостливо: «Сынок».

Странный он был. Напьется иногда, орет на всю квартиру, на мать кидается с криками, угрозами, убить обещает. Соседи послушают это, милицию позовут. Милиция приедет, поговорит с ним. Сядет на кухне в майке маленькой своей и трусах длинных, закурит, заплачет:

– А-а-а-а-а, – он часто так начинал, именно с такого чуткого внутреннего вопля, – а-а-а-а, что же я живу-то.

Наутро просит прощения и у матери, и у меня. На колени встает и говорит, говорит, говорит: о чувствах, о правде, о том, что если не простим его, то ему жить больше незачем. А неделя пройдет – снова напьется, снова побежит с криками и угрозами. Мы уже в один момент мало внимания обращать стали на него, и соседи перестали милицию звать, да и милиция уже не хотела приезжать и слушать его слезные рассуждения. Между работой и пьяной беготней он все время смотрел телевизор. Смотрел так же чувственно, с комментариями и общением. По его рассуждениям казалось, что он разбирается во всем на свете: в устройстве общества, политике, спорте. Иногда он отбегал от телевизора и ко мне так внушительно:

– Ты посмотри, а! Общество дегенератов, полудурков. Дума! Экономический баланс нулевой, валовый национальный продукт снижен, курс рубля удержать не могут. Дармоеды.

Общаться на этот счет или спорить было бессмысленно. Он этим занимался каждый день и знал телевизионные новости до мелочей. Обычно я поддерживающе кивал, соглашался, хотя и не всегда понимал, о чем шла речь.

Я часто вспоминал Урода. Первое время, наверное, каждый день. Было интересно и важно, что же с ним происходит, где он, вылечился ли от этой болезни, что он думает и где ходит.

Жизнь нашего города шла медленно и тягуче, без особых событий. Единственным развлечением были дискотеки местного молодежного клуба, располагавшегося в бывшем кинотеатре. Посещать эти мероприятия не очень хотелось по той простой причине, что приходили на них все те же лица, которые были рядом в течение всего дня на улицах и на работе. Никто со стороны практически не приезжал. Поэтому посещали дискотеки мы скорее по долгу перед реальностью, нежели для развлечения или разнообразия жизни.

– Если в музыке звучит тунц-тунц-тунц, то это техно. Ты просто прислушивайся. Тунц-тунц-тунц.

– А ты разбираешься в разных других… как их там…

– Разбираюсь. Направлений в современной музыке много. Есть очень тонкие, такие, что только специалисты смогут определить.

– А ты специалист?

– Конечно.

Так я познакомился с одним смешным пареньком. Он ходил в наушниках и пританцовывал. Не нравился он, собственно, почти всем. Его периодически колотили. Он болел, оправлялся, снова ходил и пританцовывал. Мы начали общаться, рассказывать друг другу о вещах и настроениях. Он мне рассказал о музыке. Действительно, казалось, что он знал все о музыке: он помнил разные названия модных групп, даже таких, которых никогда не показывали по телевизору, он различал разную музыку, определял ее название и положение. А я ему рассказал о детских встречах с Уродом, о том, как мы ходили в школу к речке, о мечтах и скрытых мыслях. Когда про школу упомянул, он обрадовался:

– Так это же моя школа, я там и учился.

– Мне Урод сказал, что там люди тайн учатся.

– Ага. Мы все были людьми тайн.

Он сказал, что мечтает стать диджеем, играть в разных модных клубах, управлять музыкой. Его даже звали все вокруг Диджеем. Иногда он мог просто идти спокойно, задумчиво и вдруг начать издавать звуки, изображая какую-то музыку. Изобразит, спросит, знаю ли я, что это за направление, я скажу, что не знаю, тогда он новое слово назовет, определит, объяснит, снова звуки издаст. Один раз мы шли с ним по улице, мимо подъезда одного. А там копошатся на скамейке, укладывают быт уличный. Увидели нас, крикнули:

– Эй, Диджей, сюда, сюда, сюда.

Он посмотрел на меня испуганно. Мы подошли.

– Скажи, Диджей, ты слышал музыку говна?

– Нет, – он ответил с дрожью в голосе.

– А хочешь послушать? – тот, кто это говорил, был очень уверенным, тяжелым, с усталостью в глазах и теле.

– Да-а, – он ответил совсем не решительно.

Тогда этот тяжелый повернулся ко мне, поднес палец к своим губам и показал, чтобы я сделал тишину.

– Только не мешай слушать музыку, – сказал он мне шепотом.

Там было четверо его друзей, они тоже на меня убедительно посмотрели. Я кивнул.

– Смотри, Диджей, – вкрадчиво обратился тяжелый. – Ты видишь это говно?

Около скамейки лежали испражнения. Собачьи или человеческие – да непонятно.

– Подойди и послушай, сейчас там музыка будет.

Все четверо тоже встали и подошли к Диджею, указывая, что он должен подойти к испражнению поближе. Он подошел.

– Ты наклонись, послушай.

Диджей посмотрел на меня. Я ничего не смог сказать.

Тогда он наклонился и уставился на лежащие на земле какашки. Один из тех четверых подбежал к нему, схватил его голову и опустил прямо туда.

– Слышишь музыку? – тихо спросил тяжелый.

– Да-а, – со слезами выдавил Диджей.

– Видишь, как сладко. Ты сегодня узнал новую музыку. Ты благодарен нам?

– Да-а.

– Что значит «да-а»? Надо бы нас отблагодарить за это. Давай так договоримся. Завтра приносишь бабло сюда, благодаришь и идешь дальше.

Диджей встал, стряхнул с лица прилипшее и нервно закивал.

– Ну и отлично. Идите, друзья. Вы – хорошие парни, ценители музыки. Завтра не забудь только. Иначе найдем, и услышишь уже другую музыку, страшную. Любишь страшную музыку?

– Нет, – с его грязного лица капали слезы.

Мы молча пошли. Мое тело колотилось, я не знал, что ему сказать.

– Я на аппаратуру копил деньги, у меня же пенсия по инвалидности. Есть немного. Завтра принесу.

Я отвел его к себе домой и рассказал все отчиму. Тот с привычной чувственностью подошел к Диджею:

– Звери. Какие звери. Я завтра пойду и с ними разберусь. Они не зна-а-а-ают меня. Я весь район держал. Во, смотри, – он согнул руку, чтобы показать большие мышцы. – Нет, ты потрогай, потрогай, – Диджей нерешительно потрогал. – Видишь, завтра они все это потрогают.

Говорил он убедительно, иногда вскакивал и ходил по комнате, рассуждая об устройстве общества, нравах, воспитании и нравственности. Но на следующий день, когда мы пришли за ним, он оказался сильно пьян и чуть сам на нас не напал, выкрикивая угрозы и всяческую ерунду.

– Тебе еще тяжелее, – сказал тогда Диджей и посмотрел на меня.

Мы отнесли деньги, которые Диджей копил на аппаратуру, откладывая со своей пенсии. Эти люди взяли их и проводили нас одобрением и смехом, добавив, что мы можем иногда к ним приходить и слушать новую музыку.

– Ты знаешь, что такое клубная культура Лондона? – однажды спросил Диджей. Вернее, он не спросил. Он прекрасно знал, что я ничего не отвечу и этот вопрос окажется началом его очередного рассказа о музыке. – Это иная ментальность, иные движения. Там все пропитано резаным ритмом, плавными шумами. Хорошо там.

Мне иногда казалось, что никаких внешних источников рассказов о музыке у Диджея не было, что он все это доставал внутри себя. Мне, собственно, было все равно. Это интересно было слушать, а так ли это в Лондоне или иначе, не имело глубокого значения. Он объяснил, что на нашу местную дискотеку лучше не ходить, что музыка там бедная и неправильная. Скорее всего, он сказал это из-за того, что боялся вернуться оттуда с новыми синяками, но его слова прозвучали убедительно и закрепились в понимании. Больше туда я не ходил.

Как бы пошла наша жизнь, если бы мы не поехали в тот день в областной центр, не представляю. Диджей пришел и сказал, что слышал о завозе новых пластинок, что хочет поехать и зовет меня с собой. Был выходной, ничего меня дома не удерживало, а дожидаться прихода веселого отчима с дальнейшей узнаваемой драмой не хотелось. Я с радостью согласился, мы сели в рейсовый автобус и поехали. За окном прошли дома нашего городка, затем поля, а уже дальше малознакомые места, редкие люди, деревни, далекая жизнь.

Областной центр находился в пяти часах езды. Бывали мы там раз в году, а то и реже. Делать там было нечего, а суета и человеческая неразбериха лишь запутывали. Мы зашли в музыкальный магазин, где Диджей по-свойски поздоровался с продавцами, стал с ними живо что-то обсуждать, даже спорить. На это было интересно и радостно смотреть: в некоторые мгновения он начинал сиять, надевал наушники с новой музыкой, подтанцовывал, смеялся. Видимо, это общение и служило во многом источником его рассказов и изображений. Ему было там хорошо. Мы провели там час, затем второй, а когда пошел третий, я сказал ему, что устал уже сидеть и смотреть на экран с танцующими людьми, что пойду пройдусь по городу.

Город сложным образом затягивал в себя. В нем витали напряженный воздух и мнения, по нему тяжело было ходить. В отличие от нашего городка, в этой большой чувственной пропасти в основном приближалось безразличие. Люди кивали сами себе, говорили сами с собой и о себе и быстро исчезали. Как в таком месте можно жить или просто долго находиться? По безумию это, скорее, походило на чередование речей отчима: то трезвых чувственных, то пьяных звучных. В общем, я не понимал там ничего: ни людей, ни воздуха, ни машин. Конечно, в такие места бывает полезно окунуться, посмотреть на запутанки, на неясности. Но это хорошо делать, когда есть возможность из этого выбраться, снова расставить внутри себя жизнь, определить хорошее и спокойно уснуть.

На одной из улиц селились рестораны и кафе. Один за другим, один за другим, в ряд, по очереди. Это не понималось совершенно: зачем столько ресторанов в одном месте? Там были надписи о ресторанах разных стран: итальянских, японских, французских. Все вместе. Один из ресторанов стоял несколько поодаль, как бы откинуто. На нем были стеклянные окна на всю стену, такие, что можно было легко видеть тех, кто сидел за столиками и кушал. Я подошел к нему, чтобы разглядеть, какие посетители ходят в такие места, что они едят и вообще, как смотрят и двигаются. Подглядывать, конечно, неудобно, но там все было специально устроено для подглядывания и, уж наверняка, те, кто там сидели за стеклом, предполагали, что люди с улицы могут смотреть на них.

За столиками сидели люди большого достатка: это было видно по их одежде и поведению. Многие были с украшенными дамами, аккуратные, точно двигающиеся, улыбающиеся друг другу. Были и люди серьезных дел с грубыми лицами и движениями. Я ходил взад-вперед этих окон, вглядывался, замечал их беседы и выражения лиц. И вдруг я увидел четырех человек, сидящих за столом и что-то живо обсуждающих. Один из них был в длинном черном плаще. Он живее остальных объяснял и устанавливал беседу. Внутри дернулось, пробежало дрожью, я без раздумий раскрыл дверь, зашел в этот ресторан и подошел к их столику.

Мы смотрели друг на друга, как тогда, когда он уезжал на машине. Те трое, что сидели с ним, спрашивали, что мне нужно и кто я такой, но я даже не знал, что сказать. Он встал, подошел ко мне и… подул мне в лицо:

– Садись. Будешь есть?

– Нет, спасибо.

– Это мой друг детства. Уважайте его и цените. Человек он теплый, правильный. Был таким, по крайней мере. Надеюсь, что не испортился, конечно, – лицо Урода стало грубее и страшнее, а губы стали еще более закатанными.

– Мы глубоко ценим всех друзей Урода. Ты чем занимаешься? – спросил один из сидевших рядом.

– Кожей, – я нерешительно ответил.

– Правильно. Дело важное, знакомое.

Я просидел с ними какое-то время, толком не сказав ни слова. Урод смотрел на меня и глазами улыбался. Мы вышли, он распрощался с людьми.

– Ну что, рассказывай, – он посмотрел на меня по-старому, как в детстве.

– О чем?

– О жизни.

– А я и не знаю, что рассказывать. А! Вот. Помнишь того человека, который на коленях на огороде стоял?

– Конечно.

– Он мой отчим уже давным-давно.

Урод рассмеялся.

– Пойдем, там Диджей, мой друг, он пластинки покупает. Сейчас вас познакомлю.

Мы пошли по улицам, оглядываясь на людей. Урод интересно смотрелся в этом длинном плаще. Он иногда специально заглядывал людям в лицо, чтобы те отшатнулись, а когда они пугались, он начинал хохотать:

– Как же я люблю провинцию, этих людей, эту жизнь. Ты не представляешь, как тут тепло. Они не скрывают своих чувств, они пугаются меня, они оглядываются на мое лицо, вслед шепчут что-то себе, они живут.

– Ты здесь живешь?

– Я? Не-е-е-е. Я живу далеко.

Мы пришли в магазин. Казалось, что ничего не изменилось: Диджей, как и час, как и два, как и три часа назад, выбирал пластинки и пританцовывал.

– Диджей, – я подбежал к нему и обнял его. – Ты смотри, кого я привел.

Диджей посмотрел на Урода, снял наушники и испуганно сказал:

– Ого. Кто тебя так?

– Да никто, я же тебе про него рассказывал. Его ветер так. Это же Урод.

Урод в ответ рассмеялся и предложил нам пойти где-нибудь посидеть и обсудить жизнь и ее продолжение. Диджей купил пластинки, попрощался с жителями магазина. Мы пошли, даже побежали по улице, глядя друг на друга. Мы все чувствовали, что начинается что-то новое, от этого и радовались.

– Все началось с того, что жители Нью-Йорка порешали, что сумасшедших лучше не держать в специальных домах. Можно просто дать им жить среди остальных людей, думать по-своему, говорить что хотят. Выпустили. Улицы наполнились. Новые люди скакали, пели, смеялись громко, а некоторые и вообще стали погоду устраивать над городом. Соберутся человек по пять-шесть, закричат, станут дождь звать. Дождь пойдет. Прыгают безумные, хохочут, гогочут как птицы, мокрые уже все. А остальные, те, что нормальные, с умилением смотрят, радуются.

– Там женщины, правда, юбки не носят? Ходят в штанах, а то и вообще без штанов? – спросил Диджей.

– Когда полетел туда, бабушке моей сон приснился, будто я маленький. Подхожу к луже, грязной-грязной, и туда всем лицом, и всей светлой одеждой. Она выдергивает из лужи за руку, говорит «дай-ка тебя накажу», а я хохочу, довольный, что запачкался. Капает черное с лица, а я еще больше хохочу. Бабушка звонит недавно, говорит: «Какой же ты у меня добрый» – и плачет, плачет.

– А, правда, что там люди и нелюди по улицам ходят? Звери разные тоже ходят, и никто их не арестовывает.

– Дыхание иногда над всеми появляется. Дышит кто-то. Глубоко так… Вдохнет, задержится, выдохнет. И не понять: хорошее оно или плохое.

– Кто?

– Тот, кто дышит. Иногда громко, прям до чувств, можно остаться стоять на улице в этом дыхании, ничего сделать не получится. А иногда начинаешь дышать вместе с этим дыханием. Оно вдохнет – и ты. Смешно станет, похохочешь, поглядишь по сторонам – а все хохочут. Так жизнь выстроится.

– Скажи, а какая там в Нью-Йорке клубная культура? Как в Лондоне?

– Лучше. Там по клубам можно хорошо ходить, на чудиков смотреть. Музыка разная, даже такая, что уши не выдерживают, портятся.

– А как ты вообще попал в этот Нью-Йорк?

– По работе.

– А что у тебя за работа?

Тут Урод остановился и убедительно посмотрел на нас. Я не мог представить, что он ответит.

– Я занимаюсь очень важным делом. Антиквариатом.

– Это как?

– Это целая суть, целая мыслительная индустрия со связями и грехами. Дело важное и правильное. Ну а вы как? На жизнь хватает?

– На какую жизнь?

Урод рассмеялся:

– Не смотрите так удивленно. Устрою, не волнуйтесь. Заживете по-теплому. На пластинки всегда будет хватать.

– Скажи, а ты не бандит? – несколько испуганно спросил Диджей.

– Я? Да ты что? Неужели похож? Я людям помогаю, жизнь их подправляю.

Мы сели в одном сквере, неподалеку от многоэтажных домов.

– Посудите сами, посмотрите на историю мысли нашего народа. Были у нас философы в древности? Нет. Зато были лучшие иконописцы. Людям не надо было языком ля-ля-ля, они в символах, в красках, в масле суть заворачивали, укрепляли это, оставляли на века. Для нас оставляли. И это больше значения имеет, чем слова, чем мычания и рассуждения. Символ – это живое, жизнью наполненное.

– Ты иконами торгуешь?

– Не только. Я привожу предметы русской древности в Америку, в коллекции.

– А зачем им это?

– Вот! В том-то и вопрос. Видимый ответ здесь – просто дурь богатых людей. А нет, не все так просто. И это необходимо для понимания. Многие готовы все свои деньги за определенную штучку выложить, разориться, голым ходить по улице, но с этой штучкой в обнимку. Потому что это – их символ, их связь с вечностью. Они осознают всем своим умом и телом, что если этот символ не получат, то жизнь их рассыплется на бессмысленные кусочки, тряпочки, невменяемости.

– Странное дело.

– Наоборот. Мало таких нестранных дел в нашем мире. Вы посмотрите на дела, они наполнены бессмысленностью. Люди не за символами охотятся, а за дуростями, – Урод снова засмеялся и подул на меня.

Мы проболтали еще несколько часов. Урод рассказывал, рассказывал, рассказывал о новом и далеком, о Нью-Йорке, богатых людях, опасностях. Он рассказал, как сидел в тюрьме за неправильные перевозки чего-то, о том, как встречался со страшными людьми. Мы с Диджеем боялись прервать его рассказы. Нам открывалась иная жизнь, полная незнакомых эмоций и занятий.

– Ты, наверное, можешь достать любую музыку.

– Конечно. И не только музыку. Могу достать практически все, – он снова рассмеялся и подул на Диджея.

– А почему ты все время дуешь?

– Привычка. Не обращай внимания. В общем, есть дело. Ерунда, в принципе. Сам не успеваю просто. Надо набор посуды деревянной в одном месте забрать. Заплатят хорошо, думаю, что так хорошо, что вы не ожидаете. Просто ложки там всякие, тарелки деревянные, ничего особенного.

– Где забрать?

– Вот, это уже разговор. Туда ехать надо. Отсюда далековато, сутки на поезде, дальше автобусом до деревень. Адрес у меня есть, там бабка с дедом живут, у них хранится посуда. Приедете, заплатите им, да они задаром отдадут. Вам же менять все это надо: и внутри, и снаружи, прикрепляться к общей сложности. Иначе съест вас эта жизнь, посмотрите на себя.

Я посмотрел на Диджея. Он сидел в нерешительности, не знал, что ответить.

– Просто ложки и тарелки купить?

– Да, – Урод убедительно посмотрел. – Денег я дам и на дорогу, и на покупку.

Он сказал, что мы можем подумать пару дней, приготовиться, записал адрес в городе, где он остановился, проводил нас до автобуса. Всю обратную дорогу мы обсуждали его слова.

Мы с Диджеем так и не могли понять, в чем же такая ценность деревянной посуды, что за ней нужно так далеко ехать. С другой стороны, открывалось что-то новое и интересное.

– А мне нравится такая работа. Привезешь ложки, следующий раз какой-нибудь шкаф, картину – это как грузчик, но платят наверняка побольше, – сказал я в итоге.

– Да, ничего работа. Хорошая. Надо нам соглашаться. Соберем вещи, предупредим всех и поедем. Денег скопим, аппаратуру купим, клуб откроем свой.

Когда я пришел и сказал маме и отчиму, что планирую попробовать другую работу, отчим оживленно начал расспрашивать:

– Как это, ложки привозить из далекой деревни? Там что, ложки делают?

– Нет, ложки старинные. Там просто у кого-то остались.

– А кому они нужны?

– В Америке кому-то.

Отчим передернулся от этого ответа. Он серьезно сел напротив меня, посмотрел в глаза и внушительно сказал:

– Америка… Наши ложки им нужны уже. Мало того, что из всего мира кровь сосут, теперь они и наши ложки решили забрать. Хрен им, а не ложки. Не поезжай. Сначала ложки, потом вилки, потом ножи и топоры. Расшатывают нас изнутри, чтобы нам есть нечем стало.

– Нет, они сами там дикие, некоторые даже голыми по улице ходят – друг рассказывал. Ложки им нужны как связь с вечностью, как символ.

– У них что, своих символов там нет? Надо наши забирать?

– Видимо, нет. Друг сказал, что некоторые из них совсем того, готовы голыми в обнимку с ложками ходить. Не жалко их разве?

– Вот мы и страдаем из-за жалости. Всех жалеем, перед всеми кланяемся: нужны ложки – забирайте, нужны дома наши – тоже забирайте. А экономика в жопе.

– Мне обещают много денег заплатить.

Мама и отчим замолчали, уставились на меня.

– За ложки? – переспросила мама.

– Да. Там еще тарелки какие-то.

– Давай я тебе с работы принесу. Ты поспрашивай, сколько там надо, – мама оживилась.

– Нет, такие не пойдут. Нужны деревянные.

– Так я и деревянные попробую достать.

– Я спрошу, но вряд ли. Это какие-то особые ложки. В общем, мы послезавтра с Диджеем поедем. Я на работе отпрошусь, у меня много выходных скопилось. Если дело пойдет, то многое изменится. Буду ездить, предметы разные искать, деньги за это получать.

Мама с отчимом покивали, сказали, что уже давно пора думать о чем-нибудь перспективном и цельном. Отчим еще рассказал об экономической ситуации, о международном сотрудничестве, индустриальных проблемах, объяснил, почему закрываются фабрики и заводы.

Собираться долго не пришлось. Ехали-то всего на несколько дней. Закинул в сумку небольшую одежду, взял денег на всякий случай, посмотрел на жизнь в квартире, за окном и внутри себя, сказал, что хочу ехать сильно-сильно. Диджей взял с собой несколько запасных батареек для плеера, кассеты с редкими записями, журналы о музыке, чтобы было что полистать в дороге. Мы встретились на автобусной остановке, еще раз взглянули на наш город и поехали.

Жило понимание нового, интересного. Еще несколько дней назад трудно было предположить, что такое будет, что я снова встречу Урода и поеду невесть куда за деревянными ложками. Старая жизнь оставалась со знакомыми местами, разными природами, важностями.

– Если дела пойдут, то и в Нью-Йорк поедем, – сказал я.

– И в Лондон, – добавил Диджей.

– Хочется посмотреть на всех этих сумасшедших на улицах, которые с символами в обнимку ходят. Наверное, их не так уж много. Представляешь, люди живут и мечтают получить ложку, за которой мы едем. Правильно Урод говорил о правильности и важности этого дела. Есть Деды Морозы разных уровней и пониманий. Обычный Дед Мороз – это просто артист, который детские мечты приносит: игрушки, конфеты. А есть Деды Морозы высокие, которые символы достают. Люди сидят обреченные, невзрачные, в своих внутренних печалях, а тут… Дед Мороз с символом в коробке. На тебе, дорогой, ложку деревянную, редкую, о которой ты мечтал.

Урод открыл нам дверь и улыбнулся:

– Ну и правильно. Заходите.

Это была квартира со множеством книг. Казалось, что книги залезают на все стены. Стена заканчивалась, книги заканчивались, а тут за угол и… снова книги. Чего там только не было. И разные языки, и старые обложки, и толстые энциклопедии. Урод накрыл стол, уложил еду, чай, сказал, чтобы мы не стеснялись.

– Расскажу немного. Мы с тобой расстались еще маленькими совсем. Мы тогда с бабушкой в новый город переехали, еще меньше вашего. Пейте, пейте чаек, хороший, сладенький. В том городке была только одна школа, не так, как у вас. Я пошел в эту школу и сразу же вызвал собой недоумение и негодование всех вокруг. Учителя косились, а ученики стали организовывать самые настоящие побои. Ждали меня около школы, валили на землю и били ногами. Кричали: «Урод, урод», – Урод рассмеялся. – Так и шло.

Диджей внимательно слушал, даже не притрагивался к чаю.

– Там жило мышление стаи. Если встречаешь кого-нибудь одного в городе, он пройдет мимо, даже сделает вид, что тебя не видит. Если же они стайкой идут, тут-то и начинаются проблемы. По одному они чувствуют внутри слабость, не хотят проявлять себя. По одному они желают спрятаться, невидимо укрыться. Вот когда их много, тогда и начинается. Все это длилось где-то полгода. Если не каждый день, то уж точно каждую неделю. Я уже вставал по утрам, готовился. Сначала научился не плакать. Вставал с намерением ни разу не заплакать за этот день, что бы ни происходило. Просто лежал, прикрывал голову руками, терпел их удары и оскорбления. И вот, когда научился не плакать, решил, что больше не упаду на землю. Подошли как обычно, толкнули. А я сам набросился на одного, повалил, стал руками ему в лицо бить. Он испугался, закричал, остальные тоже испугались. Я его еще укусил для прочего страха и крикнул, что теперь он таким же, как я, станет, что мой укус заразный. С того момента многое изменилось. Они меня обходили стороной. А старшая шпана решила знакомство и общение со мной завести. Так я попал в другую жизнь и разговоры. Жестко там было, очень жестко всё. Никакое проявление слабости с рук не сходило. Общение за общением, и я познакомился с большими людьми того города. Они растолковали, что моя внешность – это очень хорошо. Объяснили четко и понятно: «Посмотри на людей, они все как один на лицо, а у тебя все перевернуто, это значит, ты можешь делать то, чего они не могут». Иногда приходится проходить через настоящие внутренние сражения, чтобы зажить и засветиться.

Мы с Диджеем ловили и впитывали его слова. Я вспомнил наши старые разговоры.

– А как же ветер? Ты еще дуешь, чтобы он тебе лицо вернул?

– Да. Все эти жесткие дороги, эти жизненные понимания – просто правила жизни, это не меняет тайн, это просто в воздухе болтается.

– А как ты начал продавать ложки и картины?

– Большие люди общались с людьми еще большими из других городов. Те меня заметили, научили, денег дали, в правильное общество ввели. Затем в Америку отправили учиться. В Америке уродам легче, там их больше. Там много разных разнесенных, чьи тела на стульях не помещаются. И у них там устроено так, что это нельзя в обществе подмечать. Смотрят на меня, видят, что лицо перекошенное, а сказать это вслух им запрещает их жизнь. Общаются, как будто все нормально, улыбаются. Поначалу мне смешно все это было, а затем привык.

Мы попросили рассказать, куда надо ехать, что говорить, что покупать. Урод молча посмотрел на воздух над столом и в тишине допил чай.

– Место то странное, запутанное. Что бы ни случилось, знайте, что я все это делаю из чистых чувств и желаний к вам.

– А что может случиться? – испуганно спросил Диджей.

– Да ничего, собственно. Приедете, скажете, что деревянную старую посуду хотите купить. Люди там бедные, отдадут за дешевок. Я денег дам в запас, чтобы на всякие случайные расходы хватило. Но места там шаткие, там многое меняется.

– Что меняется?

– Настроения, интересы, погода. Рассказывают, что сны у них испорченные у всех. Достаточно пожить там пару месяцев, чтобы сны перекосились. А так народ, как везде, – добрый, теплый.

– Ты немного напугал, – сказал я.

– Чем? – Урод рассмеялся. – Если вас такая ерунда пугает, как же вы вообще живете?

Урод сказал, что мы обязательно должны ехать с таким расчетом, чтобы приехать туда рано утром, что с лишними людьми не надо особо разговаривать, что опишет нам дорогу подробно и в сторону не стоит сворачивать. Он достал лист бумаги и начал чертить карту, подробно объясняя, где мы должны сесть на автобус, на какой станции сойти, к какому дому подойти, а к какому дому не стоит подходить ни в коем случае.

– А что нам сказать, когда в нужный дом зайдем?

– Да просто всю правду и скажите: «Мы скупаем вещи старины, слышали, что у вас хранятся деревянные ложки и тарелки, готовы предложить неплохие деньги». Вам все вынесут. Расплатитесь, на автобус, на станцию, на поезд и ко мне с ложками. Здесь деньги за работу и получите.

– А что будет, если мы в этот дом зайдем? – я ткнул пальцем в зачеркнутый домик на карте.

– Тоже ничего особенного. Там невменяемые живут. Скорее всего, они просто не поймут, что вы говорите, покричат, повизжат и успокоятся. Но зачем время терять? Поймите, в округе живут и люди недалекие, в себе плавающие. Иногда общение с ними проходит с тяжестью. Но это не стоит в голову брать или расстраиваться.

Урод еще рассказал кучу всего: где ждать, если хозяев не будет дома, что говорить, если они скажут, что у них нет ложек, что делать, если спят и не хотят открывать, даже что делать, если на нас собак выпустят или начнут сажать за стол и угощать. Ночью мы вышли из дома и пошли на вокзал. Урод дал много денег. Мы запрятали их поглубже, чтобы не потерялись случаем. Вокзал был закрыт, но Урод сказал, что билеты на поезд можно не покупать: все это решается за считанные секунды с проводником. Действительно, когда подъехал поезд, Урод подскочил к проводнику одного из вагонов, дал ему несколько денежных бумажек с просьбой поселить нас, обнял меня.

– Давай, дорогой, терпи эту жизнь, она хорошая, просто ее потерпеть надо немного. Она по-другому раскроется в один момент, по-любовному, – его глаза по-детски улыбнулись.

Мы зашли в вагон, сели на указанные места и стали смотреть в окно. Урод провожал нас смешными взмахами рук и, чтобы насмешить нас, изобразил, как Диджей пританцовывает. Поезд тронулся, за окном зажили темные пейзажи, без ночных людей и даже птиц.

– Из обычной жизни выезжаем, – шепнул Диджей.

– Дедами Морозами становимся. С бубенчиками и колокольчиками. Кто жить не может без ложки или вилки – привезем. Ну и что, что американец или испанец. Им тоже надо как-то выживать. Тоже наверняка у них свои проблемы, своя страшная музыка.

Мы уснули. В ту ночь приснилось что-то смешанное, вырванное из детства. Словно мы маленькие еще с Уродом, бежим по огороду, смотрим, как пьяный отчим что-то вещает на стуле, поглядываем на это все из-за забора и кустов. Когда проснулись, распознали, что в поезде едет не так уж много людей, на весь вагон человек десять. Проводник пришел, принес утренний чай.

– Люблю эти места, – сказал он с душой. Лицо у него было круглым, красным, одежда узкой, еле налезающей на большое тело. – Места красивые, леса одни чего стоят. Животные здесь водятся потрясающие, а-а-а-ах, жил бы здесь, печенье покусывал бы. Домик здесь завести себе, как же уютно и радостно станет!

Места за окном и правда проходили красивые, запущенные, со сложными темными деревьями и уходящим уютом. Взгляд туда так и улетал, в эти глубины и сложности.

– А вы по каким делам в те края? Родственников навестить?

– Нет, мы работаем, – твердо ответил Диджей. – Вообще-то я музыкант, но здесь дело. Бизнес делаем.

– А, понятно. Сейчас все бизнес делают. Людьми важными становятся, ухоженными. Ну и правильно. Если жизнь позволяет, чего бы бизнес не делать.

Весь день мы смотрели в окно и обсуждали будущие дела. Иногда к нам присоединялся проводник, ему тоже не хотелось ехать в скуке, – общались втроем. К вечеру легли пораньше, чтобы встать ночью, попросили проводника растолкать нас, как только будем подъезжать. И, казалось, что только об этом сказали, как уже услышали, что он говорит:

– Подъезжаем, просыпайтесь, ваша станция скоро.

Мы взяли сумки, попрощались и выскочили из вагона.

Это была маленькая темная станция с кучкой испорченных фонарей. Поезд пошел дальше, в еще более темную глубину. Один фонарь еще не до конца сломался и помигивал, делая видимым кусочки станции и земли. Я вспомнил слова Урода, что нам надо около часа подождать около станции, дальше подъедет нужный автобус, куда мы и сядем. Мы посмотрели по сторонам, чтобы выбрать место почище и посветлее. Повисла полная тишина, даже без звуков ветра и насекомых. Мы обошли вокзал по кругу и засомневались, что в этом месте вообще есть жизнь. Даже трудно было предположить, что в такое место через час может приехать автобус. Наметив несколько светлое место, мы бросили сумки на землю и уселись на них.

– Смотри, – тихо шепнул Диджей и головой указал в сторону. Там увиделся силуэт. – Кто-то стоит.

– Да, точно. Человек. Стоит, не шевелится.

Мы стали смотреть в его сторону. Казалось, что он тоже смотрел на нас. Вдруг он поднял руки и стал нам махать.

– Нам машет?

– Наверное. Не будем подходить. Если ему что-то надо, пусть сам подходит.

Человек стал явно махать нам, призывая подойти к нему. Мы не сдвинулись с места. Тогда он стал медленно приближаться.

– Идет к нам. Страшновато. Не понятно, что ему надо.

Он подошел к нам и недовольно посмотрел. Это был человек возраста, в растрепанной одежде, с седыми волосами.

– Бродяги, добрались-таки, – он протянул руку сначала Диджею, потом мне. – Сколько вас ждать-то? Чего не подходите?

– А вы кто?

– Я? А что, никто не говорил обо мне? Можете жизнь поблагодарить, что я додумался вас на этом поезде встречать.

Я достал бумажку с адресом и картой и протянул ему с вопросом, знает ли он, как туда добраться.

– Да все я знаю, не переживай. Сейчас главное – укрыться до рассвета. Солнце взойдет и начнется. Я отведу, припрячу. Двигаться будем по ночам. По ночам здесь тихо, слышите? Ничего не слышите. Потому что ночью здесь все умирает.

– Что начнется, когда солнце взойдет? – немного испуганно спросил Диджей.

– Как? – человек приблизил свое лицо и удивленно посмотрел на нас. – Вы не знаете?

– Что мы должны знать? Нам по этому адресу надо. Автобус скоро подойдет.

– Какой автобус? Автобусов давно уже здесь не бывает. Все расстреляли. Война ведь.

– Какая война?

Человек подскочил с еще большим удивлением.

– Откуда вы такие вылезли? Война уже давно здесь. Видите эту яму? Снарядом разбило вчера. Думаете, почему все вымершее? Кто смог, тот убежал, кто не смог, в подвалах хранит себя.

Мы с Диджеем испуганно посмотрели друг на друга.

– А когда поезд обратно? В ту сторону?

– Поезд раз в двое суток ходит. Но днем здесь быть нельзя: здесь обстрелы ведутся. Днем лучше по подвалам. Ночью двигаться можно, но очень осторожно. До этого адреса придется идти суток четверо, по ночам. Я знаю местность до косточек, найду, где укрываться днем.

Внутри все протрясло. Диджей вскочил так резко, что у него выпал плеер из кармана.

– Ух ты, музыка, – улыбнулся человек. – Много лет не слышал уже. Дайте послушать.

Диджей протянул ему плеер, помог надеть наушники и включить музыку. Человек закатил от удовольствия глаза и стал пританцовывать.

– Что делать-то? – спросил я дрожащим голосом. На лице Диджея тоже был страх, он не знал, что ответить.

– Давай попросим на день нас укрыть где-нибудь поблизости, а следующей ночью обратно поедем.

Мы так и попросили. Человек кивнул и махнул, чтобы мы шли за ним. Мы взяли сумки и последовали. Он шел впереди с наушниками и музыкой, пританцовывал, а мы тихо крались за ним, пугливо осматривая вещи по сторонам. Действительно, все казалось мертвым, застывшим. Ни деревья, ни птицы не подавали признаков жизни. По углам лежали застывшие бездыханные собаки.

– Вы не обращайте внимания, что все мертвое – оно не мертвое, просто усталое. Тут днем такое творится, что даже природа устает, и как только солнце заходит, тут все засыпает. Собаки, и те спят без снов и чувств. Ты можешь в нее камушком бросить или за ухо подергать – не проснется.

– Куда мы идем?

– Укрыться вам надо, пока не рассвело. Подвал получше найдем, укроемся, а как сумерки новые придут, в путь двинемся.

– Не, мы в путь не хотим, мы обратно на поезд.

– Или на поезд. Какая разница? Поезд – это тоже путь. Важно не о поезде сейчас думать, а о том, как до сумерек дожить.

– А вы Урода знаете?

– Глупый вопрос, – человек ответил и изобразил лицом удовольствие от слушаемой музыки.

– Почему же глупый?

– Конечно, знаю. Не про то думаете. Думайте, как до следующей ночи дожить. Ох, и повезло же вам, что я этот поезд встречал.

Диджей с каждым шагом становился все бледнее. Внутренняя тряска охватила и мысли, и глаза. У Диджея появились еле заметные слезы. Этот вымерший город с каменными собаками и мертвыми деревьями наводил страх. Мы сошли с широкой дороги на тропинки и дальше, к темным глухим домам, от которых не исходило даже дыхания. Человек провел нас закоулками, мимо заборов и огородных построек.

– Скоро уже рассвет будет. Поспеть бы.

Мы прибавили шаг. Человек наслаждался музыкой, повторял, что это самое чудесное, что он слышал за годы, если вообще не за всю жизнь. Вскоре мы подошли к одному дому. Дверь была не заперта. Мы зашли.

– Никого тут нет. Не переживайте. Все умерли.

– Мы совсем не переживаем, – сказал Диджей и со слезами сел на пол. – Все же умерли, кого нам бояться.

– Пошли в подвал, устроитесь там, погреетесь.

Мы зашли в подвал, забросили вещи. Там все было пропитано сыростью, черные неровные стены были облеплены мхом. Человек зажег лампу.

– День здесь просидите. Только не высовывайтесь. Уже светает. Скоро карнавал начнется. Беда. И наверх не поднимайтесь, через окна могут заметить, или снаряд в дом залететь может.

Диджей судорожно схватился за голову. Его трясло. Человек попросил оставить плеер на день, как благодарность за помощь, которую он оказывает. Он сказал, что пойдет в другое место, ему еще кого-то надо укрыть.

– Вернусь к закату. Еду сейчас кину вам. Смотрите не вылезайте.

Он порылся в доме, добыл кусок хлеба и сбросил нам, закрыв доской спуск в подвал. Мы прижались к холодной стене.

– Что же происходит, – сказал я в воздух. – Зачем мы сюда поехали? Как война могла начаться? Что это за война такая?

– Ты видел этих собак? Разве нормальные собаки будут так спать? А этот дом? Тут все в страхе и усталости.

Я закрыл глаза. Поверить во все это было трудно, тело и ум не могли успокоиться. Открывать глаза вообще не хотелось. Я погрузился в дрему. Очнулся от плача Диджея.

– Да брось ты, не плачь, просидим день и обратно на поезд. Уже день?

– Да. Я не уснул. Не знаю, что нам делать.

– Давай поднимемся, посмотрим через окно, что там происходит. Аккуратно вылезем, никто нас не заметит.

– Я не пойду. Правильно этот человек сказал: нам надо до ночи дожить, об остальном думать не стоит.

Я оставил Диджея внизу, поднялся по лестнице и отодвинул доску. В доме было тихо, как и ночью. Там была всего одна небольшая комната, сливавшаяся с кухней. С нерешительностью и волнением я подошел к окну. Там было большое красивое поле, дорога, приятные краски и никаких признаков чего-либо неправильного.

– Поднимайся, все нормально здесь, – я махнул Диджею. Тот поднялся. – Видишь, все красиво, уютно. Птицы летают. Людей, правда, не видно, но ничего особенного.

В этот момент в дали за окном появилась машина. Мы спрятались, чтобы поглядывать одним глазом на дорогу, но чтобы нас не было видно. Машина приблизилась, и мы смогли разобрать тех, кто ехал на ней. Это были солдаты с оружием и сосредоточенными взглядами. Диджей отполз от окна и спустился в подвал. Я последовал за ним, задвинув за собой доску.

– Зачем нас Урод послал сюда? – затрясся Диджей.

– Не знал, наверное, что война здесь идет.

– Знал он все. Он сам не поехал, нас послал. Ты сам подумай, ну какие могут быть ложки? Он специально нас сюда послал, чтобы нас тут убили.

Внутри себя я попытался найти объяснения и оправдания, но не смог. Идея ложек, символов и людей, которые ходят в обнимку с этими символами, показалась совсем нелепой. Так мы день и просидели, скушав свои запасы еды и тот хлеб, что нам бросили. Поздно вечером мы услышали шаги сверху. Диджей прижался к стене со всей силы. Доска сверху отодвинулась, заглянул тот самый человек:

– Ну что, можно поздравить? Живы? Там такое пекло было. Вокзал захватили.

– Как захватили?

– Нельзя туда возвращаться, там дежурят. Расстрелять могут, если приблизимся. Давай, показывай свою карту, подумаю, как нам лучше пробираться.

Я достал бумагу с подробной картой. Человек покрутил, повертел ее.

– А что вам у бабки с дедом у этих нужно? Родственники? Я их знаю хорошо.

– Нет, ложки, – грустно сказал я.

– Ложки? Ну ладно. Будем пробираться через лес. Тут трясина начинается, опасно, увязнуть легко.

Не успел он договорить, как наверху послышался взрыв.

– Ого, – он захохотал. – Сегодня успокоиться не могут. Ничего, через час уже мертвым все будет, пойдем спокойно лесом. Я фонарики притащил. Тут еще в плеере батарейки сели. У тебя есть новые?

Диджей вне чувств закивал.

– Отлично! Давай их сюда. Нам надо за ночь до следующей деревни пробраться. Там тоже подвалов умерших много. За четверо суток должны добраться.

Мы вышли из дома в черное пространство. Человек снова пританцовывал, наслаждаясь музыкой, а мы брели за ним уже с малыми чувствами. Жизнь снова исчезла из мест, ушла в усталость и отдых. Мы подошли к лесу.

– Здесь начинается трудное. Можете зажечь фонарики, но осторожно. Если шорох услышите – это человек, все животные спят уже. А если это человек, то нам лучше с ним не встречаться. Слушай, а что это за музыка? Это же самая чудесная музыка на свете.

– Это… – Диджей замялся и не ответил. Это был первый раз, когда он не ответил на вопрос о музыке.

– Очень хорошая музыка. Слушай, давай так договоримся. Я вас привожу по адресу, но пока я вас веду, эта штука у меня будет, – человек постучал по плееру. Диджей нервно закивал. – У нас три фонарика. Делаем так. Каждый должен в спину светить впереди идущему. Сейчас такое оружие расставлено по местам, что беззвучно отстреливает. Если кто из нас повалится, падаем и не шевелимся. Только без криков. Притворяйтесь мертвыми. Если солдаты подойдут и сапогами по голове постучат – не проявляйте жизни в теле, иначе пристрелят. Можно так фонарики направить, что их не будет видно в тишине. Будем идти спокойно, невидимо, без лишних шорохов.

Мы переходили по лесным трудным местам, иногда падали, царапались. Я упал прямо лицом в ветки, ушибся, поранился. У Диджея тоже лицо было перемазано грязью и кровью. Мы строго светили друг другу в спины, страшась отступить от слов и остаться там навсегда. Спустя несколько часов таких погружений мы вышли к большому полю, на конце которого виднелись домики.

– Я знаю все здесь. У них остановимся. В подвале пересидите еще один день, поедите, к следующей ночи дальше двинемся.

Мы подкрались к одному из домов. Человек постучал в окно. Никто не отозвался. Тогда он постучал увереннее. В доме зажегся свет, и в окне появилось сонное лицо.

– А, ты, что ль? Сейчас открою.

На порог вышел человек с наброшенной курткой на сонное полураздетое тело.

– А это кто с тобой такие? – он недовольно посмотрел на нас.

– Свои. Все свои. Впускай.

Мы зашли, уселись.

– Зовите меня Ефрейтором, – он закурил и уставился на нас.

– Нам бы день пережить у тебя, – человек убедительно подошел к Ефрейтору и взглянул в его голову. Тот похлопал человека по плечу.

– Откуда ты их вырыл таких? – он косо посмотрел на нас.

– Спас я их, спас. Убитыми бы лежали давно. Они к деду с бабой идут, родственники, наверное.

Ефрейтор вздохнул, встал, подошел к нам ближе:

– Откуда?

– Мы приехали за ложками, нас Урод послал.

– Какой еще Урод? – он спросил с определенным раздражением.

– Мы покупаем ложки. Мы не знали, что здесь война.

– А, вот как оно. Случайные. Ладно, хоронитесь. Идите, ложитесь спать.

Он повел нас в комнату.

– Бедняга, – кивнул он в сторону человека, который остался сидеть на кухне. – Контуженый. Всю жизнь воюет. Мы с ним вместе когда-то были на боях. Его там и стукнуло. С тех пор ему война везде чудится.

– А войны здесь нет? – я спросил тихо, чтобы человек не услышал.

– Какая война? Да… Бедняга. Ладно, не надо его расстраивать. Раз он вам про войну рассказывал, вы поддержите его, сделайте вид, что верите.

Диджея схватил нервный хохот. Он даже присел, схватившись за голову.

– Что с ним такое? – спросил Ефрейтор.

– Мы просто очень напуганы были. Все лица оцарапали, через лес пробирались с фонариками. Так здесь нет войны?

– Если и есть, то у него в голове, – Ефрейтор махнул рукой в сторону кухни. – Человек-то он хороший, не расстраивайте его. Завтра подумаем, куда вам и как лучше добраться.

У нас уже слипались глаза и чувства. Понять, что происходит, не хватило сил. Мы просто упали на кровати и в нервном изнеможении провалились в сон. Сны были перемешаны с бредовыми содроганиями и вспышками нечеткостей, все плыло в уходящем осознании.

Мы проснулись от того, что человек нас расталкивал:

– Что, спятили? Солнце встало уже. Быстрее в подвал. Сейчас бои начнутся.

Я ответил сквозь сон, что сегодня наверху останусь.

– Просыпайтесь, кретины, последний день жизни наступает. Быстро в подвал. Я там уже вам еды заготовил, бутербродов нарезал, вкусно, свежо. Подвал здесь хороший, сам часто прятался в нем.

Мы с трудом открыли глаза, набросили одежду и перешли в подвал.

– Может, тут как в Нью-Йорке, всех сумасшедших выпустили по улицам ходить, вот они и делают свои дела, жизнь выстраивают? – шепнул я сонному Диджею.

Мы просидели час в подвале, после чего порешили, что с этими играми пора заканчивать. Мы вылезли и уселись на кухне. Человек внимательно смотрел в окно и, увидев нас, закричал, чтобы мы вернулись обратно до начала бомбежки.

– Простите, мы вам очень благодарны, но нам надо идти, – сказал я с наибольшей вежливостью, которую смог изобразить.

Он агрессивно подскочил ко мне и начал ходить вокруг, осматривая меня с разных сторон.

– Жить не хочется, да? Хотите идти? Вперед! Вперед! Рядовые, вперед! Только до этого не забудьте посмотреть, что за окном творится.

Мы подошли к окну и почти сразу же от него отскочили. Невдалеке от нашего дома ехал танк, а рядом с этим танком бежали вооруженные солдаты.

– Вперед. На этот танк. Пошли вон отсюда, – он стал нас выталкивать из кухни к двери.

Диджей закричал и побежал в подвал. Я еще раз посмотрел в окно и последовал за Диджеем. Наверху раздались выстрелы. Мы снова прижались к стенке, дрожа еще больше предыдущего дня.

– Зачем этот человек нам наговорил все это ночью?

– Наверное, чтобы избавиться от нас.

Рядом с нами обнаружилась военная одежда. На земле валялись какие-то железяки тоже видимой военной природы. По сравнению с прошлым днем этот подвал казался уютным, теплым, с возможностью жить и думать.

– Ничего. Видишь, тут по ночам вымирает все, можно идти куда-нибудь. Доберемся до этих ложек, может, изменится что-нибудь. Может, они нашими символами станут и нас отсюда выведут, а отсюда если в теле выберемся, то жизнь явно изменится. Не бойся, станем покорителями символов, будем еще другим рассказывать, как ложки нас из войны вывели. Мне всегда так казалось, что если что-то происходит большое, сваливающее все видимое, то с ним бороться можно знаками. Большое тоже должно стоять на чем-то скрытом, невидимом, и если это невидимое подковырнуть – все большое и посыплется. И война закончится, и собаки по ночам дышать станут.

– Неужели ты думаешь, что ложки тут помогут?

– Сам посуди, об этих ложках люди других стран мечтают. И уж понятно, что не кушать они ими собираются. Скорее уж ходить с ними в обнимку, как Урод рассказывал. Они этими символами бытие корректировать хотят, ход менять, с вечностью слипаться. Все правильно. Нам надо до ложек доползти.

Спустя несколько часов мы услышали крики наверху. Появилась голова Ефрейтора и крикнула, чтобы мы поднимались.

– Ну, зачем ты их туда загнал? – Ефрейтор жестко говорил с человеком.

– Им надо было схорониться. Сейчас уже пойдем. Нам через лес сегодня проходить еще. Нельзя ночь терять. Послушай, какая музыка, – человек протянул наушники Ефрейтору.

Тот проигнорировал предложение послушать музыку, махнул нам, чтобы вышли с ним в комнату.

– Вы что, тоже контуженые? Зачем просидели все утро в подвале? – сказал он твердо и раздраженно. – Мне одного психа хватает здесь. Он еще друзей приводит.

– Так ведь… – начал я, – а что это за танки за окном?

– Какие танки?

– Танк был здесь рядом. Я сам видел, – у меня чуть не выступили слезы.

– Здесь рядом военная часть. Я военный, он – бывший военный, живет на пенсию по инвалидности, здесь все военные, здесь учения проходят. У нас всего один танк, мы его для учения используем.

– А выстрелы?

– По мишеням стреляем. Так, куда вам надо? Сейчас шофера своего вызову, он отвезет.

Мы с Диджеем переглянулись. В голове радость смешалась с нервной усталостью. У нас не осталось сил и эмоций, чтобы выразиться. Я молча достал карту и протянул Ефрейтору.

– Там дед с бабкой живут. Вы родственники им, что ли?

– Нет, мы за ложками.

– А, да, вы говорили уже. В общем так. Я вас сейчас выведу на улицу, чтобы он не особо расстроился, а то когда он расстраивается, у него давление в голове повышается, совсем тяжело становится, катается по полу. Я скажу ему, что огород иду вам показывать. Сам отведу к машине, и вас за час довезут до места.

Мы благодарно закивали, ощущая наступление верных действий.

– Пойду покажу им огород, интересуются агрокультурой, грамотные, – громко сказал Ефрейтор.

– Простите, – обратился Диджей, – а можно мой плеер у него забрать как-нибудь?

– Это сложнее. Давай попробуем, – Ефрейтор направился на кухню, – Ну-ка, что за музыка там? Дай-ка послушаю, заценю. Ох, какая приятная. Дай послушать на сегодня. Этот разрешил мне, – он указал на Диджея.

Так Ефрейтор сказал нам незаметно забрать свои вещи, вывел на улицу и проводил к другому дому, около которого стояла машина.

– Держи свою музыку. Не серчайте на него, он человек хороший, на боях всякое случается.

Ефрейтор дал указания вышедшему из дома человеку, чтобы тот нас довез нас до того места, куда мы попросим. Тот по-военному строго ответил. Мы залезли в машину. За окном остался домик с его уютным подвалом, а вдали – обрывки ночного леса.

– Откуда вы такие?

– Мы издалека. Мы приехали по делу. Бизнес здесь у нас.

– Здесь же военная часть, какой тут может быть бизнес?

– Ложки надо в одном месте купить. Вообще-то мы другим занимаемся. Я на заводе кожу готовлю, а он… диджей.

Водитель резко затормозил.

– Как диджей? – он заулыбался. – Вот это да! Вот это повезло.

– А что? – осторожно спросил Диджей.

– Праздник в части через несколько часов начнется. Нам как раз диджей нужен. Танцы организовать. Нам сегодня только выделили день. Жены и подруги приедут. Очень важный день. Поможешь?

– Ну конечно, – сразу же вырвалось у Диджея. Он даже засиял от такого предложения.

Диджей много лет мечтал о том, что его пригласят вести дискотеку, представлял, как это будет, как он начнет располагать аппаратуру, менять музыку, управлять чувствами и движениями людей. Я не мог осмелиться прервать его радость. Машина развернулась, и мы снова оказались у дома Ефрейтора. Ефрейтор сидел на крыльце с человеком и мирно толковал. Увидев нас, он недовольно подскочил к водителю.

– Что случилось?

– Товарищ Ефрейтор, вы не представляете, кто это. Это же диджей – ведущий дискотек. Мы искали диджея несколько дней. Он сегодня на танцах и сыграет.

– Правда? – Ефрейтор строго посмотрел на Диджея.

– Да, – довольно закивал Диджей. – Какая у вас аппаратура? Колонки есть?

– Все есть. Тут дом культуры есть. Там все есть. Будем там танцы проводить. Да, правда, повезло. Сыграй нам по-теплому, чтобы как на войне. А после танцев сразу же куда надо тебя и отвезем. Быстро вези его в дом культуры, готовьте все там, уже скоро народ начнет собираться.

Пока они беседовали, с другой стороны машины ко мне подошел человек и тихо сказал:

– Не бойся, я вас выведу. Сегодня нам надо через второй лес пройти. Дальше деревня безопаснее будет. Фонарики у меня. Будьте наготове, я подойду, когда надо идти будет.

Я устало покивал. Диджей обнял меня.

– Я устрою то, чего они не знают. Они растворятся в этой музыке, они над землей полетят, их легкость вознесет, всеобщее понимание, а-а-а-а, новая жизнь, ясность, все это будет сегодня. Я все свое дыхание к этому шел. Я хочу сказать, что счастлив, что мы поехали за этими ложками, здесь я стану настоящим диджеем, буду разбрасывать человеческие движения, взгляды, намеки – все. Это и есть чудо! Мы вернемся, я обниму Урода, поблагодарю за все.

Мы снова поехали, но уже в другом направлении. На дорогах встречались разные люди, в основном военные, бегали живые собаки, дул ветер, менял деревья. Было в этих движениях нечто неупорядоченное, беспокойное: по улицам обычно не так люди и животные передвигаются. Обычно каждый по своему делу идет, даже не оглядывается на окружающих. Здесь же происходила общая жизнь, люди, собаки, птицы, деревья проявляли общую суету и перемещение. Даже наша машина проезжала с общим участием, казалось, что на нас смотрят птицы на деревьях и не просто смотрят, но и провожают своими птичьими взглядами.

– А почему у вас по ночам так тихо и даже собаки не шевелятся? – спросил я шофера.

– Устают тут все. День сложный, надо много суетиться. К ночи сил на лишние шевеления ни у кого, даже у собак не хватает. Как только светло становится, все оживает, снова шуршать и ездить начинает. Чем жизнь сложнее, тем природа тише по ночам спит. Собаки у нас чуткие, на каждый стон живо реагируют, вскакивают, обнюхивают. Ветер подул в сторону – они туда же нюхать бегут. От такого любой устанет. Вот ночью и отсыпаются. Думаю, после войны в другое место перебираться. Тяжело здесь.

Мы с Диджеем тревожно посмотрели друг на друга.

– Какой войны? – спросил я.

– Это мы так учения называем. Некоторым так здесь нравится, что жить остаются, семьи заводят. А жить тут непросто, надо со стихией ладить, иначе засушишься и умрешь быстро. Просто от внутренней неясности умрешь. В себе заблудишься.

– А какую музыку в городе слушают? Обычную? Из телевизора? Или заезжают музыканты? Для чего дом культуры стоит? – спросил Диджей.

– Музыка здесь всякая. Здесь любой звук может выжить. В дом культуры никто не приезжает. Мы устраиваем танцы иногда. Просто радио ставим, к колонкам подключаем и танцуем. А иногда и без музыки танцуем, тогда воздух сам поет. Как же нам повезло, что вы к нам приехали. Покажете, что такое настоящая музыка.

Диджей радостно захохотал. Мы подъехали к двухэтажному каменному зданию с заколоченными окнами.

– Вот, наш дом культуры, – шофер вышел и довольно потянулся.

– А почему окна закрыты?

– Мы когда-то подумали, что заоконная жизнь сильно отвлекает от танцев и внутреннего общения. Чтобы можно было цельно и серьезно отдать себя празднику, решили заколотить окна. Иначе люди отвлекаться будут и танцевать не станут, по окнам разбредутся и смотреть в них примутся. Вот мы окна и заколотили. Так лучше, мне кажется. Теплее атмосфера внутри складывается.

Мы зашли. Шофер включил свет. Это был небольшой зал с расставленными по кругу стульями, с выдвинутой сценой.

Диджей засуетился, побежал проверять колонки и аппаратуру, которая стояла на сцене.

– В общем, через два часа уже начнут люди приходить. Не только военные, еще и жители местные придут. Постарайтесь уж, поработайте от души, порадуйте сердечки наши. Часик попляшем и отвезем вас, куда скажете.

Диджей так увлекся, что уже не услышал последних слов. Он начал разбираться с проводами, бегать по сцене, располагать колонки. Шофер ушел, оставив нас готовиться.

– Справишься? – спросил я.

– Что? – Диджей не услышал и моего вопроса.

– Справишься?

– Тут важно колонки расставить чутко, чтобы звук зажил. Я думал над этим много лет, как это нужно делать, рисовал картинки дома. Обычно расставляют все по бокам, но так неправильно, так музыка везде одинаково слышится. А нужно, чтобы пространство с музыкой по-живому соприкасалось, чтобы в некоторых местах музыку вообще было еле слышно, а в других – чтобы она оглушала.

Он положил одну из колонок и накрыл валявшейся на сцене тряпкой.

– Отсюда будет звук далекий приходить. Как будто этот звук не здесь вовсе. Правильно они сделали, что окна закрыли – так серьезнее.

Диджей достал из сумки кучу кассет, включил огромный магнитофон на сцене, начал подбирать музыку. Таким я его раньше не видел.

Он просто соединился с этим занятием, с этой сценой и предвкушением. Он организовал даже световые мигалки, зеленый и красный свет, мерцания всякие. В один момент он ясно посмотрел на меня, улыбнулся:

– Все готово.

Мы отошли от сцены, посмотрели на место предстоящего веселья. На сцене и у стен сложно располагались колонки, из которых приходила тихая музыка далеких переживаний. Мы уже давно толком не ели ничего, но в этой деятельности голод ушел, позволив не отвлекаться на себя. Я похлопал Диджея по плечу и сказал, что все замечательно, это обязательно понравится гостям.

Спустя время в зал вбежал шофер.

– На как, готово? Скоро народ начнет собираться.

– Да.

– Ух ты, как у вас все расположилось. Сразу видно, что специалисты. Без вас пришлось бы снова в тишине танцевать. И музыка какая красивая настает. Слушай, я не слышал никогда такой красивой музыки. Где ты такую взял?

Диджей заулыбался и сказал, что будет еще лучше. Мы стали ждать гостей, довольно поглядывая друг на друга.

– Видели бы те кретины со своей музыкой говна, где мы сейчас. Вот запрыгали бы, – засмеялся Диджей. – Мы ведущие праздника в военном городке. От нас зависит настроение целой воинской части, людей силы, от которых вообще безопасность страны зависит. Это еще лучше, чем ложки людям сложных чувств привозить.

– Да, им в такие места не попасть. Они как стайкой своей живут, так и умирать будут. Там, у подъезда, со своим говном. Если не одумаются, конечно. Если же одумаются, прощения у жизни попросят, то, может, какие-нибудь ложки их бытие и выправят. Где же гости… уже пора ведь.

Мы стали смотреть в сторону входа. Не было никого. Даже шофер ушел посмотреть обстановку в городе. Музыка играла, но никого не было.

Уже начали приходить мысли разочарования, как скрипнула входная дверь. За дверью появилась собака. Она забежала в зал и села у стены, внимательно глядя на нас.

– О, первый гость. Надеюсь, люди тоже придут, – засмеялся Диджей.

Действительно, не прошло и минуты, как зашел дед неясной внешности с длинными волосами. Он тоже подошел к стене и сел рядом с собакой, прямо на пол. Диджей засиял.

– Начинается, – тихо сказал он.

Дальше зашли люди в военной форме, и еще люди, и еще. Забежали еще собаки. Все они заняли места у дальней стены. Некоторые военные заходили со своими собаками в намордниках на толстых поводках. Рассаживались, смотрели на сложившуюся природу, на сцену и тех, кто сидел рядом. Появились женщины. Зашли они тоже группкой, присели на боковые стулья, за ними забежали новые собаки.

– Смотри, сколько собак, – шепнул я Диджею, – наверное, перед сладкой темной ночью натанцеваться хотят.

Появились наши знакомые: Ефрейтор, шофер и человек. Ефрейтор довольно нам помахал, уселся среди остальных, а человек строго посмотрел, будто показал своим видом что-то важное, что знаем только мы с ним. Шофер подошел к нам и сказал, что можно начинать. Диджей подошел к магнитофону, переключил музыку. Из колонок начало доходить легкое тунц-тунц-тунц, он начал приплясывать на сцене, показывая своим видом, что остальные должны делать то же самое. Первыми послушались собаки: они выскочили на середину зала и стали блаженно валяться и перекатываться, издавая скулящие звуки, словно подпевая происходящему. Затем вышли женщины, стали плавно двигаться, красиво играть телами, поднимать руки, указывая на стройные и притягивающие тела. К женщинам вышли некоторые военные, поддержали их, обняли, стали вальсировать. Танцы начались. Диджей менял музыку, суетился, по-новому танцевал на сцене, изображая разные настроения. Вскоре сидящих не осталось – все затанцевали. Музыка, как и мечтал Диджей, окутала собой весь зал, увела в себя мысли и желания. Собаки довольно бегали между людьми, даже те, в намордниках, с поводками – они катались по полу, путаясь в поводках, скуля от радости.

– Сейчас я поставлю такую музыку! Ты тоже этого не слышал.

Он поменял кассету на магнитофоне. Начало звуков было обычным, танцевальным, но в один момент они изменились, стали тревожно приятными. Показалось, что воздух и собаки им подпевают. Полился зеленый свет. Музыка забрала все чувства, многие танцующие встали, и в счастье закрыли глаза, и подняли руки. Ефрейтор подошел и обнял Диджея.

– Ты сделал нам счастье. Ты сделал нам уют, которого нам не хватало столько лет. Не уходи. Оставайся, не уезжай никуда. В городе поселишься, заботой тебя оградим, с любовью к тебе все относиться будут, – сказал он убедительно, трогательно и пошел дальше в зал сливаться с общими делами.

Я почувствовал, что меня кто-то толкает в бок, посмотрел в сторону и увидел того человека. Он приблизился к моему уху и сказал:

– Как только стрелять начнут – уходим. Если живыми хотите остаться, конечно. Фонарики со мной, – и он тоже смешался со счастливыми людьми и собаками.

Вскоре случилось неожиданное. Один из солдат во время своего танца достал оружие и выстрелил в потолок. Это никого не смутило – больше того, остальные стали делать то же самое. Ни местные жители, ни женщины, ни собаки не обращали никакого внимания на выстрелы. Один даже вышел в центр зала с автоматом и пустил в потолок очередь, вопя при этом от радости. Я заметил, что человек стоит у двери и смотрит в нашу сторону. Он махнул головой в сторону двери, указав, что нам пора уходить. Эти выстрелы смутили нас, Диджей собрал кассеты, оставив только одну, ту, что играла, и мы вышли вслед за человеком.

– Сейчас друг в друга стрелять начнут, – сказал человек. – Вы видели местное кладбище? Каждый день новые потоки, мест уже нет, уже все поле засеяли. Пойдем, нам успеть надо.

– Никуда мы не пойдем. Сейчас все закончится и нас довезут.

– Кто довезет? Шофер? Да ты что! Ты послушай, что там творится.

Из дома доносились автоматные очереди и взрывы.

– Они же просто военные, они радость так выражают, у них так принято, – возразил Диджей.

– А почему же тогда окна заколочены? – ехидно спросил человек.

– Чтобы серьезнее к музыке относиться.

– Нет. Чтобы тир из мирных жителей не устраивать. Сначала они в окна высовывались и обстреливали всех подряд. Вот окна и заколотили. Друг к другу они все же бережнее относятся. Люди они страшные все. Они только о войне и думают, только и тренируются, чтобы воевать. Народ здесь чудной, сами же видите. Тот же Ефрейтор. Мы воевали когда-то вместе. Человек он хороший, но больной совершенно. Ему пристрелить ничего не стоит. Войдет в чувства и пристрелит. Вот и музыка эта. Она своей сладостью сейчас их с ума совсем сведет, кто-нибудь найдется поактивнее и стрельнет в вас, чтобы лишние слезы у них этой музыкой не вынимали. Быстро уходим отсюда.

Мы пошли по вечерней дороге, прислушиваясь к громким шумам и взрывам, доносившимся из дома культуры. Диджей оглядывался, сожалел об уходе, но шел, убеждая себя в правильности происходящего.

– Думаете, я тронутый? – человек взглянул убедительно и трезво. – Война – дело внутреннее. Она случается часто, и те, кто не помнят о ней, пропадают.

– Зачем вы нам про войну рассказывали, про взрывы, про танки, это же учения всего лишь.

– Учения? Хотите вернуться в дом культуры и учения посмотреть? Вперед! Я здесь не первый год живу и не хочу, чтобы случайные люди просто так тут погибали. Учения… Вы что, не видите, что тут даже собаки и деревья войной живут. Нам надо через лес пробраться сегодня. Держите фонарики, давай сюда плеер с музыкой.

Диджей растерянно протянул ему плеер. Мы взяли фонарики. Солнце проходило, наступали черные пустынные улицы и уже привычное настроение.

– Может, подождем Ефрейтора? – спросил Диджей.

– Можно подождать, конечно. Но ты сам рассуди. Им твоя музыка понравилась. Наверняка уже Ефрейтор тебе предлагал остаться и жить здесь. Если не предлагал, то предложит, а если не согласишься, он заставит. Он человек жесткий. Придется тебе здесь каждые выходные музыку им ставить. Ну, повезет тебе пару раз, все равно же раз на третий тебя пристрелят. Так что можем подождать Ефрейтора. Сейчас он там свою душевность разгонит и вылезет с пистолетом.

– Пойдем. Мы же можем не по лесу идти, а по дороге? Зачем лицо лишний раз царапать?

– Пойдем по дороге, конечно, вдоль леса, но если услышим, что они возвращаются, нырять в глубину придется. Они тебя после этой музыки так просто не оставят.

Вся радость, которая была в нас совсем недавно, сменилась нервными ожиданиями и внутренним холодом. Мы снова шли невесть куда, светя друг другу в спины фонариками. Вскоре пришла темнота и деревья по сторонам дороги, как обычно, застыли. Пропали всякие звуки, пение птиц и ветра. Я шел позади, светя в спину Диджея фонариком. Шли мы по самому краю дороги. Человек подробно объяснил, что нужно будет сделать, если мы услышим шум.

Пройдя уже прилично и привыкнув к тишине и свету фонариков, мы услышали приходящий издалека шум. Как и учил человек, мы быстро погасили фонарики и прыгнули в траву, упершись головой в землю. Шум приблизился. Я немного поднял голову и увидел фары машины. Это была та самая машина, которая нас привезла в дом культуры.

– Ефрейтор домой поехал, – шепнул человек. – Навеселился, довольный, наверное. Вовремя ушли. Знаешь, я тебе хочу вот что сказать, – он строго посмотрел на Диджея, – что бы ни случилось… ты очень хороший музыкант. Я не думал раньше, что такая музыка бывает.

Диджей грустно улыбнулся. Мы пошли дальше, в темную запутанную жизнь с тихими неясностями и связями. Дорога повернулась и перешла в тропинки. Мы снова оказались в лесу, снова перецарапали лица. Уже под утро, когда в небе стали показываться признаки светло-красного, мы вышли к новой деревне. Домики стояли разбросанно, без видимого согласования и внутренних дорог. Это место скорее походило на собрание случайно воткнутых домов, чем на деревню.

– Обитатели этой деревни причудливы до невозможности, – сказал человек с явной радостью того, что мы все-таки дошли. – Тут удивляться ничему не надо. До сюда война редко доходит, она там остается. Но в этой деревне тоже лучше лишний раз из дома не выходить. Сейчас поищем дом давно умерших, сядем в нем день переждем. От домов давно умерших определенным холодом тянет. Учтите, тут пугать любят. Просто игнорируйте внутри себя все, что увидите или услышите. Ничего тут страшного или необычного нет, просто своенравная деревня.

– А как они пугают? – казалось, Диджей уже испугался.

– Подожди пару часов, увидишь. Я уже не боюсь их. Я через войну прошел, настоящий страх видел, а не эти глупости. Но раз так принято, то что уж поделать. Батарейки сели, давай сюда новые. Не представляю, что бы вы делали без меня.

Человек включил себе новую музыку и уверенно пошагал в сторону разбросанных домов. Подходя к домам, он снимал наушники, прислушивался и даже принюхивался. Обнюхав один из домов, он махнул нам, чтобы мы заходили.

Дверь была не заперта, дом пуст и холоден. Столы и стулья строго стояли на своих местах, но предметов жизни никаких не виделось. Мы присели. Человек достал сверток с бутербродами:

– Бутерброды – это самая лучшая еда. Они вкусные, полезные, разные.

– А здесь можно в окно будет смотреть?

– Да сколько угодно. Не поможет. Это деревня внутренних правил, вряд ли за окном что-либо интересное увидится. Видите, им даже все равно, как дома свои располагать. Разбросали как попало и радуются. Я так и не понял, куда и зачем вы направляетесь.

– Мы ложки собираемся купить.

– Какие ложки?

– Деревянные.

– А, ну ваше дело. Ложки так ложки. Живы останетесь – обязательно купите. Только сегодня не сплохуйте. Еще раз повторяю: игнорируйте все внутри себя, глупости это все. Когда война началась, жители не знали, как к ней пристроиться. Изворачивались как могли и вот до чего дошли.

Солнце взошло и осветило места. За окном началась видимая жизнь: задул ветер, зазвучали насекомые, но ни людей, ни привычных собак не было видно.

– Скоро начнется. Придут проверять, кто это к ним заглянул, – засмеялся человек.

– А что нам им ответить?

– Я что, непонятно объяснил? Игнорируйте все. Глупости это. Ничего не надо никому отвечать.

– А если настаивать будут на нашем ответе?

– Я же сказал, что бы ни происходило. Настаивать – не настаивать, спрашивать – не спрашивать. Ты что, контуженый? Не слышишь, что я говорю? – человек видом показал, что устал повторять и прибавил громкость в плеере.

Ничего видимого не происходило, живого за окном не прибавлялось, но в один момент показалось, что в доме, несмотря на стоящее наружи солнце и теплую погоду, стало холоднее. Я даже достал из сумки свитер. Холод поступал кусками, похожими на волны. Человек сидел за столом с закрытыми глазами и в блаженстве слушал музыку.

– Тебе тоже холодно? – спросил я Диджея.

– Да, холоднее, чем ночью. Откуда этот холод берется?

Только он сказал это, окно, в которое мы смотрели, задрожало. Все оставалось неподвижным, неживым, дрожали лишь стекла на окнах. Человек уснул под сладкую музыку, оставив нас наедине с этим дрожанием.

– Что это со стеклами? – испуганно спросил Диджей.

Дрожь на стеклах перенеслась внутрь. Тревога входила в нас с каждым мгновением. Лицо Диджея менялось, наполнялось видимым страхом. Я не выдержал и бросился в угол комнаты, прижался спиной к стене и закрыл лицо руками. Страх проникал в меня все глубже, не оставляя даже мыслей и понимания. Диджей просто сполз со стула и лег на полу, тоже закрыв лицо руками. Все эти переживания войны, в которых я был последние дни, – все это оказалось далеким и легким рядом с живым ужасом, который присутствовал в том месте. Показалось, что ожили все страхи детства, все страшные сны, все состояния желания крика. Захотелось кричать, но крик не выходил, он утопал внутри, вместе со всей жизнью. Жизнь пожиралась этим ужасом, этими трясущимися стеклами. Я упал на пол, потеряв всякую связь с чувствами.

Открыв глаза, я увидел Диджея, сидящего за столом. Человек все так же спал с наушниками, хотя музыка уже не играла. Тишина прерывалась его твердым храпом. Я не мог понять, сколько прошло времени и что происходит.

– Что это было? – спросил я Диджея. Тот просто пожал плечами. Стекла больше не дрожали, и за окном ничего не изменилось. – Я стал больше понимать. Урод когда-то рассказывал, как он таким стал, его ветер размазал так однажды. Он говорил, что голова иногда начинает болеть. И когда боль еще не наступила, но уже подходит, все останавливается. Предметы, жизнь – все останавливается, как по ночам здесь. Он однажды понял, что если дуть, как ветер, то голове легче становится. Если это снова придет, то надо дуть начать. Давай так, если стекла снова задрожат, быстро на них дуть станем.

– Жалко Урода, – сказал Диджей. У него появились слезы. Внутри меня тоже все по-теплому сжалось, поднялось к груди. Сердце заколотилось с необычайной чувственностью, захотелось не просто заплакать, а разрыдаться и не из-за жалости к Уроду, а из-за жалости вообще ко всему: и к Уроду, и к Диджею, и к себе, и даже к этому спящему человеку. Сдержать этого внутри я не смог. Полились слезы. В момент бытие представилось удивительно утонченным, трепетным, а сострадание показалось единственным возможным мышлением и целью. Мы с Диджеем обнялись в наших чувствах.

– Так, что здесь происходит, – человек пробудился и закричал. – Говорил же игнорировать все. Точно контуженые? Говорил же, что бы ни происходило, внутри себя это не развивать, на вопросы не отвечать и все такое. Разревелись.

– Не надо так кричать, – сказал я сквозь слезы. – В мире и без того много крика.

От своих же слов мне стало еще жалостливее и уютнее. Теперь другая дрожь жила внутри, жила и щекотала. Я снова закрыл лицо руками. Слезы проходили сквозь пальцы, падали на пол.

– Вот кретины. Я же говорил, не надо на них обращать внимания. Ни на кого.

– О ком вы?

– Жители местные залетают здесь. Они проявляются по-разному: как страх, как жалость, как хохот. Это их способ выражения и питания. Кто чем в этом мире питается. Вот некоторые из этих питаются слезами людскими. Жестокие они. Ничего, скоро закат уже. Тут ночью тоже все вымирает, они тоже устают и без шевелений спят. Не успел он договорить последнего, как послышался шум и голоса за окном.

– О, это уже хуже, – грустно сказал человек и надкусил очередной бутерброд.

Дверь открылась, зашли шофер и Ефрейтор. Они молча уставились на нас.

– Ефрейтор, дорогой, заходи, бутерброды бери, – сказал человек.

– Где вас носит? – строго сказал Ефрейтор. – Обыскались уже. Танцы вчера закончились, вы пропали. Ходили, полночи искали вас, на машине по дорогам ездили. Как вы здесь оказались? Это же пустая деревня. Все умерли давно.

Я вытер слезы рукавом свитера.

– А как они умерли? – спросил я.

– Ха-ха, как… известно как, – сказал человек, не вынимая бутерброд изо рта.

– Эпидемия была, вот все и умерли от болезни, – ответил Ефрейтор.

– Ага, эпидемия. Пиф-паф-эпидемия, – захохотал человек.

– Я вас жду во дворе, надо переговорить. А ты останься, бутерброды доешь, – Ефрейтор недовольно скомандовал.

Мы вышли во двор.

– Я не понимаю, что происходит? – гневно начал он. – Мы с вами обо всем договорились. Танцы заканчиваются – отвозим вас, куда надо. Это он вас повел? Он? Зачем снова с ним пошли, не видите, что ли, что он невменяемый? Ему беспокоиться нельзя, у него в голове лопается что-то. Так, куда вам надо?

Я достал помятую карту из кармана.

– Там же дед с бабкой живут. Зачем вам туда? Родственники?

– Да, родственники.

– Как же, родственники? Я же спрашивал уже об этом вчера, говорили, что не родственники, а за ложками какими-то едете. Врать начинаете? Нехорошо. Здесь военная часть, вранье не поощряется.

– Простите, – у меня снова слезы полились. – Простите. Мы же ничего вам не сделали. Мы ни войной, ни военной техникой не интересуемся.

– Да ладно, – засмеялся Ефрейтор, – вы же не военные, вам врать можно. Это военного человека надо наказывать за такое, а вам просто выговор.

Человек открыл окно и с равнодушным взглядом и бутербродом в руке посмотрел в нашу сторону.

– Хорошие ребята они, Ефрейтор, не убивай ты их, – спокойно сказал он.

– Во, видите, совсем тронулся, – шепнул нам Ефрейтор, – думает, что я вас убивать собираюсь. Война – дело страшное. Когда она закончится, думаю отсюда уехать. Здесь жизнь тяжелая, сами видите.

– Они же за ложками приехали, случайные, не губи ты их, – добавил человек.

– А, не обращайте на него внимания, – продолжил Ефрейтор. – Садитесь в машину, мы вас довезем, куда хотите. Хотите к деду с бабкой, хотите обратно на поезд. Мы вам очень благодарны за вчерашний вечер, за музыку эту чудесную. Я такой музыки не слышал никогда. Так куда вас? На вокзал или за ложками?

Мы переглянулись с Диджеем. Мне вспомнились мои же слова о том, что без ложек нам все равно не вернуться.

– Ефрейтор, ради меня, ради той музыки, что вчера была, не убивай их, а? – человек доел бутерброд и жалостливо посмотрел в нашу сторону.

– Да сколько можно! – закричал Ефрейтор. – Сколько я к тебе жалость буду испытывать, а? По-хорошему тебя в дом для сумасшедших давно надо уже отослать. Отдай им плеер.

– Это тебя надо в этот дом, – спокойно возразил человек и протянул через окно плеер.

– Все, не могу больше с ним. У меня тоже есть нервы, я тоже не могу это терпеть столько. Быстро в машину. Куда везти вас?

– За ложками.

Мы сели в машину. Ефрейтор сел спереди, рядом с шофером и мы поехали. Человек остался грустно смотреть нам вслед.

– Зачем вам ложки-то? – спросил Ефрейтор.

– Так, символ. Просто чтобы были. Положим куда-нибудь.

– Ясно. Символ – это хорошо. Только символы тоже разными бывают, есть внешние, а есть и внутренние. Ложка – это внешний символ. А знаете, какой символ внутренний?

– Нет.

– Война, – в один голос сказали шофер с Ефрейтором и захохотали. – Вне войны трудно мыслить, трудно разбирать плохое и хорошее, вне войны все запутано. Не поймешь, от кого ждать удара, а от кого добра. А на войне все четко, – сказав это, он достал пистолет, открыл окно машины и выстрелил в небо.

Мы с Диджеем испуганно прижались друг к другу. Все разумное подсказывало, что это не может быть концом, нас не могут непонятно за что вывезти в поле и расстрелять.

– Вы в армии служили? – строго спросил Ефрейтор.

Я понял, что врать не имеет смысла, спросит, в какой части и все остальное, а в этом он уж точно разбирается. Но если скажу, что нет, он спросит почему, и на это будет достаточно сложно ответить оправданием. Я попробовал ответить туманно:

– К армии надо подготовиться сначала. Чувства в порядок привести, внутреннюю дисциплину организовать. В армию просто так не попасть. Его не взяли, например, сказали, что телом слаб, нагрузок не выдержит.

– Ничего, я бумажку напишу вам, охарактеризую положительно – возьмут, – показалось, что мой ответ Ефрейтора вполне устроил. Я облегченно вздохнул.

– Говоря по-разумному, война – это категория мышления, – сказал шофер, – ее трудно изнутри достать и выбросить. Здесь это все понимают, поэтому так и жизнь складывают. Даже животные это понимают.

Мы выехали на новую дорогу, с лесами по сторонам. Ефрейтор и шофер замолчали и погрузились в раздумья, которые мы нарушать ни вопросами, ни даже шорохами не хотели. Старались мы сидеть неподвижно и смотреть только в окно. Лица у нас были в ссадинах, грязные, одежда порванная. Я вспомнил дом, мать, старую жизнь, от этого даже слегка прослезился, но не позволил себе зашуметь этими чувствами. Мы проезжали деревни, постройки, огороды, видели людской быт, даже домашних животных.

– Скоро приедем, – сказал Ефрейтор.

Эти слова согрели что-то внутри. Куда мы приедем, я совсем не понимал, но казалось, что там будет определенный выход или хотя бы намек на него.

Мы свернули на деревенскую дорожку, поехали среди домов.

– В этом доме полоумные живут, – рассмеялся Ефрейтор и указал на дом.

– Да, да, – я оживился, вспомнив, что рассказывал Урод. – Нам в соседний. Именно сюда мы и ехали.

Мы остановились около небольшого невзрачного сруба. Ефрейтор и шофер тоже вылезли из машины.

– Дед, открывай, – Ефрейтор уверенно постучал по двери. – Гостей к тебе привез. За ложками приехали.

Дверь открылась, вышел старик.

– За какими ложками? – спросил он.

– За деревянными. У вас ложки есть старинные, деревянные? Мы купить их хотим. Неплохие деньги заплатим.

– А какие у нас ложки? Заходите.

Он провел нас в дом. За кухонным столом сидела старушка, а рядом с ней Урод. Внутри все радостно задрожало, я бросился к нему.

– Ну, наконец-то, я уже забеспокоился. Садитесь, пообедайте. Садись, Ефрейтор.

– Урод, дорогой, какой большой стал ты. Я же тебя помню еще вот каким, – они обнялись. – Смотри, беда какая с лицом-то, не вылечилась до сих пор? – он погладил Урода по лицу и волосам. – Помню, все помню, что было. Тогда ветер поднялся сильный, ты в окно высунулся, он тебя и размазал. С ветром сложно.

Мы сели. Старушка налила нам горячей еды, по-хозяйски, по-доброму устроила.

– Это места моего детства, – сказал Урод. – Я здесь маленьким бегал, пока мы к вам в город не переехали. В вашем городе-то было скучно, угрюмо, даже мертво. Школа эта хорошая была, разве что, где я учился.

– И я там учился, – радостно добавил Диджей.

– Да, школа хорошая, люди правильные. А остальное – беспросветное что-то, грустное. Там грусть в воздухе шипела везде. Прислушаешься иногда, так «ш-ш-ш-ш» – шипит она. Люди там неловкие были, стадные. А здесь – свобода. Как вас тогда увидел в городе, сразу решил, что вас в нужные места надо мыслить отправить, иначе загнетесь там, в дыре своей. Здесь животные, птицы, даже насекомые по-другому мыслят – теплее, правильнее. Они все воспринимают чувственно.

Мы молчали и устало смотрели на происходящее. Старушка все суетилась, Ефрейтор и шофер жадно доедали горячие сытные блюда.

– А где же ложки? – спросил я.

– Да вот же, мы ими едим сейчас. Ложки деревянные, старинные. За ними и поехали. Я уже договорился, нам их даром отдадут, раз так надо.

Тут в дверь постучались. Дед открыл.

– А я по ошибке в соседний дом зашел, хорошо, что там все спали, – с хохотом сказал человек. – А вы здесь. О, Урод, родной. Давно тебя не видел.

– Да, в соседний дом лучше не заходить, – сказала старушка.

– Точно, – добавил Ефрейтор. – Один раз был у них – страшное дело. Война войной, но это уже слишком. Надо бы нам сумасшедший дом тут организовать, их туда переместить, и заодно вот этого, – он указал на человека.

– Самого тебя надо. Их и тебя с пистолетом, вот и посмотрим, кто кого съест. Битва страшная будет, – ответил тот.

– Ладно, не обращайте внимания на этого больного, – подбодрил всех Ефрейтор. – Дело мы сделали хорошее, ложки раздобыли. Пора уезжать. Ну что, подбросить до вокзала?

– Нет, мы сами, – зубами улыбнулся Урод.

Ефрейтор, шофер и человек вышли из дома, сели в машину и уехали.

– Устали? Вижу, что устали. Не грустите. Мы важное дело сделали.

– Поедем отсюда? – спросил я.

– Еще кое-что покажу тебе, и поедем. Кое-что надо вернуть. Слишком долго я ходил и дул на всех кого ни попадя. Слишком долго страдал от этого мира, от пустоты людской бесчувственной. Я же не урод совсем, я красивый. Я лицо себе верну, и вернемся. Это только здесь можно сделать, в тех самых местах, где его мне размазало. Помнишь, как в детстве мы с тобой за кустами сидели и смотрели, как того человека смешного на стул сажают, того самого, что твоим отчимом стал?

– Помню.

– Бытие меняется не грубой силой, не огромным покрывалом, оно меняется символами.

– Оно стоит на символах, которые можно подцепить?

– Именно. Вопрос только в верных точках, в верных взглядах, поэтому-то я и занялся антиквариатом, чтобы ближе к символам быть. Ценители старых вещей в основном глупые, они просто чувствуют, что эти вещи на себе время несут, что притягивают, вот они и ведутся. А как их использовать, как в жизнь вставлять – никто толком не понимает этого. Я долго думал, как мне исцелиться. Когда деньги появились, я пошел к лучшим врачам. Они делали снимки головы, разводили руками, говорили, что это – родовая травма, не верили, что я когда-то красивым был. Устал на них кричать и что-то доказывать. Они сказали, что вмешательство невозможно, что оно убьет меня, мозг отключит. Тогда-то я и понял, что нет у них никакой силы и дуть на людей, на деревья, на животных куда перспективнее, чем к врачам ходить. Я начал вспоминать, как все это случилось, как ветер начался, как голова перед этим разболелась, о чем думал в тот день, зачем в окно выглянул. Кстати, я у соседей у этих дома тогда был, дружил с их детьми. Мы играли во что-то. Вдруг ветер сильный начался, я решил окно открыть, высунулся – вот и размазало. Повернулся к ним, они испугались, убежали. Подошел к зеркалу – тоже испугался. Позже я возвращался мысленно туда, пытался понять, что же произошло и как это исправить. В один момент вся символика в ряд выстроилась, засверкала, показалось, что мне нужно вернуться в это место, в это время, произнести те же слова и тогда что-то сдвинется. Если и не исцелюсь, то хотя бы пойму многое, пойму, за что меня так.

– Ты хочешь идти в этот дом?

– Да, видишь, на улице ветер собирается. Мы все вместе пойдем, вы друзей моих старых изобразите, мы играть будем. Затем я к окну подойду, раскрою его и высунусь, с теми же мыслями, с той же внутренней болью.

– А если не сработает?

– Реальность очень сложна. Никаких гарантий даже у стройных символов нет. Ты можешь этими ложками обложиться, а муха в мозг Ефрейтору залетит, придет он и стрельнет в тебя. Это же жизнь, она не контролируется – она лишь направляется. Сработает или нет – я не знаю, знаю лишь то, что это – правильное направление.

Урод нам подробно описал детали того дня, когда он играл в комнате с соседскими детьми. Он дал нам роли, сказал, что и в какой момент говорить. Мы должны были по-детски себя вести, бороться, даже плеваться.

– А не страшно к соседям идти? – спросил Диджей. – Вы же все говорили, что они странные.

– У них все сдвинулось в понимании, вообще все, – спокойно ответил Урод. – Такое случается с людьми. Они днем спят, их не разбудишь так просто. По ночам выходят и такое тут устраивают.

– Да уж, – дед услышал наш разговор и вставил свое слово.

– Мне самому жаль, что не могу старых друзей попросить об этом, они уже не поймут ничего, совсем запутались внутри себя. Смотрите, ветер расходится. Это я ветер позвал. Мало чему за жизнь научился, но ветер позвать уж могу. Пойдем.

Мы вышли из дома. Ветер проявлял себя в полноте и жесткости. Природа волновалась, издавала порывистые звуки, скрипы. Урод неподвижно улыбался. Мы зашли в соседский дом. Повеяло странным запахом. Это была смесь запаха каких-то экзотических приправ с тухлятиной. Запах въедливый, пронзающий. Мы прошли в комнату. У стен стояли кровати, на которых неподвижно лежали люди, закутанные с головой в простыни.

– А чем так пахнет? – спросил я.

– Да ими и пахнет. От них особый запах исходит. Совсем, конечно, жизнь напортили себе, запутались они, видите какие, – он махнул рукой в сторону одного из спящих. – В той дальней комнате это все было.

Мы нерешительно сели на землю. Урод дал знак, чтобы мы начали по-детски играть, еще раз сказав, что это никого не разбудит. Мы так и сделали: стали бороться, хохотать, плеваться. Урод в счастье и ожидании катался вместе с нами по полу.

– О, смотрите, какой ветер, – внезапно сказал он и полез к окну.

Он распахнул окно, высунул голову наружу и закричал. Мы застыли в чувствах.

– Давай тоже дуть, – тихо сказал я Диджею.

– Давай.

Мы стали дуть, как бы помогая всему символу и проживаемому волшебству. Урод кричал еще громче, мы дули еще сильнее – и в тот момент он повернулся к нам. Его лицо было чистым и красивым. Он улыбался нам, показывая новую сложность мира, открывая то, что обычно нельзя открывать. Все остановилось, все зашептало и раскрылось. Он повернулся снова к окну, снова закричал.

Мы вышли из дома. Ветер утих. Лицо Урода снова стало страшным, обычным. Он тихо смеялся, радостно поглядывая на нас. Мы взяли ложки и пошли по дороге на автобусную станцию. По расписанию прибыл автобус, который доставил нас на вокзал. Затем подошел и поезд, который вернул нас в город привычных чувств и стремлений.

Самолеты

Борис Ильич посмотрел в зеркало, поправил халат, уложил в голове последние детали предстоящей речи и направился к двери. Затем оглянулся, вернулся к столу, на котором лежали книги, провел пальцем по одной из обложек, стер легкую пыль. В дверь постучались. Этот легкий невинный стук пронзил все тело Бориса Ильича – он содрогнулся, бросился открывать.

– Борис Ильич, после завтрака всем сказали собраться на втором этаже, в актовом зале. Вас ждут.

– Да, да, иду, – Борис Ильич снова поправил халат, растерянно окинул взглядом комнату и вышел.

В зале собрались около сотни человек. Когда зашел Борис Ильич, почти все зааплодировали. Он поблагодарил за эту теплую встречу, улыбнувшись всему залу, вышел вперед, достал из кармана заготовленную бумагу:

– Доброе утро, друзья. Мне радостно видеть ваше хорошее настроение. Каждый год я выступаю перед вами, подвожу итоги. Приятно, что наш пансионат год за годом становится все комфортнее, роднее. Как и принято, подведу некоторые итоги. За последний год улучшилось практически все, касающееся бытовой части: уровень питания, обеспечение досуга, культурные мероприятия. Одним из важнейших нововведений, уже утвердивших себя, считаю назначение старост наших корпусов. К сожалению, сегодня не смог прийти староста второго корпуса, поэтому выступит лишь староста первого корпуса Лишеев Сергей Игнатьевич. Вот он, поприветствуйте его. Спасибо. Он и расскажет о соблюдении распорядка, графиках работы и всем необходимом. Пожалуйста, Сергей Игнатьевич.

Сергей Игнатьевич, человек сурового вида в цветной пижаме и разваливающихся тапочках, привстал со своего места. Несколько нерешительно он вышел вперед.

– Говорите, Сергей Игнатьевич.

– Что говорить? – испуганно спросил он.

– Что приготовили. Как мы и договаривались, – Борис Ильич улыбнулся.

– Январь, – грубо прочел Сергей Игнатьевич, – помощь по кухне: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко. Помощь по устройству, в том числе починка водопровода: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко. Участие в культурной жизни, – он замялся. – Никого не написано.

– Как же не написано, – Борис Ильич вгляделся в бумажку, – ну вот же: Иванов, Паворин, Сыть, Явлеенко.

– Да, точно. Только это снизу написано. Февраль. Помощь по кухне: Иванов…

– Я думаю, что нам всем понятно, кто в этом году проявил наибольшую инициативу. Вижу в этом списке четыре фамилии. Февраль, март, апрель… Декабрь. Выносим нашим дорогим активистам благодарности и просим впредь продолжать с тем же энтузиазмом.

От этих слов у Саши Паворина по телу пробежало холодное и живое, радость выходила с каждым мгновением. Весь зал ему показался заполненным чистотой и трепетом. Борис Ильич в своем строгом белом халате благодарно улыбался.

– Как мы обещали год назад, активистам будет приготовлено небольшое поощрение, – улыбка Бориса Ильича словно накрыла взгляды всех сидящих. Он сиял с особой искренностью. Наступила тишина. Борис Ильич оттягивал время, захватывая улыбкой все больше и больше воздуха. – Мы договорились с областным аэропортом об экскурсии. Для всех четверых активистов, а также, естественно, наших старост, которым пришлось в течение года следить за порядком, будет организован показ самолетов. Они смогут понаблюдать за работой диспетчеров и даже побывать в кабине летчика. Сопровождать будут наши работники. Надеюсь, это мероприятие доставит нашим активистам новые впечатления и послужит стимулом для дальнейшего сотрудничества.

Саша закрыл лицо руками. Борис Ильич продолжал свою речь, но Саша уже ничего не слышал. Ему показалось, что весь зал уносится в тусклом направлении, где-то пропадают очередные звуки, воздух сливается со старыми стенами, а возможно, и просто исчезает все, дышать становится тяжело. Чтобы прийти в себя, понадобилось несколько минут. Сначала очертания стали знакомыми и ясными, потом звуки наполнились смыслом и узнаванием. Борис Ильич закончил речь, выслушал аплодисменты, раскланялся.

– Борис Ильич, – Саша подбежал к нему сразу же, как закончилась официальность.

– Да, Саша, как ты себя чувствуешь? Прости, мы давно с тобой не общались. Я зайду сегодня.

– Борис Ильич, зачем нам самолеты смотреть? Что мы там не видели?

– Саша, разве не интересно посмотреть, как работает диспетчер, как он определяет, куда летит самолет, разрешает посадку? А за штурвалом настоящего самолета не интересно посидеть? Поговорить с летчиком? Расспросить его о том, что он видел в небе? – Улыбка Бориса Ильича так сильно ворвалась в Сашино зрение, что прошла сквозь него, не позволив возразить. Саша молча закивал и направился к остальным.

– Самолеты… – нервно сказал Лишеев. – Какие самолеты еще… Не, уроды, а?

– А что? Нормально. Я на самолете ни разу не летал. Интересно. Мы правда полетим?

– Куда? Идиот ты. Нас приведут вот эти, – Лишеев указал на санитара, – покажут, как лампочки горят, мигает всякая хрень на экранах. Я думал, они нам сигареты выдадут, не по десять на день, как всегда, а больше. Или денег дадут. Самолеты… Урыл бы я их всех с их самолетами.

– А хоть и лампочки. Интересно же.

– Я тебе фонариком посвечу, если интересно. Я не поеду никуда. Мне вообще кажется, что главврач наш – самый чокнутый из всех, кто здесь есть. Вы видели когда-нибудь, как он дергается, когда телефон внезапно звонит. Сидит он, значит, – Лишеев показал, как сидит врач. – А тут, дз-и-и-и-и-и-нь. И он, – Лишеев смешно задергался.

– Он добрый.

– Согласен. Ну и что? Чокнутый не может быть добрым? Я согласен, что нам повезло с ним. Вы-то не застали предыдущего. Я помню. Мы у него как мухи, или бабочки, или кого еще иголками к коробкам прикрепляют… А один раз я иду уже вечером, никого не видно. Стоит. А меня он не видит, я сбоку подхожу. Стоит. Он-то думал, что его никто не видит. Стоит, значит, и палку какую-то держит, а на палке какашка, – Лишеев захохотал. – Это он с земли какашку поднял и ее разглядывал. Я быстро прошел в корпус, сел у окна и наблюдать стал. Он так еще долго простоял.

– И что он сделал с какашкой? Неужели…

– Не, выбросил, не съел. Я тоже думал, что съест. Но все равно. Ты даже этих возьми, что совсем отмороженные у нас, они и то не будут полчаса тупо на говно смотреть. Все врачи чокнутые. Во враче главное не ум, а доброта. Однако… Видишь, как получается. Был бы нормальный человек, он бы сигареты нам выдал. А этот… Самолеты… Если бы я учиться пошел в свое время, то тоже врачом бы стал. Ходил бы среди вас, идиотов, в белом халате, важно. Ну, Саша, как ты себя чувствуешь? Не хочешь ли поговорить? А тут, представьте себе, телефон дз-и-и-и-нь, и я ой-ой-ой.

* * *

– Саша, ты готов рассказать? Помнишь, о чем мы договаривались?

– Да.

– Расскажи все-все, я буду очень внимателен к твоим словам.

– В один момент показалось, что с небом происходит что-то недоброе. Оно начало греметь, кружиться. Приближалось, чуть ли не падало. Приходилось затыкать уши, чтобы не слышать страшных шумов, но звуки все равно пробивались сквозь ладони, доходили до слуха. Я начал метаться по комнате, искать точку, где не будет слышно всего этого кошмара. Нашел. Сидел там долго. Очень долго. Сколько времени прошло – так и не понял. А когда вышел обратно, стало ясно, что все уже прошло: небо обновилось. С тех пор принимал как очевидное, что всегда можно найти точку, где страхи воспринимаются по-иному. Я начал искать невидимые тропинки, пытаться углядывать предметы, из которых можно строить укрытия, прокладывал дороги, по которым надо бежать. Бывало, входя в новую комнату или магазин какой-нибудь, сразу видел точки, куда не могут ни небо свалиться, ни страхи добежать. Более того, казалось, что при правильном выборе точки даже люди перестанут замечать, что тонкой тропинкой пройдешь и все…

– А ты кричал?

– Кричал.

– Как?

– Просто: «А-а-а-а-а-а». Тихо, чтобы никто не слышал. Иногда внутри себя кричал. Иногда во сне. Во сне не получалось. Начинаешь кричать, а крик не вылезает. Бывает уже страшно совсем, а внутри будто все перевязано. На стенке, там… Портрет на этой стенке висел. Женщина старая, родственница какая-то. И куда ни пойдешь – она смотрит. Я всю комнату разделил на места, где она видит меня и где не видит. В любой момент мог убежать в какой-нибудь правильный угол и все. А снилось часто, что убегаю и все равно понимаю, что она видит меня. Уже страх все вокруг наполнил, уже не знаю, что делать. Подхожу к ней, смотрю на нее. Она… Все как обычно. Смотрит. Портрет не оживает. Но кажется, что вот-вот глазом моргнет или улыбнется. Кричать пытаюсь, а ничего не получается. Она все смотрит, не меняется. И от стонов своих просыпаюсь.

– Может, она тебя тоже боялась?

– И комнату делила на части, где я ее вижу и где не вижу? Я не знаю.

– А ты не говорил с нею?

– Говорил. Один раз. Но не с нею, а с миром… Просто на нее смотрел. Поговорил и чувствую, что нечего сказать больше. И мир также на меня смотрит, и ему тоже нечего сказать. Он также ко мне относился тогда: наблюдал за мной, делил на части, прятался от меня. И тогда уже: «А-а-а-а-а», но полной грудью, с силой так: «А-а-а-а-а-а-а». Все нормально.

– Голова не болит?

– Нет, и не болела никогда. А если и болела, то это не голова была, а я сам. Иногда тошнота возникала, оттуда прямо… В глазах тяжело становилось. Все места, все тропинки перемешивались. Казалось, что с миром то же происходит. Только ему еще тяжелее. Мир иногда такой, а иногда такой… А иногда такой. Иногда вот такой. Только кажется, что он всегда огромный, везде, всегда. Он может сжаться, скрыться в точке, там наблюдать за тем, как его ищут.

– Что вокруг остается, когда он в точке скрывается?

– Не знаю. Не обращаешь внимания уже ни на что. Пытаешься его в точке разглядеть. Из-за этого тошнота тоже возникает. Он не хочет, чтоб его находили.

– У него свои точки?

– Да, свои. Много разных. Если в одной его нашли, то он туда уже не возвращается.

– Он тоже кричит?

– Да, тоже: «А-а-а-а-а». Тоже неслышно, все внутри себя.

– Может, тошнота приходит, когда мир кричит?

По весне первый корпус покрасили в зеленый цвет. Красили долго, чуть ли не две недели. Старосты управляли работой, заставляли по несколько раз подкрашивать, убирать подтеки. После покраски корпус стал мягко сливаться с деревьями, и, чтобы разглядеть его очертания, нужно было подойти достаточно близко.

– Прямо в лесу живем. Кажется, что эта зелень вместе с травами и деревьями дышит, – сказал как-то Саша.

Поездка в аэропорт откладывалась месяц за месяцем. Причины находились самые разные: то Борис Ильич ушел в отпуск и отправился с семьей на отдых за границу, кажется, в Египет, то Лишеев провинился перед руководством, сгоряча разбив окно на кухне. Лишеев относился к посторонним взглядам и намекам очень серьезно. Чуть кто задерживал на нем взгляд, тот сразу же подходил и выяснял, что от него хотят и почему на него смотрят. Мог и вспылить. Так окно и разбил.

В один весенний день Саша увидел из окна, как Борис Ильич подходит к первому отделению, но не обычно, а пританцовывая. Так же он зашел и в палату.

– Ну что? Время уже. Пора запланировать, наконец, точную дату посещения аэропорта, – его улыбка, как обычно, захватила все вокруг, разбудила Лишеева. – Я предлагаю больше не затягивать, а поехать прямо завтра.

Лишеев повернулся к стене и еле слышно ругнулся.

– Саша, можно с тобой поговорить? Приходи в кабинет. Жду тебя через пятнадцать минут.

Борис Ильич налил Саше чашку кофе со сливками:

– Саша, как себя чувствуешь? Хороший кофе, некрепкий. Тебе крепкий нежелательно пить. А такой, да еще со сливками – очень неплохо.

– Можно, я начну рассказывать?

– Да, да, конечно.

– Мне стало казаться, что самолеты должны быть где-то там, в горах, может быть, даже недалеко от этих мест. Каждую ночь их обитатели оставляют одного смотрителя за звездами. Он ждет на небе звезду тайны. Как только она появится, он разбудит всех остальных, они поднимут самолетные якоря, обрубят все канаты и поплывут по небу собирать молящихся. Они возьмут всех, кто будет молиться в этот момент. Но не телом молиться, а жизнью. Еще стало казаться, что все эти места дают подсказки. Если правильно встать, точки нужные найти и светильники правильно направить, то самолеты увидятся. Эти места неспроста открываются, они направление указывают. Надо пробовать общаться с животными, обнимать их, уговаривать, если надо: коров, овечек, лошадок всяких. Языки открываются, когда появляется надобность.

– Ты видишь молящихся?

– Да. Лишеев молящийся. Другие тоже.

– И кому же он молится?

– Не знаю. Богу, наверное. Я иногда спрячусь под одеяло, смотрю, как он подходит к окну перед сном. Поднимает голову и беседует с кем-то. Потом на нас смотрит. Мне кажется, что он молится за нас.

– Так, может, тошнота приходит, когда мир кричит?

– Мир начинает кричать, когда его кто-то пытается обхватить, уменьшить в себе. Ты идешь взглядом дальше, дальше, дальше, дальше… Уже почти мир обхватил, уже почти слился с ним. И в этот момент внутри рваться начинает, не можешь больше взглядом идти, плохо становится. На самом деле уже давно не взглядом идешь, и не мыслью. Звуки иногда такие долгие, будто песню поют, но далеко. Обхватываешь, но не мир, а себя, голову, чувства, уменьшаешься внутри.

– Саша, почему ты не хочешь поехать в аэропорт? Я ведь для вас старался, пытался придумать что-то интересное, созванивался, договаривался. Отказывали мне, я снова звонил, чуть ли не через министерство здравоохранения переговоры вел. Мне тоже обидно, что так все восприняли.

– Я очень хочу поехать.

– Да? Ну и славно, – Борис Ильич похлопал Сашу по плечу. – Я это для тебя лично организовал, если честно, – Борис Ильич стал серьезен, перестал улыбаться. – Может, ты свои самолеты там увидишь. Я ведь помочь хочу.

– Это не те самолеты.

– Ну, откуда ты знаешь? Давай завтра посмотрим. А вдруг те?

* * *

На следующее утро пришел небольшой автобус. Водитель недовольно взглянул на новых пассажиров и Бориса Ильича. Лишеев тоже недовольно взглянул на водителя. Во внешности так и осталось неясно, кто больше из них был недоволен происходящим.

– Ну что? Едем самолеты смотреть? – спросил водитель.

– Да, – улыбаясь, ответил Борис Ильич.

За окном менялись места и люди. Саша смотрел на эти изменения с привычной грустью. Борис Ильич всю дорогу не переставал улыбаться. Казалось, что он находится уже не в автобусе, а в далеком самолете, не едет по дороге, а улетает в какие-то свои страны. Через несколько часов дорога сменилась особой гладкостью, а за окном открылись множественные торговые и грузовые здания. Подъезжали к аэропорту. Когда автобус остановился, Борис Ильич вскочил и побежал впереди всех, крикнув остальным следовать за ним. Он быстро нашел человека в специальной форме, с которым была прежняя договоренность об экскурсии. Всех повели по закуткам аэропорта, стали показывать непонятные места и объяснять их важность.

– Сейчас придем в комнату диспетчеров и вы увидите на экранах маленькие самолетики, – все с той же улыбкой сказал Борис Ильич. – Эти самолетики на самом деле – огромные самолеты, которые кружат где-то над нами сейчас, – Борис Ильич раскинул руки и попытался изобразить самолет, – готовятся приземлиться. А диспетчеры дают разрешение на посадку.

– А если они не разрешат? – спросил человек из первого отделения, по фамилии Сыть.

– Тогда нельзя будет приземлиться, самолет полетит в другой аэропорт.

– Или спросит: почему нельзя приземлиться?

– Да, сначала спросит.

Зашли в диспетчерскую. За экранами сидели люди и наблюдали за еле движущимися точками.

– Эти точки – самолеты, – шепнул Борис Ильич Сытю. Тогда Сыть резко подскочил к одному из экранов, начал тыкать пальцем в точку и кричать:

– Вот этому не разрешайте приземляться. Пусть летит к себе в аэропорт. Не разрешайте ему!

Подбежали санитары, оттащили Сытя. Борис Ильич перед всеми извинился за поведение своего подопечного. Потом всех повели по длинному коридору. Борис Ильич подходил к новым людям, показывал бумаги, новые люди провожали до очередного поворота, затем исчезали. Уже стало казаться, что этим поворотам не будет конца, как открылись чистый воздух, прозрачность и свет. Коридоры закончились. Всех вывели на улицу и построили в ряд перед огромным самолетом.

– Ну что? – улыбнулся Борис Ильич. – Пошли? – он махнул рукой, чтобы следовали за ним, и начал подниматься по ступенькам.

Кабина пилота оказалась совсем небольшой, поэтому решили запускать только по два человека. Борис Ильич позвал первыми Сашу и Лишеева. В первый момент Саша даже отшатнулся от множественных лампочек и приборов в кабине. Показалось, что он может навредить этой сложной системе неправильными мыслями и самолет никогда не взлетит. Саша попятился назад, сказав Борису Ильичу, что уже довольно посмотрел и хочет уступить место кому-нибудь еще.

– Саша, подожди! – воскликнул Борис Ильич. – Мы же в самолете, – он с трепетом взглянул на Сашу, на его глазах появились чуть заметные слезы, – сейчас мы полетим далеко-далеко.

Борис Ильич раскинул руки, словно изобразил самолет, издал странный звук, видимо, пытаясь сымитировать звук заводящегося мотора.

– Я же тебе говорил, он совсем больной, – шепнул Лишеев Саше. – Сделай вид, что ты тоже лететь собираешься, не расстраивай его, а то мало ли, в голове у него щелкнет что-нибудь, нового врача поставят, а новый может извергом оказаться.

Борис Ильич посмотрел на Сашу. Саша в ответ улыбнулся и тоже раскинул руки. Лишеев, увидев, что сделал Саша, уверенно повторил за ним.

– Борис Ильич, там остальные ждут, тоже хотят самолет посмотреть, – сказал Саша, когда совсем устал держать руки как крылья самолета. – Да и темнеет уже. Пока доедем обратно, спать пора будет. У нас же режим.

* * *

Захватили будни. Борис Ильич часто беседовал с Сашей, а когда тому становилось хуже, пытался успокоить, порадовать шутками или песнями:

– Саша, я тебе спою, если хочешь. Есть песня одна, я сам не знаю, откуда она у меня возникла. Однажды я сидел и просто смотрел в окно. Вдруг показалось, что небо смешивается с землей. Ничего видимого не происходило, но это меня еще больше пугало. Я знал, точно знал, что что-то происходит, а глаза просто обманывают. И кричать тоже хотел, как и ты. Но вдруг появилось нечто. То ли в воздухе, то ли в дыхании. Свобода особая. Я так дышать стал глубоко и услышал это.

Саша внимательно посмотрел на Бориса Ильича. Тот смотрел на Сашу и ждал, когда Саша позволит начать петь. Саша еле заметно кивнул.

Борис Ильич подошел к окну и тихо запел. Сначала тихо, нерешительно, даже смущаясь. Взглянул в окно. Новая погода словно подхватила его тихую песню и вошла в палату. Саше показалось, что теплый ветер проходит через его тело. Природа стала удивительно мягкой, окутывающей внутреннее и внешнее ветром и вниманием. Песня перешла в морской шум, а через мгновение – в тишину. Она звучала, но неслышно.

– Саша, сегодня ты остаешься смотрителем.

Небо казалось особо мягким, без видимых границ, втягивающим в темную неизвестность. Оно сливалось с землей, а вместе с ней и со всем явленным, уже не оставалось разделений и преград. Достаточно было малой воли – и перед чувствами раскрывались любые тайны и запреты. Саша вспоминал детские чудеса, возвращался мыслями в заброшенные мечтания и поиски волшебства. На небе должна была проявиться особая звезда. То ли она должна была указать на то, что Бог снова родился на земле, то ли на то, что волшебство не будет больше спрятанным… Никто не знал, что она должна значить, но все ее ждали. Каждую ночь оставляли смотрителя, говорили ему: «Смотри туда». А когда на утро все просыпались и спрашивали, видел ли он что-либо, то смотритель не знал, что ответить. Он был точно убежден, что видел и звезду, и понимал, что нужно делать, как мыслить, как жить. Он продумывал, что расскажет всем после пробуждения, продумывал до деталей. А когда его спрашивали, он просто молча мотал головой, терялся. И так каждую ночь.

Саше показалось в один момент, что волшебство уже явлено и надо всего лишь найти точку, откуда оно откроется. Он взглянул вокруг. Внезапно рядом с собой он почувствовал присутствие страха. Страх был всего лишь рядом, но чем больше Саша смотрел в сторону страха, тем больше впитывал его в себя. И уже когда все это оказалось внутри, когда снова захотелось закрыть лицо руками, он понял, что мир кричит и кричит оттого, что его пытаются обхватить. Саша поднял руки, закрыл глаза и закричал вместе с миром. Крик прошел сквозь видимое и превратился в старую песню. Вновь теплый ветер коснулся Сашиного тела, посуществовал и прошел через него, вынося страшное куда-то назад. Дальше была тишина, которая открыла чувствам новую природу, полную ясности и чистоты.

Никакая доля сна не смогла увлечь Сашу в ту ночь. Наутро он, полный решимости и новых знаний, пришел к остальным. Лишеев уже не спал.

– Смотрю я в потолок, – задумчиво сказал он. – Каждое утро смотрю. Узоры разглядываю. Меняются каждое утро узоры. Так и узнаю, насколько крыша течет. Плохо мы ее залатали. Сегодня новых узоров как никогда много. Видишь?

Саша посмотрел на потолок.

– Видишь? Ты только всмотрись. Здесь как на небе. Видишь, ха-ха, ты все видишь, – Лишеев захохотал. – Зови Бориса Ильича, пусть с нами лезет на крышу, помогает латать. Нам нужен хороший дом. Понимаешь? – глаза Лишеева словно втянули Сашу своей глубиной и ясностью, он на миг снова оказался среди ночного понимания, показалось даже, что тихая песня вернулась. Мыслить и жить снова стало легко.

Саша закивал, повернулся, побежал по коридору. Вскоре они втроем стояли на крыше первого корпуса. Лишеев суетился, резал куски толя, прикладывал, отбрасывал, ругался. Борис Ильич пытался поддержать, уложить куски, где надо, прибить, но у него плохо получалось. А Саша просто смотрел то на них, то на небо, улыбаясь внутри себя всему видимому и невидимому.

Маски

Район делился на две части: северную и южную. Посередине проходил «экватор» – такая улочка, начинающаяся за гаражами и уходящая в лес. В южной части было больше всяких стремных мест, согнутых фонарей, разбитых телефонных будок, а в северной части было самое большое и таинственное – железная дорога. Валерик принадлежал северной группировке и гордился тем, что в его местах ходят поезда. Когда ему становилось плохо, он ложился около распахнутого окна, слушал звуки дрожащих рельсов, мысленно и чувственно садился на поезд и уезжал на нем. А плохо ему становилось довольно часто, раз в пару недель. Бывало, ходил-ходил, смотрел-смотрел, как вдруг с головой что-то приключалось и жизнь вокруг начинала падать – прямо в голову, прямо в этот невыносимый звон.

Отец Валерика работал как раз на железной дороге, ходил в оранжевой куртке, стучал железкой по рельсам, строго рассуждал о поездах. В выходные отец заявлялся с друзьями, допивал добытые снадобья, а затем разносил руками и головой всех друзей и всю мебель. В выходные Валерик просто закрывал дверь в свою комнату. Дверь была крепкой, поэтому, сколько бы отец ни ломился, ничего у него не получалось. Валерик даже научился игнорировать его шумы. Ну ломится кто-то там в дверь, ну ревет, ну бросается чем-то – ну и что? Вчера же то же самое было: покричал да уснул. На утро все нормально: трезвый, работящий, молчаливый, справедливый.

После окончания школы Валерик попробовал устроиться работать на железную дорогу, но ничего не получилось, даже отец не смог помочь. Осталось шататься по району, общаться с пацанами, мечтать о больших делах. Там были определенные правила жизни. Если идешь по Северу и встречаешь кого-нибудь не из своих, то надо подойти и выяснить, откуда и зачем, а если тот не смог конкретно ответить, надо подгрузить на бабки, припугнуть. Затем о произошедшем надо рассказать всем пацанам – в красках, в эмоциях – и пересказать еще несколько раз под их поддерживающие возгласы и кивания. Другой вариант действий – это в наглую пройти прогуляться по Югу, по гаражам, а на предъявы тамошних резко ответить, забить стрелку, подвалить туда с пацанами и разобраться. Но это не большие дела. Большие дела в понимании всех местных состояли в настоящих разборках, в общении с серьезными людьми. Все они прекрасно понимали, что северная и южная группировки – это несерьезно, это просто так, игра в войнушку, а дела делаются в баре у дороги и в городе.

Серьезные приезжали в бар на черных машинах, рассаживались за столы и молча созерцали ночные темы. Дворовые пацаны боялись заходить в этот бар. Ну, во-первых, ни у кого не было толком денег, чтобы прийти и себе заказать выпивку. Во-вторых, вида пацаны придерживались пацанского – протертых кожанок и спортивных штанов, а появление в таком виде перед серьезными – это явная заявка, которая может закончиться непонятно чем. У серьезных – стволы, связи, ходки, авторитет, а у дворовых – лишь понты. Таков быт, такова иерархия.

Жизнь Валерика изменилась в одно утро. Отец суетился на кухне, готовился отправиться на работу во вторую смену. Раздался звонок. Валерик открыл дверь и дернулся от удивления.

– Отец дома?

– Да.

Это был Кошмар. Один из самых уважаемых серьезных людей района. О нем ходили легенды. Дворовые рассказывали, как он в одиночку расстрелял целую стаю бойцов на далекой разборке, как жестко себя вел на сходках, как четко умел обозначать взгляды правильных людей.

Кошмар прошел на кухню, сел за стол. Они с отцом закрыли дверь, принялись что-то неслышно раскладывать. Валерик увидел в своем окне черную машину, схватился за голову от удивления. «Опа-опа, какие дела начинаются. А дела начинаются явно: папа общается с важными людьми. Нет, папа не из серьезных, он работяга, но связи есть, и это дает предвкушение. Да ладно – дела, можно даже и без дел, можно просто вечером рассказать, кто сегодня в гости заезжал, и уже неплохо. Не поверят ведь! Не поверят, суки». Валерик засуетился, подскочил к кухонной двери, прислонился ухом, пытаясь расслышать происходящее.

Говорил в основном отец. Рассказывал про работу, про железную дорогу, про быт. Кошмар молча выслушивал, изредка вставляя поддерживающие фразы.

– Человеком ты вырос серьезным, Витя, не знаю, кем работаешь, но по тачке вижу, что крепко живешь. Бизнес делаешь?

– Типа того.

– Глянь на моего сынка. Валерик, иди сюда, – отец закричал.

У Валерика застучало сердце. Он выдержал паузу, чтобы не дать знать, что он стоит за дверью, затем вошел, растерянно взглянул на отца.

– Вот – хороший, трудолюбивый. Не получилось на железку устроить. Может, у тебя в бизнесе работа найдется? Я же бате твоему когда-то работку подогнал. Вот и ты приглядись, Витя. Зовут его Валера. Ну что смотришь так испуганно? Это Витя, знакомься, сын моего старого покойного друга.

От взгляда Кошмара Валерик побледнел.

– Животных любишь? – строго спросил Кошмар.

Валерик покивал.

– Ну и сладко. Найдем работу. Долги надо возвращать. Кто долги не возвращает, тот плохо кончает, верно?

Валерик покивал еще раз.

– Работа непыльная, простая. Приходи вечером в бар. Знаешь, где это? Ну и отлично.

Отец поблагодарил, распрощался.

– Ну вот, слушайся его. Не знаю, что у него за бизнес, но человеком поможет стать. А то ты по дворам все штаны протер. Шпаной стал. Работать будешь, на жизнь зарабатывать.

Как и предполагал Валерик, никто из дворовых не поверил в его рассказ.

– Ага, вечером в баре сходняк Кошмара с Валериком. Кошмар растолкует, что не может без Валерика дела делать, что нужна поддержка, типа. Без твоей поддержки растеряю авторитет, Валерик.

Валерик убедил дворовых сходить с ним до бара, посмотреть, как он туда зайдет, а если кто рискнет, то и заглянуть внутрь, утвердиться. Он помыл голову и мокрые волосы зачесал назад – солидно, надел кожанку, покрасовался перед зеркалом. Жизнь меняется. Нормально. Четко.

На часах было семь вечера, когда это началось.

– Нет, нет, нет, только не сейчас. Только не сейчас, пожалуйста.

Это был уже многолетний опыт. Если пространство становится шероховатым и слегка теряется боковое зрение – это значит, что через несколько минут наступит настоящий ад в голове, придется накидать в себя обезболивающих колес и спрятаться от жизни в слушание поездов. Ведра, баночки, оконные рамы, ложки, вилки – все расплавится в бытовой сплав в глазах, в уме.

Когда дворовые пришли за Валериком, чтобы проводить в бар, он не смог даже открыть дверь. Послышался хохот за дверью. Этот хохот слился с шумом железной дороги, протянулся до бесконечности. Будто он случился не в то мгновение, а был всегда и будет дальше.

Когда была жива бабушка по отцу, они жили все вместе. Бабушка знала болезнь Валерика, говорила, что у нее то же самое, но она умеет с этим справляться. Действительно, травы, отвары, которые она заваривала, убирали из глаз темные пятна, а из ушей шумы.

– Мы с тобой, Валерик, одинаковые по устройству, – так говорила.

Бабушка объясняла, что если не снимать шумы и пятна, можно провалиться в бочку, из которой будет видно черное небо со злыми птицами, птицы будут подлетать и клевать мозг. Бабушка рассказывала истории из детства, что когда-то пыталась выкарабкаться из бочки, но стенки там скользкие, а птицы глазастые.

Валерик слушал эти истории внимательно, понимая, что у него своя бочка – только не бочка, а железная дорога, а вот встречи с птицами боялся: ему казалось, что он каждый раз не доезжает до мест их обитания, а однажды может доехать и окунуться.

– Если когда долетит до тебя, хватай птицу за нос, окунай в воду. Она захлебнется.

Об этих делах Валерик ни с кем, кроме бабушки, не решался поговорить. Показалось бы странным, смешным, сумасшедшим. Дело ведь необычное – бабушка готовит к встрече со страшной птицей во внутренней бочке. А бабушка во время этих разговоров становилась необычайно серьезной, проговаривала слова слышным шепотом, строго стуча пальцем по столу. Так-так-так. Запомни, что будет, если провалишься в бочку ранней весной, что будет, если за окном пойдет дождь, – ложись на левый бок, прижимайся головой к полу, слушай шаги себя прошлого. Насколько понималось из рассказов и наставлений, эти все знания бабушка нигде не прочитала и ни от кого не услышала, а вывела своей долгой сложной жизнью, год за годом купаясь в бочках и сражаясь с птицами.

Наутро Валерик разбил свое изображение в зеркале – от обиды, от злости, от несправедливости. Он зажал голову и прошипел внутрь себя: «Сука, просил же, только не в этот вечер». Выходить во двор и выслушивать насмешки не хотелось. Так и просидел день, глядя в разбитое зеркало, кривляясь, общаясь с собой, зачесывая волосы снова и снова.

Когда стемнело, Валерик набрался уверенности и вышел за дверь. Дворовые попытались ему съязвить, но он не обратил внимания. Направился в бар мимо Севера и Юга, решительно, безусловно.

Бар. Это было место особое. Точка сборки агрессивного сознания, молчаливых крепких людей в темных одеждах, смешливых пропитых женщин, заезжих путников, криминальных паломников, брутальных философов. Во время сходок казалось, что можно зажечь спичку в воздухе и все всполохнет от напряжения, от жесткости самой жизни. Бар. Сексуальная жизнь была примитивна, неинтересна. Женщины известны и просты. И внутренняя жесткость сохранялась ради не их внимания, а ради внимания звезд, показываемых на черном потолке зеркальным вращающимся шариком. Убивали там часто. Трупы обычно оттаскивались к южным гаражам или к дальнему кладбищу. Убивали за непонимание или отсутствие силы.

О природе происходящего никто толком не задумывался. Было ясно, что происходит это повсюду, а в баре это происходящее лишь воплощается в особой плотности. Ненависть и строгость есть везде, но в баре она материальна, видна в воздухе. Можно на час заглянуть, выхватить опыт, вернуться в уютное жилище с новым пониманием. Мрак, мрак, можно заглянуть – строго, закатать по колено спортивную штанину, набрать в шприц из воздуха черных звездочек, вколоть в ногу, раствориться, покрыть собой легкую музыку – приятно.

Такие места образуются как сгустки окрестных чувств.

И в этот бар шел Валерик. По лунной холодной жизни, по общему ожиданию. Причесанный назад, кожаный, спортивный, правильный, устремленный. Мужчине надо проходить инициацию мраком, иначе силы не появится, иначе мужское не пробудится.

В тот вечер в баре было малолюдно. Несколько молчаливых крепких типов по углам в своих мыслях. Когда зашел Валерик, его, казалось, никто не заметил. Он решительно подошел к барменше.

– Кошмар здесь?

– Нет, – ответила она, даже не посмотрев на Валерика.

Валерик набрался смелости, подошел к одному из молчаливых.

– Кошмар сегодня будет?

В ответ услышал тишину и взгляд. «Надо сваливать, пока не мочканули», – пронеслось в уме.

– А ты кто? – раздалось из другого угла.

Спрашивал лысый с перешитым неприятным лицом.

– Валерик.

– А зачем тебе Кошмар?

– Он сам позвал, хотел на работу взять. Он друг моего отца.

Внутри отлегло. Показалось, что тему удалось безопасно обозначить.

– Тогда садись. Жди.

Перешитый жестко взглянул. Валерик послушно сел рядом.

– Вот что я тебе расскажу, Валерик. Слушай внимательно. Ты человек юный, не обремененный опытом и лишним умом. Скажешь потом, что думаешь. У всех нас, людей, разные работы. Вот моя работа связана с кладбищем. Так вышло. И важно не то, какая работа, а то, как тщательно и умело ты ее делаешь. И не только моя работа связана с кладбищем, но и многих моих друзей. И вот неделю назад мы сидели здесь, на этом самом месте. Я сидел, где сижу и сейчас, а на твоем месте сидел мой друг. Он пришел весь в чувствах, весь в беспокойстве. Что случилось? А вот. Рассказал он, что только что приехал с кладбища. Видел там черта. Черт вышел из кустов, напугал. Мы все эту шутку поддержали, посочувствовали корешу. А на следующий день пришел другой и рассказал то же самое. В темноте, в одиночестве, в ночном кладбище. Страшный, с уродливым лицом человека-животного ходит и поедает трупаки. Такая вот история. Веришь такому?

– Не очень, – ответил Валерик.

– Вот и я не верил. А вчера довелось мне туда съездить. Я не из пугливых. Но в такой жести не понимаешь, как двигаться. Лицо у него сползшее, нос длинный, животный, рот улыбающийся, уши как у зверька, тело человека. Тихо передвигается из кустов в кусты, ждет, когда трупак оставят, подсекает, набрасывается, съедает. Я стреманулся, даже ствол уронил, а когда поднял, начал по кустам стрелять, он уже скрылся. Знаешь, я многое понял вчера. Не так мы живем. Дело не в общей ненависти, не, а в отношении к реальному. Посмотри, какие звездочки на потолке. А представь, что тебя пристрелили на разборке. Не, это не страшно. Страшно то, что твой трупак привезут, а этот тип придет и тебя сожрет, и будешь смотреть в него мертвыми глазами, а ничего сказать не сможешь. Вот, вот где самая жесть.

Кошмар зашел в бар, кивнул перешитому.

– Я же тебе говорил вчера прийти, – строго сказал Валерику.

– Не смог, сильно извиняюсь. Такое больше не повторится.

– Я не знаю, Кошмар, – душевно начал перешитый. – Мне хочется превратиться в космическую пыль, разлететься среди этих звезд.

– Не туда начал ты думать. Не волнуйся, если что, тебя люди в плотный гроб упакуют, зароют поглубже, никто не сможет достать.

– И охрану поставьте около могилы, чтобы сорок дней кто-нибудь сторожил. Сорок дней душа с телом имеет связь, и если кто трупак сгрызет, он может и до души догрызть.

– Это уже не обещаю. Ты человек уважаемый, но сорок дней людей напрягать из-за твоих страхов нельзя, сам рассуди. Или проплачивай им работу заранее, тогда все четко.

– А проплачу. Тема важная. Беда в том, что и не мочкануть его. Страшен сам факт существования таких существ. Одного застрелишь, другой придет. Ты же не знаешь, сколько их живет.

Спокойная темная природа около бара. Деревья, площадки, тусклые огни в далеких домах. Без разнообразия. Кошмар и Валерик вышли из бара, оглянулись в сторону перешитого.

– Бандит – человек чувствительный, его смущает все непонятное, – Кошмар улыбнулся. – А я не люблю истерики и излишнюю суетливость. Садись в тачилу. У меня нормальные колеса, черные.

Они поехали по дорогам района. Валерик внимательно смотрел в окно, желая выцепить там хоть кого-нибудь из знакомых, чтобы те увидели его положение. Положение серьезное, общение серьезное.

– Отец попросил взять тебя на работу. Работа у меня сложная, и брать на такую работу сына хорошего человека – это не то что ему помочь, а наоборот. Поэтому будешь спокойное делать. Любишь животных?

– Ну так. Как все.

Только Кошмар приоткрыл дверь своей квартиры, к нему подбежала с радостным лаем маленькая собачка, стала ласкаться, прыгать.

– Вот, мой друг, будешь ухаживать за ним. Дам тебе ключи от хаты. Выгуливать, кормить. Такая работа. И тачку мою мыть. В общем, все. Платить буду нормально, как на хорошей работе. Приходишь каждое утро, каждый вечер, выгуливаешь собачку, покупаешь мясо на рынке, кормишь. Когда приходишь, сначала звонишь в дверь. Если не открываю минуту, открываешь своим ключом. Все понятно?

На следующий день Валерик рассказал дворовым все, кроме содержания своей работы. Сказал, что работа связана с опасным и что рассказывать о ней запретили. Никто не поверил услышанному. Но Валерик рассказал все в деталях и слишком правдоподобно, поэтому, с учетом головных приступов Валерика, посчитали, что его люто приглючило.

– Тебе надо инвалидность получить. Бабло просто так будут давать по жизни. Ты же инвалид на голову, реально. Какие черти на кладбище? На кой ты нужен Кошмару на разборках?

Человеческое скрыто за окнами, за плотными шторами. Можно идти мимо дома, вглядываться в окна. Ничего не увидишь: так специально окна и сделаны, чтобы с внешней стороны ничего не видеть. А внутри там невообразимое. В одной квартире страшный бред лежащего в кровати деда, в другой семейная драма, в третьей неизвестные сексуальные игры – и все это по соседству, близко, но независимо, разделено стенами. И за каждым окном свои мечты. Мечты по квартирам распределяются хаотично: кто-то мечтает об урожае на огороде, кто-то – о влиянии на криминальных склонах.

Так бы и шло, если бы однажды Кошмар не подвез вечером до дома Валерика. Дворовые увидели, из чьей машины вылез Валерик, сползли по стенкам от удивления. Вот такой расклад. Валерик, естественно, тоже заметил, что его заметили, но виду не подал, приятельски махнул Кошмару на прощание и заскочил к себе в подъезд.

– А ты был на серьезных стрелках? – спросили на следующее утро.

– Был, но не участвовал. Чисто в тачке отсиделся, когда жарили. Выезжать приходится немало. Но обычно – так, мелочь: выйдешь со стволом, посмотришь, на тебя посмотрят, кто-нибудь договорится и все.

– А покажи ствол.

– Я сдаю его, когда возвращаемся. Мне чисто для дела выдают.

В дворовых была зависть. Внешне Валерик от них ничем не отличался, но ему по какому-то странному раскладу повезло – он пробился, укрепился. Вести о его новом положении быстро разлетелись по всему району, что дало ему возможность ходить где угодно без обретения проблем – даже около южных гаражей. И Валерик этим положением вполне наслаждался, прогуливался, ловил взгляды и уважение. А работа оказалась и впрямь несложной. Он приходил дважды в день, выгуливал собачку, кормил ее, иногда ждал, когда вернется Кошмар, мыл его машину, получая за это нормальную зарплату.

В уме Валерика рассказы о кладбищенских чертях соединились с рассказами бабушки о страшных птицах. Видимо, это нечто внутреннее, что порой становится внешним. А все его ужасы лежат в далеких местах железной дороги, там, куда направляются внутренние поезда во время приступов.

Квартира Кошмара содержала самое необходимое: шкаф с кожанками, место с оружием, телевизор, кровать, несколько книг о природе и собаках. Природа и собаки – самое светлое и спокойное, что было в жизни Кошмара. Раньше, когда дел складывалось не так много, он любил выезжать со своей собачкой в глухие места, играть с ней, ходить на четвереньках, лаять, изображая большого пса. Кошмару казалось, что человек недостоин природы и собак: человек слишком лжив, труслив, нелеп; природа глобальна, огромна, спокойна, а человек мелок и суетлив. Кладбищенские рассказы друзей и перешитого Кошмар воспринял с радостью. Конечно, в услышанное не поверилось, но при этом таки подбодрила далекая возможность быть съеденным кем-то природным и неизвестным. «Пусть жрет вместе с душой», – пронеслось внутри Кошмара.

А жизнь вокруг тянулась по-старому. Северные играли в войнушку с южными, в баре собирались и разбирались друг с другом серьезные, отец добросовестно работал, а по выходным бухал. Казалось, что так жизнь и зафиксировалась. Все настроения понятны, все действия понятны, все конфликты понятны. Но в один вечер, сразу после того как Валерик вернулся с собачкой в квартиру, раздался звонок в дверь. Кошмар никогда не звонил, он заходил, открывая дверь своим ключом. Валерик нерешительно подошел к двери. Это был перешитый – испуганный, в слезах. Он молча отодвинул Валерика, прошел на кухню, налил себе воды.

– Нет больше Кошмара, – у него проступили слезы. – Нет нашего Кошмара.

– Как нет? А где он?

– Мочканули. Суки. Их много оказалось. Я его на руках держал, когда он умирал. Он все шептал что-то. Думал, кому он это говорит – об озерах, полях, играх. А потом понял, что своей псине. Вот этой, – перешитый кивнул в сторону собачки. – Он, конечно, странный был, но уважаемый. Ты его псину к себе забери. Или нет. Живи тут пока. Это его хата была, он тебя сюда привел, не мне тебя уводить. Заботься о псине, живи тут, бабла подбросим. Мы его схороним в крепком гробу, чтобы ни одна сука не достала. А ты води к нему на могилку песика, пусть дальше общаются.

Дворовым Валерик рассказал про участь Кошмара и добавил, что братва порешила отдать ему хату, за что выхватил еще большее уважение. Дворовые просили Валерика поговорить с братвой о них, порекомендовать, но Валерик в ответ смеялся, обозначая, что у серьезных людей серьезные интересы.

Теперь Валерик прогуливался с собачкой не только по местным лескам, но и по кладбищу. Они ритуально доходили до яркой, осыпанной венками могилы Кошмара. Собачка там каждый раз скулила, общалась со своим умершим хозяином.

Помимо шатания по двору и прогулок с собачкой, Валерик начал рисовать. Взял толстую клетчатую тетрадку, цветные карандаши и фломастеры, нарисовал картинку: Север, Юг, свой дом, железную дорогу. Затем еще одну. Вскоре изрисовал десяток страниц. Рисовал то, что видел и чувствовал во время приступов. На каждой картинке была железная дорога – его внутренняя железная дорога, ведущая невесть куда. Поначалу он боялся дорисовывать далекие места, но один раз решился, нарисовал там бочки и зловещих птиц над ними. Так и пошло. Он заполнял птицами, бочками, шпалами страницу за страницей, доставая и приукрашивая подробности из памяти и бабушкиных рассказов. Люди едут на поездах в далекие места, залезают там в бочки, укрываются от клюющих их в голову птиц. Некоторые хватают птиц за клювы, окунают в воду. Птиц Валерик изобразил четко и ужасно – с длинными носами, зловещими глазами. Валерик показал собачке нарисованное, та прижалась к стене и заскулила, словно узнала знакомых.

– Что, знаешь их, да? Мне бабка рассказывала. Страшные, да?

И вот – скрытое человеческое. По улице может идти терто-тупой подросток с взглядом, лишенным ума, быковатый, примитивный, нести в кармане свернутую тетрадку. А в тетрадке – схемы его внутренних путешествий, существа, анатомия, география, рассуждения об ангельских и демонических мирах, и все это не переписанное из умных книг, а свое, прочувствованное, пропущенное через телесную боль. Таких можно встретить на закате. Они носят тетрадки и недовольно смотрят. Они заполняют собой общественные домыслы, подъездную рефлексию.

В один темный вечер раздался звонок в дверь. Валерик открыл.

– Братушка, как ты? Как песик?

Перешитый зашел и суетливо осмотрелся.

– Братушка, тема такая. Я тут одного жмура кину. А через пару часов заеду, заберу. Ты не парься, он тихо тут полежит.

Перешитый вернулся с трупом на плече, вывалил его на пол. Явно серьезный, солидный, крепкий, с пробоиной в голове. Собачка недовольно заскулила.

– Давай, да. Скоро заеду. Песик, пока.

Валерик отпрыгнул от трупа, убежал в комнату. Какое-то дело непонятное, неприятное. Выглянул в коридор. Труп лежал и, как казалось, слегка улыбался. Уйти нельзя, ведь перешитый скоро вернется, не сможет войти – уйти, оставив открытой дверь, тоже нехорошо. Валерик себе объяснил, что ничего страшного не происходит, включил телевизор, стал отгонять от себя мысли о неожиданном госте. По телевизору шла передача о старом кино, о звездах экрана, их судьбах – какие они честные, умелые. Голова сама поворачивалась в сторону коридора время от времени, желая убедиться, что там ничего не изменилось. О том, что могут заехать менты, Валерик даже не думал. Ментов там толком не было, а те, что были, опасались связываться с местными группировками и такие места, как квартира Кошмара или бар, объезжали за версту.

«Он был рожден для сцены, для экрана. Актер, которому рукоплескала вся страна. Без преувеличений можно сказать, что он вывел отечественный кинематограф на новый уровень. Зритель помнит его работы. Блистательный талант, выпускник театральной академии…»

В телевизоре мельтешили человечки с наигранными гримасами. Вдруг Валерик заметил, что видит лишь маленький центральный кусочек экрана, а по бокам все мутно, неопределенно. Он схватился за голову. «Нет, нет, нет, у меня же нет колес с собой, – он забежал в ванную, включил холодную воду, поставил под струю голову: – Сейчас начнется, сейчас начнется». Валерик заметался по квартире, не зная, что делать, затем вспомнил, что нужно лечь на левый бок, бросился на пол и застыл. Послышался шум, штрихующий доносящиеся из телевизора сладкие речи, далекий гудок поезда, звенящие рельсы. Если вскочить на поезд, будет хорошо и тихо. В нескольких метрах от Валерика почти в той же позе лежал вечерний мертвый гость.

– Только, пожалуйста, не оживай, не заскакивай на поезд, лежи, как лежишь.

Скоро рельсы зазвенят с новой отчетливостью, подойдет поезд. Он заберет на заброшенных станциях заброшенных людей, отвезет в их собственную глубину. Едешь на поезде в самый глубокий свой ужас, но голова при этом растворяется в сладости. В сладости – это если колесами прокачался, а если нет, то в горькости. В поезде нет окон, нет дверей, одно лишь соприкосновение с рельсами.

– Ты тоже ждешь поезд? Если попробуешь заскочить, я тебя вытолкну. Сегодня поедем далеко, чувствую. Там будут бочки. Я не хочу с тобой в одной бочке оказаться.

Поезд подошел, повез. Но головная боль лишь усилилась, последние признаки реального в глазах зашторились, превратились в мутные пятна. Туманы, туманы, а дальше позолоты, вспышки. И вот пятна начинают проясняться, появляются очертания предметов, видимых вещей. Рельсы словно утопают в яме без дна, уходят и уводят с собой поезда. Да какие же это бочки! Это ямы со скользкими стенами, со стекающей черной водой. Вода холодная, льется прямо на голову, с неба, с земли, со стен, пространство давит, трясет.

Валерик открыл глаза. Над ним стоял перешитый и тряс его с полной силой.

– Ты че? Братушка, ты че? Под дозой?

Вокруг было все в воде. Перешитый вылил на Валерика несколько ведер, чтобы привести в чувства. Валерик поднялся, потрогал голову. Боль ушла, остались лишь отзвуки, зрение вернулось.

– Ну вот. А то думаю, что с тобой: уж не жмур ли тебя завалил?

Труп лежал на прежнем месте.

– Короче, тема есть. Ты пойми, я человек не пугливый. Но последнее время много думаю о вещах. Короче, тема такая. Едешь сейчас со мной. Схороним жмурика, постоишь со стволом, пока буду с ним париться, если черт появится, зарядишь в него.

Вот Валерик и пришел к своей мечте. Со стволом, с бандитом, на тачке, на разборку. Только несколько в нелепой форме, да не просто нелепой, а такой, о чем не расскажешь дворовым. Вывернутая в нелепость иерархия.

Они погрузили труп в багажник, сели в черную машину и поехали в ночь. Ночной район жил своей жизнью. Ночь хороша, по-своему тепла. Ночью можно делать скрытые от взглядов дела, сооружать образы, мчаться в черной машине по черной дороге сквозь черный воздух, и все это вполне по-ночному.

Человек в ночи кажется подвижным. Днем – нет: днем все движется, а ночью все застывает, если нет ветра и дождя.

– Ты чем по жизни занимаешься? – спросил перешитый.

– Рисую.

– Художник типа?

– Типа да.

– Художники – редкость, вокруг в основном спортсмены. Художник, значит, дар. Тебе надо в большой город, рисовать большие картины. Здесь не пробьешься. Здесь все нарисовано уже.

Кладбищенский сторож знал и уважал братву, не препятствовал, если те привозили мертвых приятелей по ночам. Более того, показывал правильные места, где можно их зарыть. Мелких врагов ведь можно и в лесу, их никто с собаками искать не станет, а вот конкретных комерсов и вражьих авторитетов лучше на кладбище: и сохраннее, и человечнее. Сторож указал перешитому место, проводил. Валерик крепко сжал ствол и принялся вглядываться в ночные картины.

– Запомнил? Увидишь черта – сразу же вали его. А я пока жмура провожу.

Бабушка рассказывала, что птицы появляются не всегда. Иногда можно просидеть в бочке долго – и ничего: просто тучи, облака, шумы. Видимо, их появление зависит от погоды. Если лежишь на полу на левом боку, то и в бочке окажешься прижатым к левому краю, а там проще укрыться, там нет бездонных скрежетов и слизи. Валерик один раз спросил, что находится за бочками. Бабушка помотала головой, пробубнила себе что-то под нос и ответила, что там нечеловеческое, неописуемое.

То неописуемое – неживое и немертвое, вернее, живое, но не в здешнем понимании. Если там водить руками по воздуху, тоже будет образовываться ветер, только ветер иной чувствительности, можно задохнуться бездной.

Перешитый суетился в привычном обряде, а Валерик смотрел по кустам, грозно управляя стволом. Перешитый уже практически закончил, как вдруг закричал. Валерик никого не увидел, направил ствол в первом попавшемся направлении. Перешитый дернулся, шлепнулся, поднялся, побежал к машине. И вот – да. Страшно действительно. Перед Валериком проявилось существо с самым страшным лицом из всех воображаемых. Лицо шевелилось, сползало, пульсировало; глаза, слитые со щеками, внимательно смотрели. Руки Валерика задрожали, но он удержал ствол и направил в существо.

– Приблизишься – выстрелю.

Существо спокойно подошло и вгляделось.

– Ты бандит?

– Нет, я просто. За собакой приглядываю.

– А, хорошо. А то я бандитов не люблю.

Так Валерик познакомился с дедом Яшей. Яша-бараша – так он сам себя называл за кудрявую голову и веселое лицо. Дед Яша действительно почти все время улыбался, шутил, радовался. Он был легендой в области, в городах. Лучший мастер масок. В далекие годы он окончил художественную академию, стал работать в театре, делать маски для сказочных постановок. Когда в театре появлялась необходимость в изысканной нестандартной маске, обращались к Яше. С годами он переехал в малолюдные места, выкупил несколько сараев, оборудовал их под мастерские. Из городов приезжали, платили, уговаривали, привозили эскизы. Яша делал все-все-все четко, красиво, качественно. Яша стал испытывать новые маски. Надевал, ходил по улицам, смотрел на реакцию людей. Одним вечером заглянул на кладбище, где и столкнулся с тщательным ритуалом местных серьезных людей. Их реакция понравилась, разогнала скуку.

– А я их не боюсь, пусть стреляют, – Яша с хохотом рассказал Валерику всю историю. – Ты же не выстрелил, и они не выстрелят. Они боятся неизвестного. Это перед себе подобными они смелые, а перед неизвестным как щенята: трусливые, ссыкливые, жалкие.

Дом Яши был завален книгами на разных языках о театре, карнавалах, ритуалах и тысячами рисунков масок. Случалось, что Яша сидел и смотрел на изображение какой-нибудь средневековой маски часами, вглядываясь в детали, входя в ее тайны.

Есть маски, приводящие в ужас. И ничего, как кажется, страшного в них нет, но смотришь и трясешься. Яша изучал шаманские маски и наставления в том, как пугать заблудших духов. Человека напугать просто, а вот блуждающего духа – вот это тема. Они сами кого хочешь напугают. Южноиндийские спиритисты использовали специальные краски, добываемые из животных выделений, окрашивали глаза, брови, ресницы, и предполагалось, что это работает.

Иногда Яша тихо хихикал, глядя на изображение старых масок. Будто разгадал, раскрыл хитрости.

Маска растворения, маска пряток. Карнавальные маски преодолевали кастовость, сословность. На ритуальных пиршествах, праздниках связей хозяева и рабы надевали маски и растворялись. В маске можно идти по улице вне личности, оставив себе лишь человечность, отбросив все социальные недоразумения. Во время эпидемии чумы некоторые закрывались масками в надежде на то, что так можно скрыть свое лицо от смерти: типа смерть пройдет мимо, не узнает.

Есть идолы, выставляемые для церемоний в масках. А какие у них истинные лица, мало кто знает. Истинное лицо идола – иной слой.

Комедия дель арте использует сотни масок.

На базарной площади начинается представление. Народ предвкушает, толпится. Появляются четверо: Тарталья, Скарамучча, Ковьелло, Пульчинелла, обходят сцену по кругу, нелепо подпрыгивая, выкрикивая приветствия. Тарталья уходит, на сцене остаются трое, и Ковьелло с грохотом падает на спину.

– Что с ним случилось? Что случилось с нашим другом? – спрашивает у зрителей Скарамучча. – Кажется, он умер. Как жаль.

Зрители отвечают смехом. Скарамучча взваливает на плечо тело друга, изображает печаль, страдания. Затем скидывает его обратно на сцену и обращается к Пульчинелле:

– Хороший был человек. Надо бы схоронить. Ты подожди, посторожи его, а я скоро вернусь.

Пульчинелла остается сидеть с ним, смотреть, общаться. Он изображает страх. Боится мертвого, просит его, чтобы тот не оживал, чем вызывает новый смех зрителей. Скарамучча возвращается, снова взваливает на плечо тело, объясняет Пульчинелле, что во время похорон надо внимательно смотреть по кустам, так как участились случаи нападения кладбищенских духов. Они хоронят Ковьелло, а тем временем появляется Тарталья в страшном образе.

– Вот он, вот он, кладбищенский дух, – под смех зрителей Скарамучча убегает по сцены.

Все четверо раскланиваются под аплодисменты.

Валерик нашел перешитого в баре, вернул ему ключи, сказав, что лучше переедет обратно к отцу вместе с собачкой. Перспектива созерцать у себя мертвых людей его не порадовала. Начал приходить в гости к деду Яше, слушать его рассказы о масках и жизни.

– У тебя интересные голова и лицо, – Яша внимательно посмотрел на Валерика, пощупал макушку. – Я лица хорошо знаю. Был один знакомый. Работал школьным директором. Умный, образованный. Вот у него похожее строение головы было. Не бывает головных болей?

– Нет.

– Ну и хорошо. Тот-то знакомый директор был шаманом на самом деле. Сам себе в этом не признавался, отбрасывал все свои видения как мог. Бывало, сидит он на школьном собрании, вдруг щелкает в голове что-то, начинает кружиться, звенеть, появляются летающие сущности. Его всякие учительницы спрашивают, мол, что с вами, вы побледнели, принести ли воды, а он отнекивается, говорит, все в порядке. А после приступов у него отрыжка случалась каждый раз, будто все увиденное изнутри выходило наружу.

Дед расхохотался.

– А что с ним стало?

– А залечили. Говорил ему, не надо идти к врачам и все это рассказывать. А он пошел, рассказал. Сначала дали таблетки пить. Не помогло. Положили в больницу. А оттуда уже нормальным не выйти.

Яша сказал, что помнит практически все головы, для которых делал маски, что мог бы на ощупь определить, чья голова, и вспомнить, какую маску он делал для этого человека со всеми деталями: размерами, цветами, параметрами.

Общение с дворовыми больше не привлекало. Одним днем, когда Валерик вышел выгуливать собачку, дворовые к нему обратились, попросили поучаствовать в разборе тем с южными, просто представить расклады на авторитетном уровне, на что он четко обозначил:

– Есть понятия, а есть эстетика. Эстетика первичнее. Не будет вкуса, не родятся и понятия.

И пошагал на кладбище. Дворовые внимательно выслушали это и расценили, как несколько непонятный ответ, обозначающий, что для Валерика участие в дворовых темах несерьезно.

Валерик придумал себе такую штуку. Если во время приступа находиться в маске, то и в бочке останешься в маске, и птицы могут испугаться, когда увидят такого. Попросил у Яши одну из старых ненужных масок, принес домой. Маска средневекового чудища смотрела безразличным холодным лицом. Спустя несколько дней, когда все началось, Валерик надел ее, лег, стал ждать. Ощущения оказались действительно новыми. Голова сдавливалась, тяжелела. Когда шумы перешли, рельсы слились с черными далями, а пространство стало осязаемым, пришло осознание, что всему-всему происходящему совершенно безразлично, есть маска или нет, и птиц даже можно не дожидаться, они на маску просто не обратят внимания. «Там все по-другому», – сказал Валерик после того, как пришел в себя. Взял тетрадку, нарисовал очередную картинку с рельсами, ямами, бочками.

География тех мест оставалась загадочной для Валерика. С одной стороны, каждый раз все оказывалось по-разному, с другой – четко проглядывалось общее, постоянное, независимое от времени и обстоятельств. До выброса ехать на поезде приходится примерно одно расстояние, если это можно назвать расстоянием, конечно. И казалось, что поезд каждый раз идет в одном и том же направлении.

В гостях у деда Яши было тепло. Валерик пил чай, выслушивал очередные истории о масках. Яше тоже было радостно, что появился собеседник, разбавляющий скуку. Можно уже не ходить по ночным кладбищам в поисках общения, можно посидеть, порадоваться своим же историям.

– Раньше люди тоньше относились к жизни, старались, – Яша погладил старую маску, показал Валерику, как аккуратно выставлены линии и ямочки. – Хочешь, покажу маски из второго сарая? Там есть красивые.

Второй сарай находился поодаль, ближе к деревьям. При входе те же инструменты на стенах. Тиски, зажимы, линейки, кусачки, напильники, ведерки со специальным клеем. Яша вытащил из кладовки яркие маски.

– Смотри какие.

Но Валерик на них даже не взглянул. На дальней стене висели темные маски птиц. Большие глаза, зловещие клювы. Не было сомнений, что это те самые птицы. Валерик достал из кармана тетрадку и молча протянул деду Яше.

– Ого. Ты рисуешь? О, какие птички. А что ты одно и то же рисуешь-то? О, эти птички похожи на те маски, гляди. Гляди, да это они и есть!

– А что это за маски?

– История странная. Их заказали в городском театре, привезли эскизы. Долго работал. У них постановка организовывалась по неизвестной пьесе. В один момент вылетали эти птицы и клевали героев в головы, а те укрывались от них, прижимались к сцене. А постановка не сложилась, расстроилась. Посмотри, какие страшные получились.

Дед Яша снял одну из масок со стены, протянул Валерику, а сам с интересом стал листать его тетрадку.

– Интересная каша. Рельсы заходят в бочку, птицы нюхают воду, и все это держится, не рассыпается. Есть похожие каши, которые рассыпаются, в них нет содержательности, а в твоей содержательность есть, хоть и нездешняя. Как художник художника тебя хвалю.

Валерик долго расспрашивал про заказчиков масок птиц, про детали той пьесы и постановки. Дед Яша рассказал, что помнил, но помнил он в основном параметры и специфику масок, а не обстоятельства.

Валерик взял домой одну из птичьих масок. Когда батя с друзьями пришел и начал кричать-реветь, стучаться в дверь, он, надев маску, спокойно открыл.

– Ты что?!? Ты кто?! Ты откуда? – проревел батя и захлопнул за собой дверь.

Валерик принялся кружиться по комнате в маске, изображая птицу, отчего даже собачка забилась в угол и заскулила.

Валерика не оставила мысль, что, приехав на поезде в маске, можно что-то изменить во внутреннем и во внешнем. Он даже в ней укрепился, а прошлую неудачу он связал с неправильным выбором маски.

– Я сам стану птицей, – захихикал Валерик. – Вот это будет хитрость! Добрая птичка, ты же не клюешь по своей злости, ты предупреждаешь, чтобы не вылезал, знаешь, что там опасно, – сказал он себе.

Пятна пошли по стене, по обоям, по полу. В маске и без того мало видно, пятна и пятна. Шуршания, шипения пространства – сдавлено, тяжело. Сейчас, сейчас начнется. Пошло в голову через пульсации, в зоны головных ключей, в ящики – хранители мыслей.

Поезд задерживается. Природа вроде ничего, но поезд задерживается. Можно стоять и зябнуть на природе.

Сколько можно томиться в комнате, на обочине. Поезд задерживается.

Странно. Он никогда раньше не задерживался. Что, птицы своим ходом должны лететь? Их не возят на поездах?

Поезд задерживается.

И вдруг… Черное «а-а-а-а-а», пожирающее, идущее за тошнотой.

– Снимите, снимите мешок с головы, – шептал Валерик, но никого, кроме испуганной собачки, в комнате не было.

Голова спрятана в большом мешке, крепко там перевязана, а тело пытается без нее что-то нащупать, водит руками по песку, стеклышкам.

Находишься в маленькой комнате. Старая мебель: шкаф, диван, стул. Больше никого, но ощущение происходящей насыщенности, скрытой жизни, будто варятся какие-то страсти и не за окном, а прямо там, прямо в ту самую минуту. В глазах никого больше нет, но тело уверенно ощущает их присутствие. И даже не на уровне тревоги, а на уровне жесткости-мягкости. Та реальность, что проступает в комнате, – глубинна и сложна, просто скрыта на тот момент. Страшно, что шторка спадет, и это откроется во всех подробностях.

Рот – весь онемевший, набитый мятой.

– Уже третьего героинщика достаем сегодня с того света, – сказала улыбающаяся полная медсестра. – Ну что, очухался, идиот?

Валера открыл глаза. Он лежал на кровати, в окружении людей в белых халатах. Протрезвевший отец испуганно смотрел.

– Давно бахаешься? – строго спросил врач.

– Да он не наркоман, – сказал отец.

– Ну да. Давай посмотрим.

Врач внимательно посмотрел вены Валерика на руках, затем закатал штанины, проверил ноги.

– Что принимаем?

– Да ничего, он просто такой с детства. Голова у него часто болит.

– А вы же сказали, что он лежал на полу с этим на голове, – врач показал на валяющуюся у стены маску птицы.

Отец пожал плечами, поблагодарил и пообещал, что будет внимательнее присматривать.

– Ну? – сказал строго, как только врачи ушли. – И что это все значит?

– Следы, отпечатки того, что было «до». Заставить себя задуматься о времени в тех местах непросто. Существовали ли те места до приезда на поезде, а если и существовали, то в каких формах и что такое форма там вообще, – ответил Валерик.

Отец заплакал. Сел рядом с Валериком, сжал его ладошки в своих. От него несло перегаром, но опьяненности уже не было.

– Валера, сыночек. Что с тобой такое? Не пугай ты меня так. Ведь пять лет назад я так же зашел в комнату и нашел матушку, твою бабушку, лежа на левом боку. И ничего не помогло. Ни врачи, никто. Она мне всю жизнь про какие-то бочки и птиц рассказывала, я не слушал, даже раздражался. Не знаю, что с тобой было сегодня, но вот эту птицу, прошу, выкини из дома, чтобы ее больше никогда здесь не было.

Наутро Валерик пришел в гости к деду Яше. Много было тем для разговора. Хотелось-таки подробнее расспросить про театр, что заказывал маски, про пьесу, про другие их заказы и постановки. При этом он осматривал его старые маски на стенках с новой тщательностью, спрашивая у себя, какую бы попробовать. Валерику стало самому смешно от своего положения. Будто он пробовал на вкус жевательные резинки, ходил вдоль прилавка с коробками, улыбался, выбирал. Вот с апельсиновым вкусом, вот с малиновым.

Помимо десятков театральных и карнавальных масок животных, на стене висели непальские маски, используемые во время празднования Нагапанчами. Участники надевают маски, скачут по улицам, изображая мелких демонов. Валерик попросил одну из таких масок.

– Ну страшен! Ужас просто, – расхохотался Яша. – Слушай, а пойдем, как стемнеет, на кладбище бандитов пугать.

Валерика тоже схватил смех. Он вспомнил рассказы перешитого, представил перспективы.

– Они стрелять будут. Стремно как-то. Я пока – не. Не готов.

– Слушай, а куда ты их берешь, если не пугать никого? Что ты с ними делаешь?

– Просто. Изучаю.

– А, правильно. Я смотрел на них днями, годами, пока не изучил.

– Дед Яша, а такой вопрос. Ты же изучил все. Что в масках птиц есть особенного, чего нет в остальных масках?

Этот вопрос заставил Яшу задуматься. Он медленно подошел к маске с птицей, которую Валерик ему вернул, взял в руки и начал вглядываться. Смотрел с разных сторон, молча, внимательно, сосредоточенно.

– Да, есть кое-что. Страшные маски обычно – это маски демонов или инфернальных существ. Взгляни на эту непальскую маску. Таких сотни. А эти птицы – страшны, но это не демоны, суть другая. У маски есть внутренний закон и внешний. И в этой маске кажется, что внутреннее с внешним меняются местами. Я бы сказал, что эта птица скорее пугает саму себя, а не того, кто перед ней.

Яша еще раз сказал, что текст пьесы помнит плохо, ничего особенного в ней не было. Драма. А в финале кого-то эти птицы клевали.

– Театр ищет новый гротеск. Чего только не придумывают, чтобы зрителя удивить.

Валерик поехал в город. Нашел театр. Расспросил администрацию про пьесу и постановщиков. Оказалось, что театр уже давно не работает, а занимается сдачей в аренду своего зала для банкетов. А постановкой тоже занимались заезжие столичные арендаторы. Они почему-то решили поставить эту странную пьесу в глухомани, но спектакль так и не собрался, даже репетиции не сложились. Деньги на постановку потратили, на костюмы, на маски, а спектакль не сделали – так тоже бывает.

Валерик начал рассказывать дворовым кое-что узнанное от деда Яши. Те воспринимали все услышанное как пацанскую мудрость, полагали, что это все приходит из общения Валерика с серьезными, вслушивались, кивали.

– Безысходность и ненависть стекают по воздуху, по всему нашему дыханию.

– Так есть, братан.

– И это все от утерянного чувства красоты.

– Так есть, братан.

– Люди утратили человеческое, рассыпались.

– Так есть, братан.

Валерику положение нравилось. Можно выйти, налить дворовым сложных слов, уйти гулять под их уважительные взгляды. В людях есть преклонение и даже пресмыкание перед успешными людьми. А у успешных людей – перед людьми еще более успешными. А у тех – перед неизведанным и страшным. Они вроде как в успехе, вроде как в силе, но какая-нибудь фигня в воздух залетит и хлоп, оп, жоп – весь успех в ад спустит. Так что надо опасаться, сторониться и оглядываться.

Отец начал относиться к Валерику более чутко. Случились выходные, но он пришел трезвым, предложил пройтись, прогуляться, посмотреть на природу. Вместе сходили на кладбище, выгуляли собачку, навестили Кошмара.

– Ах, Витя, Витя, – вздохнул отец. – Встретился, наверное, со своим батей уже. Живите там спокойно, не ссорьтесь, хорошие вы оба.

Валерик пробовал поспрашивать отца про бабушкины приступы, но отец отказывался, говорил, что это ужас всей его жизни и вспоминать об этом не хочет.

Непальскую маску Валерик попробовал через несколько дней. Началось все обычным образом. Поезд отвез в привычные места, пространство расправилось вместе с телом, аккуратно положило в яму со скользкими стенами. Все как раньше, только голову сдавило неприятно. Лишняя маска, мешающая, «не туда», «не об этом», «не в ту сторону», «это чужое», «это ненужное», «это зря», «просто глупость». Таким образом, из трех испробованных масок две оказались совершенно не вписывающимися в ту реальность, а маска птицы чуть не убила. Либо никак, либо по полной страсти – такая альтернатива.

– Ну что, какую жвачку теперь попробуем? Апельсиновую или малиновую? – спросил Валерик сам себя, разочарованно глядя на маску. – Может быть, я псих. Да, скорее всего, я и есть псих. Ну и что? Что это меняет? Жить ведь надо как-то.

Дядя Яша работал над новым набором масок, аккуратно вытачивал детальки.

– То, о чем ты спрашиваешь, называется визионерским театром. Жанр весьма сомнительный, тебе скажу. Одно дело – рисовать, это можно делать для себя, красиво, последовательно. Другое дело – втягивать других людей, которые к твоим видениям не имеют отношения. А при чем тут они? А зачем зрителям это все смотреть? Психические глубины постигать? Ну да, может быть. Но ведь эти вещи могут оказаться заразными. Войдя в спектакль, можно заразиться, провалиться и уже оттуда не выбраться.

– Это как? Люди видят что-то внутри себя, а затем это ставят на сцене?

– Ну, типа того. Художественная ценность здесь сомнительна. Исключения есть опять же. Да, мне кажется, эти маски птиц как раз для этого и готовились. Нелепо это все, ох как нелепо, Валерик.

Валерик дернулся, замер в мыслях и идеях. Тихо улыбнулся. Тихо-тихо. А дальше уже пошло очевидное.

Валерик внимательно перелистал свою тетрадку, подмечая особенности расстановок, конфигурации рельс, пустых-плотных мест, распределений, передвинул мебель в своей комнате. Вышел к дворовым.

– Пацаны, тема есть, надо обговорить.

Все собрались с вниманием, позвали из квартир оставшихся.

– Пацаны, ходят слухи по району, что вы накосячили, – Валерик сделал серьезный вид, взгляд, внешность. – Была такая тема?

Дворовые переглянулись. Они удивились, что Валерик слышал об их провале в разборках с южными. А он ничего не слышал, просто прикинулся. Что там являлось косяком, ведь никто толком и не понимал, можно было такие темы вслепую запустить – куда-нибудь да воткнешься.

– А ты знаешь откуда?

– А серьезные все знают.

– А серьезных наши тряпки что, касаются?

– Их дела района касаются, если фуфел район наполняет, надо почистить, говно слить.

– Братан, ты же наш, впрягись, реально по беспределу тема строилась.

– А слухи говорят, что не по беспределу, а по вашему косяку. В общем, за вами приедут скоро. Можете не рыпаться. Из квартир достанут. Прячьтесь в гробы сами.

Дворовые выпали на измену, задрожали. Старший выслушал и обозначил:

– Есть косяк. Ответим, если надо. Но тебя просим впрячься. Братан, по старой памяти, не западли, а? Братан, не уходи, погоди, братан…

Но Валерик демонстративно повернулся и пошел. Его догнали, дрожащим голосом повторили просьбы.

– Могу поговорить, да, – великодушно ответил Валерик. – Но сами понимаете, такие вещи просто так не делаются. Нужно отблагодарить.

– Бабло скинем, братан, все соберем.

– Своим нищим баблом ты подотрись. Отработать придется.

– Отработаем, братан. Куда? Что делать? Раскладывай.

Валерик улыбнулся. Все сложилось, как он и полагал. Психология – дело привычное, интуитивное, годы общения – и ты знаешь практически дословно, что тебе ответят.

– Мне нужны трое. Вот вы втроем и пойдете. Если кому тему разболтаете, из кожи вынут. Общая жестокость такова, сами понимаете.

Осенняя погода. То продувает со всех сторон, то прогревает, и никуда, можно пойти в теплой куртке, вспотеть, а затем застудиться на ветру, пошмыгать носом, похаркать в опавшие тухлые листья, покашлять в себя. Можно пойти по осени в никуда. Когда молод, нужно идти в никуда в черной кожанке, слегка потертой, в спортивных штанах и белых кроссовках. Нужно идти, слегка раскачиваясь, с ровной спиной, показывая свою спортивность и готовность. Если встретишь такого же, но сутулого, в капюшоне, можно уютно пообщаться. Он наркоман. Он уже не так четко по осени ходит. Он уже скукожился, не смог качественно посмаковать общую тоску и жесткость. Идешь, харкаешь, смотришь, держишься, бытуешь. Ты часть жизни, вещевых структур, и все пространство смотрит, как ты идешь, и шепчет тебе одно слово «нормально».

Дни. Дни. Дома. Дома. Во всех домах делались привычные дела, кипели привычные страсти. А в тот вечер дома у Валерика создавалось новое. Валерик не спал ночь до этого, прекрасно понимая, что так больше нельзя, что все происходящее внутри – бред, конечно, но внешнее являет собой бред куда более сильный и страшный, непроходимый. Он чувствовал, что пройдет следующий день и вечером наступит это. Новое путешествие на поезде. И пусть он не вернется оттуда. Важно забраться как можно глубже, прорваться в самую-самую тайну, вцепиться в нее когтями и зубами, раствориться в ней. Может быть, там будет чистота и свет, может быть, там будет красота.

Да, в тот вечер дома у Валерика создавалось новое. Вдоль стены сидели трое дворовых в масках птиц. Валерик смотрел на них и ржал. Его забавляло придуманное.

– Вы слышали когда-нибудь о визионерском театре?

Птицы отрицательно покрутили головами.

– Короче, как меня срубит здесь, начинайте летать. Просто по комнате ходите и руками машите, крылья, типа, изображайте. На меня не обращайте никакого внимания. Ясно?

Птицы покивали.

– Ну и сладко, – Валерик захохотал.

Валерик выключил свет. Фонари с улицы дали свое свечение для комнаты. Валерик встал на колени перед светом, с широкой улыбкой начал вглядываться в него. Показалось, что он мерцает, меняется, идет неправильно, не прямо, проходит через общую шероховатость воздуха. Затем по бокам, даже около стен стало ничего не видно. Мутно, скомкано. А вскоре все зазвенело и этот свет упал прямо в голову, свалил Валерика на пол.

Валерик прижался к полу левым виском.

– Как тепло, как тепло, – прошептал он. – Какая теплая осень.

Издалека, из бесконечной дали раздались звуки поезда. Оттуда-оттуда. Никто не ждет поезда? Он сейчас уже появится, остановится своею тяжестью, без окон и дверей, раскроет всего себя для новых пассажиров.

Валерик помчался по железной дороге в привычном направлении, в привычной географии и ощущениях. Эти места он знал не хуже, чем тропки во дворе. Головная боль страшна, пока к ней не привыкнешь, пока не начнешь пить внутренний головной сок, который по капелькам проливается внутри. Тогда сладко и во рту, и во всем теле. Разрывающаяся голова поит тело своим соком. Как проводница в поезде. Чай с лимоном, кофе с сахаром. Пейте, пейте, вкусно, бесплатно, отвлекает, радует.

Важно синхронизировать железнодорожные стуки, звон рельсов с внутренним биением, с пульсацией телесности. Уже ничего не прошепчешь: рот вязкий, слюна не там. Остается дождаться выброса в плотное пространство.

Выброс вышел спокойным, плавным. Все видимое сменилось черными скользкими стенами, запутанными рельсами внутри, и вовне, и везде. Рельсы – нервные нитки, запутанные, переплетенные.

Можно сидеть в черной яме, там есть уют. Пространство нового уюта, новый дом. Рельсы рвутся, склеиваются, играют, болтаются, но это не имеет уже никакого значения. В новом доме за этим можно безболезненно и спокойно наблюдать. Черные скользкие стенки можно даже трогать, но только взглядом, взгляд там вполне дает осязание.

В один момент сменились краски, по скользким стенам пошли капли. Над, и под, и с боков, и изнутри появились черные клювы, затем глаза и крылья. Птицы окружили собой все видимое и ощущаемое, принялись ковырять запутанные рельсы, словно распутывая их как клубки, как нитки. Они подчинили себе всю остаточную телесность, выдавили сладость соков из поезда.

Осталось лишь расслабить всю чувствительность и сознательность, отдать себя на поедание. Сжирают и сжирают, сжирают и нормально.

Вот оно, вневременное безразличие, отсутствие жалости к себе, спокойствие и тишина. Стенки стали меняться, белые пятна проступили, заполнили, превратились в мутный жидкий и слегка дрожащий фон. Это все вошло внутрь, слилось с последним самопониманием, вырвало в легкость. Легкость пришла с изменением, с чистотой. Показалось даже, что снова осознается тело, ум, сознание, мысли, все как раньше, только уже в безграничных тонах, уже в безусловном. Валерик вошел в светлое и яркое.

Собственно, осенняя жизнь спокойна. У подъездов сидят дворовые. Они похожи на птиц без всяких масок – просто по телу, поведению. Они сидят и смотрят в будущие изменения. Завтра будет дождь, а через пару недель выпадет снег. Осенью там нормально.

В комнате около стены валялись маски. Отец сидел над Валериком. По его грубому лицу, перетертому жизнью, шли слезы. Он держал ладошки Валерика в своих ладошках, что-то напевал. Он пел ему песню, которой укладывал его спать в детстве.

– Воробушек мой, я со всеми договорился. Тебя берут к нам на работу, будем с тобой ходить по рельсам стучать, проверять, все ли в порядке. Работа ответственная, не так проверишь, поезд не проедет или вообще сорвется, надо все проверять с отдачей. Я тебе хорошую куртку подобрал. Посмотри, настоящая, рабочая. Будем просыпаться рано, уходить еще в темноте, в холодной темноте бродить, искать, звенеть рельсами.

Валерик открыл глаза, улыбнулся отцу.

– На железку ведь сложно устроиться. Как у тебя получилось?

– А вот, договорился. Я человек опытный, авторитетный. Пришел и поставил им условия. Отдохнешь, и возьмемся. Будем работать по-настоящему, тяжело. Только не уходи больше. Хорошо?

– Хорошо.

Отец помог встать Валерику. Валерик надел рабочую куртку, подошел к зеркалу, радостно рассмеялся. Оранжевая спецовка, четкая. В такой становишься частью индустрии, большого человеческого ожидания, чувствуешь себя нормально.

Ягоды

– Что ты сидишь и скалишься, как аспид, что у тебя нос такой тонкий и глаза хитрые?

– Я тебе обещал рассказать о ягодах. Что такой нервный?

– Предъязвенное состояние. Сказали, если буду так дальше жить, то заработаю язву. Так дальше жить – это есть столько обезболивающих колес. Колеса разъели желудок. А еще мне нельзя аминазин и некоторые другие нейролептики. Если уж без них никак, то можно внутривенно, чтобы в крови растворялось сразу, не через желудок. Но если через иглу, то больно ведь, а я боюсь боли – даже не боли, а ее предвкушения, впадаю в панику, трясусь, дергаюсь, и чем больше дергаюсь, тем сложнее вкалывать. Ну и вообще, осознание, что по всей твоей крови плывет жидкая херня, несущая сознание в ватную комнату, не очень как-то. Кстати, если есть бабло, то всякие жесткие нейролептики заменяют на заграничные, из белых баночек. Как-то раз дали вместо галоперидола немецкие колеса, аккуратные, гладкие. Укладывают плавно, приятно, мягко, дают яркие и интересные сны, и на утро нет послевкусия жесткости.

– Я тебе обещал рассказать о ягодах.

– Был у нас один кекс. Ходил-бродил по дворам, приключений искал. Нашел. Прихватили его в подворотне, на бабосы поставили. Пришел нервным, дерганым. Спрашиваем, что случилось, а он трясется, запинается. Да шпана прихватила, ничего серьезного. Он спросил, нет ли чем приглушить страх. У одного было полмарки, дал. И вот спустя пару часов он сидел за шкафом, сотрясался от шорохов: ему казалось, что за ним выехали спецслужбы на спецмашине, боялся в окно посмотреть – а вдруг птицы заметят? Накидали ему тогда аминазина – корешок с дурходки скинул. Слышали раньше, что аминазин кислоту съедает. И что? Обватился, глазами тупыми в нас воткнулся и принялся блевать. Смотрит на свои выделения и хнычет, типа в них что-то необычное видит типа моря со злобными насекомыми. Еще хуже стало. В окне природа как всегда, но немного ярче. Свет фонаря, блеск неба, цвет асфальта – как обычно, но есть в них что-то не то, некое новое внутреннее движение. Можно смотреть, вглядываться. Куда смотришь? В асфальт. Смотришь, как меняется его цвет. Меняется? Вроде нет. Но меняется. Видимо, это не цвет, это его взаимоотношения с собственным цветом.

– Живешь, живешь, впахиваешь, теряешь силу в теле, а затем тебя на колесах катают врачи, а все общество харкает харчи. Я тебе обещал рассказать о ягодах.

Прастанава-амукхи – монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы.

* * *

Ягоды в округе действительно в избытке. В летние месяцы можно сесть в машину, поехать в лес с ведерком, собрать черники, ежевики, малины, лесной земляники. Земля сама дает, сама ждет, что человек придет и съест всю эту красоту. Кушай, кушай, человек, вари варенье, готовься к зиме.

Юрий Сергеевич – мужчина лет пятидесяти с грубым лицом и спокойным взглядом. Подробно описывать его внешность нет желания, как и нет желания описывать детали пейзажей за окном, вздохов-охов людей в автобусе, городского быта, одежды и тому подобного. Крепкий, уверенный. Куда он ехал – сам не знал. И его жена не знала. Из долгих бесед с подругами вывела, что это место – самое то, самое сильное.

Жена Юрия Сергеевича – добротная, полная, справедливая и вообще. Клавдия Львовна. Клавушка по молодости. В таких автобусах в такое «невесть куда» едут многие жены с мужьями. Услышали, подметили, понадеялись, поехали. Они водят годами мужей по врачам-наркологам и, убедившись, что те не помогают, что всякие кодирования, ампулы, курсы препаратов – это муть и растворение надежд, садятся в автобусы и уезжают к колдунам.

– И что, не пьет?

– Три месяца уже.

– Да ты что?! А адресок подскажешь?

– А запиши. Только место странное.

В семьях есть сбережения. Они спрятаны в стандартных местах: за картинами на стенках, за иконами, в карманах старой одежды в шкафах, в самых дальних кладовочках. Когда беда и жуть, надо доставать и тратить.

Люди ходят по рынку, транспорту, и у каждого денежная скрытость. Спросят, сколько зарабатываешь, так ответишь, но ответишь слегка меньше, чем есть. Лучше лишний раз поморщиться, всплакнуть. И тебе приятнее, что не раскусили малую заначку в кармане старой одежды, и им приятнее себя внутренне осознать повыше в жизни. И не сглазят, что немаловажно.

И вот Клавушка достала скопленное годами, запихнула Юру в автобус, уставилась в окошко и погрузилась в видимое. Вот места, куда они ходили десять лет за ягодами. И вот места, куда они ходили десять лет назад за ягодами. Вот места, куда они ходили лет десять назад за ягодами. Раньше ягоды как начинались, можно было месяц-полтора в лесу проторчать. Работа, а по выходным лес. Здоровье таки. А тут никогда не была, всегда было интересно, что там находится за дальним поворотом.

В ту сторону мало кто ездит: большие города в другой стороне, а там села, деревни, хутора, малолюдные обители. Но везде-везде ягодные места.

Автобус довез до дальнего села. Оттуда надо пешком: уже такая дорога, что автобусом не проехать. А места дикие, с непрозрачными лесами, с грязью внизу.

За домами другие дома. Люди живут в своих заботах. Работают на остатках производств, на земле, встают рано утром, ложатся, как стемнеет. В подвалах картошка, в комнатах квашеная капуста. Редко можно встретить на дороге человека, а если встретишь, надо поздороваться: он не чужой, он такой же. Идет по холоду и грязи, лицо темное, поцарапанное, зубы наполовину, одежда рваная. Пройдет мимо и скажет: «Здравствуйте». Оглянется, пройдя несколько шагов, чтобы с другого бока посмотреть на незнакомых людей в своих краях, но никаких вопросов, куда они идут, у него не возникнет. Ясно же. Идут к Василию.

Дом Василия находился поодаль, ближе к болотам, к змеям. Дом большой, богатый. Во дворе хозяйство: банька, хлев, склад. Еще во дворе люди. Бродят, копаются, ждут.

– Здравствуйте, – сказала Клава людям. – Нам ждать надо?

Ничего никто не ответил. Молча покивали в приветствие и головой указали на дверь, чтобы заходили.

Разные по-разному описывали первые моменты в доме. На одних находил страх, трясущий тело, другие оказывались в радости, им начинало казаться, что они вернулись домой, в свой далекий-далекий, но настоящий дом, в место, где их знают и любят. Соседка Клавушки, которая, собственно, и дала адрес, рассказывала, что переступив порог дома, почувствовала себя так хорошо, как никогда, словно задышала новым воздухом, почувствовала все запахи, а вот ее муж затрясся, рванул назад к двери. У некоторых посетителей в доме резко начинала болеть голова и как-то по-новому, не как раньше. Не мигрень, не давление, а будто тяжелую шапку надели.

Две маленькие девочки, лет по восемь, стояли у окна и тщательно вглядывались.

Что-то там разглядев, вскрикивали, махали ручонками, удивленно переглядывались, снова с вниманием замирали, а затем снова вскрикивали. Так в окне ведь ничего не происходит, никого там нет, куда они смотрят, кого высматривают? Они так играют.

– Они так играют, не обращайте внимания. Придумывают, что видят чудищ, сначала пугают друг друга, потом успокаивают.

Василий улыбнулся, поприветствовал гостей, пригласил сесть за стол.

– Садитесь и не беспокойтесь. Благодарю, что заехали в гости, сейчас угощу вкусным медом. Мед свой, сладкий.

Клава с Юрой сели за стол, в неловкости переглянулись.

– Ну, как живете? Рассказывайте, – Василий улыбнулся снова, располагающе.

Внешности Василий был сухой, но крепкой, с точными яркими глазами, лысоватый, вглядывающийся. Такой в душу залезет за мгновение, от такого не спрячешься. Он улыбается – это хорошо, расслабляет немного, но глазами сверлит. Штаны серые, рубаха серая, ботинки серые.

– Идите во двор погуляйте, – сказал Василий девочкам. – Дочки мои. Хорошие. Ну, рассказывайте. Не бойтесь.

Клава помялась, подергалась, потеребила руками сумку.

– Ну что рассказывать? Вот, – высказала она и кивнула в сторону Юры.

Клава достала сбережения, свернутые в кругляшки, положила на стол.

Огромный, ростом с комнату, зашел и занял собой. Такой прижмет пальцем к полу – и не выпутаешься, дыхнет в лицо – и задохнешься. Есть же мутации в человеческом мире! Почему он такой большой? Не, ну бывают люди рослые или нестандартно сросшиеся, а этот… Смотреть жутко. Остается надеяться, что он добрый, трогательный, ранимый.

– Не пугайтесь, это мой ученик, – Василий увидел напуганные лица гостей и захохотал.

Огромный замычал. Василий подошел к нему, взял табуретку, встал на нее, чтобы оказаться с ним одного роста, и поцеловал в макушку. Огромный снова замычал.

– Он вам поможет, постелет в дальней комнате. Пару дней можете вместе здесь пожить, а потом на недели четыре придется его оставить. Мы сами разберемся.

В большинстве своем жители округи старались обходить дом Василия. Бывало, шли куда-нибудь и недалеко, если напрямую, а нет, не станут мимо дома идти, чтобы чего лишнего во дворе или в окнах не увидеть, обойдут дальней дорогой, потратят лишний час. Из своих владений Василий практически не выходил. В сельский магазин ходили его странные ученики. Да и учеников в селе старались обходить. Как они заходили в магазин, очередь, если была, расходилась, их пропускали вперед, продавщицы натянуто улыбались, старались не прекословить. Сразу все такие вежливые-вежливые, культурные-культурные. Пожалуйста, хлебушек, копченая рыбка, бытовые товары, пожалуйста. Жители вздрагивали и шептались, когда видели идущего по тропинке, несущего сетку с продуктами огромного. В магазине огромный мычал, лицом указывая на нужные продукты. Продавщицы задорно следовали, улыбались, а как только он выходил из магазина, облегченно выдыхали. Какой же он жуткий. Приснится такой – проснешься с воплями и в ту ночь больше не уснешь.

А лес спокойный, темный, благородный.

Местные, если видели издалека, что идет по лесной дорожке огромный, малость встряхивались, напрягались, готовились вежливо поздороваться. Пройдут мимо, скажут «здравствуйте», а огромный в ответ тоже попробует улыбнуться и промычит «ы-ы-ы». Вообще никто от него ничего дурного не видел за годы-годы, и, скорее всего, он добрый, но внешне жуть ведь, тело само дергается при его взгляде.

Огромный постелил Юре и Клаве, показал все нужные вещи в доме.

Клава покивала, несколько испуганно посмотрев на Юру.

– Куда ты меня завезла? – строго спросил Юра, как только они остались наедине в дальней комнате. – Поехали домой, а. Посмотри, тут все ненормально. Люди какие-то не такие.

Клава, хоть и чувствовала, что место и впрямь жуткое, не могла так просто свернуть. Она и рвалась собраться и уехать, но понимала, что если уж оттуда уехать, то проблемы точно никогда не решатся.

– Люди возвращаются отсюда и не пьют, и все хорошо у них, – ответила Клава, изобразив уверенность и твердость намерений.

Василий сказал, что первые две недели необходимо заниматься телом, чиститься. Всю еду будут готовить для Юры ученики, еды будет немного, и без всякого жирного-плотского, лишь легкое. Второе – это травяные отвары. От них будет тошнить и тянуть на рвоту. Рвота – хорошо, сдерживать ее не надо. Пусть рвет и выкручивает, пусть очищает. Отвары на вкус никакие, будто соленая вода, но как попадают внутрь, начинают выворачивать. А так первые дни больше ничего не требуется, Юра может делать что хочет: по лесу гулять, по двору слоняться, в село ходить общаться. Уже холодно, уже ягод нет, приехали бы летом, можно было бы по ягоды ходить.

– Чтобы работать с телом, надо сначала сделать это тело. А у тебя не тело сейчас, у тебя гнездо слизи и нечистот, зажатое и черствое.

Гнездо, ягоды, рвота – такие внутренние созвучия, но вообще не понятно ничего: кто все эти люди во дворе, что происходит и будет происходить.

Первые дни Юра с Клавой послонялись по окрестностям, по селу. Все местные здоровались, уважительно кивали, принимали их с радушием, желали здоровья и радости в жизни. Какие душевные люди повсюду!

Во всей жизни помогал огромный, приносил еду в комнату, ухаживал. Случилось, что Юру после первого же приема отвара вывернуло прямо на пол. Огромный подошел с тряпкой, аккуратно все вытер, спокойно помычал. Утро, птички за окном, Клава с Юрой просыпаются в большой приятной кровати, а у дверей уже огромный с утренней кашкой и водой. Окна приоткроет, проветрит комнату, полы помоет.

А сны ночью были сладкими, яркими, как в детстве. Ложишься в эту кровать – и сразу сон, облепливающий, интересный. Про дворы и дома детства, старых знакомых, которых уже лет тридцать не видели. После таких снов целый день можно ходить и улыбаться. Приятно, радостно.

Спустя пару дней Василий сказал Клаве, что пришло время ехать, что скоро начнется серьезное лечение и ей не стоит мешать. Клава обняла мужа, поцеловала в щеку, сказала, что надеется на его разумность, попросила, чтобы не отказывался ни от какого лечения, все строго принимал, что дают. И уехала.

* * *

Тело Юры начало преображаться, появилась легкость. Словно лет десять-пятнадцать сбросил. Вот что значит правильное питание и режим. И даже отношение к природе изменилось, стало интересно смотреть за деревьями, птицами, дождем.

И спокойно. Спокойно даже не только снаружи, но и внутри. Ходишь, вроде и дел нет, а не скучно, можно просто смотреть и радоваться. Другое, все другое.

Василий с улыбкой вглядывался в лицо Юры, проникая в его глаза, в голову, во все внутренности. Улыбка Василия оскалистая, малость зловещая, но все равно. Около него спокойно и хорошо. Пусть вглядывается. Он специалист, понимает, что делает.

– Мне, Юра, не важно, как ты жил раньше, чем занимался. Да и тебе скоро будет это не важно. Сделаем дело, сделаем.

– Что сделаем?

– Вылечим тебя. По-новому заживешь.

Огромный принес банку с белым жирным и вонючим. Василий наказал Юре тщательно обмазываться содержимым каждое утро.

– Это поможет коже продышаться, она вроде у тебя дышит, но неправильно. Будешь себя чувствовать хорошо, свободно. Ты гуляй, побольше гуляй, жаль, что так поздно приехал, сейчас уже в лесу нет ягод, но все равно гуляй, телом о воздух трись.

Обмазывание себя вонючей мазью занимало полчаса, не меньше. Надо тщательно намазать все пальчики, все телесные складки, ничего не пропустить. Утро, радость, птицы, огромный с кашкой и душевным мычанием, затем обмазывание себя мазью, прогулки. Никакого сожаления. Да и страха все меньше. Надо всем своим рассказать по возвращении, место хорошее, если и не вылечат, то хоть спокойно и радостно пожил, себя почувствовал.

Мазь и впрямь подействовала. И холод, и тепло стали ощущаться чище, и вообще стало казаться, что кожа начала слышать звук. Если громко что происходит, кожей это воспринимается.

Один день, проходя сельскими дорожками, Юра услышал, что его окрикивают. Мужик, обычный, хмурый, видимо, перепутал с кем.

– Мне?

– Тебе, тебе, иди-ка сюда.

Юра подошел.

– У Василия живешь?

– Ну.

– Вали прямо сейчас, не заходя туда. Домой, к семье, если она есть у тебя. Тихим ходом, по этой дороге, на автобус и в город. Вали, говорю тебе.

– А чего? А что так?

– Да ничего. Я здесь всю жизнь живу. Если не свалишь прямо сейчас, потеряешь себя.

– А может, я уже себя потерял и терять больше нечего? – сказал Юра и пошагал.

Мужик еще кричал ему вслед, звал вернуться, даже оскорблял. Какие люди случаются. Из зависти, наверное. Хотя, чего ему завидовать… Просто люди разные.

И пить ведь не хочется в такой внутренней и внешней красоте! Работает, значит. Надо просто узнать, что за мазь, вернуться, сделать себе такую диету и зажить по-новому, без лишней ерунды. Раньше казалось, что жизнь тупо такая, а есть ходы, есть. Раньше казалось, что можно в стенку головой или всем телом, чтобы расползтись и сгинуть, а нет: есть, оказывается, общая странность, только где она раньше была?

Люди около дома то тряслись, то стонали, то катались по земле. Юра разглядывал их из окошка, улыбался, приговаривал себе. Наверное, им плохо, а может, хорошо.

Спустя несколько дней Василий внимательно осмотрел Юру.

– Видишь около стенки лучики? Это просто солнце заходит, а когда оно заходит, оно и в дом заглядывает. Ты смотри на них, не отвлекайся, пробуй разглядеть в них живое.

Василий усадил Юру на стул, склонился над ним, стал начитывать на ухо, напевать, шипеть. Слова как бы и понятные, и непонятные, но там было не до слов, лучики действительно зажили жизнью, и тело чувствовало воздушную легкость, движения света.

– Дам тебе песенки, будешь их напевать. Ходи, живи, как живешь, просто напевай песенки.

Когда слова прочлись, то да, стало ясно, что они непонятны. Но музыкальны, складны, несложны. Теперь, помимо мази, утренней кашки от огромного, по утрам Юра пел эти песни и вглядывался в свет. Сказка! Сказка! Скоро, видимо, пойдут волшебные яблочки, волшебные палочки, ковры-самолеты и джинны в бутылках. Что было там, что было раньше? А тупняк, тухляк. А здесь интересно, необычно.

Видимое и слышимое начало меняться. Показалось, что зрение улучшилось и слух тоже. Стали слышны шепоты. А кто шепчется? А неважно. Можно и не слушать особо, важно, что слышны. Можно прикасаться ладонью к стене и чувствовать не только ладонью, но и всей телесностью. Новое восприятие. И голова ведь не заболела ни разу, и плохо себя не почувствовал.

Василий организовал баньку, отправил туда Юру с огромным. Юра малость постремался идти в баню с огромным, но утешил себя мыслью, что все правильно. Огромный вылил ведра воды на Юру, отодрал вениками до бесчувствия, смыл все предыдущие мази. Вот теперь хорошо. Теперь готов.

Утро началось с прикосновения. Юру кто-то разбудил, пошлепал по щекам. Юра открыл глаза. Никого. Тело чувствует присутствие, слух чувствует шепот, но никого. И ясное-ясное чувство, все звуки, все слова. Огромный принес утреннюю кашку, помычал, пытаясь выразить радость и хорошие воспоминания о вчерашней баньке. Новое тело, живое, подвижное, чистое – реально ведь замечательно.

– Хочу вас поблагодарить за это все, – начал Юра, как только вошел в комнату к Василию. Девочки стояли у окна, дразнили кого-то. Юра посмотрел в окно и увидел там суету в ветках, слизь, размазанную по листьям, услышал, что там кто-то глубоко дышит. Он продолжил: – Это все удивительно, я чувствую себя по-другому. Сегодня проснулся и понял, что вылечился.

– О нет, – захохотал Василий. – Если сейчас вернешься, это с тобой продержится от силы месяц, а затем отступит, а отступление от этого болезненно, вводит в грусть. Начнешь пить – только с большей силой, и уже ничего не остановит.

Василий погладил Юру по голове, ухмыляясь, оскаливаясь.

– Еще не все. Сегодня вечером доработаем. Ты телом подготовился, а умом нет, о мире еще ничего не понял. Ну и не надо. Все можно понять, увидев своими глазами. Вечером, все вечером.

В обычной чистой комнате многоэтажного дома привычного района со стулом, диваном, столом, шкафом. Там можно находиться и неметь от ужаса. Никого больше нет, даже картин на стенах, даже зеркал, даже штор на окне. Были бы шторы, можно было бы бояться, что они вздуются, проявят живое очертание, типа там человек стоит или кто-то в рот эти шторы втянул и ртом говорит: «Бу-бу-бу». Безумие – это не когда слюножующий туда-сюда да вдоль своей слюны с закатанными глазами, а когда есть полное чувство, что через мгновение комната заполнится подвисшими, уродливыми, дышащими, и их будет не выжечь внутренним огнем. Они уже приходили, здоровались, дышали, приносили жгуты для перевязки. Рыба-филин и Дед Мороз-паровоз – твои друзья, следившие за тобой всю жизнь. Лижи свои фекалии, дрочи, хнычь, по стенке мажься, – а всем все равно, Дед Мороз-паровоз или прочий понос, и глаза не закрыть. В тишину, в угол, и там сам с собой дребезжи, харк-харк красным. С красными харчами выходит грех равнодушия. Когда-то требовалось сопереживание, а оно не получилось, придется теперь его принять, только уже вместе с бездной. На улице Фрунзе есть архив, в котором хранятся карточки с записями человеческих равнодуший. Садишься чинно на кухне, кладешь перед собой тарелку с макаронами, наклоняешься над ней и заливаешь макароны своей юшкой, идущей из носа. Красные макароны, как в кетчупе. Надо съесть, обязательно. Это твое – телесное, психическое, из архива.

Вопить в воздух можно истерично, а можно глухо. Глухо – страшнее, от глухого вопля проще задохнуться, захлебнуться тихим ревом.

Целый день Юра готовился, предвкушал. Да что бы ни случилось вечером… А что может случиться? Уже тело новое, уже ум живой, уже приятно. Юра вспоминал свою юность, молодость, сопоставлял, оценивал. Что-то не то раньше было, надо было уже давно устремиться к природному, к здоровому; и ведь дело не в мазях и диетах, а в направленности. Можно жить невнятно, а можно направленно.

Под вечер в доме. Все обычно. Василий пощурился, вгляделся в Юру, покивал, улыбнулся.

– Все будет в той комнате. Зайдешь и сядешь. Пой песенку, которую я тебе дал. Сейчас тебя еще разок омоем, а затем натрем. Ты увидишь нечто необычное – то, чего раньше не видел. В этом и будет первое и последнее испытание. Можешь сойти с ума, да, вполне. А что, дело ведь непростое. Сойдешь с ума – так не обессудь, сам не выдержал. А можешь стать намного сильнее.

– А что там будет? – испуганно спросил Юра.

– Кишащие причины. Если захочется кричать – кричи.

Во дворе огромный окатил Юру свежей водой. Затем Василий еще раз осмотрел его тело, собственноручно обмазал его мазью, обшептывая, гладя, обдувая. Все. Можно идти в комнату. Навстречу переменам, навстречу новой жизни. Может быть, будет хорошо-хорошо.

* * *

Клава приехала на следующий день. Забрала мужа, раскланялась, поблагодарила. Какое же слезное, какое же радостное все. Хоть падай и целуй руки Василию и огромному за их помощь, за доброту.

Юра ехал в автобусе и неподвижно смотрел в окно.

– Расскажи хоть, как там было. С тобой все нормально?

За окном хорошие места, ягодные. Жаль, что уже холодно, надо ждать следующего года, чтобы сходить по ягоды.

– А куда ты вообще смотришь? Похудел как. Будто в себя провалился. Ничего, скоро приедем домой.

Клава – хорошая. Когда-то в ней была женская привлекательность, а затем эта привлекательность перешла в женскую жизненность и практичность.

– А чего ты вообще не моргаешь, а? Моргни хоть раз, для меня моргни.

С работы Юре пришлось уволиться. А вскоре он получил инвалидность и небольшую пенсию. Днями он гулял по улицам, порой застывая и вглядываясь в воздух. Мрачно, спокойно.

Идет, смотрит, кошка побежала, куда побежала, туда побежала, зачем побежала, затем побежала, еще прибежит, еще вернется, она тут живет. Собачка у-у, лапкой почешется, в сторону кошки побежит. Юра наблюдает. Без эмоций, без радости, без грусти.

А что это там стучит за окном, а? Ничего? А почему такое напряжение в комнате? Почему такое напряжение повсюду? Клава по ночам плакала – тихо, чтобы неслышно было. Она разругалась с подругой, что посоветовала поехать, разругалась с собой, напроклинала тот день, когда они сели в автобус. Пил и пил, жили не хуже остальных. Все пьют, и он пил, и ничего, хоть был здоровым, работящим.

Говорил Юра мало, в основном отвечал на вопросы. Четко, кратко. Хочешь поесть? Да, можно. Как спалось? Хорошо. Ты куда? Пойду по улице погуляю. И день за днем в окно, и по ночам тоже. Лицом в окно, большими неморгающими глазами, неподвижно. Соседи шепчутся, соседи соседей шепчутся, даже незнакомые шепчутся.

– А правда, что он съездил к какому-то колдуну и накрепко потек головой?

Клава вспоминала молодость, время, когда они были веселыми, выезжали в лес, расстилали покрывало, резали огурчики, помидорки и под звуки простой душевной музыки отдыхали. Маленький сын собирал всякую земную грязь, улиток, приклеившихся к листикам, подбегал, показывал родителям. Юра строго смотрел на него, рассуждал, строил планы, как он выучится, войдет в жизнь. А Клава смеялась, радовалась семье. И все ведь было хорошо. Прошло лет-то не так уж много, все перевернулось, стало напряженным, кошмарным.

* * *

– Что же это такое? Есть аккуратные, успешные, одежда, чистое лицо, ухоженные, а есть протекшие телом и умом, если не с какашками в штанах, то все равно с далеким запахом. Потрепанные, сопливые, кашляющие. «Не подходи ко мне. От тебя воняет». Так это же отец, батя, папа, нет, это уже не папа, это бомж позорный, стыдно пройти по улице, стыдно, что кореша на хате скажут: «Батю твоего видели» – сразу внутри все кипит, сразу рождается ненависть, и не к нему, а ко всему вообще. Сам виноват, никто не заставлял спиваться, сливаться с собачьим говном. Руки протянет, прохрипит: «Сынка, сынка», – да какой тебе, сука, сынка, что ты несешь, ты бомж, заткни хавло и вали. Пойдет хромая, с еле заметными слезами на черном лице. И у сына слезы, он побежит один по дороге, чтобы никого не видеть, ни на кого не смотреть. Вспомнит, как в детстве играл с отцом, как он возил на себе, смеялся, радовался. Кто же мог подумать. А теперь позорно на улице подойти: весь район знает, у него капает из штанов, стекается на снег. Сука, не только себе, но и сыну жизнь попортил, стал местным сумасшедшим. Твоего батю встретили на улице, на кошку тупил. Ну и вонь от него. Где он живет, чего не моется, почему не в дурке?

– Зачем ты мне все это рассказал? Обвиняешь меня в чем-то?

– Не, обещал рассказать про ягоды, вот, рассказал. Только не думай, что все так закончилось. Я не могу так заканчивать рассказы. Потому что верю в светлое. Одним утром сын Юры зашел на кухню и увидел отца сидящим и улыбающимся. Такого ведь давно не было! Первый раз за полгода. Он улыбался живыми глазами, как раньше.

– Сыночек, присядь рядом. Сегодня утром я проснулся и понял, что все преодолел. Весь ужас исчез. Было страшно, да, но теперь я с тобой, я с мамой. Все тебе расскажу, слушай. Интересная история. Ты уже знаешь, куда мы ездили, да? Все началось там, в той комнате. Мне показали, что мир, взаимоотношения, причины, страсти – это не совсем то, к чему мы привыкли, что у них другая природа, показали в глазах, явно, ярко. Мало кто выдержит. Но я выдержал и вернулся.

И там был свет, свет, идущий отовсюду, – ясный, очищающий. Давай, да, танцуй танец света, как в конце индийского фильма, как в конце спектакля, под растворяющую музыку. Если кто не верит, что все хорошо закончилось, пусть посмотрит на этот танец, увидит в нем покой и слезы радости.

Золотаревские болота

Песню эту поем мы вместе на Золотаревских болотах. Есть места в глубинке, где небо меняется редко – остается таким же. Поля колосистые, морские, с хлебом, подобным волнам, только золотистым. Среди колосьев тропинки протоптаны, а по краям кусты, а еще дальше лес. Хлебные тропинки так и переходят в лесные, тянутся к самим озерам, а иногда и возвращаются.

Стояла осень, холодная до жути, по своему леденящему ветру не уступающая ознобом самой глубокой зиме. Дембель Володя поеживался внутри камуфляжной куртки. Вагон сквозил. Сдвинув целиком меховую шапку на правое ухо, чтоб не надуло, Володя прилег к стенке. Закрыв глаза, он увидел родную часть, друзей по службе, нелепых духов, только что пришедших, усатого командира и душевную старую уборщицу. Вагон был практически пуст, впрочем, как всегда: на этой станции заходило мало людей. Открыв глаза, Володя увидел через несколько пустующих рядов скучающую девушку, небрежно жующую жвачку. Два года, проведенные без общения с женским полом, заставляли встать и подойти к ней. Смущал тот факт, что он уже давно не мылся и, возможно, от него исходил запах армейской грязи. Незаметно обнюхав себя и убедившись, что ничего страшного не нюхается, он подсел к ней.

– Ах, ну и дубак… Девушка, далеко едете? – улыбаясь, спросил он.

– Далеко, – небрежно ответила девушка и отвернулась к окну.

– Что, и поговорить не хотите? – продолжил Володя.

– Не хочу, – с той же небрежностью ответила она.

– И не скучно вот так сидеть?

По ее лицу промчалась легкая улыбка. Промчалась быстро, исчезла почти сразу же, но этого было достаточно, чтобы Володя понял, что девушка не так уж против знакомства. В вагоне на соседнем ряду сидела бабушка, постоянно что-то перебиравшая в своей корзинке. Еще в противоположном конце вагона сидел грязноватый мужичок, а больше не было никого. Девушка выдавила несколько фраз навстречу знакомству и, наконец, открыто улыбнулась, что вызвало у Володи настоящую дрожь в теле. Он и забыл, когда ему последний раз улыбалась девушка.

Электричка остановилась, вошли три человека. Двое увлеченно болтали. Они сразу же у входа плюхнулись на первые попавшиеся места. Третий же человек уверенно направился к Володе. Без какого-либо стеснения он сел рядом с девушкой, прямо напротив Володи.

– Меня вот что поражает, – начал он. – Вот заходят люди на новой станции. И каждый занимает свободное место. А если вокруг много свободных мест, то он выберет именно то, которое подальше от людей. Причем он знает, что на следующей станции народу навалит столько, что его со всех боков прижмут. Все равно он так ценит эти моменты уединения, что ходит, рыщет, как волк голодный, рыщет в поисках места подальше от людей.

Володя и девушка уставились на нового пассажира.

– Вот вы здесь сидите, беседуете. А я вошел в вагон, вижу – люди. И радостно так стало на душе, радостно оттого, что могу с людьми посидеть, прижаться к ним душой, а не сидеть, зябнуть тут под сквозняками в одиночестве. А ты дембель, что ли?

Он был из тех, про кого говорят, что они неопределенного возраста. Ему можно было дать от двадцати до сорока пяти. Говорил он так же странно, как и был одет. За несколько мгновений, что он произнес всю эту нелепицу, он успел раз десять улыбнуться и столько же раз сделаться серьезным. На нем неряшливо болтались штаны неизвестной моды, а из-под короткой куртки вылезал красный безвкусный свитер.

– Да, дембель, – Володя снова поежился.

– А мож не дембель, а так, форму нацепил девок клеить? – человек захохотал. Эта фраза вызвала у девушки тоже короткий смешок, а Володю привела в небольшое недоумение.

– Ты что? Нарываешься? – с дембельской уверенностью выдал он.

– Ага, нарываюсь, – еще больше захохотал он. – Ну что, признаешь, что куртку у друга взял, чтоб девок по электричкам клеить? – он просто залился смехом. Девушка от этой фразы тоже звонко рассмеялась. Было смешно всем, кроме Володи.

– Короче, пошли в тамбур на минутку, – строго сказал Володя.

– Пошли, – со смехом ответил он и направился в тамбур.

Выйдя в тамбур, Володя схватил незнакомца за рукав куртки.

– Что несешь-то, козел? – гневно сказал он.

– Ага, за живое задело? – расхохотался человек. – Признаешь, значит, что куртка-то не твоя, что обманываешь себя и общество, что к девке подсел, мол, во, какой я, по ходу, мужик настоящий, прыгай ко мне под куртку, пригрею на горячей волосатой груди.

Володя ударил незнакомца в лицо. Тот сполз по стенке тамбура и несколько секунд провел в неподвижности. Девушка заглядывала со своего сиденья, рассматривая, что там происходит.

Очухавшись, человек вытер рукавом куртки полившуюся из носа кровь.

– Вот они, шоколадки проклятые. Говорили мне, не ешь шоколад, не пей кофе, давление повышено у тебя, а я все равно каждый день да подомну шоколадку-другую. Вот теперь, видишь, ни с того ни с сего кровь из носа идет.

Володя открыл дверь тамбура и направился обратно.

– Слышь, дембель, а куртка-то чья у тебя? – вытирая лицо, человек встал.

– Тебе мало? – нервно крикнул Володя.

– Мало. Добавь, если не жалко.

– Вот урод, – сказал Володя, присаживаясь напротив девушки. Та внимательно смотрела в сторону тамбура. Человек тоже пришел и снова сел напротив Володи.

– Я вот и говорю. Люди перестали ценить друг друга. Убегают друг от друга. А ведь холод-то какой. Нет, чтобы нам втроем обняться, погреть тела… Нет, мы начинаем ненавидеть друг друга, бежим в разные концы вагона.

Девушка снова засмеялась. Человек явно ей нравился. Володю этот смех только гневил.

– Знаешь, что я с такими, как ты, в армии делал? – нервно спросил он.

– Вот и знакомый один мой нацепил медали деда, мол, ветеран Русско-японской войны, и давай по бабам. А бабы-то дуры, не знают, что ветераны Русско-японской войны уже на глубокой пенсии сидят, если вообще сидят. Давай, рты поразевали: а где вы воевали, а в Японии были? А он заливает про битвы, про Ворошилова, а они все млеют, ждут уже не дождутся, когда он рубашку скинет и ранения покажет.

– Ну ты меня достал, – крикнул Володя и схватил человека за куртку. Он потащил его обратно в тамбур. Человек при этом хохотал. Володя стукнул его еще раз, уже сильнее – так, что тот сполз по стенке и просидел в углу тамбура до следующей станции.

Вошло много народу. Рядом с Володей и девушкой села женщина средних лет. Ни Володя, ни девушка больше не хотели общаться. Они грустно смотрели в окно на внешний холод. Человек, немного пошатываясь, пришел и сел четвертым.

– Матушка, который сейчас час? – улыбаясь, спросил он у женщины.

– Без пяти двенадцать, – ответила она.

– Матушка, я сегодня шел по улице, вдруг закружилась голова. Очнулся здесь в тамбуре. Не помните, я долго там лежал? – с той же обаятельной улыбкой спросил он.

Володя и девушка снова уставились на него.

– Я иду просто по улице, к ларьку подошел какому-то, а там знакомая девка работает, торгует овощами. Я к ней хаживал раньше. Может, вы ее знаете, сытная такая, добрая-добрая, – он продолжал улыбаться, периодически вытирая окровавленным рукавом лицо. – И сегодня иду к ней, вижу, она стоит и смеется. А смех у нее задорный, словно степные колокольчики. Я как раньше ее смех слышал, погружался в сон самый приятный. Она смеется, а я утопаю прямо. Прямо в ней утопаю, даже трясусь весь от удовольствия. Прямо там, у ее ларька. И иду сегодня и вдруг падаю. То ли машина проехалась по мне, то ли что… Очнулся здесь вот.

– Ты, правда, ничего не помнишь? – нерешительно спросил Володя.

– Я помню все. Я помню, как родился, как плакал в люльке, как мать возилась со мной.

Володя испуганно посмотрел на девушку.

– Придурок, – крикнула девушка Володе и, встав, быстро ушла. Человек пододвинулся к окну, на освободившееся место.

– Жена, что ли? – по-доброму спросил он.

– Нет, просто так.

– А вот это плохо, – человек стал серьезным. – Просто так нельзя. Брак есть таинство, и не мы с тобой это придумали. Ты, может, поживешь с ней, обрюхатишь и бросишь. А она любит, страдает. Грешно это, добрый человек, грешно. Вот оттого, что вокруг все «просто так», мы в погибель и движемся.

– Точно-точно, – строго сказала женщина. – Сразу видно, что вы порядочный человек.

– Я Володя, – Володя протянул ему руку.

– Сидор, – добродушно ответил человек, пожав Володе руку. – Я направлялся на заработки в Мытищи, на стройку. Там красильщики нужны, платят столько, что закопаться в деньгах можно. Будешь ходить по ресторанам каждый день, покупать машины, а все равно денег останется много.

– Это где же так платят? – удивленно спросила женщина.

– А в Мытищах, – уверенно ответил Сидор. – А где точно, я не знаю. Вчера, помнится, собирался ехать в Мытищи, искать эту работу.

– Кому? Маляру, что ли, платят? – еще с большим удивлением продолжила она.

– Ага, маляру. Белочку убили, кисточек наделали из нее. Берешь эти кисточки и маляришь, маляришь. А по кругу стоят и восхищаются. А еще и знакомым своим расскажут: «Вы бывали в Мытищах, видели малярство? Ну что вы! Совершенно замечательное зрелище. Посетите обязательно».

Женщина рассмеялась. На этот раз Володе все сказанное тоже показалось смешным, и он также выдавил из себя улыбку.

– Ох, и заливаешь, – смеясь, сказала женщина.

– А вот еще история, – продолжил Сидор. – Были, приставши к вокзалу, где я вчера ночевал, челноки из Монголии. Добрые люди, хоть и глаза узкие у них. Хоть и по-русски не понимают ничего, а поговорили и поняли друг друга. И после ночи этой стали они мне как братья и сестры, будто у одной матери сиську сосали. Вот такие они люди сердечные. А кто-то говорит, чтобы челноки не ехали в Москву, что от них зло одно. А я скажу вам, как есть: добро от них одно. Душами добрыми своими наполняют столицу. Это же чистые радостные люди, и за что их не любить?

– А я все равно против того, что они все в Москву едут, – строго сказала женщина.

– Так они не в Москву, а из Москвы поезд ждали. Говорят, не нравится нам зло московское, поедем обратно к себе. А я их стал умолять, говорить, что трудно будет мне без них, просил остаться, а они все равно уехали. Поцеловали меня в щеку и уехали. Сказали, что будут ждать меня. Что когда приеду, они мне лучшего коня подберут, что полетим по степям, что найдем клады, что станем одним целым.

– И чего же не едешь к ним? – недовольно спросила женщина.

– Думал помалярствовать в Мытищах, купить на все деньги подарков и податься к ним. Без подарков-то некрасиво. Весь день думал, что же им подарить. Решил, что сам им коня подарю, да самого лучшего. Жеребца, которого мир не видел, про которого в сказках русский люд читал.

– Ох, ну и болтун же ты, – женщина снова рассмеялась.

Электричка подходила к Карачарову. За окном были бесконечные серые лужи. Володя повторил про себя нужный адрес, который на протяжении всей дороги пытался не забыть. Нужно было выходить на Калитниках, а дальше идти невесть куда. Когда объявили следующую станцию, он еще раз поежился, предвкушая скорое погружение в ветер, и встал.

– Погоди, друг Володя, ты куда? – спросил Сидор.

– Мне выходить надо. Рад был познакомиться. Ты прости, если что не так.

– А куда ты сейчас? – все с той же доброй улыбкой спросил Сидор.

– К тетке.

– Какой тетке?

– Ну, у меня тетка здесь живет.

– А, понятно, – ответил Сидор и грустно уставился в окно.

* * *

Володя вышел и, спросив нужный адрес у первого подвернувшегося прохожего, пошагал по указанной улице. Он достал бумажку с карандашом из затрепанной куртки и на всякий случай записал адрес, чтобы не забыть, а также то, что сказал прохожий. Пронзающий ветер не утихал. Володя немного сгорбился и попробовал получше укутаться в своей камуфляжной куртке.

– Володя, подожди, – услышал он вдруг. Обернувшись, он увидел Сидора. – Хочешь, вместе в Монголию поедем. Они и тебя как брата примут, они добрые.

– Слушай, Сидор, ты иди домой, – настоятельно сказал Володя. – Ты где живешь?

– Ты ведь тоже ждешь коня своего, что помчит тебя по степи бесконечной, – Сидор продолжал улыбаться. – И в армии перед сном закрывал глаза и мчался по степи. А конь дикий был, неуемный, вороной такой красавец, наливной весь, гордый. Было ведь? Признайся, ну было же! – Сидор даже перешел на крик.

– Было, было, – Володя решил успокоить Сидора. – Но ты иди домой лучше, а мне надо идти.

Володя пошел быстрым шагом. Сидор поплелся сзади, повторяя что-то про коня и степь. Они подошли к стене, за которой виднелись могилки. Это было кладбище, присутствие которого порадовало Володю, потому что тот прохожий на вокзале сказал, что нужно будет пройти мимо него. У стены сидел мужичок бомжеватого вида с растянутой по земле сумой.

– Брат, как погода? – крикнул ему Сидор.

– Благодать, – промямлил мужик.

– Чем угостишь? – весело спросил Сидор.

Володя прошел несколько шагов и обернулся, чтобы посмотреть, отстал ли Сидор.

– А все забирай, – ответил мужик.

– А что есть?

– Ну вот буханка, вот масло растительное, бутылка неполная, – он начал копошиться в суме.

– Давай сюда буханку и масло, – заявил Сидор. Тот протянул ему обгрызанный, немного засохший кусок хлеба и грязную бутылку с маслом. Сидор откусил хлеб, открыл бутылку и сделал глубокий глоток. Потом еще раз. – Ай, вкуснотища. Ты сам-то откуда? Я на север иду ежевикой торговать. Хочешь, пойдем со мной.

– Погоди, сегодня хоронят тут кого-то. Когда хоронят, добрыми становятся. Убогих жалеют, ибо прикосновение смерти чуют. Понимают, что и они помрут когда-нибудь, а если убогим помогали, то им лучше на том свете будет. Пойдем к ним, они и угостят нас, и на дорогу денег дадут.

– Пойдем, – обрадовался Сидор. – Эй, Володя, идем с нами. Тут хоронят кого-то, нам денег дадут, так как подобрели сегодня. Берем деньги и сегодня же на север. Чего ты у тетки маяться-то будешь? А на севере вообще все замечательно. Пойдем нефтяные скважины рыть да нефтью мазаться. Говорят, нефть целебная, организм укрепляет.

– Не, идите сами, – Володя махнул рукой и быстро пошагал дальше, обрадовавшись, что отстал от Сидора.

Он шел, не оборачиваясь, закутавшись в куртку, иногда придерживая ушанку, чтобы не сдуло. Это было старое кладбище. Вдалеке сквозь ветер он услышал голос поющего священника. «Видимо, отпевают кого-то, – подумал он. – Ну что же, ждите гостей сейчас, раз добрыми становитесь во время похорон. С ними скучно вам не будет». Володя захихикал.

Ворота были открыты. Володя, проходя мимо, случайно бросил взгляд на стоявшую рядом часовенку, откуда раздавалось пение. Из часовни вышла старушка в черном платке, а за нею девушка, тоже одетая в черное. Ее внешность бросилась в Володю. Она показалась ему необычайно, даже дико красивой. И этот длинный наряд, и платок на голове никоим образом не рушили ее красоту. Володя остановился на момент, а потом решил подойти поближе, чтобы получше ее рассмотреть. «Ах, как же нехорошо, у людей горе, а я тут…» – думалось ему, но все равно его притянуло прямо к часовне.

Внутри было человек тридцать. Все мужчины с приличными колоритными бородами. У священника вообще, казалось, борода была до пола. Девушка плакала. Она зашла обратно в часовню и стала недалеко от гроба. Тут Володя услышал приближающийся хохот.

– Володя, решил-таки с нами? – радостно спросил Сидор.

– А вот вам не стыдно? У людей горе, а вы тут пришли не к месту, – строго сказал Володя.

– А сам-то чего приперся, – грубо сказал мужичок.

Володя не нашел, что ответить, просто отвернулся от весельчаков.

– Давай внутрь зайдем, глянем, что там? – сказал Сидор.

– Не, не надо, так не делается, тут их подождем. Как только выйдут, начнем просить. Вот увидишь, каждый третий давать будет. Они напуганы сейчас, что помрут когда-нибудь. А завтра позабудут и не дождешься от них доброго дела.

– А я все равно пойду, – смеясь, сказал Сидор.

Володя попытался его остановить, но было бесполезно. Сидор смело зашел в часовню и встал среди остальных. Он немного молча постоял, смотря вверх, а потом посмотрел на гроб. Лицо его в один момент перекосилось. Он подбежал прямо к гробу и положил голову на грудь покойника. Он начал выкрикивать что-то невнятное и прямо вопить. Он плакал, отрывался от гроба, кричал, потом снова ложился головой на грудь покойника. Володя обомлел от неожиданности. Что делать, было непонятно. Как ни странно, никто из собравшихся не предпринял попытки оттащить Сидора. Люди просто несколько удивленно на него смотрели, а священник вообще не обращал никакого внимания и продолжал петь.

Володя нерешительно зашел в часовню и, поймав на себе кусочек взгляда очаровавшей его девушки, подошел к Сидору.

– Пойдем, Сидор, – он схватил его все за тот рукав. – Пойдем, нехорошо так.

– Батя, батенька ты мой, – рыдал Сидор. – Это батя мой, не тронь меня, – закричал тот, но все же поддался силе Володи.

– Ты что же делаешь, дурень, – закричал на него Володя, – когда вывел из часовни. – У людей горе, а ты цирк устраиваешь.

– Это батя мой, – плакал Сидор.

– Это батя его, – с холодным лицом добавил мужичок, который наблюдал за всем происходящим, не сходя с места.

– Вот уроды, ничего святого у вас нет, тьфу на вас всех, – Володя тряхнул Сидора за рукав так, что тот упал.

Тут из часовни вышла та самая старушка, что несколько минут назад беседовала с девушкой. Она уверенно, со строгим видом подошла к Сидору.

– Я сейчас уведу его, простите его, – сказал ей Володя.

– Ну что, детина? – старушка, казалось, не услышала слов Володи. – Иди к сестре и стой спокойно, – она прикрикнула.

– Батя! – закричал Сидор.

– Что – батя? – уже спокойно сказала старушка. – Будто не знаешь, Сидорушка, что помереть он собирался. Иди, сестру поддержи, всем тяжело нам, не только тебе.

– Это его отец? – удивленно спросил Володя.

– А кто же? – сказала старушка и помогла Сидору подняться. – Пойдем.

Они зашли вместе в часовню. Сидор перекрестился двумя пальцами, а потом подошел к девушке и взял ее за руку.

– Ничего, сейчас закончат, погоди немного, – пробубнил мужичок. – Вот увидишь, сегодня много нам достанется.

Володя ничего не мог ответить. Он смотрел в темную толпу в часовне, не понимая, что происходит. Вынесли гроб. За ним пошли бородачи с опущенными головами. В конце толпы увиделась старушка, а прямо за ней зашел Сидор, крепко сжимавший в своей руке руку девушки.

– Бежим, во, сейчас время, – шепнул на ухо Володе мужичок. – Люди добрые, – подбежал он к идущим за гробом. – Живем и не ведаем, когда тело сбросим и на тот свет пойдем. Люди добрые, сердечные, Христа ради, поесть бы мне сегодня, а то маслицо разлилось, хлебушек птички склевали, – он тоже опустил голову и протянул руку к толпе.

– Держи, добрый человек, – раздалось откуда-то, и в руке у мужичка оказалась денежка. Потом это повторилось. Мужичок взглянул на Володю и махнул ему рукой, чтобы тот подходил. Володя подошел. – Давай, дурак, рядом стой, сейчас и тебе достанется, – мужичок силком взял Володину руку и выставил ее открытой ладонью кверху. – Люди добрые, спаси Христос вас и домашних ваших, – он продолжил.

Володя стоял как в тумане и не отрывал глаз от идущих в конце толпы. Они приблизились.

– Возьми, добрый человек, – старушка протянула Володе бумажку. Мужичок выхватил ее, положил на ладонь Володи и зажал ее. Пройдя мимо, ни Сидор, ни девушка не взглянули на Володю. Тот проводил их взглядом.

– А кто это такие? – удивленно спросил Володя мужичка.

– А кто их знает, кто они, – мужичок жадно пересчитывал добычу. – Все добреют, когда помирает кто. Иди, купи чего себе, хоть чаю выпей.

Володя присел на стоящую рядом скамейку. Мужичок сел рядом и вытащил из сумы недоеденную горбушку. Так они просидели с час, пока Володя уже совсем не продрог.

– Здесь когда-то чумных хоронили, а теперь во как, по-людски все. И больница тебе тут, и дом специальный для убогих добрых людей. За чертой огороды, можно и зайти, если за оградкой вишенки свисли, – мужичок разжевал горбушку. – Озяб уже? Крутит погодка-то.

– А ты давно тут? – спросил Володя.

– Годов тридцать.

– Да ну! – удивленно воскликнул Володя. – И живешь тут?

– Да, в доме специальном. Для добрых людей, дурачков всяких. Оставайся, пристрою. Голодным не останешься.

– Не, я… – Володя рассмеялся. Он представил, как друзья отреагируют, если узнают, что он остался жить в приюте для дураков, а на пропитание зарабатывать, побираясь около кладбища. – Я к тетке иду, она недалеко здесь живет. Думаю пару дней покантоваться в Москве, друзей навестить, а потом и к себе. Я с Урала.

– Ну, смотри сам, а то оставайся. Я тебе огороды здешние покажу, все без утайки. А ты держи хлебушек-то, – мужичок сунул ему новую горбушку, вынутую из сумы. – Промокнешь в маслицо, ах как сладко.

– Не, спасибо. Я пойду уже.

Володя встал и направился к воротам. Мужичок остался сидеть на скамейке и жевать хлеб. Тут Володя увидел, что вся толпа возвращается. Они шли к выходу со столь же грустными и опущенными лицами, как и час назад. Они двигались примерно в том же порядке: сначала бородачи, потом женщины в платках со скорбными лицами, в конце старушка и Сидор с девушкой. Они по-прежнему шли, крепко держась за руки. Вскоре толпа сравнялась с Володей, сравнялся и Сидор.

– Сидор, слушай, ты прости меня, – сказал Володя.

Сидор и девушка остановились и посмотрели на Володю. От их молчания Володе стало неловко.

– Сидор, ну понимаешь, в жизни бывает всяко, – оправдывался Володя. Он себя поймал на мысли, что чувствует себя глубоко виноватым перед Сидором, но не за то, что побил его в электричке, и не за то, что оттаскивал от гроба отца, а за что-то иное.

– Володя? Ты? – Сидор улыбнулся.

– Да, я, – Володя улыбнулся в ответ.

– Друг мой добрый, где же ты был? – Сидор бросился на шею Володе. – Мой отец умер, я знал, что ты придешь, что не оставишь меня. Пойдем с нами. Это сестра моя родная, Екатерина, – девушка кивнула. Володя кивнул в ответ и представился.

Володя присоединился к толпе и пошел к выходу.

– Ты не представляешь себе, Володя, – сказал Сидор, и в его глазах появились слезы. – Отец делал мне из разноцветных бумажек птичек. А одна не удалась, и он сказал, что это инвалид у нас получился. Он выбросил ее, а я нашел, пригладил, подошел к отцу и сказал, чтоб он исцелил инвалида. Он склеивал весь вечер, старался. – Сидор упал на колени и уткнулся головой в асфальт. Он зарыдал. Сестра грустно смотрела, а толпа не обращала никакого внимания. Володя с сестрой переглянулись. Сидор встал и строго посмотрел на Володю.

– А ты дембельнулся, что ли?

– Да.

– Соскучился по ласкам женским? Катька приглянулась? Говори, не лукавь, – Сидор закричал. – Понравилась сестра моя?

– Сидорушка, ну полно уже, – Катя снова взяла его за руку и потащила к выходу.

– Ты, сестренка, думаешь, он тебя в жены собрался брать? Нет, попользоваться телом наливным твоим захотел, а потом укатит к себе, а ты останешься плакать на пороге, мы с бабкой тебя успокаивать будем. Этого ты захотела? – резко сказал Сидор.

Обернулась старушка.

– Сидорушка, ну что ты на человека наговариваешь, – сказала она.

Девушка подошла к Володе.

– Вы простите его, он чудит иногда. Но душа добрая у него, чистая. Езжайте с нами, – она произнесла эти слова с какой-то особой чувственностью. Володя замер от ее голоса. Тут Сидор вернулся и схватил Володю за куртку.

– Ты думаешь, я глаз твоих похотливых не заметил? Как ты посмотрел на нее, – он снова упал на землю и зарыдал. Старушка пошла со всеми, а Катя и Володя остались молча смотреть на плачущего Сидора.

– Люди добрые, возьмите хоть маслица с хлебушком, – услышали они голос за спиной. Мужичок протягивал свою суму.

Володя немного нерешительно взял суму, порывшись там, вынул горбушку и бутылку масла.

– На, Сидор, покушай, – протянул он бутылку и горбушку лежащему на асфальте Сидору.

Сидор закрыл лицо руками и ничего не отвечал.

– Вставай, Сидорушка, – сестра взялась его поднимать. – Ждут ведь нас, тебя ждут особо. Сидорушка, вставай. – Всеми силами она попыталась поднять его. Володя помог. Сидор снова был на ногах.

– Не оставляй нас, Володя, пойдем с нами, – сказал Сидор. – Пойдем, родные ждут нас с тобой. – Он взял одной рукой руку сестры, а другой руку Володи.

* * *

– Первый символ! – крикнул Сидор, и все сидящие за столом замолчали. Все бородачи уставились на него, боясь дыханием нарушить тишину и упустить что-нибудь важное. Володя сидел рядом с Катей и поглядывал то на нее, то на сидящего неподалеку Сидора, то на бородачей. – Иоанн Богослов с ангелом на левом плече. Ангел шепчет слова самого чудесного Евангелия. Видали его сегодня? Шепчет-то так, что никто кроме Иоанна и не слышит его. Не время слышать.

– Сидорушка, ты истолкуй нам, не разумеем мы многого, – вежливо сказал один из бородачей. За столом стало еще тише.

– Второй символ! – закричал Сидор громче прежнего. – Во время чумы один из бездомных свалился с ног. Его отволокли к завалу и думали кинуть в общую моровую яму. Но оставили. А через день сам епископ был на отпевании, – Сидор взглянул на сестру. Та молчала, как и все остальные.

– Оказалось, что это царь потерянный? – нерешительно спросил один из бородачей, нарушив молчание. – Наши тоже все позабыли. Роднятся с латинами. Теряют себя среди роскоши, среди мрака внешнего.

– Эти двое из Южной Америки. Они из сбежавших до революции, – Катя шепнула на ухо Володе. – Каждый раз сетуют на своих детей.

– А что их дети? – шепотом спросил Володя и посмотрел на бородачей.

– Непослушничают, – улыбаясь, сказала Катя.

– Простите, – вдруг сказала Володе рядом сидящая женщина средних лет в черном платке. – Судя по одежде, вы военный.

– Ну как… Дембель, – ответил Володя. – Да, военный.

– А кому служите: царю или красным?

Володя задумался.

– Скорее царю, – ответил он.

– Разумно, – сказала женщина и отвернулась.

Снова воцарилось молчание. Сидор жадно поедал стоящее на столе. Катя искоса поглядывала на Володю. Ему было несколько неловко сидеть за столом из-за запаха, еле заметно, но все же исходящего от него. Он отодвинулся от девушки, чтобы этот запах не дошел до нее.

– Третий символ! – еще громче закричал Сидор.

– Да остынь ты со своими символами, притомил уже, – перебил его один из бородачей, сосед того, что говорил о царе. – Думать надо, кому лавку оставить теперь. Гаврила умер, что теперь с лавкой и лесом делать? Кто смотреть за лесом будет и лавку держать? – говорил он очень строго, все вокруг уставились на него. – Не этому убогому ведь лес оставлять, – он кивнул головой в сторону Сидора. Катя опустила глаза. – Давайте решать, кому лавку и лес оставляем. Мы уезжаем, вы остаетесь. Предлагайте сами кого хотите, – закончил он.

Все стали переглядываться. Сидор посмотрел на сестру, та по-прежнему сидела с опущенными глазами. Катя подняла глаза, увидела взгляд Сидора и улыбнулась. Они смотрели друг на друга, будто беседуя о чем-то, известном только им. Сидор тоже улыбнулся. Их немую беседу, казалось, никто не видел, кроме Володи. Внезапно Катя посмотрела на Володю.

– Володя, – сказала она громко. – Тебе нужно взять лес и ларек со свечами. – Все посмотрели на Володю. Сидор молча улыбнулся и закивал Володе. Володя совершенно растерялся. Он скорее хотел исчезнуть, чем узнать о том, чего же вся эта удивительная толпа хочет от него.

– Володя, отец наш владел ларьком, где продавались свечи, – продолжила Катя. – Им должен владеть мужчина, у которого чистые мысли, трезвый ум, который умеет вести дела, договариваться с людьми. Это просто. Договоришься с восковиками, с парафинщиками, сам научишься фитили крутить.

– Я? – выдавил Володя. Это единственное, что он смог сказать в ту минуту.

– Конечно, ты, Володя, – сказал Сидор. – Папа мне завещал лавку и лес, но я в Сибирь уезжаю, кедр искать. Посему ты остаешься. Завтра тебе лавку отдадут во владение, все ключи, деньги, свечи оставшиеся, бумаги всякие. – Бородачи утвердительно покачали головами, глядя на Володю.

– Человек ты степенный, рассудительный, напусто добро в расход не пустишь, с нечестивцами не свяжешься, – сказал тот самый бородач, что не дал Сидору сказать третий символ. – Бери лавку и лес тогда. Тем более ты друг нашей семьи, друг Сидорушки, как тебе не доверить.

Женщина, что сидела рядом, взяла руку Володи и сжала в своей руке, при этом тоже подбадривающе кивнув головой. Володя посмотрел по сторонам и увидел, что все смотрят на него и улыбаются. Такого поворота не было ни в каких его планах. Он скорее думал о возвращении на Урал к матери, думал устроиться работать на завод или, если повезет, в милицию. А тут судьба менялась в один момент. Если ему по какой-то необъяснимой случайности предстояло возглавить, как он понял, деятельность, связанную с продажей свеч, это гарантировало как минимум небедное существование. Отказываться от этого было равносильно отказу от выигрыша в лотерею, о котором многие мечтают всю жизнь и так и не достигают.

– А где ларек этот находится? – спросил Володя у всех.

– Недалеко совсем, два часа отсюда, около подворья, – ответили все.

– Ну, расскажите тогда, что мне делать надо и как, – полный серьезности сказал Володя.

– Главное, – закричал Сидор, – беги от лукавого, если зайдет. Ему свеч не давай. Сам он не возьмет, не может. Увидишь его – бросай все, беги. Он порыщет там и уйдет. Сам вернешься на следующий день. Только людям с надеждой свечи отпускай.

– Не понял, какой еще лукавый? – спросил Володя.

– Ха-ха-ха, – засмеялся бородач, – Гаврила, когда увидал его впервые, бежал как ветер. А когда ему отец завещал ларек, тот тоже спрашивал, мол, как узнаю да что делать. А само все сделалось. Узнаешь, Володя, узнаешь. Не отпускай свечки ему, он не в добрые дела их употребляет.

Володе стало не по себе. Его смущала перспектива встречи с кем-либо, от кого надо так откровенно убегать. Он всерьез засомневался, стоит ли впутывать в свою жизнь все это. Навалилась еще усталость. Как-никак, позади была долгая дорога, а до нее так вообще два года беспокойств и бессонниц. Все за столом стали тихо шептаться, а о нем, кажется, забыли. Видимо, вопрос с ларьком был решен, и у них были еще темы для немедленного обсуждения. Слипались глаза…

– Ты засыпай, Володя, – услышал он откуда-то.

– Третий символ! – раздался крик Сидора. – Никола приходит и свечу зажигает. Покуда свеча будет гореть, Никола будет рядом, будет в сердце смотреть. Увидит огонек – зажжет свечу вечную, которая не гаснет. В сердце будет гореть и не гаснуть. Сердцем думать, сердцем помнить, знать, уметь, работать, смеяться будешь… – раздалось уже издалека.

– Спи, Володя, спи…

* * *

– Какие самые красивые цветы ты видывал? Уверяю тебя, если соберутся лучшие мастера слова все вместе, слов у них не хватит, чтобы описать их красоту. Просто истребляющая красота! Красота, закрывающая собой даже смысл, даже истоки. Я там хаживал. Поначалу утонул в этом во всем, а потом бдительность взяла верх и я решил закрыть глаза. Так и шел вслепую. А ты, Володя, и не видывал красоты настоящей. Думаешь, баба смазливая сидит – это и есть красота? Вот брат мой ветроголовый как делал. Идет баба посмазливее, а он пристроится рядышком. Идет и, казалось бы, на нее не смотрит, но всем кажется вокруг, что они вместе идут. Ну, та-то взглянет на него: довольно или нет. Если довольно взглянула, то дело сделано. А если нет, он скажет что-то вроде: «Что же, вы, девушка, на меня стыд нагоняете». А она и не понимает, о чем речь. А потом объяснит все: «Стыжусь такой красоты, боюсь взглянуть даже». Любая в улыбке расплывется на такое. А он никакой красоты и не видывал, как и ты. Просто телом баба понравилась, вот и подлез к ней. Говорил я ему, мол, добром не кончится, зло творишь ведь. Да ветроголовый и есть ветроголовый. Ты, Володя, не будь таким… Как я на переправу попал? Служил я тогда в первой части, что под Казанью стояла. Добрая часть была, с половины крепыши, отлитые такие. Чего ни спросишь, у всех ответы есть на все. Удивительно! Думаю, неужели человечество дошло наконец до точки, когда все всё знать стали. Ты любого спроси о строительстве гидроэлектростанции какой-нибудь. Он и расскажет, и покажет, как строится, и сводит еще, и позовет, и накормит в придачу. Вот такие добрые люди. А когда на переправу начали набирать, все эти умники рванули со строя, только пятки сверкали. Им кричат, что это приказ, мол, что расстреляют, если на переправу не пойдут. А они говорят, что пусть стреляют. Лучше целым помереть, чем жить невесть каким. Вот как они рассуждали, ты подумай только! Меня одного и послали. Не спал с неделю, все думал, как это будет. Думал, пройду или нет. Со мной эти крепыши и говорить стали бояться, когда выяснилось, что я иду. Обходили меня. Бывало, на кухню иду, завидят меня и дерут. Подойду к кому поговорить как раньше, а он стеночкой от меня. А потом вслед смотрели. Выстроились все, смирные стояли такие. Шел долго, страшно было. А потом такая красота! Знали бы они! Да ты спи, Володя, спи…

* * *

Володя дождался нужного автобуса, ввалился в него, нашел свое место и принялся рассматривать здание вокзала в окне. Повсюду были блестяшки, заманивающие покупателей и зевак. Вдалеке стоял человек с рупором и что-то вещал. Видимо, это был зазывающий к какому-то происшествию или представлению.

Вскоре они ехали вдоль полей, а потом вдоль деревень, где бегали козы. Когда весь автобус безмолвно провожал взглядом очередную козу, водитель сильно затормозил. Дверь открылась. Зашла женщина лет шестидесяти, но очень боевого духа.

– Так, билетики показываем, – заявила она с особым напором и начала суетно глазеть по пассажирам.

Каким-то чудом почти ни у кого не оказалось билетов. Более того, то ли никто не знал про их существование, то ли они покупали, но их им не дали, но на женщину напали еще более агрессивные женщины, и мирная атмосфера созерцания коз перешла в жуткую ругань.

Володя уже перестал разбирать слова, несущиеся с той и другой сторон, и перешел на уровень восприятия чистых эмоций.

– Я ради этого и езжу на этом автобусе, – услышал он тихий голос. Повернувшись, он увидел толстого человека с отвисшим подбородком. – Это каждый день происходит. Я могу сказать, что сейчас будет дальше.

– Что? – спросил Володя.

– Она высунется в окно и начнет звать милицию. А потом сядет рядом с водителем и станет говорить о погоде. Еще через пять минут расхохочется.

Володя посмотрел на женщину. Она по-прежнему отдавала всю себя словесной перепалке. Внезапно она подбежала к окну, открыла его и начала звать милицию под общий смех половины автобуса.

– Зови, зови, тебя же и заберут, – крикнула ей та женщина, которая наиболее активно участвовала в споре.

– Я же сказал, – снова раздался голос улыбающегося толстого человека.

– Это что, каждый день так? – спросил Володя.

– Да, каждый день, уже много лет, – сказал тот и рассмеялся. – А хочешь, я и про тебя все расскажу? – он улыбнулся немного ехидно.

– Ну? – несколько испуганно сказал Володя.

– Ты приехал с Севера, из семьи рыбаков. Долго скитался, а теперь устроился на работу: сторожем. Ты был женат, путешествовал по миру, чуть не попал в шторм, чудом выжил, – человек так громко расхохотался, что привлек к себе внимание даже участников спора.

– Что смешного! – заорала на него женщина.

Он демонстративно прикрыл рот руками, перестав смеяться.

– Ну и кто тебе такую чушь сказал? – спросил Володя. – Я вообще с Урала, никаких рыбаков там нет и не было, и женат я не был никогда, и путешествовал, только когда призвали: погрузили и поехал, а на море и не ездил ни разу.

– Надо же, – человек нахмурился. – Вчера же тут ты ехал и мне это рассказал. Или не ты ехал?

– Не я, проспись, – сказал Володя и отвернулся.

Тем временем женщина прекратила спор и подсела к водителю.

– Ну, сегодня не такой холод, как вчера был, – сказала она.

– Еще разыграется, – ответил водитель.

– Слушай, друг, а ты вчера говорил, что так озяб, что заболеешь, скорее всего. Как, не заболел? Как себя чувствуешь-то? – человек взволнованно посмотрел на Володю. – Смотри, сейчас захохочет, – он приблизился к Володе и кивнул в сторону женщины. Та продолжала говорить с водителем.

– Что-то не смеется, – сказал Володя, тоже глядя на женщину.

– Сейчас, сейчас, – сказал человек и еще раз кивнул в сторону женщины.

Володя стал пристально смотреть в ту сторону и ждать, когда засмеется женщина. Женщина спокойно продолжала общаться с водителем.

– Ну вот, я же сказал! – захохотал человек. – Она смеется, – он прямо заликовал.

– Кто смеется? – недовольно спросил Володя. – Только ты и смеешься тут один.

– Что, не слышишь? Заливается.

– Мне тут нечего сказать, – Володя тоже усмехнулся и еще раз взглянул на женщину, которая не смеялась и вроде бы не собиралась. Впрочем, не смеялся никто, кроме толстого человека. Настроение у автобуса было скорее тяжелым.

– А сейчас водитель сообщит, что мы опаздываем на час, – человек хихикнул.

Водитель продолжал болтать с женщиной о погоде.

– Я же сказал! – закричал человек и снова расхохотался.

– Это кому там так смешно? – женщина повернулась и строго посмотрела на толстяка. Тот снова обхватил рот руками и замолчал. – Что, жить хорошо? – ее взгляд стал еще строже. Представить, что она может смеяться, было очень трудно.

– Почитаю лучше, чем с вами, глупцами беседовать, – обиженно сказал толстяк и достал две книги. Он открыл их обе и начал читать. Одну он держал в левой руке, другую – в правой и читал их обе одновременно. Как только заканчивалась строчка в левой книге, он переходил глазами на правую, а потом снова возвращался на левую. – Еще узнаете обо мне, – проворчал он. – Я вам всем покажу! – он встал и подошел к водителю с женщиной. – Мой отец судебный работник, я уж законы знаю, – он начал кричать.

– А ну пошел отседа, – женщина закричала еще громче. – Останови!

Автобус остановился. Женщина в одиночку выпихала толстяка за дверь. Вся эта сцена сопровождалась одобрительными возгласами пассажиров и удивлением Володи. Автобус поехал, а толстяк еще что-то размахивал руками и бросал вслед автобусу свои книги.

– Нет, вы мне скажите, – закричала женщина. – Когда, наконец, наш автобус перестанет психов возить. Как же они надоели.

– Вот, вот, – согласилась с ней только что спорящая женщина. – Надо врача сюда и проверять, псих или нет. Если псих, то в загривок его из автобуса. А то они сбегают и на нашем автобусе приключения едут искать.

– Я врач, – сказал какой-то человек. – Просто некорректно как-то в автобусе к людям приставать. Может, люди по делам едут, сосредоточены, а тут подходить, вопросы задавать…

– А то, что вы видели только что, корректно? – заорала женщина. – За проезд не платят, а потом ваши же приходят и спрашивают, видели ли такого-то и такого-то. А я ведь всех видела, всех выталкивала. Вот и вспоминай, где кого вытолкнула.

– Ну хорошо, мы примем меры, – грустно сказал врач.

– Не дождешься их мер, – недовольно заметила вторая женщина.

– Вот-вот, сейчас же начинайте, – кондуктор закричала на врача так, что тому больше ничего не оставалось, как встать с места и подойти к какому-то пассажиру.

– Знаю, знаю, есть они тут, – сказала женщина и строго осмотрела сидящих.

Володя молча сидел и наблюдал за происходящим.

– Молодой человек, куда едете? – он внезапно увидел над собой лицо врача, за которым внимательно смотрела немного успокоившаяся женщина.

– В лавку свечами торговать, я смотреть за лесом там должен, – подумав, сказал Володя.

Врач переглянулся с женщиной.

– А запах почему от вас такой? – спросил врач.

– Не мылся давно, дорога длинная была.

– Спи, Володя, спи…

* * *

– В тот год тоже холодно было, прямо как сейчас. Уже задолго стали понимать, что что-нибудь недоброе случится. А по наступлении осени сотни юродивых, нищих, кликуш пришли к этим стенам. А стен даже еще не было. Просто сырая земля, глина да обрывки жизни. Власти, кто видел это, поначалу думали разогнать непрошеных гостей, да брать там было нечего: несколько могил да полузабытая колокольня. Даже обрадовались власти, что не надо этих неуставных людей силком из города выпихивать. Дул страшный ветер, а многие из приходящих ничего на себе не имели, кроме тряпки, подпоясанной жгутом. Кого по дороге сдувало, так и оставался лежать. Потом песком засыпало. Если богатых граждан власти не могли спасти, чего говорить о нищих. Мерли страшно. Мор не жалел никого, и деньги не помогали, и родовитость не помогала.

Он тоже шел со всеми. Падал иногда. Остальные думали, что помер, оставляли. Песок уже засыпать начинал. А из-под песка много рук виднелось, уже и не останавливались, боялись не дойти. А он встал, закрыл лицо от ветра и снова пошел. Да еще отрыл полоумного одного, взвалил на плечи, поволок. Тот кричал что-то несуразное, никому не понятное, о душе кричал: «Сильней сметай, душу не схватишь мою». Смеялся, там многие смеялись тогда. Хохот среди песчаного ветра и смерти раздавался. И страшнее этого хохота нет ничего. По ночам ходили, сволакивали в моровую яму из-под песка.

– Горе всем, – раздался голос рядом с ветром. – Горе, что от веры отступились, – полуледяной, с ушедшим взглядом, волосами, полными песка и травы… – Горе отступившим от веры. – Этот крик иногда становилось не слышно из-за ветра. Потом он снова возвращался вместе с этим обезумевшим человеком.

– И никто не мог им помочь? – спросил Володя.

– Случилось что-то, и они помчались в розовую ночь. Бежали долго, взявшись за руки. Ночь их укрывала под собой, хватала, переворачивала, наполняла, жалела. Иногда их дрожь пробирала, смотрели друг на друга, но рук не отпускали. Побежали по небу, быстро так, что и неба не стало видно. Володя, я вот чего с тебя не пойму. Ты шел к тетке, адрес на бумажке у тебя. И как же ты не знал, что тетка с нами в доме для дурачков живет и это именно наш адрес, – мужичок с сумой строго посмотрел на Володю.

– Мать никогда не рассказывала, что у нее проблемы были. Я думал, у нее квартира в Москве, думал, перебьюсь несколько дней у нее, а там и домой поеду, – растерянно сказал Володя.

– Ну а теперь куда? Пойдешь ее навещать-то? – спросил мужичок.

– Пойду. Тетка все-таки.

– Ну, пошли, покажу наши апартаменты. Тут много интересных людей живет. Был один с тиком на лице. У него глаз подмигивал все время. Сначала на кухне не могли привыкнуть на раздаче, думали, он им подмигивает, добавки просит. Приносили. А однажды чуть не влип в историю он. В автобусе поехал за продуктами. Напротив пацаны сидели с девками своими. И пацанам показалось, что он девкам их подмигивает. Ну и побить решили его. Еле ноги унес. Кстати, не хочешь выпить? – мужичок протянул Володе бутылку.

– Нет, я даже не понимаю, как ты можешь пить подсолнечное масло.

– Знаешь, злым людям надо пить масло. У них желчь повышена, масло поможет. Не такими злыми станут. Людей любить начнут.

– Ты начал?

– Да. Ну вот и пришли. Заходи.

Это был двухэтажный дом больничного типа. На скамейке перед входом сидела женщина и разглядывала глянцевый журнал.

– Это со мной, – строго сказал мужичок.

– Это куда – это со мной? – она отвлеклась от журнала и встала со скамейки.

– У него здесь тетка живет, – уверенно сказал мужичок.

– Какая еще тетка? – закричала женщина.

– Покажи ей бумажку свою, – шепнул мужичок.

– Вот, посмотрите, я к ней приехал, сам я с Урала, проездом здесь, – Володя протянул бумажку женщине.

– Так это не здесь, это жилой дом там, недалеко от кладбища. Вот придурок, человека с толку сбил, – она закричала на мужичка. – Что в сумке?! Показывай! Что хлебаешь опять! Наказывать будем! Вы идите, не обращайте на него внимания, он у нас инициативный. Меры примем.

– Спи, Володя, спи…

* * *

– А как я узнаю, человек с надеждой пришел или нет? – спросил Володя.

– Надежда написана на лице у него. В каждом слове она видна будет, – ответила Катя. – Если у него есть надежда, он будет смотреть как бы мимо тебя, спросит свечку, в глаза глянешь, поймешь, что он далеко, в тайнах своих, ждет. На секунду лишь на тебя взглянет, потом на свечи, и все его слова из сердца пойдут.

– А если недоброму отпущу свечку?

– Все ошибаются. Привыкнешь. Только лукавому не отпускай.

– Знаешь, я побаиваюсь его. А вдруг его спутаю с кем и отпущу свечку, – беспокойно сказал Володя.

– Володя, да ты что! Спутать лукавого с человеком надежды! Нет в мире ничего более непохожего друг на друга. Если можешь хоть что-нибудь в этом мире отличить, то и их отличишь.

– А ты не знаешь, когда он прийти собирается?

– Не знаю. Всегда неожиданно приходит.

– Если бы знать, я б тебя с собой взял. Вдвоем не так страшно, да и на всякий случай… Ты ведь не спутаешь.

– И ты не спутаешь, Володя, – Катя засмеялась. – Такое чудище ни с кем не спутаешь.

– А зачем ему свечки?

– Надежду человеческую разрушать. Он и не умеет больше толком ничего.

– А ты красивая, Катя.

– Прабабка была красивая у меня. Говорят, что даже если кто мимо ехал на возу, останавливался, проехать не мог такую красоту. Кто шел мимо нее, обязательно оборачивался. Она жила в деревне, которую оставляли все. В город уезжали, работу искали. Но даже те, кто уехал, возвращались, чтобы только на нее посмотреть. Стояли за забором, ждали, когда за водой пойдет.

– А было такое, что кто-нибудь рядом увяжется, идти будет, как будто с ней идет? А сам хитрить, чтобы с ней познакомиться?

– Наверное, всякое бывало. А сейчас спи, Володя, спи, уже скоро вставать.

* * *

Соседняя газета публиковала исторические заметки, посвященные событиям, произошедшим в день выпуска много лет назад. Володя мельком взглянул на лежащую на столе газету. Этот выпуск был посвящен чумному бунту.

«Карантин коснулся большого числа предприятий Москвы, что повлекло волну безработицы и голода. Медицинской помощи населению не хватало, число смертей стремительно росло с каждым днем. Жители бежали из города, бросали дома, торговые лавки. Апогеем народного нетерпения явился бунт, переросший в хаотичный погром в Кремле. Видимой причиной бунта послужила попытка архиепископа Амвросия воспрепятствовать жителям собираться около иконы, которую почитали за чудотворную. В результате толпа взяла приступом Донской монастырь и убила Амвросия. Потом последовали другие погромы карантинных застав. Бунт был подавлен…»

Сидор молча смотрел в окно. Володя подошел к нему.

– Сидор, приезжай ко мне после Сибири, привози кедр. Почитай, какой ужас был, – Володя дал Сидору газету.

– Володя, посмотри в окно, – ответил Сидор. – Вся природа плачет. Неужели ты думаешь, что если бы у людей все по-доброму было, природа так плакала бы? Она плачет из-за боли людской. Ты много боли людской еще увидишь. У каждого человека надежды много боли. Так отец говорил.

– Расскажи о нем.

– Отец любил нас с Катей, брал с собой в лавку, рассказывал про быт деревенский, про бегунов, про Золотаревские болота. Он знал, как какая птица кричит, мог позвать, мог спеть. Ты сам его поймешь, – Сидор подошел к Володе и взял его за плечи. – Ты и будешь отцом теперь. А я к тебе обязательно приеду.

В кармане камуфляжной куртки лежали ключи, бумаги и деньги. Володя шел по той самой дороге, где вчера встретил мужичка с сумой, только в направлении вокзала. Погода ухудшалась с каждой минутой. Казалось, что все вокруг вот-вот перевернется. В голове всплыли строчки, прочитанные утром. Он посмотрел в сторону кладбища и, пригнувшись от ветра, пошагал к автобусной станции.

– Заходи, чего мерзнуть будешь, скоро отправляемся, – водитель автобуса был очень приветлив.

В автобусе почти никого не было. Создавалось впечатление, что в такую погоду никто не хочет выбираться из своих жилищ.

– Как думаешь, погода исправится? – спросил водитель.

– Конечно. Не знаю только, сколько это все протянется, может, до самой зимы.

– А вот бывает такое, что дождь неделю льет не переставая. Я думаю в такие моменты: а вдруг он никогда не кончится? Мы-то привыкли, что он кончается, а если вот иное время пришло и дождь не кончится? А? – он, улыбаясь, посмотрел на Володю.

– Этот точно кончится, – Володя уселся рядом с водителем. Тот решил, что ждать еще людей бессмысленно, и поехал.

– Так ты дембель? – весело спросил водитель.

– Да.

– Расскажи интересное чего из армейской жизни. Я вот когда служил, каждый день что-то происходило. Трудно было, но по чести жили. И никакой дедовщины не было, все по уму.

– Важно себя поставить правильно, тогда не пропадешь.

– Это точно. Как и во всей жизни. В любом коллективе, если покажешь хватку, силу, уважать будут. Я после армии пошел штукатурщиком, уже потом понадобились водилы. Ну, а ты что планируешь?

– У меня ларек есть, торговать буду, – ответил Володя.

– А, ну если так, то другое дело. У меня сестра бизнес начинала, да так влипла в долги, что и бизнес этот весь отдала, и еще в долгах осталась. Так что, смотри, осторожнее с этим. Да ты и сам все понимаешь. Ну, так что интересного в армии?

– А все интересно. Два года как в один день уложились. Всё по справедливости, по уму, как ты говоришь.

Невдалеке ударила молния и прогремело.

– Ба-бах, не, ну ты посмотри, что творится, – живо сказал водитель. – Погоду рвет просто, и не припомню такого, чтоб так сильно. Страшно ехать, в автобус попадет – поджаримся. А-а-а-а, ну ты глянь, как пробивает. Земля перевернется, и что тогда?

– Так было уже однажды.

– Не припомню.

– Давно. Эпидемия чумы в Москве была. Люди прямо на дорогах падали, умирали, их сволакивали в общие ямы. Тогда ветер песчаный глаза слепил, страшно было, – сказал Володя.

– Не знаю, как там раньше было, а вот сейчас точно не до смеха.

– Водитель, что у тебя сиденья такие? – услышалось из-за спины. – Прямо не посидеть – откидываешься, засыпаешь. Посидеть же надо, почитать, а то только спать и можно.

– Ну вот и спи, а читать в библиотеку ходи, – уверенно ответил водитель. – В библиотеке и книг небось больше чем у меня в автобусе. Я вот все думаю, – обратился он снова к Володе. – А если не кончится это?

Автобус проходил все дальше. Сменялись дождливые села, уносились дороги, леса. Под разрывающий дождь наступала новая жизнь. Володя видел все совершенно иным. Старые планы, цели, стремления исчезли, как будто их и не было. В голове проносилось услышанное, нечеткие символы, лица. Непредсказуемость его совсем не страшила, даже наоборот: он ощутил непривычную наполненность, к которой столько стремился, но не понимал даже, в какую сторону идти. Он планировал разобраться со своими владениями и поехать навестить мать. Порывшись в кармане, он достал бумаги.

– Что это у тебя? – спросил водитель.

– Бумаги на ларек и землю.

– А много земли?

– Сейчас гляну, – Володя стал перелистывать бумаги. – Не разберешь их, что пишут. Написано – сто пятьдесят гектар, а сколько из них мои, непонятно. Там лес должен быть и какой-то ларек.

– Наследство, что ли, получил?

– Не, так, сложно объяснить, отдали мне это.

– Разживешься, значит. А я нищим и помру.

– Не знаю, как тут разжиться можно. Это ларек со свечами. Я свечи продавать буду.

– Свечи? – удивленно спросил водитель. – Кому свечи-то нужны? Церковникам, что ли?

– Да, видимо.

– Ну, на них много не заработаешь. Лучше бензином торговать или стоянку около Москвы держать. Вот это да! Сейчас бензин поднимается – озолотиться можно.

– Ну, что есть.

– Конечно, лучше, чем эту железку водить. Я бы хоть свечами, хоть корзинками лучше торговал, а тут… А куда убежишь? Вглядываешься, вглядываешься в окно, а некуда. Да и не надо никуда бежать. Нет, не хотел бы я свечами торговать. Сложно это. Свечи зачем зажигают-то? Молятся? А семисвечники? В городе, побивающем пророков… Бежишь ты по утреннему Иерусалиму среди этих белых стен, каменных домов. Жарко, обжигающе жарко. Бежишь к воротам в Старый город. Идешь через торговые ряды, через малые улочки, через суету. Смотришь по сторонам и тоже голову покрываешь, припадаешь к подножью, чувствуешь озноб от жары, встаешь, бежишь дальше. Вдруг понимаешь, что всегда здесь был, что торговал за одним из рядов, что боялся и любил здесь. Восходишь вверх, слышишь монотонное пение, видишь, что города уже нет, одни облака и прекрасное солнце. Иерусалим, Иерусалим… Задохнуться можно от всей страсти. Встаешь посреди площади и начинаешь тихо петь. Тихо-тихо, чуть слышно, будто и не ты поешь. Поешь песню, которую знал всегда. Понимаешь внезапно, что все тебя слышат, что собираются вокруг и поражаются. Они слышат свои родные песни, песни матерей, добрые слова, предвестие счастья. И все в твоей песне. Косятся на тебя строго: «Откуда он язык ангельский узнал?» А ты пел эту песню всю жизнь и не знал, что она на ангельском языке написана, да и вообще про такой язык не слышал. Кричат тебе: «Когда засуха пройдет, когда мы исцелимся?» Ты продолжаешь петь, а они ответы получают. И вот уже все вокруг поют твою песню, как ты поют, закрыв глаза, поют. Они кричат: «Кто сказал ему язык ангельский?» И никуда не бежишь уже, и нигде не остаешься, и весь страх проходит. Иерусалим, Иерусалим… Когда затеряешься там, спохватишься, искать дорогу начнешь, пойдешь снова через ряды, через взоры, снова упадешь на белые камни. Солнце уйдет, тьма наступит, ряды опустеют, а ты лежать там будешь. Будешь припоминать песню, что пел этим днем, будто если вспомнишь, песня сил придаст, сможешь встать и пойти. И страх наступает, видишь, что тьма вокруг, что и к тебе подбирается. А страшное ведь еще не наступало. Когда придет, запросишься в розовую ночь, чтобы только спастись, чтобы не остаться на белых камнях. Столько же неправильного сделал, помыслил, представил, все забыть это – а нет, появится перед тобой в один миг, будто всегда при тебе было. Приподнимешься, чтобы узреть происходящее, да глаза от соли заслезятся, не выдержишь, снова упадешь. А под рассвет встанешь и снова на площадь, песню петь. Иерусалим, Иерусалим… Не боишься безумия-то? Или ради подлинности на все готов? А вне безумия подлинности не найти? Зачем едешь, куда не знаешь? Обезумишь – бросят на площадь, смеяться будут. В грязи изваляют, оборванцем по улицам пойдешь, есть гадости всякие начнешь, что на земле валяются, – сгнившее, выброшенное. Надо это тебе? Плевать в твою сторону начнут, ночевать на помойках придется, с такими же общаться будешь. Люди успешные, уважаемые тебя за человека считать перестанут, будешь для них подобен куску испражнений. Этого хочешь? От нормальной жизни ведь убежишь – обратно не вернешься. И все ради подлинности? Чтобы песни на площадях петь и на белых камнях засыпать? Чтобы с такими же безумцами сгинуть в общей яме на радость разумным людям? Все равно ведь, когда темно станет, от озноба забьешься под лавку и трястись будешь, все равно ведь грешки не смоешь, хоть и безумцем станешь, только будешь уже грязным и оплеванным, нечистотами обмазанным, забытым, отброшенным, смехотворием никому не нужным. И все ради подлинности? А если не будет там подлинности? Плоть вымажешь в нечистотах, а подлинности нет… Что тогда? Еще больше ведь обезумишь, а обратного не будет. Да ты думаешь, будешь чудом в Иерусалиме? Там таких убогих во все века приходили толпы, и на площадях пели, и на стены взбирались, привыкли все к таким, и не посмотрит на тебя никто. Хоть измажься в грязи, хоть самую красивую песню запой, таким измазанным на площади. Как идут торговать, так пройдут мимо тебя, дела им нет до таких, да и времени не хватило бы на всех безумцев внимание обращать. Плюнут на тебя и правы будут. Они всегда правы. Иерусалим, Иерусалим… Ладно, вылезай, приехали вроде бы. Эта лавка твоя? Этот лес? Ну же, вылезай, иди в свою лавку, торгуй свечками на радость таким же, как ты.

* * *

– А ты кто? – на пороге стоял человек в длинных темных одеждах, с большими бесцветными глазами и длинной бородой.

– Я смотрящий за лесом, свечами торгую, – ответил Володя.

– А где Гаврила?

– Гаврилу похоронили на днях.

– Как же так, – человек подошел к Володе и обнял его. – Сидорушка, вырос каким, не узнал старик совсем тебя. Горе-то какое, батенька любил тебя как. Помнишь меня? Малой ты был совсем, ох, чудил ты. Священники приезжали, а ты их всех за бороды дергал. Дернешь и убежишь. Гаврила прикрикнет на тебя, ты вроде отойдешь, а когда он не видит, к кому подбежишь и снова за бороду. Как же так! Как сестренка твоя рыженькая?

– Я не Сидор, – смущенно сказал Володя. – Я друг его, мне оставили лавку они.

– Ясно, – человек сел рядом с Володей.

– Что с погодой творится…

– Плачет о нас.

– Холодно так, что жить страшно. Меня Володя зовут.

– А я Нил, сорок лет в эту лавку прихожу. А где Сидор?

– В Сибирь собирался, кедр искать.

– Ну раз тебе доверили лавку и лес, знать, ты человек чистый, – сказал Нил.

– Ну не знаю, – не оставляя смущения, ответил Володя.

– Мне десяток свеч отпусти – с той полки, – Нил указал на одну из дальних полок.

Володя отсчитал десять свеч и протянул Нилу. Нил расплатился. Поначалу Володя не знал, стоит ли вообще брать деньги за свечи.

– Бери, бери, – сказал Нил. – Вот когда дурачки всякие придут или монашествующие, с них не надо брать, им и дать-то нечего. С восковиками, с парафинщиками знаешь уже, как договариваться?

– Мне Екатерина в двух словах рассказала.

– Не пропадешь. Все сердце говорит, что не пропадешь. Правильного смотрителя выбрали старики, радость-то какая. Что глаза такие красные? Не спал, что ли?

– Боюсь заснуть, а этот, как там его… Лукавый придет и что делать?

– Ну ты сказал, – Нил рассмеялся. – Всю жизнь бодрствовать теперь придется? Когда он подходить будет к лавке, все сны пропадут: от него такой жутью веет, что живо проснешься. Не бойся, не проспишь. Я за тебя посижу сейчас, если кому свечи отпустить. А ты поспи, Володя, поспи немного. Столько предстоит тебе еще. Выспаться надо.

– Нил, скажи, лукавому кто-нибудь свечи давал?

– Бывало и такое. Да за такие ошибки сколько душ погублено.

– А что он с ними делает?

– Отравляет их и людям раздает. Те, если малую веру имеют, молитву творят с отравленной свечой и даже эта малая вера у них пропадает. Было много раз такое. И есть у него свечи еще, знаю, что есть.

– Почему мне говорили, что я на белых камнях лежать буду?

– Кто говорил? Небось водила этот? Да болтун он, как наговорит людям чего, напугает. Да на камнях там и неплохо.

– Ты лежал?

– Лежал. Рассвет настал и пошел дальше. Не бойся этого, не этого бояться надо.

– А чего же?

– Безразличия. Вот когда лукавый придет, он тебе так разумно объяснит, что лучше не делать доброго, лучше не идти туда, так же разумно будет…

– А он еще и говорить что-то будет?

– А как же!

– Я-то думал, что чудище придет, сразу бежать думал.

– Правильно. Только он за тобой побежит рядом и нашептывать страхи свои будет. Сколько раз уже такое было. Горе тем, кто соблазнился. Он ведь так все изложит, что задумаешься, что покажется правильным, что жизнь настоящую бросить можешь. От него холод исходит, так и узнаешь. Человека надежды тоже бездна окутать может. Окутывает мягко так, будто нет ее совсем, – так, что не замечает человек надежды, как в бездне оказывается и от подлинности своей отрекается. А ему нашептывает лукавый: мол, то, мол, то, ты отойди от подлинности своей, ты посмотри, какие проблемы приятные вокруг. Смотрит человек надежды – а пропасть вокруг, начинает вопить воплем страшным, а никто его не слышит. А главное – безразличием он наполнился. Сам будет по миру бродить с холодом исходящим, пожирающим. Беги, Володя, как холод этот почувствуешь, свечей ему не давай: души загубит он, надежду отнимет.

* * *

– Я свечку зажгу, Володя, посмотри на нее. Она холод разгонит, да веры тебе прибавит.

– Ты рос, Володя, в обычной уральской семье. Подумай, что бы мать сказала, когда узнала бы, что ты выбрал путь безумия. А что друзья сказали бы? Вместо разумной жизни, красивых девушек, заглядывающих на твои погоны и кожаный ремень, тебя ждут белые камни и нечистоты, размазанные по лицу. Матери стыдно перед соседями станет. А ради чего все? Люди проживают в чистоте и доброте, без безумств, счастливы, праведны, а ты чего же… В тот год и без тебя многие шатались, думали чудо сотворить своим подвижничеством, юродством своим, дурью своей. Все сгинули под песком. И ты сгинешь, Володя. Думаешь, что бросишь жизнь нормальную, пойдешь в лохмотьях, испражнениями обмазанный по городу, так чума от людей отступится? Да ты сам разносчиком чумы и станешь, куда подойдешь – заболевать люди будут от одного вида твоего пропащего. Помнишь тот вечер? Провожал ее, смотрел на нее, целовал ее. Сейчас она в тело вошла, изгибается, смотрит страстно. Будешь владеть ею каждую ночь. Ждет тебя она, красота настоящая, возбуждающая, пленяющая, в себе уничтожающая, самые тайны твои насыщающая. А придешь к ней оборванцем измазанным, надсмеется над тобой, убежит, не дастся тебе никогда. Пока что еще не поздно…

– Да не слушай ты его, пустозвона этого, Володя.

– Нил, почему они к иконе прикладывались, а не исцелялись?

– Лукавый устроил. Свечей много было, на всю Москву хватало. Огоньки свои отравленные зажег в душах людей. И люди надежды погибали, прикладывались к иконе, чуму подбирали. Горе было даже в дыхании. Люди кричали, стоя на коленях, вставали, бежали мимо высунувшихся из земли рук. И среди этого всего был хохот лукавого. Как он дорожит этим моментом, Володя, он боится его потерять. Снова и снова возвращается туда, чтоб усладиться. Это самое сладкое для него: когда люди надежды разочаровываются, на коленях стоят, молятся, а потом от мора падают, содрогаются, обреченные, вопят, остаются под песком лежать.

– Вот возьми Сидора. Дурак дураком. Почему они ему не оставили лавку и лес? Он бы, не сомневаясь, свечи в руки и с оборванцами к иконе. Пожалели своего все-таки. Дурака, а жалко. А ты кто для них? Вояка, возвращающийся домой, чего жалеть тебя? Ты скажи, почему Сидору лавку не дали?

– Он в Сибирь собирался, кедр искать.

– Какой кедр? Ну не смеши, он уже по подворотням бродит, листья с деревьев ест, оборванный весь. Какой кедр? Ты съезди, посмотри – показать подворотни? Кедр он искать собрался. Самому не смешно? Бросили тебя на растерзание в эту лавку. Жестокие они все, совести нет у них, ты же ребенок еще, у тебя впереди все было, честная радостная жизнь. Куда они тебя послали!

– Нил, у меня с головой что-то. Болит очень.

– Вот видишь, Володя, ты с ума сходишь. Они и добивались этого.

– Пустозвон, не надоело звенеть-то? Сам знаешь, чего Сидору лавку не оставили. Спи, Володя, спи, не обращай внимания на этого пустозвона. Устал ты, вот голова и болит. Очень устал ты. Спи, Володя, спи…

– Ты Нил? Ты не Никола?

* * *

Володя сидел в полупустой электричке и смотрел в окно. Рядом стояла коробка со свечами. Создавалось чувство, что становится холоднее с каждым мгновением. Камуфляжная куртка никак не помогала укрыться от холода. Голова болела еще сильнее, тело трясло. Невдалеке сидел человек и грустно смотрел в окно.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Володя, подсев к человеку. – Чего люди друг друга чуждаются, не подсядут друг к другу, не поговорят? И ведь знают, что на следующей станции народу навалит столько, что сидеть негде будет, что прижмет со всех сторон. Тебя не трясет совсем, я смотрю.

Человек недовольно отвернулся от Володи.

– Что, покой ценишь? Больше всего покой ценишь?

– Что тебе надо? – с еще большим недовольством сказал человек.

– Я ищу подлинность среди этого холода. Не подскажешь, где она?

– Почему я тебе что-то должен подсказывать? Надо тебе, вот и ищи.

– А тебе не надо?

– Мне другое надо, поважнее.

– Скоро за мной придут люди надежды, и мы пойдем помогать людям. Навстречу этому холоду пойдем, не жалея себя. Погибать будет, а не отступимся.

– И куда вы пойдете?

– В столицу, там обреченные находятся, они к иконе прикладываются, а исцеления нет. Они с семьями, которых любят, приходят к иконе, чтобы исцелиться, а исцеления нет. Они плачут, стонут, вопят, а исцеления нет.

– Да какого исцеления. О чем ты?

– От мора всепоглощающего, страха холодящего.

– Какого мора? О чем ты? Нет никакого мора. Ты кто? Дембель? Куда направляешься?

– Я еду тетку навестить, а потом обратно на Урал. Несколько дней в Москве у тетки перебьюсь, а потом и обратно.

– Ну и молодец. А про мор ты забудь, нет никакого мора. Холодно оттого, что зима раньше пришла. В Москве уже все по-иному. Никто к иконам не прикладывается, даже когда и заболевает, там блестит уже все. Ты съезди, посмотри, может, понравится. Захочешь – помогу устроиться на работу хорошую. Престиж будет, женщины столичные, красотки такие, каких ты у себя в провинции не видел еще. Брось ты глупости придумывать. Ну, какой мор в Москве? О чем ты?

– Мор страшный, этот холод, что вокруг, он мор приносит, людей губит. Свечи везу, чтобы людям надежды раздать. Раздам, пойдем с ними и спасем людей.

– Глупости ведь говоришь, дембель. Давай эту коробку мне, а сам к тетке направляйся. Не дури, дембель.

– Холодно-то как, – Володя поежился. – А холод-то от тебя идет! От тебя идет холод, – закричал Володя. – Ты холод весь делаешь! Узнал я тебя!

Володя вскочил и побежал по вагону.

– Ты подожди, дембель, на погибель бежишь. Ты с ума сходишь просто, вот у тебя голова и болит. Бросай коробку и в больничку. Отлежишься пару дней, в себя придешь, вернешься к жизни нормальной, – он бежал рядом с Володей.

– Узнал я тебя, чудище, узнал, – засмеялся Володя.

– Нет мора уже никакого, Москва и так моя, свечки не помогут вам. Время ведь другое, неужели так трудно понять? Это старики ваши спятили, бороды поотрастили, а ума не нажили. Какие тут свечки помогут? Ты сам рассуди. Пойдешь ты по Иерусалиму… А знаешь, сколько таких, как ты, в грязи обмазанных уродов ходило там? А ты возомнил, что что-то изменишь, что мор остановишь. А мора и нет никакого. Есть страсти человеческие, твои страсти, грехи повсюду, а мора нет никакого.

– Чудище ты, за мной придут люди надежды, над которыми ты не властен. Они подлинные, они на камнях ночуют.

– И испражнениями мажутся. Ну, ты подумай сам, может ли в этом быть что доброе? Или ты пророков от сумасшедших не умеешь отличать? Думаешь, что это одно и то же?

– Чудище ты, это люди надежды, а не сумасшедшие, они на камнях ночуют, они твои самые сладкие моменты разрушить идут, они хохот твой морный свечами надежды сожгут, они подлинные, ты боишься их!

– Голова болит от чего у тебя? С ума сошел со свечами своими. Дембель, провоняла одежда твоя, хоть помойся сначала, философ немытый. Грехов на тебе столько, что свечи не помогут. Знаю все грехи твои, неужели думаешь, что так грехи искупают?

– Чудище ты, только так и искупают, только подлинностью.

– Вот, пришли уже. Смотри сам. Стучатся к тебе оборванцы, уроды, безумцы, прокаженные, с глазами горящими, бред несущие, кликуши неразумные, босые попрошайки, измазанные нечистотами, годами немытые, зловонные, от болезней трясущиеся. Давай, иди к ним, становись таким же.

* * *

– Берите, люди надежды, берите сколько надо свечей, – Володя достал все полки, поставил на землю. – Берите, прошу вас, так берите, мне денег с вас не надо. Сидор, бери сколько хочешь, бери, всем чтобы раздать. Здесь много, берите же. Можешь унести? Бери, не жалей сил. Что же ты? Бери все! Сколько я вас ждал…

– Пойдем все вместе, Володя, там холодно совсем. Страшно людям, умирают они, песком их засыпает, пойдем просить о спасении для них. Пришли к иконе чудотворной, а она не исцеляет их. Теряют надежду, умирают под песком, под ветром леденящим. Хохот лукавого там повсюду. Плачут слезами кровавыми, нужны мы им.

– Я иду с вами, я решил уже все, иду, Сидорушка, – Володя суетливо доставал из коробок свечи и раздавал пришедшим. – Берите, люди надежды, берите сколько надо. Сколько кто может отнести, всё берите. Я с вами иду. Утро наступит и пройдет мор, не будет его больше никогда. Хохот исчезнет, вместе с песчаным ветром исчезнет. Проклятия людские исчезнут. Пойду с вами.

Они пошли сквозь холод. Володя шел впереди, неся в руках зажженную свечку. Он падал на подмороженную землю лицом в грязные комки, прутья царапали, ранили. Ему помогали встать еще более грязные и израненные руки. Он закрывался от песчаного ветра, закрывал свою свечку. Она не гасла, даже когда он падал. Кто-то из идущих пропадал под песком, но они шли дальше.

– Не бойтесь, люди надежды, мы помчимся в розовую ночь. Сквозь этот ветер, сквозь озноб и головную боль. Свечи наши гореть будут, люди – исцеляться. Не бойтесь.

– Горе всем, потерявшим веру, горе! – ветер перебивал крики шедших позади.

– Не бойтесь, люди надежды, держите свечи яркие. Уже близко, скоро подойдем, исцелятся верующие.

Ночное небо стало розовым. Оно открылось, полное прекрасных цветов. Где были свечи, падали чудные розы, исцеляющие, согревающие. Люди складывали руки в ожидании благословения, получали небесные цветы. Все смотрели на небо, все ловили цветы. Леденящий ветер уходил, унося за собой страшный хохот.

Сидор и Володя стояли на коленях на засыпанной цветами земле. Их глаза были закрыты, руки подняты.

– Где мы? – спросил Володя.

– В жизни настоящей, самой красивой и подлинной.

– Мы умерли?

– Нет, мы живы! По-настоящему живы.

– Тогда спой, Сидорушка, песню ангельскую, чтобы люди вставали из цветов и узнавали ее.

– Сейчас спою, Володя, и ты подпевай…

* * *

Песню эту поем мы вместе на Золотаревских болотах. Песню живую, песню сердечную. Душою поем, за руки держимся. В цветах розовых, в счастье и свободе. И Христовым Именем спасаемся.

Героин приносили по пятницам

Героин приносили по пятницам. Не понимаю, зачем Черный так слезно умолял и даже угрожал, чтоб я принес им пачку чая «Брук Бонд». Наверное, из-за того, что была среда и оставалось еще два дня. А по пятницам, когда смеркалось, приходил длинный худой парень с запавшими щеками и темными пятнами около глаз. Как он проходил к нам, всегда оставалось загадкой. Я даже один раз специально просмотрел весь вечер в окно, но все равно не увидел, откуда он появился. Да, тогда, как обычно, начались отбойные молотки прямо за стеной, в местной школе. Это их дискотеки так звучали. И дверь открылась, и снова был он. У него была своя ручка от двери, а санитаров никогда рядом почему-то не оказывалось. Это было очень странно, ведь санитар мог просидеть с нами целый день, а когда наступала пора сумерек и отбойных молотков – срочно выбежать по каким-то делам.

Я никогда не принимал героин и был единственным, кому дозволялось присутствовать при приближении пятничных сумерек и видеть то, что происходило потом. Остальных двух выпихивали за дверь. У Черного тоже была своя ручка. Он их запирал в коридорном туалете. Уже совсем поздно, после всего этого страшного их приводил санитар и за что-то, как всегда, ругал. А, ну еще был старик, конечно же. Да, я не был единственным. Был еще старик.

В некоторых фильмах до этого я видел психиатрическую больницу. Всегда там была какая-то романтика и весь сюжет подталкивал к суждению об этом месте как о доме отдыха для оригинальных людей. А что это такое на самом деле? Недалеко от Минска. Там, где расходятся дороги, надо ехать направо. Увидите длинный мост, а за ним небольшой поселок с кинотеатром и школой. И эта больница прямо напротив школы.

Мне никто не объяснил, почему я должен быть в наркологии. Я не принимал никаких наркотиков, не пил спиртного. Один раз попробовал, но так горло обожгло, что страшно стало и думать об этом. Это сначала было непонятно, почему меня ведут в здание с надписью «Наркологическое отделение», а потом стало понятно, что здесь всего лишь три отделения и больных распределяют туда, где есть свободные места.

Тогда меня привезли и посадили на то кресло, которое виднеется в открытой двери прямо напротив моего окна. Старушка на меня и не посмотрела. Я сначала подумал… Она так резко:

– Фамилия.

Мне стало страшно от ее крика. Она впервые взглянула на меня:

– У-у-у, ты совсем плохенький. Опять нарика привезли. Сколько ж вас-то расплодилось. Так, что тут написано? Самой… Черти пишут, не поймешь… Самойленко. Ты Самойленко, значит. Возраст?

Она строго посмотрела на меня. В тот момент я не захотел ей отвечать, полностью отдавая себе отчет в том, что это будет воспринято как очередная ненормальность.

– Немой? Слышь? Сколько тут таких уже навидала. Давай дальше, тут заполнить все надо. Че молчишь-то? Привозят тут всяких, им допросы устраивать… Слышь, Сашка, слышь! Давай его в третье, в наркологию, там разберутся, а я сегодня уже домой пойду.

Меня привели, когда в палате никого не было. Все были на полднике. В этой палате на восьмерых в двери изнутри торчала ручка, то есть разрешалось выходить в коридор. Через несколько минут все вернулись и молча погрузились в свои постели. На меня, казалось, никто даже и не обратил внимания. Только потом я заметил, что через одну кровать, ту, что у второго окна, лежал какой-то парень и, не отрывая взгляда, смотрел на меня. Мне было очень неуютно от такого пристального взгляда, и я старался не смотреть в его сторону. Прошло минут пятнадцать, ничего в палате не менялось, я на него не смотрел, но чувствовал на себе его взгляд.

– Мен-н-н-я Иг-г-г-нат зов-в-вут, – я поднял голову и увидел, что он стоит около моей кровати и протягивает мне руку.

– Андрей, – тихо сказал я и подал ему руку.

Пожав мне руку, он медленно пошагал обратно к своей кровати.

Еще до первого прихода врача мне принесли гору таблеток и сказали, чтоб я их выпил. В тот первый день. Тогда я заснул, когда еще было светло, а проснулся уже утром. Да, первая ночь – мне она так понравилась. Такие яркие были сны.

Мне часто снилась школа. И в тот раз, как обычно, мы сидели перед уроком. Такое странное чувство, как бы мутное, но в то же время я не мог отличить, что это сон. Начался урок, и она зашла, немного опоздав. Я, как всегда, не решался посмотреть на нее, хотя она сидела совсем близко. Там, через одну парту направо. Все время отворачивался, глядя в окно, только чтоб не на нее… И снова мне делали замечание, что я в окно смотрю, а не на учителя. А она сидела там и тоже на меня не смотрела. Я не понимаю, почему даже во снах я не решался посмотреть в ее сторону. Ведь во сне можно делать что хочешь, совсем не бояться ничего. И в тот раз тоже. Хоть и опять в тумане, но все же более ярко. Она пришла к нам в восьмом и сразу стала центром внимания. Был такой неприятный возраст, когда еще никто не умеет ухаживать, но привлечь внимание к себе необходимо любой ценой. И не только ради самоутверждения… И бывало, кто-то рискнет грубо пошутить перед ней или выпендриться, закурив как бы невзначай, видя, что она идет и смотрит в его сторону. А я не знал, как быть, и только однажды пошел и купил яблок, а когда она пришла на перемене, решился и подошел:

– А у меня яблоки, – улыбаясь, сказал я.

– Ну и что? – с некоторым недоумением спросила она.

– Хочешь?

– Нет.

Это и был весь наш диалог за всю историю нашего существования.

Весь день строился стандартным образом. Утром приходила врач со своей свитой санитаров и практикантов. Они обходили все палаты по очереди. Подходили к нам. Ко мне.

– Самойленко. Как настроение сегодня? Ты кушал вчера? Хорошо кушал?

Я кивал головой.

– Ну молодец. Я еще днем зайду. Мы поговорим. Хорошо?

Потом все мои соседи почему-то ходили по коридору. Вернее, я понял это несколько позже, зачем надо ходить по коридору, а первые дни совсем не понимал. Игнат был единственным, с кем мы подружились. Общались мы совсем немного, но в столовой всегда садились рядом. Ему было трудно говорить, он сильно заикался. Есть их пищу я не мог. Я пил только чай и кушал черный хлеб, немного мокрый.

Игнат был немного странным. Он один раз начал рассказывать о каком-то фильме, который смотрел. Так старался, а не особо получалось рассказать. Мне даже стало не по себе, что он ради меня так старается что-то рассказать. Я и не понял, о чем был этот фильм, но чтоб его не обижать, сказал, что очень интересно и обязательно посмотрю.

Ужас начался через несколько дней. На одну из кроватей положили старика. Он регулярно, почти по часам, каждые десять минут вставал, подходил к окну, внимательно вглядывался во что-то, а потом резко, даже по-молодому возвращался на кровать. Я не понял, что произошло. За что его привязали к кровати. Ничего не понял. Он сопротивлялся и кричал, а те, кто каждое утро зависали надо мной с безразличными лицами, превратились в каких-то зверей и скручивали его чем-то длинным, а потом привязывали к кровати. Он так пролежал несколько дней. Его не кормили! Нет, его не кормили, я целый день наблюдал за ним, он спал, а когда просыпался, снова засыпал. Вот так. Это и есть романтика психиатрической больницы. Через несколько дней от него даже стало по-особому пахнуть. И если кто-то будет писать о психиатрической больнице в романтическом русле, пусть опишет этот запах тоже.

Я видел, что в те короткие моменты, когда он просыпался, он просто смотрел на потолок, как бы не осознавая себя, а потом резко поворачивался к моему окну, будто вспоминая что-то. И снова засыпал. Был день, когда я просмотрел на него до самого вечера, сидя на своей кровати и обхватив колени руками. Я ждал, когда он проснется, посмотрит в окно, а потом опять заснет. И так пять раз.

Зачем надо ходить по коридору, я понял на четвертый день. Мы все качались на невидимых качелях, кто бродя по коридору, кто сидя на кровати. Галоперидол и остальная разноцветная ерунда были пропуском на аттракцион, где каждый выбирал себе свои качели. Поначалу я лишь спал и ходил тонко-тонко, а когда никто не видел, дотрагивался до стены. Она была холодной. Так нравился этот холод. Ходил несколько часов, а потом засыпал, даже немного одурманенный от того запаха, который исходил от старика.

– Так, Самойленко, почему ты ничего не ешь? Ты пойми, если ты не будешь есть, мне придется сказать им, чтоб вводили внутривенно. Ты этого добиваешься?

А врач мне казалась все же доброй. Когда она заходила по утрам в нашу палату, то сразу проходила ко мне, не задерживаясь у старика. И, как обычно, недовольно бросая санитарам: «Вы тут почему не проветриваете, вы моете их?» Я не мог там есть вообще ничего. Как, впрочем, и везде. Вес мой приблизился к сорока пяти килограммам – это при росте метр семьдесят пять. Я обычно долго смотрел на еду. Сначала представлял, как я ее съем. И тут мне становилось очень плохо. Я ни за что не хотел ее впускать вовнутрь. Мне она начинала казаться плохо приготовленной, содержащей уродливые формы, бесконечно невкусной. У меня начиналась тошнота, которая иногда переходила в голову, и мутнело даже в глазах. Я не мог этого кушать.

Да, они положили меня под капельницу через несколько дней. Так я пролежал целый день. Старику тоже принесли капельницу, и нам с ним ничего больше не оставалось, как смотреть друг на друга, в потолок и в мое окно. Игнат иногда садился рядом и смотрел на меня. А потом начинал что-то рассказывать, но понимал, что ничего не выйдет, и снова замолкал.

– Т-т-т-ты смот-т-т-рел к-к-к-ино? П-п-п-ро иноп-п-п-ла-н-н-н-н…

– Игнат, а ты петь умеешь? Я слышал, что те, кто заикаются, могут петь чисто. Может, ты споешь чего-нибудь?

Он так смешно улыбнулся и запел. Мелодию, которой я никогда раньше не слышал. Он пел тихо, слова были четкие, он действительно пел более-менее чисто. Но когда в палату вернулся один из шатунов, он замолчал, несколько нервно оглянувшись.

– Я п-п-п-по-т-том сп-п-пою, – сказал он и пошел в коридор.

Когда на следующее утро пришла врач, то я пообещал, что буду понемногу кушать. В отделении было всего две палаты без ручек внутри: первая и вторая. Они меня немного пугали. Когда я проходил по коридору мимо них, то всегда старался посмотреть сквозь маленькое окошко, что там происходит и почему их не выпускают бродить с нами по коридору. А там не происходило ничего. Было все то же, что и у нас, только на одном из стульев постоянно сидел санитар и читал газету. Он, наверное, перечитал все газеты за время своей работы. Вот было бы здорово, если бы организовали на телевидении конкурс на лучшего знатока газетных новостей. И вдруг – неожиданность! Победителем объявляется санитар из психиатрической больницы! Он прочитал больше всех газет!

Я начал кушать супы. Было очень неприятно первый раз. Казалось, что этот суп разжует меня изнутри. Но потом я научился закрывать глаза, вспоминать о прогулках по лесу и в это время кушать.

Нас начали выводить на улицу. Мы с Игнатом подходили к пруду и все время, отведенное на прогулку, наблюдали, как бабулька кормит уточек. Так прошел целый месяц. Когда никого рядом не было, Игнат подходил и пел. Он пел очень странно и смешно, оглядываясь по сторонам и иногда перебиваясь на смех.

А тогда в среду ко мне на прогулке и подошел он.

– Слышь, братка, тихо, только тихо. Видишь наколку? – он показал свою руку. – Это волк, так вот, я волк. Ты мне помогаешь, я тебе. Понял, братка?

– А чем помогаю? – немного испуганно спросил я.

– Братка, погибаю, чаю «Брук Бонд», давай, никто не увидит, сбегай. А за мной этот следит. Давай, тихо – туда, видишь? Там и выход, и магазин. Бабло сейчас дам. Братка, помоги. Я ж из первой палаты.

– А как тебя выпустили погулять?

– А я их держу тут, а чай не дают купить. Мне чай нужен, ты что, не понял? Братка, я тебя разорву, если чай не принесешь. Ты понял? – он начал злобно смотреть на меня. Тут вдруг подошел санитар и отогнал его.

Мы с Игнатом молча смотрели, как его уводят.

– Привет, – перед нами стоял улыбающийся парень лет тридцати, в пижаме, как у нас, слегка небритый.

– Привет, – ответил я.

– А у меня через неделю день рождения. И еще меня выписывают через неделю. Так что два праздника сразу.

– Поздравляю.

– Нет, это не сегодня, а через неделю. Я Леусь из второго отделения. А чего Черный хотел от вас?

– Чтоб чай принес.

– Не неси ему ничего, – учительствующе сказал Леусь.

– А я и не несу.

– А вас как зовут?

– Меня Андрей, а его Игнат. Мы из третьего, из наркологии.

– А, понятно. Но вы ведь не наркоманы. Вот Черный наркоман. А вы нет.

Леусь рассказал, что он работал строителем в одной из минских фирм, а его дядя был каким-то священником. С ним было интересно. Он был таким открытым, мог говорить не останавливаясь. Долго-долго. Я смеялся, Игнат смеялся. Мы начали гулять втроем. День за днем, придумывая всякие игры, песни. Игнат пел лучше, чем мы с Леусем. Мы отходили от других, подходили к пруду и играли в песни. Кто больше песен споет. Так, по очереди. А на следующий день – снова. И все те же песни. Так прошла неделя.

К следующему дню мы с Игнатом готовились. Едва завидев Леуся, выходящего из второго корпуса, мы к нему побежали и начали кричать.

– Поздравляем. Поз-з-з-з… Поздравляем, – мы с Игнатом схватили его за руки и потащили к пруду, сначала не заметив, что он совсем не веселый. – Погоди, а что такое? У тебя же день рождения. Тебя же выписывают сегодня. Ты что грустный такой?

– Не выписывают. Они лжецы. Я ненавижу их. Они меня никогда не выпишут.

Мы попытались, как могли, его успокоить, но ничего не получилось. Он молча стоял и смотрел на пруд.

– Леусь, я расскажу тебе о своей любви. Хочешь? – внезапно сказал я.

– О какой еще любви? – не глядя на меня, спросил он.

– О своей. Я девушку люблю. Или тебе не интересно?

– Интересно, – сказал он.

– Ин-н-н-т-т-т… – попытался тоже сказать Игнат.

– И ты обещаешь, что не будешь грустить?

– Рассказывай. Не буду.

– А потом снова в песни будем играть?

Игнат запел со своей странной улыбкой.

– Да, будем играть. Рассказывай о любви.

И я начал рассказывать. Я рассказал о ней все с того самого момента, как она пришла к нам в восьмом классе. Как я не решался на нее посмотреть, про эти нелепые яблоки в коридоре. Про то, что я иногда специально задерживался в классе, чтоб посмотреть в окно, как она пойдет из школы. А после десятого класса она куда-то уехала. И я тогда поступил в училище в другом районе. Часто бродил по улицам около нашей старой школы в надежде ее встретить. Так несколько лет. Иногда брал бумагу и начинал писать ей письмо. Длинные письма такие писал. А потом шел к тому месту, где видел ее в последний раз, и сжигал их там, как бы чувствуя, что она их читает. В этих письмах я просто рассказывал о своей жизни и чувствах. Рассказывал открыто, но все же, если бы она была рядом, я, как и тогда, как и много лет назад, пялился бы в окно и не смог бы на нее посмотреть. Я рассказал Игнату и Леусю, как потом, уже после училища, пытался найти ее, хитро спрашивая у бывших одноклассников о том, где и кто работает и тому подобное. И ничего не получилось. А когда с теткой случился приступ и я остался совсем один, то люди начали меня воспринимать по-другому. А писать ей я продолжал. И каждый раз сжигал все написанное.

– Андрюха, так у тебя и женщины не было? И у тебя, наверное, Игнат, тоже? – смеясь, спросил Леусь.

– Не было, конечно. Можно подумать, что у тебя была, – немного раздраженно ответил я. Было несколько неприятно, что он оборвал мой рассказ таким вопросом.

Игнат смущенно засмеялся.

– Не было? Ну вы даете.

– Так и у тебя же не было.

– У меня были женщины.

– Н-н-ну д-д-д-д-да, – Игнат искренне смеялся, похлопывая Леуся по плечу.

– Ну, не верите, ваше дело. Была и не одна. Вот так, – серьезно сказал Леусь.

– Ага, гарем целый, и ты там шах восточный, – пошутил я.

– Не, на самом деле только одна была. Но, честно, было с ней и много раз. Я тогда на стройке в Минске работал.

– Правда, что ли? – мне показалось, что он не врет. – Слушай, расскажи, а как это с женщиной-то?

Игнат опять смущенно засмеялся.

– Короче, ты ее приглашаешь куда-нибудь. Вы гуляете. Потом к тебе домой, ты ее целуешь, целуешь, а потом там снизу.

Мы рассмеялись. Никогда не видел Игната таким счастливым, он просто не мог остановиться от смеха. Смеялся и я, и сам Леусь.

– Там снизу все само как бы делается, – шепотом сказал он, оглядываясь по сторонам. – Ты только не отступай до конца.

– А почему женщина соглашается на это?

– Ты что, Андрюха, ей же тоже нравится. Ты совсем ничего не понимаешь. Вот ты рассказывал об этой Оксане. А если бы не побоялся и подошел внаглую хоть раз, то она с тобой и подружилась бы.

– Я подошел.

– Ага, с яблоками. Как дурак полный. А надо было более наглым представиться. Женщины любят таких. Они любят, когда с ними грубо, когда ты показываешь, что ты тут главный.

– Я так не могу.

– Ну тогда и сиди в дурке, а Оксана будет с тем, кто так может, – резко сказал он и замолчал. – Нужен ей дистрофик, пишущий бредовые письма.

Меня очень обидели его слова. Я повернулся и быстро пошагал в сторону третьего отделения. Игнат догнал меня и начал пытаться просить не уходить. Леусь стоял вдалеке и смотрел на пруд.

– Д-д-день рож-ж-ж-ж…

– Да понимаю я, что у него день рождения. А врет он, не было у него никакой женщины. И ничего он не понимает.

Игнат взял меня за руку и потянул обратно к пруду.

– Ты что, Андрюха, думаешь, я не понимаю? Да ты же любишь ее. Вот, правда, я готов отказаться от дня рождения и от выписки отсюда, чтоб ты ее встретил, не веришь? – все так же глядя на пруд, сказал Леусь.

– Не верю.

– Значит, ты меня не считаешь другом. И Игнат тоже готов на многое, чтоб ты ее встретил.

– Го-т-т-т…

– Спасибо вам. Но только она уже наверняка замужем. И ей не нужен дистрофик, который пишет бредовые письма.

– Прости, Андрюха, прости, не хотел я, ну не хотел. Ну, прости. Хочешь, я тебе помогу ее найти. Хочешь, я помогу тебе, так сделаем, что она женой твоей будет?

Меня рассмешили его слова. Я забыл про обиду и искренне рассмеялся. Игнат смеялся вместе со мной. А потом к смеху присоединился и Леусь. Но тут подошел санитар и сказал, что прогулка закончилась и нам надо вернуться в свои палаты. В тот вечер я был в каком-то необычном состоянии. Мне было очень радостно. Я вспоминал о ней снова и снова. Ходил по коридору и улыбался. Даже показалось, что Леусь не врал, что он мог что-то сделать, ее найти. После смерти тетки моя жизнь стала совсем странной. Сначала было страшно оставаться дома. После того как уволился из слесарки, ночами шатался по улицам, а спал только днем. Денег не было совсем, приходилось ездить за ягодами и продавать их на базаре. А уже к зиме устроился снова мастерить в ближайшей слесарке.

На следующий день мы снова собрались вместе. Я сразу же начал разговор о том, о чем продумал всю эту ночь:

– Леусь, а ты правду говорил вчера?

– Конечно, Андрюха. А почему ты мне не веришь? Да, у меня была женщина.

– Да я не об этом. Про то, что ты Оксану найти можешь. И можешь так сделать, что она станет моей женой.

– Конечно, могу. Я же. Ха-ха… Я же вообще много чего могу. Ты думаешь, я кто?

– Не знаю. Но сам-то отсюда даже выйти не можешь.

– Я не могу? Да я хоть сейчас. Их жалко, начнут искать.

– Ну и кт-т-т-то т-т-ты? – смеясь, спросил Игнат.

– Я племянник священника.

– Ну и что?

– Как что? Я же маленький бегал по церкви, мы с сестрой там играли и подсматривали за дядей, как он чудеса делает.

– Какие еще чудеса в церкви?

– Не знаю, но он часто выходил и говорил: «Чудо свершилось». Я особо не интересовался религией потом. Но с детства помню, как он все это делал. Понятно же, что в церкви какие-то чудеса должны происходить. Иначе чего же люди туда ходят? Их же не кормят там, денег не дают. За чудесами и ходят. А ты любишь ее. И если мы правильно помолимся, то найдем ее и она станет твоей женой.

– Это как – правильно?

– Ну я буду священником, как дядя, все сделаю, как он делал. И если все правильно сделаем, то Бог для нас все сделает, что просим.

– А если неправильно сделаем, то Бог не поможет? – смеясь, спросил я.

– А вот этого не знаю, – серьезно сказал Леусь. – Вот вы сами рассудите, в церковь приходят и все делают как надо: сначала дядя шепчет чего-то за воротами, потом книгу выносит. А все, кто собирается, тоже понимают и по-правильному молятся. А если бы молиться можно было как кто хочет, то зачем все это делается и люди идут? Они же не дураки, каждый и молился бы по-своему. Нет, они приходят и правильно молятся. А если бы молитвы не действовали, то они следующий раз не пришли бы. Значит, действуют. И мы если правильно помолимся, то все получится.

– Ну, а ты думаешь, что знаешь, как правильно?

– Ну так, – Леусь ухмыльнулся. – Я ж за дядей наблюдал сколько.

– А, может, мы дядю лучше попросим, а вдруг ты чего напутаешь? – немного иронично спросил я.

– Дяди уже давно нет. А я чем плох? Андрюха, Игнат, вы что, не верите, что я все правильно сделаю?

Мы рассмеялись. Как-то странно было все это. Может, это и была игра, но мне она начинала казаться реальностью. Игнат не мог остановиться от смеха. Я никак не мог понять, шутит ли Леусь или он серьезен. А понять было невозможно, потому что он мог, как обычно, здраво рассуждать и внезапно начать нести сущий бред. Но не поддержать эту идею я не мог, пусть она была и полностью безумной.

– Давай, я согласен, – сказал я, глядя на улыбающегося Игната.

– Так… – Леусь стал нервно ходить. – Так…

– Что такое?

– Надо все толком вспомнить. Это же не шутки, мы с Богом разговаривать собираемся, – сказал он.

– Дурдом, – шепнул я на ухо Игнату, и тот снова рассмеялся.

– Погодите, вы не верите мне? Вы не верите, что я знаю, как с Богом говорить? – было видно, что он действительно обиделся. – Да ты ее просто не любишь, и все. Вот что я тебе скажу, Андрюха, письма ты писал для себя, ты и не хотел, чтоб она их прочла. Да ты ее не любишь, видел ее в гробу в белых тапочках, тебе не нужна она. Игнат, он дурил нас с тобой, – он перешел на крик.

– Люблю, – улыбка и всякая ирония у меня пропали.

– А если так, то должен меня слушаться. Кто из нас племянник священника? Ты? Или, может, ты, Игнат?

– Н-н-н-не…

– Ну вот и слушайте меня.

– Так, Леусь, идем, час отгулял уже, – послышался крик санитара из их отделения.

Мы остались стоять с Игнатом около пруда.

– Игнат, я понимаю, конечно, он наш друг. Но как ты считаешь, он совсем того? Или это все может быть правдой?

Игнат рассмеялся, и мы тоже побрели в сторону нашего отделения. Все происходящее придало мне каких-то сил. У меня ведь появились настоящие друзья. Раньше их не было, никогда не было. В школе надо мной смеялись – смеялись, наверное, из-за того, что я ни с кем не общался и плохо учился. Учиться мне совсем не нравилось. Да и сложно представить, что это может хоть кому-то понравиться. Все мы сидели на уроках против своей воли. Но с восьмого класса я начал ходить в школу с радостью, понятно, по какой причине.

А Леусь был точно странным. Может, таких и называют сумасшедшими? Он иногда становился таким эмоциональным, иногда так искренне смеялся, иногда такую нелепицу нес… Но он ведь стал моим другом. Эти страшные стены, убивающие во мне свободу, которой, по сути, никогда и не было, дали мне двух лучших друзей. А может, внешне я казался еще более странным, чем они, да неважно все это: главное, что мы понимали и ценили друг друга.

Но тот вечер изменил очень многое. Я с таким воодушевлением вернулся с прогулки. Никогда так много не ел, как в тот ужин. Я даже не посмотрел, что мне приготовили, просто взял и съел то, что было на тарелке.

Не помню, когда такое еще со мною было. А когда вернулся в палату, то увидел, что старик сидит на кровати развязанный и улыбается.

– Они меня развязали, – он улыбался беззубой улыбкой. – А я не пойду больше смотреть ей вслед.

Я присел на его кровать:

– Меня Андрей зовут.

– Я больше не пойду смотреть ей вслед, – посмотрел он на меня и снова заулыбался.

Я понял, что диалог с ним построить сложно, и пересел на свою кровать, обдумывая сегодняшний разговор у пруда. Где-то полчаса старик сидел на кровати почти неподвижно, только иногда повторяя ту самую фразу, что он не пойдет на кого-то смотреть. И вдруг он вскочил и, словно пуля, бросился к окну. Его глаза горели. Он смотрел в окно с каким-то необычным выражением лица, будто видел нечто необычное. Тут его лицо побледнело, потом искривился рот, он сел прямо на пол и начал дергать себя за оставшиеся на лысине островки седых волос.

– Я больше не пойду, – кричал он изо всех сил. – А-а-а-а… я больше не пойду.

Тут прибежали два санитара и, схватив старика, поволокли на его кровать.

– Вот чокнутый урод, давай шприц сюда.

– Я больше не пойду, – продолжал старик.

– Заткнись, – один из санитаров со всей силы ударил старика по лицу. Он ударил его так, что было видно, что тот теряет сознание. Игнат испуганно прижался к стенке, обхватив колени руками и прижимая к коленям голову.

– Что вы делаете? – закричал я и бросился на помощь старику.

– Еще один, зови Сашку, скручивай их, – услышал я.

– Ему больно, вы, гады, ему больно, – я попытался оторвать руки санитара от старика.

И тут все вокруг поплыло. Лишь помню странные звуки, будто откуда-то из труб. Казалось, у меня в голове все рассыпается под этот странный звук. Я теряю всякий контроль над реальностью и просто проваливаюсь…

– Самойленко, что произошло? Почему ты буйствовал вчера?

Я очнулся от ударов по щекам. Передо мной стояла наша врач, но я лежал не на своей кровати.

– Самойленко, я думала, раз ты кушать хорошо стал, то пошел на поправку. А теперь тебя приходится на дополнительный курс перевести. Будешь пока что в первой палате находиться.

Я не сразу понял, где я. А когда понял, то стало необычайно страшно. До этого мне снилась один раз первая палата, был даже не сон, а какой-то кошмар. Туалет располагался прямо в палате, там, за перегородкой. Было ужасно накурено, и кто-то постоянно там находился, поэтому я старался ходить туда, когда все засыпали. В первый же день ко мне подошел Черный.

– Ну что, братка? Ты видишь эту наколку? Ты видишь? Ты, шестерюга, я всю зону держал, ты понял? – сказал он, снова показывая свою татуировку.

– Черный, отвянь от него, – сказал кто-то из лежавших в другой стороне. – Ты что, не видишь, шизик это.

– Шизик? Мы его вылечим. Ты понял, шестерюга, мы тут всех вылечим.

– Черный, да отвянь, смотри, он же дистрофан. Ты еще на старика-отморозка понаезжай. Это же клиников к нам перевели. Они полные кексы, растения на клумбе, ты че, не рюхаешь, что ли?

Черный отошел, нервно поглядывая на меня и старика. А санитар не обратил никакого внимания на весь этот диалог. Казалось, он там присутствовал просто для фона. Сидел и читал очередную газету. Старик был снова привязан, только его запах теперь смешивался с табаком, доносившимся из туалета. Нас в палате было восемь человек. Сразу стало понятно, что те трое, что лежали у дальней стены, были друзьями Черного. Еще помимо меня и старика с нами лежали двое странных парней. Один, видимо, совсем больной. Он ни разу ничего не сказал. А второй постоянно ходил по палате, лишь иногда только садился на кровать и, раскачиваясь, издавал странные звуки.

Тогда пришла пятница. Как только стемнело, санитар посмотрел на часы, отложил газету и вышел за дверь.

– Так, братва, играем в прятки, – засмеялся Черный.

Он подошел к тому парню, что ходил по палате, схватил его и повел к двери. Потом достал ручку, открыл дверь и вывел его. Вернулся один. Подошел к тому, что всегда молчал, и проделал с ним то же самое. Потом он подошел ко мне.

– Черный, да брось ты, – крикнул ему мужчина у стены. – Это же растения, зря ты и тех-то выводишь по жизни. Они не рявкнут врачихе. Ты погляди на дистрофана, он же клиника, куда ты его потащишь? Он по дороге упадет и переломится напополам. А старик вообще уже овощ. Кинь ты их.

Черный отошел от меня. Была полная тишина. Такой тишины и не было раньше никогда. Все чего-то ждали. И вдруг зашел этот странный парень в капюшоне. Он молча протянул Черному что-то завернутое в газету и быстро ушел. Потом они что-то усердно делали. Все вчетвером. Они достали зажигалки, какую-то бумагу, шприцы. Я не понимал, что происходит. Только потом увидел, что они вкалывают себе все это, кто в ногу, кто в предплечье. В тот момент я почувствовал, что гаснет свет. Я сидел, прижавшись к стене, со страхом наблюдая за происходящим. Они, казалось, меня совсем не замечали. Черный лег прямо посреди палаты почему-то, а не на свою кровать. А тот, что у стены, открыл рот и стал глубоко дышать, издавая неприятные звуки. Да, свет действительно начал мерцать. Старик лежал практически неподвижно, глядя в потолок, лишь иногда шепча что-то совсем неслышное. Мне стало страшно. Показалось, что вместе с этим парнем в капюшоне сюда зашел кто-то невидимый и сейчас он гасит нашу лампочку на потолке. Страх становился все ощутимее, а лампочка светила все более тускло. Мне начало казаться, что мы все умираем. А неподвижная улыбка старика только усилила эти опасения. Я спрятался с головой под одеяло. Там было не так страшно. Но эти звуки, это дыхание, доносившееся от той стены, напоминало о том, что происходило поверх одеяла. Я очень боялся высунуть голову. Хотел заснуть и проснуться, когда это все кончится, или не проснуться вообще, но только чтоб не быть там. Показалось, что стало холодно, мое тело даже задрожало. Я решил совсем не двигаться, чтоб забыть о нем, забыть совсем о своем теле и о том, что происходит вокруг него. Уже через несколько мгновений был в лесу. Я часто гулял этими тропинками. Еще с детства эти места стали особо любимыми. Вот там, я знаю, если пойти, то будет речка. А там еще дальше какая-то стройка. А я дотуда и не доходил никогда. Раньше случалось идти, идти, а все равно не надоедало. Да и что делать-то на этой стройке? Она ведь заброшена, да, точно, она с детства моего там была, значит, заброшена. И тут, немного вниз, там, где забор когда-то стоял, по той тропинке… Это была она. Я решил пройти мимо, как бы не заметив ее, но она меня окрикнула:

– Андрей! – она улыбалась и шла в мою сторону. Я остановился. – Андрей, привет.

– Привет, – тихо сказал я.

– Андрей, ты прости, что я тогда так резко сказала тебе, ну, про те яблоки, – Оксана улыбалась. – Я и правда не хотела. И видела, что ты огорчился.

– Да ничего.

– Ну хочешь, пойдем, здесь недалеко есть сад. Хозяева уже давно не живут. У них растут очень вкусные яблоки. Белый налив. Пойдем?

Тут я открыл глаза. Было уже утро, в коридоре были слышны покрикивания санитарок на кого-то из наших. Было слышно, как гремит посуда на кухне. Этот сон никак не выходил из головы. Больше всего на свете мне хотелось спрятаться снова под одеяло и пойти за теми яблоками. Все были на месте. От вчерашнего ужаса не осталось и следа. Как и прошлым вечером, рядом со мной лежал старик, тихо пришептывая что-то лишь себе слышное.

Жизнь в первой палате была несравнимо хуже, чем в пятой. Целые дни я проводил, глядя в окно. Я изучил абсолютно все, что было в окне. Не осталось ни одной незамеченной детали. А что было самое лучшее в моем дне? Это время прогулки. Нет, нам не разрешали выходить. Но я видел, как гуляют у пруда Игнат с Леусем. Они каждый день подходили к моему окну и махали мне руками. А я просто улыбался им. И ждал следующего дня, когда снова их увижу.

Из палаты нас выводили редко. Только в душ и на сдачу анализов. Сразу стало понятно, что Черный какой-то особый безумец. Он был очень агрессивен. Но меня никогда не трогал. Только иногда подходил и со злобой в лице смотрел на меня. А я отводил взгляд и смотрел в окно. А те трое его друзей казались более разумными. Они были просто наркоманами, живущими от пятницы до пятницы.

Пятниц я стал очень бояться. Как только приходил этот странный парень в капюшоне, я сразу же прятался под одеяло, боясь увидеть, что будет потом. Я знал, что снова лампочка будет дрожать, что Черный будет лежать среди палаты, что вокруг будет страх и дыхание того, у стены.

Проходили целые недели, я не говорил ни слова. Я не хотел разговаривать с врачом. Даже тот парень, который тоже сначала не говорил, даже он заговорил как-то, а я остался молчать. И каждую ночь я хотел вернуться туда, в лес. А может, она меня там ждала и мы могли пойти собирать яблоки.

Иногда Игнат подходил к окошку в коридоре и смотрел на меня. Мне всегда становилось так радостно из-за того, что он меня не забывает. И мы несколько раз пересеклись с ним в коридоре, где нас водили на анализы. И вот в третий раз он сел рядом со мной.

– Леусь, Леусь… вып-п-п-п-п

– Выписывают? Правда? – я очень обрадовался. Но потом сразу же как-то стало грустно.

Игнат утвердительно покачал головой.

– А когда?

– Зав-в-в-в

– Завтра? Скажи, пусть к окну моему подойдет, я буду ждать. Очень буду ждать.

Все следующее утро я провел у окна. Был такой солнечный день. Казалось, что и правда наступает новая жизнь, и пусть не для меня, а для одного из самых близких моих людей. Я и не знал, что у него там за жизнь за нашей стеной, но в любом случае та жизнь должна быть интереснее и красивее. Там другие люди, другие пятницы…

Он пришел! Он был такой сияющий, такой счастливый. Он мне махал рукой долго-долго, а потом кричал что-то, но я не слышал ничего. Все-таки был третий этаж и двойное окно. Он простоял напротив окна, наверное, больше часа. Это было самое счастливое мое мгновение за последние несколько месяцев. Мне показалось, что я был ему действительно нужен, действительно стал его другом и у нас даже сложилась единая жизнь. И то, что он выходил сегодня, означало и мой праздник тоже.

Не менялось совершенно ничего. Прошел еще месяц. Я поймал себя на мысли, что за этот месяц не сказал ни одного слова. Каждую ночь я надеялся встретиться с ней, но этого не случалось. Один раз гуляли вокруг пруда с друзьями, а с ней так и не встретились. Мне начинало казаться, что я проведу в таком состоянии всю оставшуюся вечность. Сначала это пугало, а потом свыкся с этой мыслью и ничего, вроде не умер.

Но та пятница была какой-то особой. Еще утром, когда я проснулся, сразу же помрачнел, вспомнив, что сегодня пятница и как только начнутся отбойные молотки, придет этот. Весь день я нервничал, заранее пытался спрятаться под одеялом. Потом смотрел в окно, ждал наступления сумерек.

Как и обычно, он пришел сразу после наступления молотков. Я спрятался под одеяло и, как всегда, старался не шевелиться. И тут я почувствовал, что одеяло с меня кто-то сорвал. Надо мной стоял Черный, держа шприц в руке. Двое тех у стены уже были в отключке, а третий только закатывал себе рукав.

– Черный, что ты к нему лезешь опять?

– Я ему дам полакомиться сегодня, – со страшной гримасой сказал Черный.

Мне стало очень страшно. Я видел, что свет опять тухнет, попробовал забиться подальше к стене.

– Черный, да ты чего? Он же подсядет, а бабла у него нет. Клянчить начнет. Тебе надо? – сказал тот у стены и впустил себе иглу.

– Ничего, отработает, если надо будет, – захохотал Черный. – Ну, иди сюда, шестеренок, лакомство пришло.

Я вскочил с кровати и вцепился ему в волосы со всей силы, которая только у меня была. Он упал на мою кровать. Те у стены не обратили никакого внимания на происходящее, они были уже где-то далеко. Когда Черный падал, у него из кармана выпала ручка от двери.

– Ну шестеренка, убью суку, – сказал он со злобным оскалом, но я его ударил кулаком, и он несильно ударился о стенку.

Я схватил ручку и побежал к двери, не успев надеть даже ничего на ноги. В коридоре не было видно никого. Я захлопнул за собой дверь, наблюдая через окошко, как Черный, полный злобы, встает с моей кровати. Открыть дверь он уже не мог. Я быстро побежал к пятой палате.

– Игнат, вставай, – закричал я.

– Ан-н-н-д…

– Да, побежали, быстрее, у меня ручка есть. Она и к внешней двери подойдет.

Мы выбежали в коридор. По ходу я надел чьи-то тапки из пятой палаты. Но тут произошло что-то страшное. Ручка-то подошла к внешней двери, но она еще была закрыта на ключ. У Игната появились слезы.

– Пойдем к вам, в пятую. Я не вернусь больше туда. Завтра врач придет и я все ей расскажу. Не вернусь туда больше, – повторял я, еле сам не плача.

И тут, подойдя уже к пятой палате, я увидел, что тот самый парень в капюшоне выходит из второй. Он направился к внешней двери, совершенно не замечая нас. Я дал знак Игнату тихо идти за ним. И вот, как только он приоткрыл дверь своим ключом, мы бросились на него, оттолкнули и оказались на свободе.

Игнат начал смеяться. Мне тоже стало смешно. Мы без труда покинули здание третьего отделения и пролезли сквозь дыру в заборе, так как через вахту было опасно выходить в пижамах.

– Мы же свободны, Игнат, мы не вернемся туда больше.

– Своб-б-бод-д-д-ны, – он плакал от счастья.

– Только надо подумать, куда нам теперь.

Я посмотрел по сторонам. Рядом проходила школьная дискотека. Было много молодежи, но подходить к ним в таком виде было неловко.

– К Леусю, п-п-п-поедем-м к Леусю, – сказал Игнат.

– А где же он? В Минске?

– Д-да.

– Он тебе адрес оставил?

– Я п-п-п-помню, он в Се-с-с-се…

– В Серебрянке?

– Д-да.

– Поехали.

Мы пешком прошли до моста. Долго шли, пели песни, не веря в то, что теперь у нас будет другая жизнь. Этот момент был особым нашим счастьем. Такое счастье ведь недостижимо для тех, кто не видел мерцание лампочки по пятницам. Это счастье особое, счастье ощущения свободы и полноты человеческого бытия.

Машины не останавливались. Больше всего мы боялись, что остановится милиция и попросит показать документы. Наши документы ведь были в больнице, у нас не было с собой ничего, кроме затертых пижам и ни с чем несравнимой радости.

Мы очень замерзли. Было ведь уже холодно, середина октября. И простоять в тонких пижамах полчаса было… Вдруг остановилась машина.

– Ребята, вам куда? В город? Чего стоите, садитесь, – за рулем был пожилой мужчина. Мы молча сели на заднее сиденье, потирая руки от холода.

– А вы что, из дурки сбежали? – он засмеялся.

– Н-н-н-нет, – попытался ответить Игнат.

– Да, сбежали, – перебил я его.

– А я так сразу и понял, – водитель продолжал смеяться. – И я становлюсь соучастником побега?

– Пожалуйста, отвезите нас в город, в Серебрянку, – попросил я.

– Да не боись, я не из пугливых. Я остановился-то из-за того, что увидел, что вы из психов. Отвезу, куда скажете, – смех ему даже мешал говорить.

Мы ехали по той самой старой дороге. Будто из детства осталось воспоминание, что где-то здесь рядом мы собирали ягоды. Тогда еще были живы родители, мы так здорово выезжали в лес. На утреннем автобусе с многочисленными бабульками, у которых на руках еще не смылась вчерашняя черника. А теперь мы мчались в сторону Минска. Я видел свою жизнь совершенно иной, понимал, что никогда больше не вернусь в больницу, ни за что не вернусь к этому мерцающему свету. Почему-то вспомнил о старике. Ведь еще час назад я был там, среди всего этого ужаса и не мог и мечтать о таком счастье, ехать со своим самым лучшим другом домой к другому самому лучшему другу. И еще я знал, что теперь обязательно найду ее. И если даже не решусь подойти, то хоть посмотрю издалека. И сейчас я еду именно к ней, именно к своей любви.

Мы без труда нашли дом и квартиру Леуся.

– Кто там? – послышалось из-за двери.

– Открывай, Леусь, – крикнул я.

– А-а-а-а-а, – он закричал от радости. – Приехали! Как я вас ждал, – он обнял нас, весь полный своих безумных эмоций.

Он жил в однокомнатной квартире, оставшейся ему от матери. Он сразу же предложил нам перекусить, но ничего в холодильнике не оказалось. Мы попили просто чаю с хлебом, а потом уселись на диване в его комнате.

– Сейчас я вам кое-что покажу, – с загадочным взглядом сказал Леусь.

Он начал рыться в старом шкафу, с усердием пытаясь что-то отыскать. Через несколько минут, за которые его поиски сотворили уже порядочный беспорядок, он достал старый альбом с фотографиями.

– Вот, смотрите, – он с гордым видом показал фотографию, на которой был изображен колоритный священник в черной рясе, а рядом с ним маленький мальчик.

– Это я с дядей. А вы мне не верили.

– Почему не верили? – сказал я. – Мы верили тебе.

– Ну что? Остались сомнения, что я племянник священника?

– Нет, не осталось.

Игнат начал смеяться и попытался что-то сказать, из чего мы поняли, что он предлагает сыграть в песни. Меня так обрадовало это предложение. Ведь последнее время я не мог о таком даже мечтать. Я пел песни с самыми лучшими на свете друзьями, далеко от страшных стен, и еще у меня была любовь. Да, я был счастлив. По-настоящему счастлив. Как дано счастье человеку, так и счастлив. И они тоже радовались, пели, смеялись. Это поистине была новая жизнь, которая, наверное, и называется в религиях жизнью вечной.

Когда я проснулся, то никак не мог понять, где нахожусь. Вокруг было все иное. Не было кроватей и привычного запаха. Только спустя мгновение в голове пронеслась вчерашняя история, и я вскочил с кровати, до конца придя в себя и осознав, что я не в больнице. Я с радостью прибежал на кухню. Игнат и Леусь уже пили чай.

– Ну ты и спишь… Уже же день, ты проспал часов четырнадцать. Ты что? Садись кушать. Я уже в магазин сходил.

Я сел с ними за стол и с жадностью съел все, что там было. Я ел так быстро, как мог, ел и смеялся. Игнат, видя, как я кушаю, тоже начинал смеяться, и так у нас обед превратился в комнату смеха. Я никогда не ел с таким удовольствием. Мне нравилось абсолютно все из того, что Леусь положил на стол.

– Так, давайте строить планы на жизнь, – с серьезным видом сказал Леусь. – У меня много денег. Я миллионер. У меня есть миллион.

– Чего? Зайчиков? – спросил я.

– Ну конечно, не долларов. Но этот миллион я скопил за полгода. Его нам хватит на первое время. Мы можем на эти деньги прожить месяца три. А потом надо будет снова зарабатывать.

– Да, я послесарить могу. Игнат тоже, наверное, а давай фирму откроем типа строительной или ремонты в квартирах будем делать?

– Это идея, – загадочно сказал Леусь. – Давай фирму. Только надо еще с твоей женитьбой определиться.

– С какой женитьбой? – немного испуганно спросил я.

– Ну как же? На Оксане? Или ты передумал? – эмоционально сказал Леусь.

– Нет, не передумал. Но как ты это сделаешь?

– Я же священник, ты чего, забыл? Ты думаешь, я тебе просто так два месяца назад зубы заговаривал?

– Ну, ведь это не ты, а дядя твой священник был?

– Ну и что? – Леусь даже встал из-за стола. – Какая разница? Это же по наследству передается. А у дяди только дочка была, она не может быть священником. Значит, после его смерти я стал полноправным священником. Я все помню, что он делал, мы с сестрой играли в церкви тогда. Да, я и есть теперь священник, самый настоящий.

– Ну ладно, пусть ты священник. И как же мы ее найдем? И почему она вообще за меня замуж выйдет?

– Ха-ха, – он засмеялся. – Ты скажи, ты что, совсем глупый? Ты не понимаешь?

– Не понимаю.

– Не понимаешь такого простого, – он начал немного безумно смеяться. Игнат тоже смеялся, глядя на него. – Очень просто. Ты включи телевизор. Все там, твой ответ.

– Какой ответ? Леусь, я вообще ничего не понимаю. Причем тут телевизор?

– Как причем? Там война, – резко сказал он и уставился на Игната, от его странного взгляда Игнат даже перестал смеяться. – Там каждый день война, каждый день убивают, там зло вокруг.

– И что?

– Как что? Бог не справляется с этим. Вот так. А мы поможем Богу, сделаем что-нибудь хорошее, а взамен попросим, чтоб вы поженились.

Я не знал, что ответить. Игнат тоже задумался. Мы просидели молча минут пять, не решаясь нарушить тишину. Мне показалось, что Леусь прав. Может, было не все так банально, но он был прав! В его словах чувствовалась особая… Не знаю, как сказать, может, мистика… Когда он все это сказал, то и впрямь стал похож на того священника на фотографии.

– Я знаю, что делать, – я первым прервал молчание. – Знаю, что сделать для Бога.

Я рассказал им про пятницы в нашем отделении. Игнат ничего этого не знал и периодически хватался за голову. Он попытался сказать, что видел несколько раз этого странного парня, который приходил по пятницам, но не понимал, что тот приносит наркотики. Я рассказал про Черного на полу, про дыхание у стены, про старика, про лампочку, про все.

– Правильно, – решительно сказал Леусь. – Мы поедем туда, отберем наркотики, уничтожим их. Богу это понравится, и Он нам поможет.

Мне стало немного страшно от того, что придется возвращаться в больницу. Даже не немного. Это было самое страшное место на земле. Я так прямо и сказал им об этом. Игнат тоже начал нервничать. Было видно, что он тоже боится туда возвращаться.

– Ха-ха, – рассмеялся Леусь. – Да вы религии не знаете совсем. Вы чего? Не понимаете? В пятницу Бога распяли, и Он в ад сошел. Не знали? И поэтому это особый день. В пятницу мы тоже в ад вернемся, возьмем с собой зло, потом уничтожим его. Так правильно будет.

Это была очень странная идея. Но она показалась настоящей, правильной и чуть ли не единственной. В том, что мы нашли этот путь, тоже представилось какое-то волшебство.

Мы решили провести эту неделю в разработке плана захвата наркотиков. Каждый вечер мы посвящали обсуждению всяких деталей и даже несколько раз репетировали. Игнат играл роль того парня в капюшоне, мы подходили к нему у забора больницы, отбирали сумку с наркотиками и убегали в сторону моста. Иногда Игнат не выдерживал и начинал смеяться.

Тогда репетиция срывалась и мы начинали играть в песни. За эти дни мы спели все вообразимые песни, причем по несколько раз.

– Так, но этого мало, – сказал Леусь. – Нам же еще надо узнать, где она живет, ведь так?

– Кто живет?

– Ну, как кто? Оксана твоя. Мы-то с Богом поговорим, но потом-то самим тоже надо будет что-то делать. К ней подойти-то тебе надо будет. Понимаешь?

– Понимаю, но боюсь как-то.

– Ну, прежде чем бояться, надо найти, где она живет. А для этого мы все пойдем в твою старую школу и попробуем узнать, где она раньше жила. А там нам скажут, где ее сейчас найти. Вот и все. В жизни все просто.

Как ни странно, все оказалось действительно просто. Мы поехали в тот район Минска, где находились моя школа и старый дом. Леусь дал нам кое-какую свою одежду, правда, она болталась на мне, ведь он был достаточно полным. Я не стал заходить вовнутрь, не захотел, чтоб меня видели старые учителя. А уже через двадцать минут появились Леусь и Игнат с сияющими лицами.

– Вот и все. Вот ее адрес, – улыбаясь, сказал Леусь. – Все, она там живет. Сразу после пятницы, прямо в субботу и пойдем к ней.

Некоторый страх перемешивался с неописуемой радостью. Это казалось настолько необычным, настолько переворачивающим всю мою суть… Ведь все и вправду могло измениться уже совсем скоро. Это не умещалось в голове, не умещалось даже в сердце. И когда я был среди этого тусклого света, то ведь думал, что все… А теперь иное, теперь настоящее, теперь жизненное. И люди вокруг показались такими открытыми, такими благими, какими я раньше их никогда не видел. Это как внезапное изменение мира, как бы мир становится дневным, озаренным невидимым светом вместе с людьми и даже животными. И когда стоишь в таком мире, то не можешь простить себя за мысли, что когда-то тебе не хотелось жить. Ведь надо было подождать совсем немного, всего несколько дней… И все изменилось. Тусклая пятничная лампочка поменялась на чудесное солнце, а лица и дыхание у стены на тепло самых дорогих на свете людей.

В пятницу я проснулся очень рано, на улице еще было темно. Пролежал несколько минут, прокручивая в голове сегодняшний сценарий, как услышал, что из коридора раздаются странные звуки. Там был Леусь. Он суетился вокруг старой тумбочки, выбрасывая из нее какой-то хлам и протирая ее сверху влажной тряпкой.

– Доброе утро, – удивленно сказал я.

– А, Андрюха, ты уже встал? – сказал он, ни на секунду не отрываясь от своего занятия.

– Что ты делаешь так рано? Чего не спишь-то?

– Ох, Андрюха, ну и повезло же тебе. Будет жена у тебя. А она хоть красивая? – он с особым усердием продолжал протирать тумбочку.

– Кто?

– Ну, Оксана, кто же еще.

– Да, она очень красивая.

– Везет людям.

Тут у меня родилось странное подозрение насчет этой тумбочки. Сначала я его отогнал, но его усердие все же заставило задать этот вопрос:

– Леусь, скажи, мы эту тумбочку с собой в больницу сегодня повезем?

Он бросил тряпку и подскочил ко мне. Его глаза блестели.

– Ну и везет же тебе, Андрюха, – сказал он, улыбаясь. – Будет жена красивая. Я тебе сейчас все расскажу. Только ты мне ответь сначала на один вопрос. Но только честно.

– Хорошо.

– Ты веришь, что я в религии хоть немного, но разбираюсь? Да и не немного, вообще говоря? – он пристально смотрел на меня.

– Верю.

– А что ты скажешь, если тебе скажет кто, что Леусь ничего в религии не понимает?

– Скажу, что это неправда, – вздохнув, сказал я. – Что он понимает и что дядя его был священником. Правильно?

– Да, все правильно. Я сейчас все расскажу. Буди Игната, пусть он все слышит, я сейчас все расскажу.

Я разбудил Игната. Мы взяли стулья и сели в коридоре. Леусь сидел на полу, облокотившись на эту тумбочку.

– Ну вот, слушайте. Как вы думаете, почему я сегодня встал в пять утра и стал чистить эту тумбочку?

Игнат рассмеялся. Не рассмеяться было трудно из-за серьезности, с которой Леусь говорил об этом.

– Не знаем, рассказывай, – я сделал знак Игнату, чтоб он не смеялся. Было видно, что Леусь хочет рассказать что-то важное.

– Ну так вот, сегодня я увидел сон. А вы знаете, как в народе говорят – с четверга на пятницу сны сбываются? Народ-то, он не дурак, у людей сны сбывались, вот они и стали так говорить. И вот вижу я дядю во сне. Он стоит такой строгий, с крестом большим на шее. И говорит: «Вы все правильно делаете, Богу нравится. Бог послал меня сказать, что все правильно. Только у вас алтаря нет. Помнишь мою старую тумбочку? Она и будет вам алтарем». И тут я понимаю, что все дело в ней. Это дядина тумбочка была. И я понимаю, что если ее правильно поставить, правильно повернуть, то все по-другому увидишь. Мы просто не знаем, как повернуть. А если правильно повернем, то сразу отсюда прямо Оксану увидим. А если так повернем, то Бог нас увидит. Понимаете, о чем я?

– Смутно.

– Ну как же? В церкви есть алтарь. А если нет алтаря, то Бог не слышит. Если бы Бог слышал и без алтаря, то никакого алтаря и не делали бы. Ведь люди не дураки, они не зря алтари делают.

– И что? Тумбочка будет нашим алтарем? – с удивлением спросил я.

– Именно. Как же вы еще ничего не поняли. Мы ее правильно повернем и все.

– Слушай, Леусь, ты только скажи, ты хочешь, чтобы мы ее тащили сегодня вечером в больницу?

Игнат снова рассмеялся.

– Нет, зачем в больницу. Зачем она там. Мы ее сейчас отвезем туда, к школе, где наркотики будем уничтожать. Там и будет сегодняшняя вечерняя служба у нас.

Я вздохнул с облегчением. Мы позавтракали. Потом Леусь притащил откуда-то из подвала старую тележку. Мы привязали к ней тумбочку и вынесли из подъезда. Под общее негодование мы запихнулись в автобус. Возмущались почти все, но мы старались не обращать внимания. Кому-то тумбочкой придавило ногу, и он начал открыто материться. А через час мы были около школы.

– Так, показывай, где ты письма свои сжигал, – суетливо спросил Леусь.

– Вот там, около школьного сарая.

– Хорошо, туда и отнесем ее. Сегодня вечером сюда вернемся. Так… Что еще нам надо… – Леусь задумался.

– А как мы будем уничтожать наркотики? – спросил я.

– Да, да, да, – еще больше засуетился Леусь. – Нужен будет костер. Много спичек, зажигалок, много дров. Этим мы сейчас и займемся.

Несколько часов мы собирали всякие прутики по окрестностям. Народу в этом месте почти не было, этот сарай находился немного вдалеке от самой школы. Поэтому наши действия оставались никем не замеченными.

– Слушай, Леусь, а давай еще цветы подарим Богу, – сказал я внезапно.

– Зачем? – повернулся он ко мне.

– Ну мало ли, а вдруг Бог женщина.

– Ты что, дурак? – резко сказал он. – Нет, ну ты сказал, дурья твоя башка.

– Ну а откуда ты знаешь-то?

Леусь замолчал. Было видно, что он о чем-то серьезно задумался.

– Давай, а? Ну не помешает же, – сказал я после небольшой паузы.

– Хорошо, пусть тогда Игнат цветы держит. Я уже все придумал, а ты тут… Да, пусть Игнат держит. Но нам вечером некогда будет цветы покупать, сейчас купим и тут положим, а, да, прямо в тумбочку.

За два часа до заката мы сели в автобус и поехали в том самом направлении. Было очень странное ощущение. Мы молчали всю дорогу. Было видно, что Игнат и Леусь переживают не меньше меня. Леусь был очень сосредоточен. Таким я его ни разу не видел. От импульсивного человека с оригинальными мыслями ничего не осталось. Вернее, мысли, может, и остались, но они сейчас были все глубоко внутри. Мы так же молча вышли за мостом и пошли этот кусок пешком, чтобы незаметно войти в поселок.

Отбойных молотков еще не было слышно, мы прибыли вовремя. Стены больницы издалека наводили ужас. Игнат даже побледнел, как стены появились. Мы так рассчитали, что парень в капюшоне должен проходить по дороге от школы к больнице. С другого входа он не мог заходить. И мы спрятались в кустах, недалеко от больничной стены. Даже было слышно, как колотится сердце Игната. Мы были страшно напряжены, боялись и пошевелиться. И тут я услышал первые звуки школьной дискотеки. Отсюда музыка совсем не казалась звуками отбойных молотков. Играли какие-то веселые песни. Я тихо шепнул, что по времени ему уже пора появиться.

Так все и вышло. Мы заметили темный силуэт в конце стены. Сомнений не было – это был он, тот самый странный парень в капюшоне, с рюкзаком. Мы подождали, пока он подойдет поближе. Я прошептал, что через пять секунд надо выскакивать. Леусь с Игнатом кивнули. И тут, когда он совсем поравнялся с нами, мы выскочили на него с криками.

Мы обступили его втроем, Леусь держал его за куртку.

– Психи, я вас узнал, что вам надо? – трясясь, спросил парень.

– Наркотики или жизнь, – сказал я.

– Да, наркотики отдавай сюда, – грозно сказал Леусь.

– Да вы чего? – испуганно сказал он. – Я же продаю всего лишь. Вас же убьют, если вы отберете.

– Ты знаешь, кто мы? – Леусь засмеялся. – Я священник, пришел от имени Бога, чтоб уничтожить зло на земле.

– Погоди, не надо об этом, – тихо сказал я Леусю. – Ты слышишь, мы психи, ты понял? Нам терять нечего. Отдавай сюда весь рюкзак или мы тебя здесь же съедим, а кости закопаем.

Парень напугался не на шутку. Он был совсем молодой и щупленький. Он молча протянул нам рюкзак.

– А можно я пойду? – спросил он.

– Нет, нельзя, – сказал Леусь. – Бог говорит, что наркотики – это плохо. И если снова будешь их продавать, то мы вернемся и точно тебя съедим. Ты понял?

– Отпустите, пожалуйста, – он весь дрожал. – Я точно не буду больше.

Мы его отпустили. Он отбежал метров двадцать и крикнул:

– Ну все, психи, вам не жить теперь. Я знаю, из каких вы палат. Я все расскажу, вам не жить, – он бежал все дальше и дальше, снова оглядываясь и повторяя последнюю фразу.

– Побежали теперь отсюда, он кого-нибудь позовет сейчас, – сказал я.

Мы быстро добежали до остановки. К нашему везению автобус сразу же подошел, и через два часа мы были уже около школы.

– Так, – серьезно сказал Леусь. – Теперь главное – все правильно сделать. Разжигайте костер, а я начну готовиться.

Мы набросали в кучу приготовленные веточки, и уже через пять минут у нас был костер. Мы с Игнатом стояли немного в стороне и наблюдали, как Леусь крутит тумбочку то туда, то сюда, останавливается, будто что-то вспоминая, а потом снова переставляет тумбочку, приговаривая: «Все должно быть правильно». Игнат держал цветы и иногда поглядывал на меня. Так прошло, наверное, с полчаса. Потом, наконец, он понял, что тумбочка стоит правильно, взял рюкзак и кинул его в костер.

– Теперь я буду говорить, а вы за мной повторяйте, – строго сказал он.

Он встал к нам спиной, поднял руки и начал говорить:

– Бог, мы помогли уничтожить зло в этом мире.

Я не понял, когда надо начинать повторять. Но Леусь немного обернулся, ожидая, что я это повторю и я повторил.

– Теперь помоги нам. Чтобы Оксана и Андрей полюбили друг друга и поженились.

Мне показалось, что действительно там происходит что-то тайное. А когда я повторил последнюю фразу, то у меня даже появились слезы. Посмотрев на Игната, я увидел, что он тоже плачет и шепотом пытается повторять слова Леуся. Потом Леусь повернулся к нам и сказал, что чудо свершилось и любовь победила зло. Тот вечер действительно был очень необычным. Была полная тишина. Слышалось только что-то трескавшееся в костре. Потом мы слышали, что внутри догорающего рюкзака что-то лопнуло, как бы даже взорвалось. Мы молча смотрели на костер. Что произошло, я не особо понимал, но сомнений не было, что произошло что-то важное, и я даже поверил, что теперь мы с Оксаной сможем не просто встретиться, но и остаться вместе.

Когда костер уже потух, мы погрузили тумбочку обратно на тележку, цветы воткнули в землю рядом и пошли на остановку. Еще ходили какие-то автобусы, и через полтора часа мы были дома у Леуся.

Следующее утро было не менее волнительным. Мы, как обычно, собрались на кухне.

– Ну что, жених? – улыбаясь, сказал Леусь. – Готов? Сегодня свататься пойдем.

– А тумбочку с собой берем? – смеясь, сказал я.

– Да, – невозмутимо ответил Леусь.

– Берем? – такого я совсем не ожидал.

– Ну а как ты хочешь? Ты думаешь, что вчера все сделалось? Нет, нам нужна тумбочка, чтоб ее правильно поставить в нужном месте. Около квартиры Оксаны, перед тем как зайти, нам надо все правильно сделать. Понимаете? – он говорил как всегда быстро и немного смешно. – Конечно, я не дурак, понимаю, что это покажется странным, если мы все втроем к ней придем и еще с тумбочкой. Она подумает, что какие-то сумасшедшие из дурдома сбежали.

Игнат тут засмеялся. Я тоже представил наш вид. Трое не совсем нормальных людей с тумбочкой на тележке приходят домой к бывшей однокласснице, чтоб признаться в любви. А если она испугается нас? Мне от одной такой мысли стало не по себе. Я понял, что должен сначала узнать, замужем ли она, и только если не замужем, то прийти к ней. Я так и сказал Игнату с Леусем.

– Да, ты прав. А вдруг она замужем, – нервно сказал Леусь. – А что же мы сначала не проверили-то? Может, мы зря все это делали? Не, не может быть, чтоб зря. Мне же дядя говорил, что мы все правильно делаем. Нет, она не замужем. Это я тебе говорю.

– Ну, будем надеяться, – вздохнув, сказал я.

– Да, вообще-то нам надо действовать вот как, – сказал Леусь. – Мы придем к ней домой как бы и не к ней.

– Как это?

– А вот как, мы придем и скажем, что агенты недвижимости.

– Давай.

– Нет все-таки, – Леусь задумался. – Так нельзя. Бог не поможет, если мы будем врать. Мы должны в открытую. Пусть лучше странными покажемся, но надо напрямую, все вместе, прямо с тумбочкой.

Игнат засмеялся, а вот мне было несмешно. Внутри все дрожало, ведь через несколько часов я смогу снова увидеть ее. Я не думал ни о чем больше. Все внешние детали были неважны. Если она окажется замужем, то мы быстро уйдем и все. Она нас больше никогда не увидит. Но я почему-то верил Леусю, прекрасно при этом понимая, насколько странными могли казаться порой его слова.

И через пару часов мы были у того самого дома, адрес которого был записан у Леуся на бумажке. Внутри уже все замерло, и я даже не понимал, что происходит, просто следовал за ними. Тащил на четвертый этаж эту тумбочку, как во сне помогал ее правильно установить. Да, тогдашнее состояние было сравнимо с тем, что было в больнице после большой дозы нейролептиков. В подъезде стены были покрашены в желтый цвет, и мне даже показалось, что я иду по больничному коридору.

– Вот эта квартира, звоним, – донеслось откуда-то из тумана.

– Кто там? – услышался старушечий голос.

Леусь посмотрел на меня и, увидев, в каком я состоянии, твердо произнес:

– Это Леусь.

Дверь открыла маленькая старушка.

– А вам кого? – спросила она, оглядывая нас и нашу тумбочку.

– Оксану, – Леусь не терял уверенности.

– Оксану? Так она тут давно не живет, а вы кто ей?

– Одноклассник, священник и его друг, – пробарабанил Леусь.

– Кто? А, ну заходите.

Мы прошли в комнату. Туман в голове рассеялся. Старушка предложила нам сесть и оставить тумбочку в коридоре.

– Какой такой священник у нее одноклассник? – спросила старушка, присаживаясь около Леуся.

– Нет, священник я, Леусь, а одноклассник – вот он, Андрей.

– А, понятно, ну щас чайку поставлю, – сказала она и резво пошагала на кухню.

Мы посмотрели друг на друга. Леусь сделал нам знак, чтобы, мол, не волновались и он все устроит.

– А Оксаночка уже давно тут не живет, – вернулась старушка. – Она же с мужем тогда в Москву переехала.

Я резко поглядел на Леуся, а потом на Игната. Внутри все перевернулось. Было чувство, может, еще более страшное, чем то, тогда, в палате. Показалось, что мир рассыпается вокруг, что снова откуда-то взялся туман. Перед глазами все почернело, звуки стали какими-то другими. Игнат, увидев, что мне плохо, подскочил ко мне.

– В-в-воды, – выдавил он.

Старушка быстро принесла стакан с водой. Игнат сунул мне его прямо под губы. Вода лилась, я ничего не соображал и уходил куда-то. Тогда Леусь выхватил стакан и вылил мне на лицо. От этого я пришел в себя.

– А чего с тобой-то? – спросила старушка.

– Это у него так, просто бывает у всех от неверия, не обращайте внимания, – строго сказал Леусь. – И что, она и сейчас замужем?

– Не, так они ж развелись тогда еще, – сказала старушка.

Леусь показал мне язык. Я не мог скрыть улыбки.

– Она ж одна с Сережкой маленьким сейчас, но его родители помогают, правда. Сережка-то уже во второй класс пошел. А она и звонила на днях, все говорит, как бабушка, здоровье, – добрая она. А жизнь-то нелегкая.

– А мы хотим к ней поехать, – прямо сказал Леусь. – Как нам ее найти?

– К ней? В саму Москву? Тут же далеко, – удивилась она.

– Ну и что? Нам надо ее увидеть. Дайте-ка ее адрес в Москве.

Он говорил с таким убедительным видом, что не дать адрес она не могла. Я бы в жизни не решился вот так прийти домой. Это было само по себе что-то чудесное, что я встретил таких друзей.

– Да, она смазливая была, моя Оксаночка. Бывало, весь вечер ей звонят парни, зовут то туда, то туда. А она мне все рассказывала, всем делилась. Говорит, пойду, бабушка. А потом приходит и говорит: не пойду, мол. А когда Володька приехал из Москвы сюда, приглянулась она. Вот и выскочила замуж тогда за Володьку-то. И уехали. А щас как официанткой, аль кем. Сережка-то с его родителями ночует, когда она в смену уходит. А я и не пойму.

– Красота есть средство борьбы со злом, – внезапно сказал Леусь. – Она есть божественное начало, данное миру. И если красота идет не к любви, а от нее, то она содействует злу. Красота должна быть милосердной, любящей, сострадающей, как и Бог, а иначе она лишь усилит зло вокруг. Она должна быть тонка, она не должна подавать виду, что она красива, тогда красота усилится во многие разы и явит свою истинную природу – природу полную сердечности и спасительности. И именно тогда красота спасет мир.

Я посмотрел на Игната. У него тоже был открыт рот от удивления, как и у меня. Такой речи от Леуся мы никогда не слышали. Он говорил, как диктор на телевидении или как настоящий священник. Он увидел, что я удивлен, и снова показал мне язык, вызвав и у меня, и у Игната улыбку.

Мы выволокли тумбочку вместе с тележкой из подъезда. Старушка нас просила заходить иногда, а то ей бывает совсем скучно одной. Мы распрощались очень тепло и обещали во что бы то ни стало зайти снова.

Был приятный, немного холодный осенний день. Деревья были уже практически без листьев. Одежда была большой и снизу немного поддувало, поэтому я старался не стоять на месте.

– Ну что, завтра в Москву? – сказал Леусь.

– Да, конечно! – воскликнул я. – Как же я счастлив, что вы у меня есть, – я бросился обнимать их.

– Только тут дело такое, у вас документов нет, билеты могут не продать. На электричках доберемся.

– Хорошо, давай на электричках. А ты был в Москве когда?

– Не, не был. Но я новости всегда смотрю и знаю Москву хорошо. Можно сказать, родился и вырос там. Ну что, Фома неверующий? Ишь ты, плохо ему там стало… Я же тебе говорил, что она не замужем. Чего ты там спектакль-то закатил?

– Прости, – сказал я, смеясь. – Просто так внезапно она это сказала.

– Внезапно сказала… Ты меня слушай всегда. Все, пойдем, посчитаем, сколько денег у нас осталось. На дорогу должно хватить.

Весь вечер мы собирались в дорогу. Леусь еще раз помыл нашу тумбочку, сложил сумку с вещами. Денег должно было хватить и на дорогу, и еще на какую-то жизнь на первое время, если мы там останемся. Потом мы рассчитали план, как добираться до Москвы на электричках. Это должно было занять чуть больше суток, если правильно делать пересадки. Мы даже посчитали, что сможем сэкономить в каком-то месте. И на следующее утро уже были на вокзале.

Мы ехали целый день. Один раз пересели. Весь вагон смотрел, как мы затаскиваем с собой тумбочку. А нам было смешно от их взглядов. Игнат больше всех смеялся. Мы сидели и пели песни, никого не стесняясь, полные своего неподдельного счастья. А к ночи приехали в небольшой российский городок, откуда уже до утра не шло никаких электричек. Утром надо было не пропустить первую же, тогда мы к полудню будем в Москве.

На вокзале помимо нас оказалась еще компания молодых людей. Там был один парень и три девушки. У парня была гитара, и он на ней что-то бренчал. Они немного косились на нас. А спустя час одна из девушек подошла.

– А у вас закурить не найдется? – спросила она.

– Нет, не курим, – сказал Леусь.

– Жаль, – сказала она и пошла обратно к своей тусовке.

– И не пьем, – крикнул я ей в след.

Она повернулась и, смеясь, спросила:

– И с девушками ни-ни?

Мы рассмеялись. Она, видя наше веселое расположение, снова подошла.

– Вы откуда? Подваливайте к нам, веселее будет.

– Ну, рассказывайте, молодые интересные, откуда будете и куда путь держите, – спросила она, когда мы пересели поближе к их компании.

– Мы из Минска, – сказал Леусь. – Я священник Леусь, а это мои друзья Андрей и Игнат.

– Кто? Священник? – она рассмеялась. Парень тоже прервал свое брыньканье и удивленно посмотрел на Леуся. – А я-то думала, что мы весело ночь проведем, а тут священники. Или вы не все священники, а грешники тоже имеются? – она засмеялась еще сильнее, две другие девушки поддержали ее смех.

Игнат засмущался. Было видно, что он даже слегка краснеет. Леусь почему-то молчал. Девушка задавала какие-то вопросы и продолжала смеяться.

– Ну вот ты мне сразу понравился, – сказала она Игнату. – Этот толстый, который у вас священник, этот худой, а ты в самый раз, ты моим будешь сегодня. А вы, девчонки, разбирайте, кому священник, а кому монах, – они хором захохотали. – Слушайте, а вы какие-то долбанутые, а? Перед вами дамы красуются, а вы как суслики сидите. Сделайте хоть комплимент. Вот скажи, я красивая? – она обратилась к Игнату.

Игнат напугался. Он поглядывал то на меня, то на Леуся. А мы тоже не знали, что делать. Он попытался сказать.

– Крас-с-с-сивая.

– О-о-о, да ты заика, – она снова рассмеялась. – Ну ничего, я не люблю болтунов. Они девушке лапшу на уши навешают, лазурные берега наобещают, а на утро и след простыл. А заика хоть лишний раз не будет врать. Да, так ты мне еще больше нравишься, – она пустила струйку дыма прямо в лицо Игната.

– Дорогие дамы, – сказал внезапно Леусь. – Вы спросили, куда мы едем. Так вот, позвольте мне ответить. Мы едем в Москву. Другой вопрос, зачем мы едем в Москву. А в Москву мы едем в поисках любви. И не той любви, о которой вы говорите, а той, благодаря которой мир еще не сдох, благодаря которой человек выжил, которая является истинным смыслом человеческого бытия. И вот этот человек, этот, как вы сказали, монах действительно любит. И из-за любви он еще жив, и из-за любви его не сгноили в психушке, и из-за любви мы сожгли героин на костре, и из-за любви мы подарили Богу цветы. И этой любви мы вам желаем.

Парень перестал играть на гитаре. И он, и все три девушки молча уставились на Леуся. Только потом та самая, что курила, тихо сказала:

– А вы правда священник?

– Конечно, – с гордостью ответил Леусь.

– А этот правда монах?

– Нет, он не монах, это Андрей. Но он правда сбежал из психиатрической больницы, мы правда уничтожили наркотики и едем в Москву к его любимой, к Оксане.

Все замолчали. Я тоже не знал, что сказать. Было видно, что речь Леуся погрузила всю компанию в какое-то странное раздумье.

– Простите, а что это? – после небольшой паузы спросил парень, показывая на нашу тумбочку.

– Это? – Леусь посмотрел на тумбочку. – Суфии говорили, что истина носит чалму и плащ. Чалма – это мораль, о которой вам не мешает напомнить. А плащ – это мистика. Так вот, это – наш плащ.

После этого они начали общаться с нами по-другому, почему-то даже обращаясь к нам на вы. Это оказались местные школьники старших классов, которые просто не хотят идти домой и, когда местный бар закрывается, приходят на железнодорожную станцию. Та самая девушка начала задавать Леусю вопросы по религии. Каждый его ответ удивлял все больше и больше. Мне даже начало казаться, что передо мной и впрямь сидит священник. Он действительно много знал, и это совсем не вязалось с его странными речами, которые я от него слышал раньше.

Игнат тоже слушал речи Леуся, затаив дыхание.

– Скажите, а почему я должна вообще в церковь идти? – спросила одна из девушек.

Я ожидал, что Леусь сейчас ответит как обычно что-то вроде «а зачем люди ходят, они же не дураки, если бы было не надо, то и не ходили бы». А мы услышали странное:

– Чтобы быть единым с церковью. Это реализация метафизической тайны, единая молитва, жизнь не одного человека, а церкви, которая идет к любви. Это же семья, – Леусь странно улыбнулся. – Вы приходите просто в свою семью, а не для совершения каких-то бессознательных ритуалов. Зачем вы приходите в свои семьи?

Все молчали, немного настороженно поглядывая на Леуся.

– Я вам скажу. Ах да, забыл совсем, вы же не пошли сегодня в свои семьи, остались здесь, на вокзале. Но все равно, вы вернетесь. Почему? Потому что иного нет и быть не может. Вы ее часть, часть вашей семьи. Убегаем из семьи – теряем себя. Так же и с церковью.

– Скажите, а вы правда во всякие там… ну концы света верите или ну… пришествия всякие? – нерешительно спросила та, что первой подошла к нам.

Глаза Леуся заблестели. От его вида, по правде, становилось немного не по себе.

– Я знаю, что будет, – он начал говорить шепотом. – Изольется Дух на всякую плоть, и верующие в любовь спасутся. А кто не верит, осудит сам себя своим неверием.

Когда девушки отвернулись, я чуть слышно сказал Леусю:

– Я тебя боюсь.

А он засмеялся и снова показал мне язык.

Мы приехали в Москву только к вечеру. Уже смеркалось. Вокруг было множество народа с немного раздраженными и холодными лицами. Вся толпа молча шла в определенном направлении. Мы с тележкой и сумкой тоже пошагали за ними. Потом народу с нами стало меньше, потом еще меньше. И вот мы оказались в каком-то районе среди огромных домов.

– Сейчас посмотрю, какая это улица, – сказал Леусь. – Может, это прямо та, где она и живет. Он оставил тележку и пошел со своей бумажкой сравнивать адрес, там написанный, с тем, что был на доме. – Нет, не эта улица.

Мы пошагали дальше, спрашивая у всех проходящих мимо, как нам добраться до нужной улицы. Было что-то поразительное, что-то заколдованное – никто не знал! Абсолютно никто. Мне даже показалось, что все происходящее похоже на сон. Так мы проходили почти весь вечер, после чего поняли, что совсем не знаем, где нам провести эту ночь.

На улице было холодно оставаться. За ночь можно было полностью околеть. На дверях домов были кнопки, и попасть в подъезд было не так-то просто. Но нам ничего не оставалось, как подождать, что кто-нибудь выйдет, и забежать в первый попавшийся подъезд.

Мы расположились прямо на лестнице, поставив к окну тележку с тумбочкой. Но тут мимо прошел какой-то мужчина и что-то рявкнул в нашу сторону. Я облокотился о стенку и стал засыпать. Сквозь туман я увидел больничный коридор. Я сразу почувствовал, что наступает вечер пятницы. В коридоре никого не было. Я шел, заглядывая в палаты, но там тоже никого не находил. Вдруг я почувствовал страх. Он был повсюду. Я понял, что кто-то тут все же есть и что он был здесь всегда, но его просто не замечали. Я посмотрел в окошко первой палаты. Там лежал привязанный дед, а на полу валялся Черный с иглой, воткнутой в руку. С каждым моментом становилось все страшнее. Я попытался убежать оттуда, но понял, что не могу сделать ни шагу. Коридор уходил куда-то в бесконечность, там далеко я тоже видел Черного и старика. Обернувшись, я увидел парня в капюшоне. Он протягивал мне шприц, заполненный каким-то кипящим раствором. И тут я услышал, что весь этот страх мне говорит: «Ты никогда не найдешь ее, ты вернешься сюда и будешь ждать только одного – пятницу». Я сполз по стене и закрыл лицо руками. Но тут почувствовал, что меня бьют ногой. «Ты, сука, ты кольнешься», – Черный бил меня изо всех сил. Я закричал так сильно, что проснулся.

Меня действительно кто-то пинал ногой. Я не сразу понял, что происходит. Открыв глаза и немного придя в себя, я увидел двух милиционеров, которые стояли над нами.

– Так, что тут за притон? Документы! – кричал один из них.

– У меня нет документов.

– Ну конечно, у тебя их нет. Было бы странно, если бы у тебя они были. Так, давай, грузи этих перцев.

Они потащили нас к выходу.

– Погодите, наши вещи, – сказал Леусь, показывая на тележку и сумку.

– Заберем все вещи, – строго сказал один из милиционеров.

Они действительно притащили тележку и сумку и бросили к ним в машину. Я никак не мог отойти от этого кошмарного сна. Игнат и Леусь тоже немного напугались. Нас привели в какой-то милицейский участок и посадили за решетку, напротив которой стоял стол.

Эти двое милиционеров были совсем молодыми. Было видно, что они даже не знали, что с нами делать. Они еще раз спросили наши документы и, услышав, что документов нет, снова переглянулись. Но через полчаса пришел какой-то другой милиционер, уже в годах. Он говорил очень жестко.

– Кто такие? – он сел за стол и начал что-то записывать.

– Я Леусь, священник, а это мои друзья Андрей и Игнат, – тихо сказал Леусь.

– Документы! – крикнул он.

– У меня вот, паспорт, а у них нет паспорта, – сказал Леусь. – Мы из Минска.

– Регистрация! – снова крикнул он.

– Мы из Минска, но у них нет паспортов, так получилось.

– Это что такое? – крикнул он, показывая пальцем на тележку с тумбочкой.

– Это наш плащ, – начал Леусь, но тут же поправился. – Ой, что я говорю, это тумбочка.

Милиционер подошел к решетке и встал напротив Леуся.

– Ты что, думаешь, я тупой? Я не понимаю, что это тумбочка? Нет, ты скажи, ты думаешь, я не понимаю, что это тумбочка на тележке? Я спрашиваю, какого хрена у вас она! И кто вы такие. Я тут уже пятнадцать лет, но таких уродов не видел.

Молодые милиционеры засмеялись.

– Так, это же психи, – сказал он вдруг. – Давай, зови этих… Пусть в дурку отвозят, там разберутся. Нам тут таких не надо.

– Не надо, – тихо прошептал я. Все детали сна вернулись, и я понял, что это был совсем не сон, что сейчас все это снова случится. Мне стало страшно. Даже не припомню, когда мне было так страшно. Раньше я мог залезть под одеяло, скрыться от всего этого ужаса, а сейчас одеяла не было. Игнат и Леусь тоже стояли совершенно беспомощные и испуганные.

– Не надо в больницу, – я заплакал, присев и обхватив колени руками. – Прошу вас, не надо в больницу.

– Так, уроды, в больницу не хотите, да? Я спрашиваю, как фамилия! – он крикнул еще громче.

Тут я вскочил и, закрыв глаза, начал говорить:

– Самойленко Андрей. Мне двадцать пять лет. Я три месяца лежал в больнице, в третьем отделении. Героин приносили по пятницам. Приносил странный парень в капюшоне. Мы его поймали потом, отняли наркотики и сожгли на костре. Старик подходил к окну, он кого-то ждал, а потом его скручивали. И мы подарили цветы Богу, а взамен мы просили любви. Мы приехали в Москву, чтобы найти мою любовь Оксану, мы с ней поженимся и организуем фирму, где будем заниматься слесарным делом. А это наш плащ, он мистика у нас, он наш алтарь. А это Леусь, он священник, и дядя его тоже был священником. А это Игнат, он… Он ангел. Не надо в больницу, мы ведь зло уничтожили, Бог, не надо в больницу.

Текли слезы. Я открыл глаза. Все трое милиционеров молча смотрели на меня. Старший из них встал из-за стола и начал прохаживаться взад и вперед, косо поглядывая на меня. А потом он закричал на молодых милиционеров:

– Кретины! Желтки! Кого вы притащили?! Вам проблем мало? Мне не нужны тут героинщики. Вот уроды, где вы их взяли? Это же полные нарики, полные торчки. У меня на участке за два года ни одного притона не было. Вы слышали, что он говорил? Героин. Вы слышали? – он подошел ко мне и тихо начал говорить. – Короче, так, уроды, есть два варианта. Первый: я вас запихиваю в этот ваш ящик и спускаю в канализацию, вас находят там через месяц вместе с вашим героином. Второй: вы сами залезаете сейчас в этот ящик и я вас больше никогда не вижу на своем участке. Никогда, ты запомнил? Все, десять минут, чтоб вас тут не было. Следующий раз выбора не будет. Если еще раз вас кто-нибудь заметит, ваши головы в этом ящике будут валяться.

Мы выбежали из участка, не совсем понимая, что же произошло. Леусь тащил тележку, а я сумку. Мы бежали от того места так быстро, как только могли, наверное так же, как и тогда из больницы. Я чувствовал, что произошло что-то необычное, не мог понять, что именно, но что-то точно произошло. Мы бежали, наверное, целый час по разным районам под лай собак, спотыкаясь, падая, роняя тележку. Потом мы сели на одну из скамеек.

– Бог нас освободил? – спросил я Леуся.

– Да, – сказал он.

Так наступило утро. Мы совсем не замерзли, хотя были одеты довольно легко. А может, и замерзли, просто не обратили на это внимания. Мы побрели в первую попавшуюся сторону и вдруг увидели надпись «Общежитие». Хорошо, что Леусь догадался поменять деньги на российские рубли, я бы в жизни до такого не догадался. У нас ведь были деньги, мы пришли и сказали, что хотим остановиться на несколько дней.

Нам дали трехместную комнату, показали, где душ, а также где можно налить чай. Мы походили вокруг общежития, спрашивая об указанном адресе, но никто не мог нам помочь. А потом половину дня сидели и планировали, как мы придем домой к Оксане. Мы почти не спали предыдущей ночью, там, в подъезде, да и до этого на вокзале не особо, поэтому тогда же днем улеглись спать.

– А мне в больнице как-то снился сон. Оксана подошла ко мне и сказала, что хочет пойти собирать яблоки со мной, – сказал я, лежа на одной из наших новых кроватей.

– Правда? – Леусь поднял голову и серьезно посмотрел на меня.

– Да, я гулял в лесу. Раньше я часто там гулял, мы с родителями жили неподалеку. Такой лес классный был. Деревья будто разговаривали, да, да, они живые были. Там и речка была, а дальше стройка какая-то. И вот ее увидел там. Она подошла, улыбалась так и про яблоки говорила.

– Так, дело серьезное, – Леусь встал. – Все надо менять, – он начал ходить взад-вперед по комнате. Игнат тоже поднял голову. Стало ясно, что наш сон пока отменяется. – Ты должен прийти к ней с яблоками, как тогда, понимаешь, это был знак, она тебя ждет с яблоками. Ты приди и угости ее яблоками, а только потом признавайся ей в любви. Понимаешь? Завтра пойдем и сначала яблок купим, а только потом к ней поедем.

– Хорошо, – сказал я, улыбаясь и закрывая глаза.

Я как провалился куда-то. Не было никаких отчетливых снов, я просто летел в непонятном направлении. А открыв глаза, понял, что проспал и день, и следующую ночь. Было раннее утро. Игнат с Леусем уже не спали.

– Так, сейчас до ближайшего рынка, покупаем яблоки, я схожу сам, у меня паспорт есть. Заодно попробую узнать об этом адресе. А вы ждите, – сказал Леусь.

– А рано ведь еще, рынки не открылись.

– Не беспокойся, пока найду, откроются, – ответил он.

Эти несколько часов мы пили чай с хлебом и со смехом вспоминали больничное время. Игнат так радостно смеялся, мне было тоже так весело. Я понимал, что сегодня именно тот день, который может решить все, – вся моя жизнь изменится, она станет другой, она станет настоящей.

Через пару часов вернулся Леусь. Он держал сумку с яблоками, но он был чем-то огорчен.

– Ну же, говори, не нашел адрес? – мы с Игнатом смотрели на него.

– Нашел, – грустно сказал он.

– Нашел? А что же случилось? Что с тобой?

– Ты же женишься на Оксане, и мы не будем тебе нужны, – сказал он, глядя в пол. – Зачем тебе мы? У тебя ведь будет красивая жена.

– Что ты говоришь такое, Леусь, – я подскочил к нему и взял его за руки. – Мы же откроем фирму, будем ремонты квартир делать. И Оксана будет с нами работать, тоже будет помогать. Ты что? Мы же теперь всю жизнь все вместе будем.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это метро «Выхино», это совсем не здесь. Нам надо в другой конец Москвы ехать. Сейчас соберемся и поедем. Мне одна бабушка рассказала, как эту улицу найти: она там жила когда-то. Значит так, когда к ней придем, сначала тумбочку правильно поставим, потом снова помолимся, и ты ей дашь яблоки. Она возьмет, а ты потом скажешь, что ее любишь.

– А если не возьмет, а если как тогда, в школе? – мне стало страшно от этой мысли, но я все же понимал, что такое может случиться.

– Если все правильно сделаем, то возьмет. Ты же видел, как нас из милиции выпустили?

– А если мы что-нибудь неправильно сделаем?

Леусь задумался. Этот вопрос его поставил в тупик.

– Ну, так не надо неправильно делать, – сказал он и начал сбрасывать вещи в сумку.

Через полчаса мы были в московском метро. Когда мы тащили по эскалатору тумбочку, на нас смотрели все милиционеры, но почему-то никто не подошел и не попросил документы, хотя других вокруг часто останавливали. Мы ехали в вагоне и смеялись. Ехали долго, больше часа. Было так смешно, люди сидели друг напротив друга и листали журналы, а мы пели песни.

Это метро оказалось на самом конце, но туда ехало много народу. Мы снова начали спрашивать нужную улицу, но никто не мог ответить. Но нам повезло, одна женщина сказала, что тоже туда идет и покажет нам дорогу.

– А вы не местные, как я вижу, – сказала она.

– Да, мы из Минска.

– А у меня соседи тоже из Минска приехали. А вы какими судьбами в столице?

– Я священник, а это мои друзья, – сказал Леусь. – Мы приехали в поисках возлюбленной.

– Священник, – женщина засмеялась. – Что-то не похож.

Эти слова Леуся как-то задели и он надулся.

– Ну вот и эта улица, а какой вам дом нужен?

– Двадцать второй, – нехотя сказал Леусь.

– Так это же мой дом, – удивленно сказала женщина. – Простите, а что это у вас на тележке? Тумбочка? Вы переезжаете?

– Нет, это плащ, – отрезал недовольный Леусь.

Женщина засмеялась.

– Ну вот и пришли. Может, вы ко мне идете? – спросила она.

– Нет, сомневаюсь, – мрачно ответил Леусь.

– А в какую вам квартиру?

– Мы это, мы разберемся, спасибо, большое спасибо, что проводили, – сказал он.

– Да, огромное вам спасибо, – сказал я. Игнат тоже в знак благодарности закачал головой.

Это был многоэтажный дом. Нам повезло, что там был лифт, потому что, как оказалось, нужная квартира находилась на одиннадцатом этаже. Мы остановились на лестничной клетке, и Леусь принялся вертеть тумбочкой.

– Ну, вот к этой минуте мы шли с вами всю вечность, – я заметил, что он сильно волнуется. – Мы встретились там, у пруда, для того чтобы прийти сюда. Игнат, Андрей, повторите про себя те же слова, что мы говорили там, у школы. Я надеюсь, я все правильно сделал и Бог нас сейчас слышит.

Он повернулся к нам спиной, напротив тумбочки, и стал что-то шептать. А мы с Игнатом опустили головы и стали молиться.

– А теперь бери яблоки и звони в эту дверь, – тихо сказал Леусь.

Внутри все колотилось. В голове все было перемешано: ее образ, больничный коридор, милицейский участок. Набросился какой-то туман, и я в этом тумане молча взял яблоки и позвонил в дверь.

Никто не открывал. Я звонил еще и еще. Видимо, никого не было дома. Я обернулся. Леусь пытался переставить тумбочку. Но ничего не помогало. Просто никого не было дома. Тут дверь напротив распахнулась, там была та самая женщина, что показывала нам дорогу.

– Ух ты, а вы к Оксанке, что ли? – она рассмеялась.

– Да, – сказал я, держа в руке сумку с яблоками.

– А с каких это пор к ней стали священники с тумбочками, или как это у вас, с плащами то есть, ходить? Ее нет, она сына из школы забирает. А потом на вечернюю пойдет.

– А где она работает?

– Здесь недалеко, в ресторане официанткой, а вы, собственно, кто ей будете?

– Я одноклассник ее, а это мои друзья Леусь и Игнат.

– Очень приятно, – сказала она и снова хихикнула. – По правде сказать, вы немного странными кажетесь, заходите ко мне, я вам нарисую, как к ней на работу пройти. А чего это у вас одежда не по размеру, а, одноклассник, она же вся болтается на вас? А чего это у вас там? Яблоки с родины, что ли?

– Нет, это мы здесь купили.

Она объяснила, как нам пройти в тот ресторан, где работала Оксана. Туман немного развеялся, но внутри дрожь осталась. Оксана начинала работу в шесть вечера, а заканчивала около трех ночи. Мы пришли к ресторану около пяти и стали сидеть невдалеке и ждать ее. Игнат смотрел на каждую женщину, идущую в нашу сторону, а потом на меня, спрашивая, не она ли. Я тоже смотрел повсюду. И вдруг я увидел ее. Да, это была она, это была моя Оксана, та самая, которая снилась мне, которая сидела через парту от меня, такая же красивая, как раньше, с такой же стрижкой, только немного более полноватая, чем тогда. О да, это же была она! Как и тогда, все было, как тогда, когда я смотрел на нее через школьное окно. Игнат посмотрел на нее и на меня и сразу все понял. И Леусь все понял и начал возиться, устанавливая на место тумбочку.

Но вдруг она свернула и, вместо того чтобы пройти мимо нас, зашла в ресторан с другой стороны, видимо, с черного хода.

– Ну вот, что теперь делать? В ресторан идти к ней? – недовольно сказал он.

– Нет, давайте подождем до трех, заодно получше подготовимся, ну, чтоб все правильно сделать, – сказал я, не отрывая глаз от того места, где она только что исчезла.

– Да, точно, – сказал Леусь. – У нас есть время, еще девять часов. Точно успеем.

Мы побродили по Москве. Ходили и снова играли в песни. Было понятно, что эта ночь станет самой важной, что в ней будет какая-то тайна. Эти часы казались и бесконечно долгими и бесконечно быстрыми. Мы смеялись так же, как тогда у пруда. Мы были счастливы. Это была совершенно другая реальность, полностью противоположная той, больничной. Даже показалось, что той реальности и не было никогда, а все эти блекнущие лампочки мне приснились в кошмарном сне, подобном тому, что снился, когда нас забрали в милицию.

Игнат пел наши любимые песни. Леусь смеялся и нес обычные смешные речи. Иногда я присматривался к нему и никак не мог понять, тот ли это самый Леусь, что выдает порой такие мудрые и сложные мысли. У него внутри было два каких-то говорильщика: один умный, а другой ну не глупый, конечно, но очень смешной. И как эти говорильщики сменяли друг друга, было совсем непонятно.

– Мне кажется, в этот вечер все как бы по-другому, – вдруг сказал Леусь. – Даже в самом воздухе какая-то тайна. А может, сегодня многие пришли к своей любви спустя годы поиска. Вы только представьте, это же Москва, тут ведь свершается каждую секунду не поймешь чего. Вот и сейчас, может, какой-нибудь парень познакомился с девушкой в ночном клубе и они едут к ней домой. Он такой стеснительный, а она красивая, как Оксана твоя, такая необыкновенная. И он боится на нее посмотреть. И жизнь его меняется. Кто его знает, что сейчас происходит…

– В Москве, наверное, каждый вечер такие истории происходят, – сказал я.

– Да, наверное, но все равно какой-то воздух, ты вдохни только, – Леусь остановился и стал глубоко вдыхать. – Будто проваливаешься куда-то, просто кричишь «а-а-а-а-а…», да гляньте на людей, они ведь тоже надышаться не могут.

Мы с Игнатом посмотрели по сторонам, но ничего особого не заметили. Видимо, это тоже была одна из чудесных странностей Леуся, без которой он не был бы собой.

К часу ночи мы вернулись к ресторану. Леусь принялся устанавливать тумбочку и вдруг дернулся.

– Я понял, нам цветы нужны, у нас же цветы были тогда, – он посмотрел на нас со своим горящим взглядом.

– Где же мы сейчас цветы найдем? – грустно спросил я.

– Где угодно, нарвем, что-нибудь придумаем. Надо цветы, иначе все.

Мы с Игнатом побежали по окрестным дворам. В одном из них увидели клумбу и сорвали несколько цветов.

– Ну, вот и другое дело! – захохотал Леусь, – Игнат пусть снова держит цветы. Ты возьмешь яблоки, когда она выйдет, подойдешь к ней и угостишь. Понял?

– Да, понял.

– А теперь у нас еще больше часа, все это время будем молиться, – он снова поправил тумбочку.

И мы стали молиться. Я молился так сильно, как только мог. Леусь был очень смешной, он несколько раз напоминал Богу, что мы сожгли те наркотики. Игнат тоже молился и иногда начинал плакать, держа в руках цветы. Это были такие необычные моменты. Я очень надеялся, что Бог все слышит, закрывал глаза и снова молился, повторял за Леусем, брал Игната за руку и снова молился.

Она вышла и пошла там же, немного не в нашу сторону. Я подбежал к ней.

– Оксана, – крикнул я.

Она остановилась и посмотрела на меня. Я не мог ничего больше сказать, руки дрожали, я чуть не выронил из рук сетку с яблоками.

– Ты кто? Что тебе нужно?

– Я Андрей, ты меня не помнишь? Я тебя яблоками угощал в школе. И сейчас принес. Хочешь? – я смотрел на нее и уже не понимал, где нахожусь. Перед глазами пролетала вся моя жизнь, все радости и страдания. Я был тогда в том школьном коридоре, был под одеялом во время мерцающей лампочки…

– Не подходи ко мне, – крикнула она резко. – Ты бомжара какой-то, я охрану сейчас позову.

Она отскочила от меня и быстро пошагала в сторону улицы. Я ничего не понял, что же произошло. Я стоял на том месте и протягивал сетку с яблоками. А ее уже рядом не было.

– Мы все слышали, Андрей, – Леусь обнял меня за плечо. – Пойдем отсюда, пойдем, нам не надо больше здесь находиться.

Я повернулся, все еще не понимая, что произошло, и медленно пошагал в сторону Игната. Тот стоял и в оцепенении смотрел, как Леусь меня ведет. И вдруг он бросился к тумбочке и начал ее вертеть.

– Пойдем, Игнат, не надо. Оставь ее здесь. Не надо, – сказал ему Леусь.

Но Игнат не останавливался. Было видно, что он плачет. Он ее пытался повернуть, как только мог, он бил ее ногами…

– Игнат, не надо, – крикнул на него Леусь.

И вдруг я взглянул в ту сторону, куда она пошла. Она стояла там, вдалеке, и смотрела на нас. Она не уходила, она стояла и смотрела.

– Глядите, – сказал я им. – Она смотрит на нас.

Мы все оцепенели. А она стала медленно подходить к нам. И через несколько мгновений она была рядом с нами.

– Андрей? Самойленко? Слушай, я не узнала тебя. Ты так похудел… – Она мне улыбалась. – А это кто?

– Это Леусь, он священник потомственный, – сказал я, показав на него.

– Священник? Надо же, как необычно, – она смотрела на нас троих с такой открытой улыбкой, будто мы были близкими людьми для нее.

– А это Игнат, – сказал я, а потом добавил: – Он ангел.

– Тоже потомственный, – она рассмеялась.

– Наверное… А ты яблоки будешь?

– Спасибо. Буду. Ты не поверишь, Андрей, я видела тебя во сне недавно. Мы встретились в лесу и пошли собирать яблоки, – она продолжала смеяться.

Леусь и Игнат стояли в таком же оцепенении. Это была необычная ночь, ночь свершений и истинной любви. Любви, благодаря которой мир останется жить и не сможет умереть никогда, потому что это невозможно; и все те, за мостом, за желтой стеной, все они тоже спасутся, если полюбят…

Баня

Бронников Анатолий Николаевич, инженер-конструктор по специальности, сорока годков отроду с небольшой бородкой и порядком заметной сединой, уже давно ничего не конструировал и не инженерил. После повального сокращения начала 1990-х, которое прокатилось по конторам, подобным той, в которой Анатолий работал, ему пришлось забросить любимые чертежи и пойти искать нечто способное принести хоть какой-нибудь доход. Где он только не работал. Первым занятием, пришедшим на смену чертежам, явилась работа посудомойки в одном из столичных кабаков. Но, не найдя общего языка с коллективом, Анатолий довольно быстро оставил это непривычное для него занятие и пойти дальше в поисках работы. Так он пришел в другой кабак, где его неожиданно взяли охранником. Никаким оружием Анатолий не владел, просто роста был приличного, видимо, этого и оказалось достаточно. Напарник его был из бывших афганцев, человек бывалый, повидавший всего чего. Они сдружились, болтали частенько, прокуривали вместе в дни, когда не было посетителей. Но однажды какой-то беспорядок начался, а напарник в этот день отпросился. А Анатолий и не знал, как поступить: пойти успокаивать собравшихся или домой уйти, пока его здоровья проблемы не коснулись. Пока стоял и думал, прибежал хозяин кабака, собственноручно всех буйствующих угомонил и, увидев, что Анатолий стоит в стороне, полный раздумий, послал его домой, в общем, навсегда. На следующий день напарник позвонил Анатолию и, чуть не плача, стал объяснять, насколько несправедлива жизнь. Он уже несколько месяцев ждал, когда же что-нибудь интересное начнется, что можно будет кулаки потренировать, а когда все началось, его там и не оказалось. Но оставлять так Анатолия он не захотел, так как проникся к нему за эти месяцы всей душой, и посоветовал обратиться в одну бригаду, собранную бывшими афганцами, промышляющую какого-то сорта бизнесом. Туда Анатолия взяли аж водилой, благо он неплохо умел водить машину. Это было у него чем-то вроде хобби еще со школьной скамьи: машины, их детали, детали от деталей и так далее. Но двух поездок на этой работе хватило, чтобы понять, что там работать не стоит: слишком опасно. Анатолий попробовал себя таксистом, водителем трамвая, сторожем автостоянки. А потом и еще пару мест сменил. Вот тогда-то ему снова и позвонил бывший напарник по кабаку и сказал, что есть замечательная халтура – перегонка машин из Германии. За неделю оказалось вполне реально перегнать машину и получить почти тысячу долларов. Это был уже другой расклад.

Анатолий грустно стоял, прислонившись к серой стене. Он стоял так уже целый час, посматривая на подъезжающие легковушки и фуры. Это была станция Себеж – прямо на границе Латвии с Россией.

– Возьмите гражданина, – с легким раздражением раздался женский голос из будки.

– Тебе куда? – несколько пренебрежительно спросил аккуратно одетый мужчина.

– В Москву, – Анатолий оживился и подбежал к машине.

– Ну садись.

– Только у меня денег совсем нет. В Москве могу расплатиться.

– Не проблема. Садись.

Анатолий с облегчением посмотрел назад. Там исчезали серые здания таможенной зоны, которые за этот час ему уже порядком успели поднадоесть.

– На границе Польши с Литвой вообще полдня прождал. Голяк полный, – улыбаясь, сказал Анатолий.

– А че, путешествуешь, что ли? Кстати, я Володя, – он протянул руку Анатолию.

– Толик. Нет, не путешествую. Случилась ерунда одна, – смеясь, сказал Анатолий. – Только ты не смотри, что я смеюсь. Мне не смешно совсем, это так, последствия… Стопнули беспредельщики в Польше. Я тачку гнал из Германии.

– А, понятно, – Володя захохотал. – Обчистили?

– Подчистую. Ну, прикинь ты только. Я им сказал, кто крышует, все по порядку.

– Бывает, документы-то не тронули?

– Нет, паспорт оставили, а так все подчистую: бабки какие были, трубку, машину – все, в общем.

– Не парься. Живым остался и радуйся. Давно машины перегоняешь?

– Да третий раз только. Думал, на реальную стезю попал, бабки начались. Вот ведь… А ты кем работаешь?

– Не, ну посмотри, – с восторгом крикнул Володя. – Я балдею от этих названий. А эти деревца, ну ты глянь только! Не, в Латвии хоть и чисто, но без души все как-то. А у нас! Въезжаешь, и сразу на тебя березки, бабульки душевные всякие, дороги с камешками и кочками – все как набросится… Вот это жизнь! А Европа вообще отстой. Души там нет.

– Вот и выбирай: душа, но без бабок, или бабки, но без души, – смеясь, сказал Анатолий.

– Тоже верно. А, работа? Да фирма у меня. Сейчас с латышами всякую муру перегоняем.

– Ну, живешь хоть?

– Живу, – еще сильнее рассмеялся Володя. – Я вот тоже только что чудом жив остался. На повороте какой-то придурок подрезал. Может, видел, там вмятина на бампере. Короче, я вышел и этого козла реально подгрузил. Он пару сотен дал, так и разъехались. Ну ты прикинь вообще!

За окнами мелькали таблички с названиями деревень, вызывающими смех Володи. Видимо, он давно не был в России и реагировал на каждую надпись на родном языке с какой-то непонятной радостью. Увидев очередной столб с табличкой, он прочитывал вслух название и при этом всегда приговаривал «душа» и хохотал. Вскоре они подъехали к одной из заправочных стоянок.

– А что за место? – спросил Володя у одного из дальнобойщиков, чья фура стояла рядом с заправкой.

– Пустошка.

– А-а-а-а, Пустошка, – обрадовался и без того радостный Володя. – Отвечаю, уважаю Пустошку. Толян, поехали по городу прокатимся. Ты же не торопишься?

– А куда мне торопиться? – с некоторой грустью ответил Анатолий. – Поехали, прокатимся.

– Вот хрень, трубка села, – Володя взглянул на свой мобильник. – Садись, сейчас перекусим где-нибудь.

Они заехали на мост и через несколько минут уже были в городе.

– Не, ну гляди, кто стоит, – расхохотался Володя.

Вдоль дороги стоял массивный памятник Ленину, всем своим видом указывающий, что они едут правильной дорогой. Свернув на первом попавшемся повороте, они вскоре оказались на железнодорожном вокзале, который находился рядом с автовокзалом. На автовокзале была прибита табличка со смешной надписью «Отстой автобусов». Выйдя из машины и увидев эту табличку, Володя схватился за живот и от смеха чуть не повалился в кусты. Пять минут он не мог успокоиться. Анатолий тоже завелся. Так они и хохотали под безразличные взгляды бабушек, выходящих из здания с табличкой.

– Отвечаю, это шедевр. Такого нигде не встретишь, я хочу тут жить, – Володя никак не мог успокоиться.

Мимо автобусной станции прошли две девушки, одетые весьма современно, но с каким-то деревенским душком.

– Глянь, Толян, – Володя приобнял Анатолия за плечо. – Давай с телками местными отобедаем. Смотри, какие красавицы.

– Не против, – ответил Анатолий.

Володя подбежал к девушкам:

– Девчонки, привет. Есть предложение сейчас отобедать в лучшем из местных ресторанов. Так сказать, светски пообщаться, рассказать друг другу о трудностях жизни, обсудить решение проблем и перспективы сотрудничества. Само собой все оплачивается приглашающей стороной.

Девушки остановились. Сказанное Володей показалось несколько странным для них. Они переглянулись и, оглядев его с ног до головы, рассмеялись. Им было лет по двадцать. На первый взгляд, можно было сказать, что они сестры.

– Ну, вот и ладушки, это мой друг Анатолий, а я Володя, – сказал он, широко улыбаясь.

– Так закрыто кафе, – сказала одна из них.

– Ну так, может, в гости пригласите? – продолжил Володя.

Девушки снова рассмеялись и кокетливо взглянули на Анатолия и Володю.

– А без проблем, пригласим, – ответила девушка.

– Вот это расклад, сейчас найдем нормальный магазин, шампанского закупим. А вы того, не замужем-то? – Володя сквозь смех попытался изобразить нечто серьезное на лице.

– Нет, не замужем, – ответили они одновременно.

– Ну, тогда в магазин! – скомандовал Володя. – Ведите, мы в ваших руках.

В магазине не было ни шампанского, ни вина. Пиво Анатолий по какой-то причине на дух не переносил, поэтому сказал, что пить вообще не будет. Володя купил несколько бутылок, а также пару коробок конфет.

– Ну, ведите, красавицы.

– А мы не пустошинские, – сказала одна из девушек.

– А какие же? Не местные? То есть как, не местные? – удивился Володя.

– Мы здесь под Пустошкой, недалеко от Алоля, минут двадцать по шоссе.

– А, понятно. Так это еще лучше! Отвечаю, уважаю Алоль. Город моего детства.

– Ты был в Алоле? – спросила девушка.

– Я там родился, – Володя не переставал смеяться.

Все четверо сели в машину и поехали по направлению, которое указали девушки.

– Ну и глушь, – тихо вырвалось у Анатолия.

– Да какая же глушь! – возмутился Володя. – Это же родной мой город. Алоль, ты только прикинь, тебя братва на дороге останавливает, когда ты машину гонишь, а ты им: «Руки прочь, я из Алоля, сейчас на отстой автобусов пущу всех».

– Конечно, не глушь, – не менее возмущенно, но с полной серьезностью сказала одна из девушек. – Это же трасса Минск – Ленинград, где мы сейчас едем.

Вскоре они проехали мимо таблички с надписью «Алоль», что вызвало у Володи яркие эмоции. Оказалось, что девушки живут в одной из здешних деревень. Надо было повернуть и проехать еще минут десять, но уже по плохой дороге.

– А вот и наш дом. Кстати, я Лена, она Кристина.

– Очень приятно. Ну, мы уже представились. А вы что, вместе живете здесь? Одни?

– Нет, тут дед еще один. Но он чокнутый. Мы несколько лет назад у него поселились. Он днем обычно где-нибудь ходит, а вечером придет и на печь, так что его и не видим почти.

– А что у него поселились? – спросил Анатолий.

– Детдомовские мы, – ответила Лена. – Своего жилья не было.

Это был большой дом с широким коридором, естественно перетекающим в кухню. У стены стояла огромная ярко побеленная печь с лежанкой. Они расположились на кухне. Володя, грамотно ухаживая за Кристиной, подсел к ней поближе, оставив Лену Анатолию. Девушки, судя по всему, вовсе не были против ухаживаний и намеков на более близкое знакомство. С их открытых загорелых лиц не сходили улыбки, им очень нравилось все происходящее. Володя слегка приобнял Кристину и, налив себе очередную кружку пива, рассказал очередную шутку, ввергшую всех в новый поток смеха. Тут послышался скрип на крыльце.

– Ой, дед идет, – немного испуганно сказала Лена. – Вот чего он днем приперся!

– Ну и нормально, – засмеялся Володя. – Деда тоже напоим.

– Чего ему не гуляется, – продолжила Лена с явным раздражением.

Дверь открылась. Зашел старик, одетый в старую фуфайку на голое тело, заплатанные висящие штаны и кирзовые сапоги. Он был совершенно седым, с темным от загара морщинистым лицом. На фуфайке болталась какая-то старая медаль.

– Мир вашему дому, хозяин, – Володя встал из-за стола и, взяв полную кружку пива, направился к деду. – Отведай, хозяин, напитка целебного.

Лена и Кристина напряженно смотрели на Володю и деда. Старик будто не заметил Володи, прошел к столу и, придвинув одну из табуреток, уселся. Лена немного растерянно посмотрела на Кристину.

– Хозяин, пивка не желаешь? – Володя сел напротив деда и протянул ему кружку.

– Пойдем лучше отсюда. У соседей никого нет сейчас, они не запирают, – шепнула Кристина Володе.

– Да зачем? Такая компания подвернулась, – засмеялся он. – Дед, чего молчишь-то?

– Говорю тебе, пойдем отсюда, я же говорила уже, – повторила Кристина.

– Э-э-э-э, а вы откуда? – внезапно произнес дед и посмотрел на Володю.

– Вот, все нормально, – успокаивающе произнес Володя. – Мы из Москвы, – крикнул Володя, предполагая, что дед плохо слышит.

– Банька совсем прохудилась, беда с банькой. И камень горький лежит, и бревнышки уже не те, – пробубнил старик.

– Так это же свой парень, чего вы! – засмеялся Володя, – Давай, дед, рассказывай, как бытуха.

– Банька горчит чего-то…

Володя и Анатолий расхохотались.

– Ну что, согласен, что не зря в этот город заехали? – Володя наклонился к Анатолию. Тот утвердительно кивнул. – Так что с банькой-то?

– Горчит банька. Камень хороший положить надо. Пойдем. Пойдем, камень найдем, положим. Ай, сладка будет банька, – дед заулыбался.

– Да без проблем, где банька? – спросил Володя.

– Пойдем, – дед встал из-за стола.

– Погодите, я сейчас приду, гляну, что у него с баней там.

– Нет у нас бани, – резко сказала Лена.

– Пойдем, – дед махнул рукой и вышел из дома.

– Зря вы деда не уважаете, – сказал Володя. – Прикольный он у вас. Я сейчас схожу, баньку вашу посмотрю, а потом все вместе и попаримся. А, девчонки?

– Я же сказала, нет у нас никакой бани, – повторила Лена.

– А про что же он говорит? – спросил Анатолий.

– Он чокнутый, неужели непонятно? – раздраженно сказала Кристина.

Дед снова зашел в дом.

– Пойдем, – он снова махнул рукой.

Володя, улыбаясь, встал из-за стола.

– И ты тоже. Пойдем, – дед махнул рукой Анатолию.

Анатолий встал несколько нерешительно. Втроем они вышли из дома, оставив недовольных девушек сидеть за столом.

– В общем, дураки, мы вас предупреждали, – крикнула Лена из окна.

– Не бойся, красавица, сейчас посмотрим, что у него за банька, и вернемся, чаек погоняем с конфетами.

* * *

На этом можно было бы завершить этот рассказ. Он был бы достаточно содержателен, целиком реалистичен. Можно было бы написать что-то вроде: «и ушли они, и ходят до сих пор в поисках бани». Или ничего не писать больше. На деле же реализм начинается только сейчас.

* * *

– Показывай, дорогой, где баня твоя.

– Пойдем. Там баня.

Никакой бани поблизости не было. Они вышли из деревни и пошли в сторону видневшегося леса. Всю дорогу Володя выдавал новые шутки. Анатолий смеялся. Им стало интересно, куда же приведет их старик, а то, что он явно был не в себе, их совсем не смущало, даже наоборот, придавало что-то более живое. Володя несколько раз упомянул о «душе», о русском народе и о бане как смысле существования. А тем временем они прошли уже приличный путь и деревня пропала из виду.

Прямо посередине небольшой поляны стоял маленький домик, внешне напоминавший баню. Вокруг не было больше ни единой постройки.

– Вот и баня, – сказал старик, указывая на домик.

– Ух ты, а я уж думал… Ну, показывай, какие проблемы.

– Камень горчит, надо новый уложить, – старик заулыбался. – Камни хорошие лежат неподалеку, прям за деревьями, там. Когда-то добрые камни добывали. Идите, гляньте.

– Толя, пойдем посмотрим, что там за камни, – сказал Володя и направился в сторону деревьев. – Только ты скажи, какой камень надо-то? Какого размера хоть?

– Увидите сами, – сказал старик.

Володя и Анатолий не спеша пошли в сторону деревьев, на которые указал старик. Это было с виду ничем не примечательное место: около сваленного дерева валялись пустые бутылки и обрывки бумаги – видимо, кто-то недавно отмечал здесь очередную удачу или просто пытался отстраниться от надоедливого мира. Никаких камней не было видно. Володя и Анатолий шли все дальше, внимательно глядя под ноги.

– Грибником себя ощущаю. Прикол полный. Про какие камни он говорил?

– Смотри, – крикнул Анатолий, побежав к небольшому камню, валявшемуся под кустом.

Володя подошел.

– Ну, вот и отлично, берем его. Потянет.

– Он горчить будет, – услышали они внезапно. Повернувшись, они увидели худощавого мужичка с закатанными рукавами. То, что рукава закатаны, сразу бросилось в глаза. Такие загорелые и жилистые руки можно было увидеть только в деревне, причем в той, где народ работает с утра до ночи. – Не берите этот, он горчить будет, – повторил мужичок.

– А какой же тогда?

– Сладкий надо искать, – мужичок присел прямо на траву, вытащил из кармана штанов папиросы и, не торопясь, закурил. – Это дело такое, – продолжил он. – Горький камень положите – все насмарку, камень надо искать добрый, чтоб сластил, а не этот.

– А откуда ты знаешь, что такой не подойдет? – настороженно спросил Володя.

– Так я же бани кладу, – засмеялся мужичок. – Я и деду баню эту ставил. Я крепкие бани ставлю.

– Понятно. Ну, тогда где нам камень этот искать? Вообще-то можно подумать, что у нас дел больше нет.

– Скоро найдете. Тут есть хороший камень.

Володя и Анатолий, оглянувшись несколько раз на сидящего мужичка, пошли в первом попавшемся направлении. Володя тихо ругался, постоянно повторяя слово «грибник» в сочетании с какой-то нецензурщиной. Анатолий шел рядом и молча смотрел по сторонам.

– О, глянь, какой камень ровный, – Анатолий даже крикнул от радости. – Смотри, подойдет.

– Ага, берем его и несем. Если про этот скажет, что горчит, пусть сам ищет.

Прямо у банной двери сидели дед и мужичок с папиросой.

– Нашли? – спросил дед.

– Да, нашли, смотри, дед, отличный камень, – сказал Володя и протянул деду камень.

– Ох, какой сладкий, – восхищенно произнес мужичок. – Смотри, какой нашли, да и быстро как.

Дед довольно расхохотался.

– Туда его положите. Где каменка лежит, рядом с бочком. Заходите, – дед приоткрыл дверь бани.

Володя и Анатолий вошли.

– Куда класть? Я не понял, – крикнул Володя.

Тут они услышали, что дверь в баню резко хлопнула и кто-то задвинул засов.

– Дед, ты чего? – крикнул Володя.

Никто не отозвался. Володя бросил камень и подбежал к двери. Дверь была маленькой, чтобы зайти в баню, нужно было прилично нагнуться.

– Дед, совсем что ли страх потерял? – нервно закричал Володя.

– Дед, ты эти шутки брось, – крикнул также Анатолий.

– Мы твою баню в один счет разнесем, ты слышал? А потом и тебя заодно, и кореша твоего, ты понял?

Анатолий подошел к маленькому окошку в парилке, которое было заткнуто тряпкой. Окошко было совсем крохотным, но его хватало, чтобы видеть то, что происходит перед баней. Вытащив тряпку, Анатолий крикнул прямо в окошко:

– Дед, мы повторять не будем. Не откроешь – разнесем баню и это будет последним, что ты видел на этом свете.

Тут прямо перед окошком появились улыбающиеся дед и мужичок.

– Не разнесете баньку, я ее крепко ставил. Сами расшибетесь, а не разнесете, – сказал мужичок.

– А это сейчас посмотрим, – Володя подбежал к окошку и, оттолкнув Анатолия от него, крикнул мужичку.

Володя схватил самый большой камень, лежавший в парилке, и с размаха ударил им по двери. Потом еще раз. Ударив раз десять, он понял, что баня действительно крепкая и выбить дверь таким способом не получится.

– Да не пытайтесь, – крикнул мужичок. – Не уважаете, что ли? Как для себя баню ставил.

– Ну что вам надо, уроды? – в ярости закричал Володя. – Короче, либо открываете, либо звоню братве – они приезжают, вас в капусту рубят.

Володя схватился за мобильный, но тут же вспомнил, что у него села зарядка еще прошлым вечером.

– Вот ведь… – тихо сказал он. – Давай свою трубку.

– У меня бандиты отняли все, – ответил Анатолий.

Володя зачерпнул ковш холодной воды и вылил себе на голову. Потом сел на одну и скамеек.

– Что надо, говорите, – крикнул он. – Бабки? Сколько? На папиросы подброшу. Отвечаю, сейчас выпустите, не буду вам ничего делать.

– Ах, сладкий камень нашли, – сказал старик.

– Да я тебя этим камнем и прибью, – Володя снова в ярости подскочил к окошку.

– А как ты выйдешь? – с той же раздражающей улыбкой спросил мужичок.

– Я тебя спрашиваю, – закричал Володя. – Что от нас надо?

Анатолий подошел к Володе.

– Слушай, а может, это психи просто? – шепнул он. – Нас же бабы предупреждали. А если они сейчас подожгут баню?

Эти слова застали Володю врасплох. Он медленно опустился на скамейку, потом снова зачерпнул ковш воды и вылил себе на голову.

– Короче, мужики, – начал он, спустя небольшую паузу. – Видели тачку, на которой мы приехали? Она ваша. Будете по деревне вашей разъезжать. Короче, прикол я оценил, чувство юмора имею, тачка вам как приз за хорошую развлекуху будет, – голос Володи слегка дрожал.

– Этот камень искали многие, – сказал мужичок. – Во все времена. Их сжигали на кострах за то, что они искали этот камень. А вы нашли, – казалось, он был полностью серьезен. – Вы нашли то, что искали и не могли найти тысячи. И вы хотите, чтобы после этого ваша жизнь осталась прежней?

– Что он несет? – спросил Володя Анатолия.

– Я тебе говорю: это чокнутые. Бабы ведь нас предупреждали, что дед того. А этот и еще хуже. Надо с ними соглашаться, иначе все.

– Да, друг, – нервно закричал Володя. – Нам дико повезло. Такой камень не каждый день можно найти.

– Этот камень наводил страх, он заставлял любить и ненавидеть, – немного хриплым голосом продолжил мужичок. – Чтобы увидеть его, многие шли на смерть, чтобы узнать, где его искать, многие отдавали все свое богатство.

Анатолий подошел к окошку. Картина была прежней. Там стояли и внимательно смотрели дед с мужичком.

– Да, я сразу, как увидел камень, понял, что это он. Но мы недостойны держать его в руках, поэтому готовы отдать его вам. Вы знаете его историю, знаете все обычаи. Вы и есть настоящие обладатели камня, – сказал Анатолий.

– За обладание этим камнем сражались рыцари, – сказал мужичок и тут же пропал из виду. Дед тоже медленно пошагал в сторону.

– Слушай, они уходят, полный завал, – сказал Анатолий.

Володя подбежал к окошку.

– Эй, дед, я повторяю последний раз, – заорал он громче прежнего. Никто не отозвался.

Володя молча сел обратно на скамейку. Анатолий присел рядом.

Они просидели несколько минут в полной тишине.

– Что делать будем? Они ушли, похоже, – Анатолий первым нарушил молчание.

– Не знаю, – ответил Володя.

Тут внезапно они услышали странные звуки.

– Ту-ду-ту-ту.

Володя и Анатолий подбежали к окошку, немного отталкивая друг друга. Окошко было таким, что оба одновременно не могли в него полноценно смотреть.

– Ту-ду-ту-ту, – мужичок стоял с рупором, сложенным из дырявой промокшей газеты, и кричал в него. – Внимание, рыцари всех земель и морей вызываются на честный бой. Кто победит, получит камень знаний. Ту-ду-ту-ту.

– Все, это полный… – тихо сказал Володя. – Они нас не выпустят. Это точно психи.

– Подожди, – ответил Анатолий. – Сейчас. – О, великий рыцарь, – Анатолий закричал в окошко. – Я готов принять твой вызов и сразиться с тобой. Отвори темницу и дай мне мой меч! – Анатолий обнадеживающе взглянул на Володю.

– Камень знаний, сокровище из сокровищ, принесенное чужеземцами, данное им с небес, – мужичок не обращал никакого внимания на Анатолия.

Тут появился дед с длинной палкой.

– Я готов сразиться за камень, – сказал он.

– Принимаю твой вызов, о, смельчак, – торжественно ответил мужичок.

Володя снова сел на скамейку и обхватил голову руками. Мужичок тоже достал длинную палку. Они с дедом разошлись в разные стороны, а потом побежали друг на друга, выставив перед собой палки. Палка деда попала прямо в живот мужичка, отчего тот громко закричал и упал на землю.

– Что там происходит? – спросил Володя, не отрывая рук от головы.

– Сражаются, – Анатолий не отводил взгляда от происходящего.

– Ты повержен, – сказал дед. – Где камень?

– Пощади, о, храбрый рыцарь, – жалобным голосом сказал мужичок. – Не убивай.

– Я не убью тебя, если скажешь, как найти камень. Или хотя бы каков он из себя и кто хранит его?

– Он прекрасен, как самое прекрасное на свете. Ярче его блеска нет ничего. Он дарует бессмертие и свободу. Но где найти камень – не знает никто.

– Я знаю, – закричал Анатолий. – Он здесь, камень здесь.

– Да брось ты, – сказал ему Володя. – Не поможет. Тут и кричать не поможет: рядом никого нет, мы, считай, посреди леса. Да еще с двумя психами, которые думают, что они наполеоны.

– Я знаю тайну камня, – продолжил Анатолий. – Он здесь, смотрите, сейчас покажу вам его.

Анатолий поднес найденный час назад камень к окошку.

* * *

Среди красного заката и горячей земли. Каждый проходит свои пути, плутает, боится. В мае воздух нагревается страстно, становится трудно дышать. Лицо обжигает. Поднесешь камень к окошку, а потом обратно спрячешь, испугаешься.

Я закрыл глаза.

Чтобы понять жизнь хоть одного из них, недостаточно надеть дхоти и броситься в Гангу. Надо найти философский камень. Он будет лежать недалеко от бесконечной свалки, прямо при выезде из Дели. Ты подойдешь к нему и прижмешь его к своей щеке. Твоя голова закружится, тело задрожит. Не бойся, это подлинность! Еще немного, и ты увидишь совершенно иную реальность, совершенно иные взаимоотношения и тайны.

– Шуни, бежим, мама принесла дахи и чапати, – брат схватил меня за рукав. – Бросай этот камень, побежали. Сегодня снова придет она, пойдем смотреть?

– Вот матери расскажу, что ходишь на нее смотреть.

– Пойдем, Шуни, не останется ведь ничего.

– Иди, я сейчас подойду.

Я остался сидеть на земле и смотреть на камень. Что произошло – я не понимал. Каждый вечер она приходила к этому месту, брала именно этот камень и плакала. Мы прятались за той белой стеной и внимательно смотрели. Она проводила здесь несколько часов, а потом уходила.

– Как ты думаешь, она сегодня снова придет? – спросил брат.

– Конечно, – ответил я.

– А если этот камень спрятать?

– Не надо. Она придет, а камня нет. Еще тяжелее станет.

Это место напоминало развалины. Здесь когда-то собирались строить несколько домов, но потом что-то произошло, и всё начали рушить.

Мать просила не рушить то, что построили, ведь если это никому не надо, там могли бы поселиться несколько семей. Но никто ее не слушал.

Мать принесла большую металлическую тарелку с рисом. Я сел около стены.

– А где младший? – спросила она.

– Сейчас придет. Бегает где-то.

Брат вскоре пришел и сел рядом со мной. Мать подала и ему тарелку с рисом.

– Сегодня будет интересно, – шепнул он мне.

– Где?

– Я спрятал камень, – он задорно рассмеялся.

– Зачем? – с гневом сказал я. – Она же придет и искать будет. Зачем?

– Не знаю, – виновато посмотрел он. – Просто хотел…

– Иди, принеси его обратно.

Лицо брата стало испуганным.

– Я не помню, куда его кинул, – сказал он и заплакал.

Философ не останавливается, когда проходит мимо философского камня. Он только бросает взгляд, но не более того. Он идет дальше. Для него этот камень не лучше и не хуже множества других, лежащих рядом. Он каждый день встречает подобные камни, поэтому глупо останавливаться, а тем более брать его в руки. Я схватил брата и повел туда, где лежал этот камень. Мы долго ходили вокруг того места, куда брат выбросил этот камень. Брат плакал; я злился на него. Подходил вечер. Она скоро должна была прийти на то место.

* * *

– Вот уж не думал, что в бане окончу свои года. А ведь меня в детстве в школе Баней звали. Типа погоняла такого было. У меня просто первые буквы фамилии, имени и отчества составляют слово «бан». Кто-то заметил это – так и начали называть. Ну ладно, давай, что ли, пол попробуем сломать, а потом копать начнем?

– Не получится, ты посмотри на полы. Они крепкие, – сказал Володя. – Иди погляди, рыцари не вернулись?

– Нет никого, – ответил Анатолий, глядя в окошко.

– Вот так попали! Да, бабы и правда предупреждали. Давай думать, чем этих идиотов заинтересовать можно. Ну, тачку мою они и так заберут, для этого им нас выпускать не надо. Что мобилы у нас нет, они тоже поняли. Короче, не знаю… Отвечаю, если выберусь, никто не поверит, когда расскажу. Идиотизм полный… Слушай, а может, тут пастухи какие-нибудь поблизости ходят? Давай покричим, может, кто услышит?

Володя закричал так громко, что чуть не сорвал голос. Он даже раскашлялся.

– А может, кто-нибудь действительно услышит, – поддержал его Анатолий.

Они закричали вместе.

– Слышу, слышу, – раздалось внезапно.

Володя и Анатолий переглянулись.

– Мы здесь! – закричал Володя. – Откройте нас!

– Слышу, слышу, – повторил голос. – Это кричит народ, который ждет правды.

– Это дед, – грустно сказал Анатолий.

– Иди же сюда, ты, нечестивая!

Анатолий подбежал к окошку, где и увидел деда. К нему приближался кто-то, с ног до головы покрытый плотной грязной тряпкой.

– Ты решила нарушить наш закон! – крикнул дед. – За это ты будешь предана казни прямо на городской площади.

Володя тоже подбежал к окошку.

– Кому это он говорит? – тихо спросил Володя. – Там баба какая-то? Под тряпкой.

– Ты искала камень, который запретили искать наши предки. Тем самым ты предала предков и нарушила закон.

– Но я не нашла камень, – из-под тряпки раздался мужской грубый голос.

– Тьфу, – Володя снова сел на место. – Это этот второй урод там под тряпкой.

– Я нашел камень предков, – закричал Анатолий в окошко. – Смотрите, вот он!

Снова на его слова никакой реакции не последовало.

– Да брось ты этот цирк, – грустно сказал Володя. – С ними надо попытаться договориться как-нибудь. Давай придумаем, чем их заинтересовать вообще можно.

Тут Володя вскочил и подбежал к окошечку.

– Слышите, уроды, мы с теми бабами договорились, что если мы через час не возвращаемся, они берут ментов и идут нас искать. Так что даю вам одну минуту, чтобы выпустить нас. Последний раз говорю: сейчас выпустите, ничего вам не сделаю. Потом поздно будет, – он прокричал все это на одном дыхании.

– Не поможет, – тихо сказал Анатолий. – Ты посмотри только на них.

– Пусть сам народ судит своих еретиков, – продолжил дед. – Чтобы не смущали люд честной, чтобы не завлекали своими чарами и страхами. Зачем камень искала, признавайся.

– Хотела исцелить любимого человека, – хрипло раздалось из-под тряпки.

– Знала ли ты, что нельзя камень искать? – торжественно спросил дед.

– Знала, но люблю его. Он болен. Местный лекарь отказывается его лечить. А колдун сказал, что исцелит его, если принесу камень.

– С колдуном мы скоро тоже разберемся. Так ты знала, где искать камень?

– Нет, не знала. Я просто пошла на каменоломню. Потом меня схватили и привели сюда.

– Глупая, нечестивая, – дед громко захохотал. – Этот камень на каменоломне не найти.

Дед и мужичок пропустили еще несколько фраз, сохраняя при этом всю набравшуюся торжественность. Анатолий отошел от окошка и сел рядом с Володей. Они просидели молча почти час.

Участники спектакля ушли. Идей по освобождению не приходило.

– Был один случай со мной, – внезапно сказал Володя. – Давно уже, лет десять назад. – Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. – Я хочу тебе о нем рассказать.

Анатолий с вниманием посмотрел на Володю.

– Наша фирма только раскручивалась тогда. Мы пахали по двадцать четыре часа в сутки. Иногда приходилось засиживаться до поздней ночи. Возвращались по съемным квартирам убитыми. Пару часов дрема и снова за дела. Тогда уже метро не работало. Я стал попутки ловить. Никто, как на зло, ни останавливался. Полчаса так простоял, весь уже промерз, как вдруг остановилась машина. Это была удивительная девушка. Мы долго ехали молча. Я как-то не решался первым завести разговор, а она тоже молчала. Ты представляешь, когда она уже подвезла меня к дому, то посмотрела так… Я ее немного нерешительно обнял… Мы любили друг друга несколько часов, прямо там, в машине. Она даже не сказала, как ее зовут, так же молча и уехала, оставив меня у подъезда. Кружилась голова, такого никогда не было до этого, да и после ничего подобного я не испытывал. Понимаешь, Толян, я так и не уснул в ту ночь. На работу пришел, весь день о ней думал.

– И встретил ее потом? – спросил Анатолий.

– Нет, не встретил. И сколько у меня баб потом было, всегда о ней вспоминал. Как я счастлив был в ту ночь, если бы ты знал, – Володя закрыл лицо руками. – А как жалел, что не спросил ее, кто она, где живет… Когда все закончилось, она всем видом показала, что не хочет, чтобы я ее спрашивал. Просто без слов сказала: «Тихо, не спрашивай ни о чем». И уехала. Понимаешь?

– Понимаю.

– Сейчас кажется, что я помню каждое мгновение той ночи. Кажется, что она где-то рядом. Надо же, раньше я пытался вспомнить ее лицо, нарисовать ее, почему-то не получалось. А сейчас будто вижу ее.

Анатолий молчал. Он не знал, что сказать в ответ на такой откровенный рассказ. Он немного испугался за Володю, так как тот не отрывал рук от лица и сидел в каком-то забытьи.

– Сегодня будет интересно, – Анатолий услышал слова деда и снова подскочил к окну.

– Где? – спросил мужичок.

– Я спрятал камень, – дед безумно рассмеялся.

– Зачем? – мужичок закричал на деда. – Она же придет и искать будет. Зачем?

– Не знаю, – дед сделал несколько шагов назад. – Просто хотел…

– Иди, принеси его обратно, – еще громче закричал мужичок. – Эта прокаженная придет сюда, камня не найдет, что делать будет.

– Вот он, камень, слышите, – закричал Анатолий. – Идите сюда, камень здесь, я его нашел.

Дед и мужичок начали ходить по кругу, внимательно глядя под ноги.

– Ну вот же он, камень ваш, – снова закричал Анатолий. – Придурки вы, понятно кто. Клоуны. Вам не камень нужен, вам поиздеваться над нами надо. Ну зачем мы вам? – последнюю фразу Анатолий крикнул с некоторым отчаянием.

Анатолий отошел от окошка и упал на колени.

– Что ты делаешь? – Володя открыл глаза.

– Они нас не выпустят, – ответил Анатолий, стоя на коленях.

– Я знаю, – несколько холодно сказал Володя.

– Я так стоял однажды на коленях. Совсем маленьким был. Мы с матерью вдвоем жили. Она меня соседке оставляла, когда на работу уходила. А соседка верующая была. Типа иконы на стенах и все такое…

Анатолий замолчал и посмотрел наверх:

– А мать не приходила все в тот вечер. Я почему-то подумал, что она никогда больше не придет, и мне стало страшно. Так страшно, как никогда. Я подбежал к иконам и встал на колени. Так и простоял несколько часов, пока она не пришла.

– Ты что, молиться умел? – спросил Володя.

– Нет, не умел ничего, просто стоял так. Я потом думал, что она вернулась из-за того, что я так сделал. А если бы не встал на колени, то она и не вернулась бы. Она потом объяснила, что ее просто на работе задержали на пару часов. Но я все равно верил в то, что она вернулась только потому, что я стоял на коленях. Кажется, что я и сейчас там стою и ее жду. Сейчас дверь откроется, она зайдет, подбежит ко мне, обнимет меня. Мы пойдем домой.

– Так ты верующий, что ли? – спросил Володя.

– Да нет, в общем, – ответил Анатолий. – И в церкви никогда не был. Просто тогда что-то нашло на меня. Действительно, кажется, что сейчас это все происходит, – Анатолий улыбнулся. – Я тогда схватил мать и держал ее крепко-крепко, все боялся, что она снова уйдет. А она успокаивала меня, говорила, что никогда больше задерживаться не будет.

– А жива мать-то?

– Жива, только редко вижусь с ней. Уже считай год, как не видел ее. А сейчас такое чувство, что зайдет.

– Да встань ты, откуда ей здесь оказаться-то?

– Да, понимаю, просто не знаю почему, кажется, что я не здесь, а там сейчас. Вот с тобой говорю, а сам там нахожусь.

Они снова замолчали. Анатолий продолжал стоять на коленях. Все его метания, поиски работы, неудачная карьера… все это исчезло. Он находился в однокомнатной квартире у соседки, на коленях перед иконами. Соседка что-то делала на кухне и не обращала внимания на него. В этот момент он видел каждую деталь, что была перед ним: старые иконки, отсыревшие обои, книги с оборванными корешками. За окном уже стемнело. Это был самый долгий вечер из всех, что приходилось пережить. Не чувствовалось никакой усталости в коленях. Казалось, так можно простоять вечность. Анатолий точно знал, что пока он стоит на коленях, с его матерью ничего не случится, а если будет стоять так всегда, то с ней всегда будет все хорошо. Он посмотрел на одинокую хрустальную вазочку, стоящую у подоконника. Ему показалось, что она тоже стоит ради чего-то высшего. Потом он взглянул на другие вещи и понял, что все предметы вокруг находятся в ожидании чего-то, ради чего в свое время они встали на эти места. Он понял, насколько любит мать. Ему даже стало страшно от того, что раньше этого не понимал.

Володя снова запрокинул назад голову и закрыл лицо руками. Он был в той самой ночи, рядом с молчаливой незнакомкой. Они ехали по ночной столице, проскакивая мимо бесконечных светофоров с желтым мигающим светом. Никого, кроме них, на дороге не было. Они были только вдвоем на пустынных дорогах. Она была необычайно красива. Она смотрела только на дорогу, а он смотрел на нее.

– Смотри, дверь открыта, – внезапно сказал Анатолий.

Володя открыл глаза.

– Действительно, – удивленно сказал он. – Пойдем?

– Да, пойдем. Сейчас, подожди немного.

– Чего ждать?

– Камень я забросил куда-то. Надо его отнести обратно. Мало ли.

– Хорошо, бери камень и пойдем.

Анатолий взял камень. Они вышли из бани.

– Смотри! Смотри, как красиво!

* * *

– Шуни, а если она не найдет камень и умрет с горя? – в слезах спросил брат.

Я молчал.

– Шуни, а что происходит после смерти?

– Ты впервые об этом задумался? – строго спросил я.

– Нет, не впервые, но спрашиваю впервые.

– Сначала перед человеком пролетают все подлинные моменты его жизни. Он снова переживает их. Он оказывается в тех местах, где искренне молился. И самая искренняя молитва, которая у него была за всю жизнь, остается с ним…

– А если он не молился никогда?

– Молился, он обязательно молился. Он отдавал всего себя хоть раз в жизни – это и была его молитва.

– А что происходит с человеком потом? – спросил брат.

– Потом он проходит среди света… Среди света, которого не знал раньше. Он поражается красотой и чистотой этого света. Вот, смотри, она идет.

Прокаженная снова пришла на то место. Она сразу же увидела, что там нет камня. Посмотрев в нашу сторону, она что-то прошептала.

– Что она шепчет там? – испуганно спросил брат.

Увидев нас, она пошла в нашу сторону.

– Шуни, я боюсь.

– Не бойся, ты сам виноват, – ответил я. – Стой спокойно.

Она подошла к нам и протянула руку.

Она просто просила подаяния. Я порылся в кармане и нашел одну рупию.

– Возьми, – я дал ей рупию, при этом дотронулся до ее руки.

Ее вторая рука была прикрыта тряпкой. Когда она ее сняла, мы увидели, что вся рука покрыта проказой.

– Не бойся, – сказал я брату. – Не беги никуда, бери ее за здоровую руку и идите искать камень.

– Я не буду, – сказал брат и побежал прочь.

Тогда я сам взял ее за здоровую руку. Она испуганно взглянула на меня.

– Я помогу найти твой камень, – сказал я ей.

– Не время еще тебе искать его, Шуни, – ответила она, отдернув руку.

Она ушла.

* * *

Да не отступлюсь от веры в Господа истинного. Во имя Свободы!

Сны моего отца

Мать мне никогда не рассказывала об отце. Всякий раз, когда я пытался поднять эту тему, она отмахивалась, говорила, что не стоит об этом думать. Говорила она всегда убедительно, смотрела строго, так, что переспрашивать я решался только спустя время, да и то иными словами. Но с годами я набрался силы и убежденности, уходить от вопросов становилось все сложнее.

Никогда не слышал о таком городе. Когда мать сказала, что отец живет там, подумалось, что она просто сказала первое попавшееся слово, обозначив так город, до которого сложно добраться, да и вообще добираться не стоит. А теперь я подъезжал к автобусной остановке, на которой висела табличка именно с этим словом.

Я огляделся. Редкие люди разошлись, а оставшиеся занялись своими встречами и заботами. Его я не сразу заметил. А когда заметил, то не поверил, что именно он меня встречает. Одет он был крайне старомодно, казалось, что он вышел прямо из начала XX века, появился случайно, нервничает, что понимает: не свое время. Из-под шляпы разглядел крепко стиснутые губы – да, казалось, что шляпа закрывает все лицо, видны лишь губы и подбородок. А в руках он держал безвкусный букет с цветами. Я взглянул на автобус. Первое, что подумалось – это правота матери, убеждавшей, что ехать не стоит.

Немного помявшись, я подошел.

– Вы мой отец? – спросил я.

Он поднял глаза. Они были покрыты слезами. Видимо, он заметил меня сразу и наблюдал за моей нерешительностью. Его лицо немного дергалось. Он молча вручил мне букет, развел руки, сквозь слезы улыбнулся.

– Да, – его голос оказался похожим на мой – это узналось из одного-единственного слова.

Он смотрел на меня, я смотрел на него, и мы не понимали, что делать дальше. Обнять его я не мог – мешало что-то внутри. Мы простояли молча, глядя друг на друга.

– Пойдем, – сказал он наконец.

Мы пошли мимо зданий и людей. Тело отца постоянно нервно содрогалось, он видел, что я обращаю на это внимание, и пытался, улыбаясь, обратить это в шутку.

– Старый, вот и дергаюсь, – я только в этот момент увидел наше физическое сходство. Если бы меня одеть так же, то нас все окружающие восприняли бы как сына и отца, но в этот момент мы все же несли разные внешности, будто представляли разные миры и типы бытия.

Расспрашивать его о чем-либо не хотелось. Если спрашивать, то обо всем, прямо с начала, но этого не стоило делать. Оставалось лишь смотреть на его затертый костюм, галстук, шляпу и дергающееся тело.

Мы прошли среди дворов с малыми кирпичными домами. Вокруг все казалось покрытым серой краской, возможно, это был город, о котором не слышал почти никто, в котором постоянно лил дождь и не происходило, собственно, ничего. Во дворах стояли железные столбы с натянутыми веревками и сушившимся бельем.

– Хороший город, – выдавил я из себя.

Отец улыбнулся, посмотрел на меня и быстро закивал:

– Да, да, хороший.

Потом он снова отвел взгляд, мы продолжили путь среди серых домов. Я искал внутри чувства, пытался понять, что думаю о нем, что меня с ним может связывать и, вообще, куда с ним иду.

– Можно узнать, сколько вам лет? – спросил я, сам понимая некоторую бессмысленность вопроса.

– А? Лет? – он дернулся. – Шестьдесят два. Шестьдесят два.

Мы прошли очередные дворы. Внезапно он остановился. Невдалеке, около очередных серых домов виднелись суетившиеся у подъезда люди. Лицо отца задергалось еще сильнее, стало понятно, что эти люди вызвали у него беспокойство. Мы зашли в соседний подъезд.

– Пойдем, там чердак есть. Я иногда так хожу, – сказал он.

Мы поднялись на чердак. Отец раздвинул висевшее белье, расчистил дорожку от валявшихся бумаг. Потом мы снова спустились в подъезд, уже другой, зашли в одну из ближайших к чердаку квартир. Была одна комната, небольшой коридор и кухня. Первое чувство, которое там возникло, – неловкость. Это было совсем скромное жилище, не готовое ни к каким гостям и обременениям.

Отец снял шляпу. Его голова оказалась совершенно седой. До этого момента седина скрывалась шляпой. Ни одного темного волоса – все белое, как снег белое.

Теперь можно было по-иному разглядеть его глаза. Они показались глубокими, хоть и беспокойными. Стало немного не по себе от понимаемого нашего сходства.

– Садись, попьем чаю. Ты мне «вы» не говори, пожалуйста, – эти слова прозвучали с особой мягкостью. Я покорно сел на кухне, наблюдая за его стараниями у плиты и у холодильника.

Отец вывалил в блюдечко печенье, поставил себе и мне по чашке чая.

– Ты хочешь спросить меня о многом. И я хочу спросить, – у него снова появились слезы.

В этот момент раздался звонок в дверь. Отец вскочил, подбежал к двери, посмотрел в глазок. Потом испуганно отошел от двери и вернулся на кухню.

– Давай не будем никому открывать, – он попытался улыбнуться.

Звонок продолжился, потом еще раз. Отец вздрагивал, смотрел на меня, видел некоторое мое замешательство, пытался отшутиться.

– Чем ты занимаешься? – спросил я.

– А? Занимаюсь? – испуганно переспросил он.

– Да, на какие деньги живешь?

– А? Деньги? У меня пенсия, по инвалидности пенсия.

– Со здоровьем плохо?

– А? Да, – он засмеялся. – Иногда получше.

Снова раздались звонки. Отец подбежал к двери, потом обратно на кухню.

– Может, лучше открыть? – нерешительно спросил я.

– А? Не-е-е, не надо открывать, – он отмахнулся.

– Это к тебе ведь кто-то пришел.

– Да, ко мне, но сейчас я никого, кроме тебя, не хочу видеть.

Мы снова замолчали. Звонки повторились несколько раз. Отец каждый раз вздрагивал, бегал к двери. Напряжение чувствовалось во всем. Но все же я не жалел, что приехал. Мы прошли в комнату. Отец достал фотоальбом. Там оказалась куча старых черно-белых фотографий. Но ни одной своей фотографии или фотографии матери я не нашел.

– У меня есть еще одна фотография, самая дорогая, – отец улыбнулся. – Вот она, – он показал рукой на полку секции. Только тогда я заметил свою детскую фотографию, сделанную в случайном фотоателье, в свое время где-то затерявшуюся. – Твоя мама прислала, давно-давно прислала.

– У тебя нет семьи?

– Семьи?

– Жены, детей других?

– А, нет, нет никого больше. Прости, я тебя хочу спросить об одной вещи, странной такой, – он присел на корточки, чтобы смотреть на меня снизу вверх, взял за руку.

– Спрашивай.

Он опустил глаза, потом снова поднял, казалось, ему трудно решиться это спросить.

– Какие сны тебе снятся? Хорошие? – он напряженно посмотрел на меня.

– Да, хорошие, – растерянно ответил я.

– Ага. Хорошие, – он встал, улыбнулся, снова посмотрел на меня.

– Но тебя я никогда во сне не видел. Иногда казалось, что ты где-то рядом, что смотришь на меня, я оглядывался, но тебя не видел. Ни в каком образе: ни человеком, ни голосом никогда ты мне не виделся.

– Да? – он рассмеялся. – Ну и хорошо. А что меня смотреть. Было бы на кого смотреть…

Он рассказал о лицах на старых фотографиях, показал родственников. Постоянно внутри двоились чувства: с одной стороны, все это было далеко от меня, с другой же – чувствовалась глубокая связь с этими лицами. Мы о многом говорили, но все это казалось неглавным, поверхностным.

Стемнело. Отец постелил мне в комнате на диване, себе на полу. Я лег, а он остался сидеть на кухне, глядя в окно.

Проснулся я от странных звуков. Я не сразу понял, где нахожусь, потребовалось время, чтобы прийти в себя. Отец кричал во сне, но этот крик не выражался явно, а лишь прорезался как невнятный стон. То, что это именно крик, – сомнений не вызвало. Я включил свет. Его лицо было скорчено, тело содрогалось.

– Проснись, слышишь, – я попробовал его растолкать.

Он открыл глаза. Казалось, меня не заметил, смотрел некоторое время отрешенно, в никуда. Потом выдохнул.

– Сыночек, ты? Как я счастлив, что ты здесь. Пойдем, на кухне посидим. Не обращай внимания, просто сон плохой приснился.

Мы просидели на кухне до рассвета, почти ничего не говоря друг другу, посматривая в окно, как меняется небо, как прилетают утренние птицы. Уже утром мы снова легли и заснули.

Разбудил меня звонок в дверь. Отец уже не спал. Он, как и в прошлый день, подскочил к двери, посмотрел в глазок, потом пришел ко мне в комнату.

– Сыночек, я должен открыть, ты не беспокойся, просыпайся, вставай, мы на кухне посидим.

Вошла пара пожилого возраста вместе с маленькой девочкой.

– Заходите на кухню. Сын ко мне приехал, отдыхает еще, – раздался голос отца.

Я набросил одежду и вышел к ним. Мужчина и женщина были взволнованы, отказались даже присесть. Девочка же уселась рядом с отцом.

– Мы уже третий день ждем. Стоим здесь, – начал мужчина.

– А? Ждете? – импульсивно переспросил отец. – Ну, иди сюда, – он улыбнулся девочке. – Не спится?

Отец увидел, что я зашел на кухню, немного смутился. Мужчина и женщина меня, казалось, не заметили. У женщины появились слезы.

– Бывает, просыпается она, плачет, полчаса может плакать. Говорит, что не хочет туда, а втягивают. Мы не знаем, что делать, – женщина достала платок, вытерла глаза.

– Ничего, – отец погладил девочку по голове. – Хорошие сны будут сниться тебе. Скажи, что ты видишь в такие ночи?

– Там темно, – стесняясь, тихо сказала девочка.

Отец обнял ее, прижал голову к своей груди и закрыл глаза. Все замолчали. Он снова погладил девочку по голове.

– Теперь все хорошо будет, – улыбнулся отец.

Мужчина молча достал сверток с чем-то съестным, положил на стол, кивнул отцу.

– Спасибо вам, – женщина снова заплакала.

Отец больше ничего им не сказал, проводил. Закрыв дверь, он растерянно посмотрел на меня:

– Ну, посмотрим, что вкусного нам принесли.

В свертке оказалась рыба. Завтракать рыбой мы не стали, оставили на более подходящее время. Доели с чаем оставшееся печенье.

Раздался новый звонок в дверь. Зашла молодая женщина. Все произошло похожим образом. Только она ничего не говорила. Отец молча обнял ее, погладил по голове.

– Расскажешь мне? – спросил я сразу же, как она ушла.

– Расскажу.

– Зачем эти люди приходят?

Отец немного испуганно посмотрел на меня.

– Им сны плохие снятся, – сказал он будто в шутку, пытаясь интонацией разрядить создавшееся напряжение. – Понимаешь?

– Нет.

– Есть необычные сны, – отец вмиг стал серьезным. – В них бездна является, захватывает, втягивает. Даже когда просыпаешься, она тебя не оставляет. Трудно оттуда выбираться, силы нужны. Там пожирают всего – без жалости, без конца.

От этих слов стало страшно. Показалось, что даже квартира от них преобразилась, что отец говорил о чем-то очень глубоком и важном.

– Кто там живет, кто захватывает людей, зачем – не знаю. Я просто забираю у людей эти кошмары.

– Ты за них эти кошмары смотришь? – вырвалось у меня.

Отец молча кивнул.

– Ты каждую ночь в кошмарах проводишь?

– Да, почти каждую. Были хорошие сны. Давно. Жду, что снова как-нибудь приснятся. Знаешь, мне снилась твоя мать, ты снился. Мы шли втроем по зеленому полю, держась за руки. И казалось, что так будет всегда, что никогда тьма не проявится – войдем в вечный свет, там и останемся.

У отца появились слезы. Он закрыл лицо руками.

– Ведь надо же кому-то их страхи забирать? Пусть лучше я все это вижу. Но, знаешь, что я тебе скажу, – он попробовал улыбнуться. – Эти сны о вас мне новые силы давали, хоть раз в несколько лет увижу, и живу по-иному. Твоя мама очень хорошая, она правильно все сделала. Она за тебя боялась. Мне в больницу надо было лечь, совсем нервы сдавали, спать не мог.

– В больницу?

– Да. Там давали таблетки нам. А от них еще хуже было. Все тот же ужас, только проснуться не получалось. Таблетки в этот сон вводили, оставляли в нем даже днем. Меня не выпускали, держали, лечили. Хуже и хуже становилось. Я ушел оттуда.

– Что же это за сны такие?

– Тамошнее является, страшное. Оно есть, просто не всех касается. А уж коснется, – отец усмехнулся. – Пусть людей это не касается. Никого. Боюсь только, что в таком сне умру, что там и останусь. Но ты говоришь, тебе хорошее снится?

– Да, хорошее. Всегда почти. Бывает, заботы, обыденность… А так – красивые места, люди.

– Красивые места, люди, – повторил отец. – Как хорошо.

Я нерешительно подошел к нему, посмотрел в его глаза. Были смешанные чувства. Но все осталось далеко, я его обнял, прижал к себе так сильно, как только мог. Показалось, что мы всегда были вместе, что жили одной жизнью, одними волнениями и тайнами.

Раздался новый звонок. Я открыл дверь. Зашла женщина средних лет.

– И там, среди мусорных свалок, где уже людей нет, кто-то живет. Он заставляет идти к нему, а чем ближе подхожу, тем он сильнее захватывает. И не идти уже нельзя, а когда близко оказываюсь, уже без мыслей, без чувств, просто кричу. Будят. Говорят, задыхаюсь.

Отец с улыбкой посмотрел на нее:

– Все хорошо теперь будет. Никто там не живет, я там был. Все хорошо теперь будет…

Я вышел на улицу. Хотелось просто пройтись, освежить голову. Услышанное уводило от всех иных мыслей. Не разумом, но все же понимал, что происходит. Не понимал лишь того, что могу сделать для отца.

– Что я могу сделать для тебя? – спросил я сразу же, как снова зашел в его квартиру.

– Для меня? – удивленно спросил он. – Ты уже сделал: ты же приехал.

– Ну, это само собой. А еще?

– Еще? – он замялся, не зная, что сказать. – Расскажи про себя. Про свою жизнь, про свои радости, про хорошие сны.

Весь день я провел, рассказывая о себе.

– Самое сладкое, когда все пространство остается под тобой, ты летишь и вне скорости даже, просто постигаешь все вокруг. И замирает внутри все. А когда просыпаешься, чувствуешь, что это настоящее, что здесь где-то рядом. Светлое, красивое, которое никогда не кончится. Что когда очень надо будет, птицей взлетишь, с небом сольешься, собой наполнишь все.

– С небом сольешься?

– Да, с небом. С самым красивым. Оно цветами человеческими не изображается, оно выше обычного, уходит далеко. Там нет болезней и страданий. И никакого внутреннего принуждения, никакой подделки – просто жизнь. Птицы это лучше понимают, они кружатся близко к тайне, близко к свободе. И песни там чудесные поются, исцеляющие.

– И никто не страдает там? Да?

– Нет там страданий. И покой не наш, не тихий и пустой, а настоящий, наполненный ясностью. И самые радостные чувства там преодолеваются, идут дальше. И не кончается это… Поедем к нам жить. Поедем?

– Не могу я…

Он остался стоять на остановке, в той же нелепой шляпе и старом костюме, только уже без букета цветов. Глаз его я не видел, но, казалось, что они снова полны слез. Я долго смотрел в окно, даже когда уже автобус повернул, пытался задержать его образ. Пролетали новые города, люди со своими взглядами и заботами. Добирался до дома несколько суток и все это время думал о нем.

По приезде, как обещал, выслал несколько фотографий. Матери рассказал все очень поверхностно, не хотелось говорить о многом.

Прошло еще несколько лет. Сколько раз порывался все оставить и снова поехать к нему, но обстоятельства оказывались сильнее. Бывало, решимость преодолевала все преграды, сбрасывал вещи в сумку, чуть ли не выходил из дома, но в последний момент что-то находилось, что не пускало. А одной ночью я оказался с ним и с мамой в чудесных местах. Это было самое красивое место из всех, что я видел когда-либо во сне. Зеленое поле, которое, казалось, уходило в бесконечность, не обрывалось нигде, мягко сливалось с небом. Мы шли, взявшись за руки. Лицо отца было спокойным, полным уверенности. Он иногда посматривал на нас и каждый раз улыбался. Шли долго, но времени уже не было. И перестало различаться: идем мы по земле, или по небу. Потом отец остановился, подошел к матери, обнял ее и меня обнял. В глазах не было слез – в них только тишина оставалась. Так он и ушел, глядя на нас. Я видел его глаза до самого конца, до того, как он слился с небом и покоем. Мы остались стоять вдвоем, но без грусти. Понималось, что пройдет не так много времени и мы снова пойдем так же, взявшись за руки, но уже там, за небом.

Старый заяц

Стоянка находилась рядом с городской площадью. Поначалу Тимофей Иваныч устроился сторожем на стоянку. Ему выдали синюю форму с пришитым знаком неизвестного содержания, крепкие сапоги, чтобы прохаживаться в дурную погоду, и даже ружье, конечно же, без патронов. Как-то на городской площади организовался праздник. Что праздновали, было не ясно, но веселье проникало повсюду. Иваныч поднялся, поглядел в окошко, увидел за забором стоянки множество воздушных шариков и довольных лиц. Он решил отлучиться на минутку – посмотреть событие. Ружье взял с собой, но накрыл тряпкой, чтобы не смущать людей. Вскоре проник в толпу, оттолкнул шарик, приземлившийся прямо на лысину, да и слился с весельем. Развлекали людей заезжие артисты. Что они показывали и как шутили, по сути, никто не понимал, но всем это нравилось. Иванычу тоже все понравилось, но долг был выше желания, и он побрел обратно к стоянке наблюдать за происходящим через окошко.

Праздник помельтешил еще пару часов, а потом все разошлись. Иваныч погрузился в памятные мысли. Уже лет шестьдесят прошло, как в их деревню заехали артисты, насмешили, обрадовали, запомнились на всю жизнь. А в тот момент все вспомнилось, будто это было только что. Иванычу стало приятно от мыслей и возврата давних чувств. Он забылся и будто даже вздремнул, как в его будку постучались.

– Кто же это? – прошептал он себе. Пошел, открыл дверь.

На пороге стоял человек, наряженный в костюм зайца.

– Ого! – вскрикнул Иваныч. – Ты кто?

– Да артист. Нас пригласили на праздник. Я переоделся, а тут с моей одеждой кто-то смылся. Вот и хожу так. У тебя нет чего набросить? Не могу же я так домой поехать?

– Хе, – усмехнулся Иваныч. – Да заходи.

Человек зашел. Выглядел он как большой белый заяц с высокими ушами, пушистым хвостом, все время улыбающийся.

– Ох, продохнуть хоть, – человек расстегнул костюм, вылез из него, остался в одних трусах. – Понимаешь, приходится прыгать несколько часов, вот мы и раздеваемся. Если еще одежду под этой дурью носить, то совсем смокнуть можно. Дурдом, в общем.

– Погоди, поищу что-нибудь. Давай чайку.

Иваныч налил гостю стакан чая, порылся в шкафу, достал старые штаны и свитер.

– Ну, выручил, дорогой. Я завезу это обратно.

– Да ладно, – Иваныч отмахнулся.

– А можно я у тебя оставлю зайца этого? Можешь поносить, если хочешь, хе-хе.

– Оставляй. А что, симпатичный заяц. Мы в детстве о таких и не мечтали. Приехали, помню, артисты. Что делали – никто не понимал. Наверное, шутили как-то. А потом вспоминали долго, сами играли в артистов.

– Я заеду, заберу потом костюм и тебе одежду эту привезу.

– Да какой вопрос, конечно. Я тут через день. Иногда и по ночам.

Человек уехал. Иваныч положил костюм в шкаф и забыл про него.

Уже спустя месяц, когда случайно открыл шкаф, то вспомнил и задумался, чего же добрый артист не заехал и не забрал столь важную для себя вещь.

– Наверное, работу нормальную нашел. Ну и хорошо. Все лучше, чем прыгать, как заяц.

Иваныч нерешительно взял костюм, подошел к зеркалу, приложил к себе, посмотрелся, хихикнул. А потом и надел его. В зеркале увиделся большой заяц с вытянутыми вверх ушами, белый, немного нелепо улыбающийся.

– Тимка – заяц, – прохрипел Иваныч. – Прыг-прыг, под кусток. – Он сложил руки по-заячьи.

Внезапно в дверь постучались. Иваныч, не торопясь, подошел и открыл. Это была Зина, подруга Иваныча, которой, как правило, дома делать было нечего, и она приходила к нему почесать языком, обсудить политику и культуру, в общем, скоротать время. В этот раз она сделала шаг назад и, не успев вскрикнуть, упала навзничь.

– Ой, Зин, ты что, – подскочил Иваныч.

– Тимка, ты? – еле выговорила Зина. – Что с тобой такое?

– Ничего. Это костюм такой. Артист оставил. Вот, примерил.

– А, понятно, – Зина пришла в себя, зашла и села на свое привычное место. – А чего ты улыбаешься все время?

– Это не я, это костюм такой, заяц улыбающийся.

– Знаешь, я думаю, что те, кто все время улыбаются, они того, – Зина покрутила у виска.

– Рассказывай, как делишки-то.

Зина налила стакан воды, огляделась, как обычно. Все темы они уже обговорили, поэтому приходилось повторяться.

– Не знаю, куда страна катится. Цены опять подняли.

– Не говори, – поддержал ее Иваныч.

– Придется скоро нам всем зайцами стать и траву пойти клевать.

– Это птицы клюют, а зайцы просто едят, как люди. Вот так, – Иваныч показал, как зайцы берут траву и кушают, чем вызвал смех Зины. – Видишь, развеселил тебя немного.

– А у меня ведь нет никого кроме тебя, Тимка, – Зина снова стала грустной. – Как своего схоронила, так и не живу совсем.

– Да и я не живу, – ответил Иваныч. – То есть как не живу? Живу! Нормально живу. Интересно ведь жить. Каждый день новости разные.

Директор стоянки, человек влиятельный и уважаемый в городе, редко навещал своих подчиненных. Приходил он чаще всего по вечерам, иногда в компании друзей, как правило, пьяненький. На Иваныча он каждый раз кричал, да так громко, как только мог. Видимо, друзья все больше уважали его за конкретику и характерность, и с каждым разом его авторитет все поднимался. Иваныч на эти крики уже не обращал никакого внимания, так как знал, что если его уволят, то желающих на такую работу не найдется и попросту придется его вернуть.

В тот вечер директор пришел один, но, как обычно, опьяненный очередным праздником. Он сурово постучался, а когда Иваныч открыл дверь, то упал, да сильнее и громче, чем упала Зина.

– Ты кто? – промямлил директор. – Ты за мной? – на его лбу выступил пот. Иваныч не ответил. – Погоди, у меня же семья, я же не могу так просто, – казалось, он отрезвел, но страх взял верх над всякой трезвостью.

– Скажи, у кого в лесу самые большие уши? – спросил Иваныч важным тоном.

– У тебя, – безо всяких сомнений ответил директор.

– А у кого самый пушистый хвост?

– У тебя.

– А у кого самые быстрые лапы? – Иваныч спросил еще суровее.

– У тебя, все у тебя, – директор пополз назад на спине, вытирая с асфальта грязь. – Погоди, не забирай меня.

– То-то, – Иваныч закрыл дверь, оставив директора на улице. – Ну все, теперь я уволен навсегда, – сказал он Зине, которая все это внимательно наблюдала.

Так и вышло. Когда директор окончательно пришел в себя, то вытолкал Иваныча из сторожевой будки, не дав ему даже переодеться. Зина пыталась что-то возразить, но директор вытолкал и ее. Так они пошли, оставляя эти места навсегда.

– Может, не стоило тебе с ним так?

– А как с ним еще-то? Это же они, директора, нам жить не дают. Вот бы ко всем к ним такие зайцы пришли однажды. Может, и жить легче бы стало. Смотри, как интересно получается: когда к детям приходят зайцы, то дети радуются, смеются, а когда к директорам, то те в страхе падают. Ты смотри только, какой дурак. Он подумал, что это смерть его пришла. Да разве смерть как заяц приходит? Совсем мозги пропил.

– Кто его знает, как она приходит. Может, и как заяц.

– Если так, то я в этом наряде ее и встречу. Вот удивится. Придет, подумает, что напугает сейчас. А тут такое! Посмотрим, кто кого!

– Была бы у тебя вторая такая одежда, я бы тоже так встретила. Вместе бы ее встретили. Не так страшно, хотя бы.

– А ты сшей такую. Или просто представь, что ты тоже заяц или зайчиха.

Зина захохотала. Она сложила руки по-заячьи, скакнула. Иваныч тоже скакнул. Они представили себя зайцами в поисках еды, через боль в спине наклонись к земле, сорвали траву.

– Ешь, – строго сказал Иваныч. – Зайцы едят траву.

– Ты первый, – с некоторой неуверенностью ответила Зина.

Иваныч расстегнул костюм, положил траву в рот, разжевал и проглотил. Зина сделала то же самое.

– Теперь мы настоящие.

Природа раскрыла для них новые виды и даже воздух – видимый, водянистый, слегка дрожащий. Они прошли через этот воздух, покинули привычные мысли и блуждания, оказались среди высоких трав, красивых, полных силы и жизни. Тела наполнялись твердостью, боли старости исчезали.

– Раньше бы я задумался, где мы. А сейчас мыслей нет. Знаю, что дальше еще интереснее будет. И даже если назад повернем, все равно назад не вернемся. Иное тут все.

Там, где заканчивалось видимое, появился непонятный силуэт. Зина с некоторым страхом прижалась к Иванычу. Еще несколько мгновений, и они смогли разглядеть идущего. Это был некто, одетый в схожий костюм улыбающегося зайца с оттопыренными ушами. Зина потянула Иваныча назад, но тот показал видом, что глупо поворачиваться, ведь их уже заметили. Ничего не осталось, как подождать, пока заяц приблизится.

– Доброго дня, сочной травы, – заяц почтительно кивнул Иванычу.

– И вам того же, – ответил Иваныч.

– А это кто с тобой? – заяц указал на Зину.

– Это? Свои.

– Какие же это свои? – забеспокоился заяц.

Иваныч указал Зине на траву. Та сходу словила его задумку, схватила несколько крупных травинок и запихнула себе в рот.

– А, понятно. Скрываетесь, – вздохнул заяц. – Не поможет. Лиса распознает. Она здесь вчера проходила. Пойду. Надо своих искать.

– Ага, счастливо.

Заяц побрел дальше. Иваныч и Зина посмотрели ему вслед, повернулись, пошли дальше.

Открывались новые места, сложные, трудно мыслимые.

– Ого, – тихо сказал Иваныч, но тут же спрятал возникшее восхищение как можно глубже.

– А что это вокруг? – испуганно спросила Зина

– Лучше не думать. Это то, что вокруг… Оно ждет, что мы будем думать о нем и разгадывать его. Небось и уловки приготовило. А мы вообще не будем думать об этом. Просто дальше пойдем. А то и сгинуть можно с мыслями разными.

– А чувствовать это можно?

– Лучше и не чувствовать. А то оно, раз за мысли не смогло зацепиться, так за чувства будет.

– А ты знал хотя бы, что цвета такие бывают?

– Не знал, конечно, но удивляться тоже не стоит. А то оно за удивления наши зацепится. И не бойся, главное. За страхи зацепится уж наверняка, будет даже хуже, чем раньше было. Я и раньше к особой сложности так относился. И ничего, выжил.

Свет вместе со всей природой перестал быть понятным. Невдалеке появился новый заяц, столь же увлеченный, идущий навстречу. Иваныч внутренне подготовился к встрече, кивнул Зине, чтобы та не забыла жевать траву. Как только заяц приблизился, Иваныч выкрикнул:

– Доброго дня, сочной травы.

Заяц благодарно закивал.

– Вы же не в ту сторону идете, – несколько удивленно сказал он. – Я там был, там нет ничего.

– А мы там были, – Иваныч махнул рукой в сторону, откуда они пришли. – Там тоже ничего путного. Идем, куда идется.

– Сложно все стало. Земля тяжелеет, непонятностей набирается. Лисы хитры стали. Что делать-то?

– Убежден, что у лис те же проблемы. И на них кто-нибудь охотится, и они бегут, а места не найти. И покой для них тоже усложнился. Ты, наверное, думаешь, что смерть как лиса приходит?

– Конечно.

– Глупости это все. Я знал одного человека, так он подумал, что смерть как заяц приходит. Увидел зайца, испугался.

– Глупый совсем.

– Ага, глупый. Лисы, наверное, думают, что смерть как человек с ружьем приходит. А я и был не так давно человеком с ружьем и ни к каким лисам перед их смертью не ходил. И боялись меня меньше, чем когда я зайцем стал.

– Я же говорю, сложность стала немыслимой. Смерть, видимо, тоже сложной приходит – так, что не распознаешь ее.

– Пройдет это все. Это мир защищается так. Он тоже боится смерти.

Они подошли к новым травам. За открытым местом с редкими деревьями, кустами и мусором виднелись незнакомые дали, уже несложные, манящие.

– Туда нельзя, – заяц заметил взгляд Иваныча. – Не думай даже. Там лисы живут.

Иваныч кивнул Зине, указав, чтобы та выплюнула траву. Сам же молча, не торопясь, снял костюм, отряхнул одежду.

– Лисы живут, говоришь? – он приобнял Зину. А Зина положила голову на плечо Иваныча, предвкушая красоту и ясность лисиных владений.

Content

Роман Михайлов
Ягоды. Сборник сказок

Предисловие

Война

Самолеты

Маски

Ягоды

Золотаревские болота

Героин приносили по пятницам

Баня

Сны моего отца

Старый заяц