Андрей Ранчин

Нестор Летописец

© Ранчин А. М., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

Предисловие

Писать биографию древнерусского книжника Нестора — занятие не просто трудное, а крайне сомнительное и даже едва ли не абсурдное. Причина не в том, что о Несторе почти ничего не известно. В конце концов, сохранились два произведения, несомненно им написанные[1], пусть точное время создания обоих житий вызывает споры, — «Чтение о Борисе и Глебе» и Житие Феодосия Печерского. «Чтение…» — житие князей-братьев, сыновей крестителя Руси Владимира Святого, принявших смерть от руки сводного брата Святополка; Борис и Глеб были первыми среди русских святых удостоены церковного почитания. Житие Феодосия — повествование об одном из основателей Киево-Печерского патерика, Феодосий — первый из русских монахов, причисленных к лику святых (преподобных). Несмотря на обыкновенное для житийной словесности, или агиографии{1}, использование Нестором «общих мест» (по-ученому — топосов), а в Житии Феодосия — заимствование не только отдельных выражений, но и целых эпизодов из византийских жизнеописаний святых, эти произведения дают некоторое представление и о взглядах автора, и о его личности. Так в живописи портрет говорит нам не только об изображенном, но и о художнике. Особенно если сравнить картину с портретами этого же человека, написанными другими живописцами. А «Чтение о Борисе и Глебе» мы можем сопоставить с другим житием братьев-мучеников — со «Сказанием о Борисе и Глебе», принадлежащим перу неизвестного книжника. Житие Феодосия стоит сравнить с византийскими жизнеописаниями святых (агиобиографиями) — в том числе с теми, которые, бесспорно, знал Нестор и следы которых обнаруживаются в его произведении.

И наконец (и это главное), в Житии Феодосия Нестор кое-что сообщает о себе. Немного, но эти крупицы позволяют реконструировать часть его биографии. Кроме того, книга о Несторе, подобно повествованиям о других известных и незаурядных личностях, судьбы которых почти скрыты от нас, неизбежно должна строиться во многом не столько как рассказ о конкретном человеке, сколько как портрет времени, частью которого был наш герой. Именно таковы многие тома серии «Жизнь замечательных людей»; отчасти так пришлось поступить автору этих строк, когда он писал в этой серии книгу об уже упомянутых Борисе и Глебе: о них известно больше, чем о Несторе, но и их биографии по большей части сплошное белое пятно, а сохраненные источниками сведения часто не являются общепризнанными или противоречат друг другу.

Мало того: мы даже знаем, как древнерусский книжник выглядел: эксперт-криминалист С. А. Никитин воссоздал по черепу его скульптурный портрет. Реконструкция, конечно, не фотография — ее точность приблизительна. И всё же, всматриваясь в суровое и мудрое лицо старца с твердым, прямым взглядом, можно, кажется, что-то узнать не только о его внешности, но и о его характере и внутреннем мире. Из обследования мощей Нестора, предпринятого при реконструкции его облика в 1985 году, следует, что он умер в преклонном возрасте и был, по нашим меркам, весьма невысокого роста[2].

Так что читателю впору воскликнуть вслед за героем одной великой книги: «Тоже мне бином Ньютона!» Нечего автору рисоваться и кокетничать: цели ясны, задачи указаны — за работу!

Увы, всё обстоит намного хуже. Настолько, что в какой-то момент я был готов даже отказаться от задуманного труда, поначалу радовавшего и вдохновлявшего. А всё дело в названии. И, конечно, в читательских представлениях и ожиданиях. Рассказать о двух житиях, написанных киево-печерским монахом Нестором, о жизни и судьбе их творца, об обители, в которой он подвизался, и о Руси того времени, в которое ему выпало жить, — в общем-то не сложнее, чем проследить путь любого иного известного и прославленного человека прошлого. Но, несомненно, абсолютному большинству возможных читателей этой книги «Чтение о Борисе и Глебе» неизвестно: переиздавалось оно нечасто, и если кто-то из читателей и знаком с каким-то из агиографических памятников о Борисе и Глебе, то им, конечно, является «Сказание»: оно и перепечатывалось многократно, и в разных хрестоматиях встречается. Да и, приходится признаться, в художественном отношении оно совершеннее. Из двух написанных Нестором агиобиографий Житие Феодосия знакомо лучше: оно вошло, например, в такие известные серийные издания, как «Памятники литературы Древней Руси» и «Библиотека литературы Древней Руси». Житие это в своем роде замечательное. И всё же в сознании большинства слышавших о Несторе его имя спаяно, сращено неразрывно вовсе не с двумя житиями, а с Начальной русской (точнее, восточнославянской) летописью — «Повестью временных лет». Забавный случай из жизни. Один не самый дикий и непросвещенный школьник на вопрос автора этих строк: «О ком идет речь в стихе Грибоедова „Тот Нестор негодяев знатных“?», не задумываясь, назвал героя этой книги. Ошибка, уверен, не единичная. (В действительности создатель «Горя от ума» подразумевал старейшего из героев Троянской войны, упоминая его имя в нарицательном значении «вождь, предводитель».) А современный интеллектуал (впрочем, не специалист по Древней Руси) ничтоже сумняшеся написал: «Автором „Повести временных лет“ считают монаха XII века Нестора, хотя единственное, что о нем известно, — это то, что он автор „Повести“»[3]. О Несторе известно не так уж мало, но вот то, что он написал «Повесть временных лет», как раз не факт, а предположение.

Мы говорим Нестор — подразумеваем летопись. Не случайно заглавие этой книги не просто «Нестор» (мало ли было Несторов — от премудрого старца — героя Гомеровой «Илиады», наставляющего греческих царей под стенами Трои, до знаменитого анархиста Махно…), а «Нестор Летописец»{2}. Это примерно так же, как с Фонвизиным: он написал немало других интересных сочинений (одна комедия «Бригадир» чего стоит!), но остался памятен неспециалистам лишь как автор «Недоросля»: «Умри, Денис, лучше не напишешь!» Или как с Грибоедовым: признайтесь, многие ли читали, к примеру, его комедии «Молодые супруги» или «Притворная неверность»? (Первая из них — переделка французской пьесы, а вторая написана в соавторстве, но сути дела это не меняет.)

Между тем еще в XIX веке прозвучало мнение, что Нестор «Повесть временных лет» не писал. Указание на его авторство содержится лишь в одном позднем списке (XVI века) этой летописи и в послании киево-печерского монаха Поликарпа архимандриту{3} этой обители Акиндину, написанном в начале 30-х годов XIII века. А в древнейшем списке «Повести временных лет», Лаврентьевском (1377), не только нет имени Нестора, но содержится приписка другого книжника — Сильвестра, то ли составителя, то ли редактора или переписчика летописи. Кроме того, между житиями, точно составленными Нестором, и «Повестью временных лет» обнаруживаются противоречия. Все эти казусы исследователи-текстологи склонны решать по-разному, причем случалось, что один и тот же ученый менял свою точку зрению. Кто-то доказывает, что Нестор — составитель первой редакции летописи, позднее переработанной (по одной из версий — Сильвестром); до нас эта редакция в первоначальном виде не дошла. Другие полагают, что он автор основного дошедшего до нас текста «Повести временных лет». Некоторые считают Нестора редактором поздней версии «Повести временных лет», но не автором. Есть и те, кто полностью отрицает причастность Нестора к работе над этой летописью. Высказывалось и предположение о двух Несторах: один автор житий, а другой и правда летописец. Небезызвестный Хлестаков приписал себе авторство романа «Юрий Милославский», написанного Загоскиным, а когда чуть не оказался уличен во лжи, заявил, что написал другой роман с таким же названием. В гоголевском «Ревизоре» представлена комическая ситуация — существование двух разных книг с одним и тем же, не самым распространенным названием. А вот в летописеведении появились два книжника с одним и тем же именем.

Но и это еще не всё: предметом непрекращающихся споров является объем текста Начальной летописи, принадлежащий автору «Повести временных лет»: ведь очень многое, посвященное описанию событий прошлого, этот книжник брал из более ранних летописей. Вместе с тем, если первоначальный текст «Повести временных лет» подвергался переработке и в исконном виде не сохранился (а это доказано практически неопровержимо), то возникает вопрос: а каким он был? Дискуссии по этому поводу ведутся много лет, а согласия нет как нет.

Итак, проблема первая: а был ли Нестор летописцем, Нестор ли написал «Повесть временных лет»? Проблема вторая: даже если принять гипотезу об авторстве Нестора, что именно в составе летописи ему принадлежит?

Запутанность этих проблем объясняется, с одной стороны, недостаточностью сведений, имеющихся в нашем распоряжении, а с другой — возможностью взаимоисключающих ответов. Понятно, что отрицающие друг друга точки зрения не могут быть одинаково верными. Но какая из них может быть признана истинной? Различные гипотезы относительно истории создания и авторства «Повести временных лет» часто, если не обычно, строятся на избирательных основаниях, способных эти предположения подтвердить, при недооценке или игнорировании иных данных, которые также можно было бы взять в качестве исходных. Кроме того, имеющиеся свидетельства нередко подвергаются односторонней, субъективной интерпретации; при этом другие толкования игнорируются.

Однозначное решение «проблемы Нестора Летописца», видимо, попросту невозможно. Автор этих строк, хотя и занимался изучением «Повести временных лет», в том числе некоторыми вопросами истории текста отдельных ее фрагментов, не исследовал историю складывания памятника в целом. К тому же жанр книги, которая предложена читателю, исключает возможность развернутых ученых штудий, понятных и интересных только специалистам. На мой взгляд, бесспорных оснований отрицать авторство Нестора и его право именоваться Летописцем нет. Поэтому я принимаю эту «выгодную» для себя гипотезу со спокойной совестью, хотя и сознаю: при ином ракурсе, ином взгляде такое авторство оказывается проблематичным. Замечу лишь, что, как представляется, ракурс, избранный мною, с точки зрения доказательности, обоснованности ничуть не хуже иных. Что касается объема летописных текстов, возможно принадлежащих Нестору, я предпочитаю быть достаточно суровым и строгим, в целом соглашаясь признать им написанными лишь те фрагменты, которые еще в начале ХХ века посчитал Несторовыми замечательный исследователь «Повести временных лет» академик А. А. Шахматов. Но ограничиться простым согласием с Шахматовым невозможно: за прошедшие примерно сто лет после издания его книги «Повесть временных лет» (1916) появились исследования как уточняющие его концепцию, так и пытающиеся ее опровергнуть. Игнорировать их и неверно, и невозможно, как невозможно и рассмотреть во всех деталях: научно-популярная книга превратилась бы в объемистый ученый труд по текстологии «Повести временных лет», писать который я бы сейчас не решился. Пришлось поступить иначе: посвятить проблемам истории текста Начальной летописи и авторства Нестора отдельную главу, названную «Как создавалась „Повесть временных лет“, или Немного текстологии». Читатели, не желающие обременять себя необходимостью следить за учеными спорами, аргументами и контраргументами, могут эту главу пропустить, спокойно и комфортно приняв как данность привычную версию о Несторе — авторе «Повести временных лет». Нужно только помнить, что эта версия — на самом деле гипотеза, а не безусловный факт.

Желающим понять, «как оно могло быть на самом деле», советую этой главой не пренебречь. Ведь, как заметил современный исследователь летописания, «вообще, ключ к пониманию многих средневековых источников, и в особенности — анналов{4} и летописей — лежит в реконструкции процесса их создания и последующей переработки. Если мы возьмем почти любые средневековые анналы, мы увидим, что в тексте — в том виде, в каком он дошел до нас, — отразилась работа многих поколений летописцев, ведших погодные записи, составлявших своды, делавших приписки на полях, и так далее. Каждый из них, разумеется, мог иметь свои собственные, неповторимые особенности стиля, взгляды и круг интересов, однако все они участвовали в некоем общем занятии, процессе, оставаясь, как правило, анонимными. Поколения ученых-текстологов распутывают такого рода „клубки“, восстанавливают конкретные этапы работы летописцев, реконструируют утраченные протографы. Иногда выводы ученых настолько безупречны и убедительны, что принимаются всеми или почти всеми. Но чаще бывает, что по поводу важнейших событий в истории анналистики той или иной страны возникают научные дискуссии, конкурирующие точки зрения, множество гипотез и догадок»[4].

Не прочитавшим эту главу могу лишь адресовать фразу из известной кинокомедии: «Хотите — верьте, хотите — нет». Если же к этой главе обратятся читатели — специалисты по истории текста «Повести временных лет», хочу предупредить их возможные недоумение и недовольство (почему не упомянута или не рассмотрена подробно статья или книга такая-то?), смиренно напомнив («Не кляните Бога ради», — сказал бы в подобном случае летописец), что я писал не научное исследование и правила жанра никак не позволяют пойти против формулы, некогда выведенной небезызвестным Козьмой Прутковым: «Нельзя объять необъятное». Вместе с тем в главе содержатся текстологические размышления и наблюдения, которые, смею надеяться, окажутся небезынтересными и важными и для ученых.

Поскольку эта книга не строго научное сочинение, древнерусские тексты цитируются в ней, как правило, в переводе на современный русский язык, при цитировании из имеющихся в оригинале используются только буквы, существующие в современном русском алфавите, за исключением буквы ять (ѣ) — ей по нынешним орфографическим правилам соответствует «е» — и «i» — на ее месте сейчас ставят «и». Эти буквы сохраняются, если используются в цитируемых публикациях. Также сохраняется, если она есть в древнерусских текстах, буква ер (ъ) на конце слов. Во времена Нестора она обозначала краткий (редуцированный) звук «о». Когда в изданиях текст печатается по рукописям знак в знак, пунктуация приведена к современным нормам. Все выделения в цитатах принадлежат авторам соответствующих работ.

Нестору посвящена лишь одна, во многом устаревшая и тенденциозная монография, принадлежащая М. Д. Присёлкову{5}. Имеющиеся статьи о нем — чисто научные, специальные исследования, к тому же обычно содержащие спорные гипотезы и толкования. Поэтому я предпочел отказаться от библиографического списка в конце книги. Что касается изданий «Чтения о Борисе и Глебе», Жития Феодосия Печерского и «Повести временных лет», читатели могут найти ссылки на них в соответствующих главах.

В качестве синонима названия «Повесть временных лет» используется принятое в науке обозначение «Начальная летопись». Не следует путать его с «Начальным сводом» — традиционным обозначением гипотетической летописи, предшествовавшей «Повести…».

Я постарался избежать, насколько это было возможно, повторов. Но всё же в нескольких случаях мне пришлось в разных главах обращаться к одним и тем же фрагментам древнерусских источников, рассматривая их с различных точек зрения. Византийский император Х века Константин Багрянородный, рассказывая о походах киевских князей по окрестным землям за данью, назвал их «кружениями». Читателям этой книги придется поучаствовать в «кружениях» по древнерусским текстам. Пишущий эти строки не обещает им такого же прибытка, что получали древнерусские правители. Но, думаю, возвращение к цитатам из одних и тех же текстов будет для них не только необходимым, но и небезынтересным.

Автор считает своим приятным долгом выразить признательность исследователям, познакомившим его со своими работами или указавшим на них: А. А. Гиппиусу, С. М. Михееву, Ф. Б. Успенскому. Особая благодарность — покойному А. А. Шайкину.

Глава первая. Явление героя

К сожалению, всё, что мы знаем о Несторе достоверного, ограничивается известиями о себе в двух написанных им житиях. Самое раннее событие собственной жизни, им упоминаемое, — приход в Киево-Печерский монастырь. В Житии Феодосия Печерского Нестор пишет, что «принят был» в монастырь «преподобным игуменом{6} Стефаном, и от него пострижен был, и монашеских одеяний сподоблен, еще же и в диаконский сан им возведен был»[5]. Детство и отрочество знаменитого книжника, его жизнь в миру скрыты от нас непроницаемым мраком. А вот образованные люди XVIII века были убеждены, что им известен не только точный год рождения Летописца, но и место, где он появился на свет. Открыв словарь русских писателей, составленный известным литератором, издателем и просветителем Н. И. Новиковым, они могли прочитать: Нестор «родился на Беле-озере 1055 года, пришел в монастырь 1073 года, при Антонии и Феодосии»[6]. Создателем версии о Белоозере, городе на далеком севере, на берегу одноименного озера (ныне это районный город Вологодской области), был первый русский историк XVIII века В. Н. Татищев. Он первым написал, что автор Начальной летописи «родился на Беле Озере»[7]. Своим рождением на свет это, на первый взгляд интригующее, известие обязано описке безымянного древнерусского книжника. В Радзивиловской, или Кенигсбергской, летописи — рукописи конца XV века, впервые изданной в 1767 году, в знаменитом рассказе о призвании на княжение братьев-варягов Рюрика, Синеуса и Трувора под 862 (6370) годом{7} о втором брате говорится: «а другий сиде у нас, на Белеозере»[8]. «Сиде у нас», конечно же, описка невнимательного копииста вместо правильного «Синеус». (Вверху, над строкой, такое исправление и сделано.) На это еще в начале позапрошлого века обратил внимание немецкий историк А. Л. Шлёцер, первым скрупулезно исследовавший «Повесть временных лет»[9]. Составитель обстоятельного словаря русских церковных писателей митрополит Новгородский Евгений (Болховитинов) признал, что место рождения Летописца «доподлинно неизвестно»[10].

Итак, о месте появления на свет нашего героя достоверных сведений действительно нет. Но текст «Повести временных лет» позволяет высказать некоторые догадки. Однако об этом — чуть позже.

А откуда взяты сведения о годе рождения Нестора? Писавшие о Несторе в XVIII и в первые десятилетия XIX столетия почти неизменно называли или один и тот же или близкие годы. Новиков — 1055-й, Г. Ф. Миллер[11], Татищев[12], Шлёцер[13], митрополит Евгений Болховитинов[14] и еще ряд авторов — 1056-й. Такая уверенность основывалась на известии позднего «Жития преподобнаго отца нашего Нестора, лѣтописца Российскаго». Это Житие Нестора, составленное для первого печатного издания Киево-Печерского патерика{8} — сборника сказаний о Печерской обители и ее насельниках, преданного тиснению и составленного по указанию ее настоятеля Иннокентия Гизеля в 1661 году. Житие сообщало, что Нестор пришел в монастырь, когда его настоятелем был преподобный Феодосий и еще был жив создатель обители преподобный Антоний: «прийде к ним, желая святаго Аггелскаго Иноческаго образа, имый точiю{9} седмнадесятъ лѣтъ от рожденiя своего»[15]. Но сначала он пребывал в послушниках, а пострижен в монахи и потом возведен в сан диакона был при преемнике Феодосия игумене Стефане: «И приять святый Аггелскiй Иноческiй образ от Преподобнаго Стефана Игумена Печерскаго. Потом же и на Дияконскiй степень от тогожде возведен»[16]. В начале XVIII века Димитрий Ростовский включил это житие в составленную им книгу житий святых (Четии Минеи)[17].

Сведения о том, что Нестор пришел в монастырь во времена игуменства Феодосия, умершего 3 мая 1074 года, восходят к записи в «Повести временных лет» под 1051 (6509) годом, в конце которой летописец сообщает о себе: «Когда же жил Феодосий в монастыре, ведя добродетельную жизнь и блюдя монашеские правила и принимая всякого, приходящего к нему, и я пришел к нему, худой и недостойный раб, и принял он меня 17 лет отроду»[18]. Это автобиографическое известие завершает в Начальной летописи пространное сказание об основании Печерского монастыря. Но принадлежат ли эти слова именно Нестору, если и считать его составителем «Повести временных лет»? Отождествление этого безымянного книжника с Нестором появилось впервые в двух рукописных редакциях Киево-Печерского патерика, составленных печерским монахом Кассианом в 1460 и 1462 годах. (В научной литературе их принято называть 1-й и 2-й Кассиановскими редакциями.) Кассиан, позаимствовавший сказание об основании Печерского монастыря из «Повести временных лет», ничтоже сумняшеся отождествил его автора с Нестором, внеся Несторово имя в текст[19]. Вот как выглядит это автобиографическое известие в составе 2-й Кассиановской редакции: «Пришел к нему (Феодосию. — А. Р.) и я, грешный и недостойный раб Нестор, и он принял меня, а было мне тогда семнадцать лет от роду»[20]. Кассиан внес имя Нестора не только в это известие, но и в заглавие сказания, которое сам и сочинил: «Нестора, инока обители монастыря Печерского, сказание о том, почему монастырь был прозван Печерским»[21]. Догадка Кассиана, по-видимому, была вызвана сообщением более ранней редакции патерика, что Нестор был летописцем[22], а также, вероятно, знакомством с рукописью «Повести временных лет», в заглавии которой упоминалось имя Нестора как автора. Все случаи присутствия в летописном тексте авторского «я», в том числе и в статье 1051 года, Кассиан трактовал как знаки авторства Нестора.

Однако приписывание Нестору годовой статьи 1051 года несостоятельно: в Житии Феодосия Печерского книжник сообщает не только о том, что он был пострижен в монахи преемником Нестора Стефаном, но и о том, что в годы настоятельства Стефана, то есть после 3 мая 1074 года, пришел в Печерскую обитель; он прямо пишет, что не застал Феодосия в живых и был вынужден расспрашивать о нем знающих людей[23]. Кроме того, статья 1051 года противоречит Житию: в летописи говорится, что Феодосий добыл греческий свод монашеских правил (Студийский устав) у некоего монаха Михаила, пришедшего из Византии[24], в то время как в жизнеописании Феодосия Нестор пишет, что тот попросил переписать устав печерского монаха скопца Ефрема, жившего в Константинополе[25]. Правда, замечательный текстолог, исследователь русского летописания А. А. Шахматов в 1896 году предполагал, что запись летописца о себе в «Повести временных лет» — это действительно автобиографическое сообщение Нестора, однако подвергшееся редактированию, которое произвел более поздний книжник (Шахматов называет его составителем «Повести временных лет»): «заключительная фраза Нестора сохранена и поставлена в ненадлежащую связь с Феодосием, которого он в монастыре не застал уже в живых»[26]. Таким образом, получается, что недостоверным является известие о приходе Нестора в Печерскую обитель в годы настоятельства Феодосия, но указанный в летописной записи возраст, в котором автор ушел из мира и посвятил себя Богу, якобы относится именно к Нестору: «Следовательно, Нестор, которому было семнадцать лет во время игуменства Стефана (начало его игуменства — 1074 г.), родился не ранее 1057 г.»[27].

Но это объяснение, словно призванное «спасти» сложившиеся представления о времени рождения Нестора, неубедительно. Средневековый английский философ Оккам заметил: «Не нужно множить сущности без необходимости». Этот принцип («бритва Оккама»), призванный отдавать преимущество более простым объяснениям перед сложными и запутанными, вполне применим при решении проблемы, какому книжнику принадлежит сообщение о приходе в Печерский монастырь в семнадцатилетнем возрасте. Наиболее простое и логичное решение таково: запись принадлежит не Нестору, а другому печерянину. Между прочим, к этой мысли в конце концов пришел и сам А. А. Шахматов[28]. Он заметил о киево-печерском книжнике Кассиане: «Кассиан ‹…› внес в Печерский патерик несколько статей из ПВЛ („Повесть временных лет“. — А. Р.), очевидно, признавая самую ПВЛ составленною Нестором. ‹…›…Он вставил имя Нестора и в самый текст статей, где автор их говорит о себе в первом лице. ‹…›…Вместо слов Кассиановской первой редакции (точно передающих текст ПВЛ): „к нему же и азъ прiидох, худыи и недостоиныи рабъ“, в Кассиановской второй читается: „прiидох же азъ к нему, худый и недостойный рабъ Нестеръ“»[29]. Шахматов резонно предположил, что Кассиану попал в руки список «Повести временных лет», в заглавии которого фигурировало имя Нестора{10}, и незадачливый и наивный редактор приписал Нестору летопись целиком — не подумав о том, что это свод, плод труда нескольких книжников и что некоторые фрагменты принадлежат его предшественнику. Известный исследователь древнерусской словесности Д. И. Абрамович в 1914 году так подвел итог многолетним дискуссиям о Несторе — авторе «Повести временных лет» и о его жизни до вступления в печерское братство: «Было время, когда к преп. Нестору относили все те места Повести временных лет, где идет речь в первом лице, — и получалась довольно обстоятельная биография: указывали точно год и место рождения, время прибытия и поступления в монастырь, год смерти и общий возраст ‹…›. Теперь же, когда принадлежность Нестору Начальной летописи оспаривается, требуют значительных ограничений и все эти биографические подробности»[30].

Пришел ли Нестор в Печерскую обитель в молодом возрасте или уже зрелым, приобретшим опыт мирской жизни, — неизвестно. Историк М. Д. Присёлков — автор и по сей день единственной биографической книги о нем, изданной почти сто лет назад, в 1923 году, был склонен считать, что Нестор стал монахом не в юности, а уже в средних летах: об этом якобы свидетельствует стремительное превращение послушника (насельника монастыря, исполняющего обеты, но еще не принявшего постриг) в монаха и почти тотчас же — поставление в диакона{11}. Стефан, при котором Нестор пришел в Печерский монастырь, был его игуменом с 1074-го по 1077-й, или по 1078-й, или по 1079 год[31] — и за эти три — пять лет послушник удостоился стать сначала монахом, а потом и диаконом![32] Порядок прохождения степеней монашества в Киево-Печерской обители известен из описания, принадлежащего самому Нестору: «…в „Житии Феодосия“ Нестор, подчеркивая для читателя, что преемники и ученики Феодосия „доныне“ ведут жизнь обители по уставу студийского монастыря{12}, введенному в Печерском монастыре самим учителем, — так описывает главную черту этого устава в отношении приема новых братьев: конечно, принимаются все приходящие, не взирая (так! — А. Р.) на их убогость или богатство, но не все постригаются сразу; вновь пришедшим игумен повелевает сначала ходить в своем мирском платье, пока тот не выучивал весь „устрой“ монастырский; только тогда разрешалось одеть монашеское платье и начиналось испытание пришедшего во всех „службах“ монастыря; удовлетворив этому испытанию, пришлец получал пострижение и облачение в „манатью“; однако этим еще не заканчивалось вступление, потому что последней ступенью его считалось „приятие“ святой схимы, на которое новый брат „сподоблялся“ игуменом только тогда, когда не оставалось сомнений в том, что он — чернец{13}, искусный житьем чистым»[33].

Схимой (словом греческого происхождения, означавшим «образ») именовались и именуются две высшие степени монашества — малая и великая схимы — и обеты, которые дает их принимающий. М. Д. Присёлков пишет о малой схиме. Нестор очень быстро прошел послушание, был принят в низшую, приготовительную степень монашества (рясофор), пострижен в малую схиму[34], а затем почти тотчас же возведен в сан диакона, что было редким, если не исключительным явлением: «Если мы к этому припомним, что Нестор так описывает свое прохождение вступительной лестницы в монастырь при игумене Стефане: 1) был принят; 2) пострижен и 3) сподобился мнишеской одежды, — то мы, сопоставляя искус Нестора со ступенями обычного искуса, описанного выше, должны будем признать, что под мнишеской одеждой, закончившей искус Нестора, он разумеет „святую скиму“, т. е. последнюю ступень вхождения в монастырь нового брата. В этом нас подкрепляет и то наблюдение, что при описании действия устава Нестор о простой монашеской одежде не употребляет выражения „сподобиться“, относя его именно к принятию схимы; да и по порядку устава та одежда предваряла пострижение, а не последовала ему.

Иною речью Нестор сообщает нам про себя, что для него вступление в число братьев монастыря, т. е. прохождение всех ступеней испытания вплоть до принятия схимы, почему-то ограничилось рамками краткого промежутка времени, и он еще при том же игумене, всего четыре года пробывшем на игуменском кресле, успел получить даже сан диакона. Сам Нестор счел нужным и уместным пояснить читателю, почему это так случилось и он скоро оказался в диаконском сане: ‹…› игумен поступил так „божиею волею и по любви“»[35]. Историк спрашивает: «Что же хотел сказать этим Нестор?» — и отвечает: эта любовь не была «личным пристрастием» игумена, если книжник осмелился поведать о ней. Стефан, как о том говорится неоднократно в Житии Феодосия, был человеком ученым, сведущим в духовных книгах, а значит и Нестора он приветил, потому что новый пришелец из мира обладал жизненным опытом, был образован и проявил способности в словесности: «…в его лице игумен Стефан встретил не метущуюся юность и не наличие одной сердечной простоты или не взвешенного порыва; в монастырь вступал не молодой и образованный человек, понять мотивы ухода из мира которого можно было легко и на решение которого можно было смело положиться; к тому же вступающему, как всякому образованному человеку той поры, конечно, уже были известны и весь строй монастыря и все монастырские „службы“; наконец, в его лице игумен и братия приветствовали и „любили“ принесенное им образование и литературный талант»[36].

Свои догадки М. Д. Присёлков подкрепил сообщением Нестора, которое расценил как прямое указание на возраст книжника при вступлении в печерское братство: «Прибавим к этому, что, вспоминая о своей греховности от юности (этой греховностью пренебрег игумен Стефан, возвышая Нестора), конечно, Нестор хочет дать нам знать, что его юность к этому времени была уже в прошлом»[37].

Эти соображения достаточно убедительны, хотя и не бесспорны. Возможно, причиной особенного благоволения Стефана к Нестору были и образованность, и рано проявившийся литературный талант, и зрелый ум. Но, может статься, зрелый не по летам: нельзя исключать, что будущий автор Жития Феодосия пришел в Печерскую обитель и не в среднем возрасте, а более молодым. Что касается упоминания Нестором о своей будто бы давно миновавшей юности («с юности многими грехами полон»[38]), то эти строки можно понять по-разному, в том числе и не так, как это сделал М. Д. Присёлков. Это так называемая формула смирения — «общее место», характерное как для агиографии, так и для средневековой словесности в целом, и искать в ней автобиографический смысл совершенно не обязательно: Нестор вовсе не хочет подчеркнуть, что был исполнен грехов с юных лет и именно до пострижения в монахи и возведения в сан диакона. Скорее он делает точками отсчета не юность и годы, когда к нему благоволил Стефан, а юность и время написания Жития Феодосия, которое было для автора его настоящим. Тем самым книжник в покаянно-смиренном тоне, стремясь попрать соблазн гордыни, самодовольства, свидетельствует, что грехи, обременявшие его в ранние годы, не исчезли и сейчас, в зрелости. Ведь Житие Феодосия Нестор писал уже отнюдь не молодым.

Быстрый подъем по ступеням монашеской иерархии не был в Печерском монастыре чем-то уникальным. Похожим был случай самого Феодосия, но он, видимо, совершил этот подъем как раз в молодом, а не в зрелом возрасте, причем весьма быстро был даже возведен в сан игумена. «Преп. Феодосий был поставлен в игумены в чрезвычайно молодых годах, не имея еще и 30 лет от роду и может быть — имея их не более как 25-ть», — предполагал Е. Е. Голубинский, поясняя: «Это значит, что он решительно возвышался над всею остальною братией, как человек особый в числе ее, и что он давал Антонию провидеть в себе того знаменитого возградителя монастыря, каким явился на самом деле»[39]. Студийский устав гласил: возложение монашеских одежд зависит от настоятеля. По его усмотрению оно возможно в любое время, «если человек знаемый в монастыре»[40]. По церковным канонам (29-му правилу Карфагенского собора и 14-му правилу VI Вселенского собора) в сан диакона нельзя было возводить тех, кто не достиг двадцатипятилетнего возраста. Впрочем, ссылающийся на эти правила Н. М. Левитский делает оговорку: «Не можем сказать, соблюдалось ли в точности это постановление в древней Руси», но всё же утверждает: «по всей вероятности оно исполнялось хотя приблизительно и если препод<обный> Нестор, вскоре по вступлении в монастырь, несмотря на значительное число братии, был возведен в диаконский сан, то, без сомнения, кроме духовной зрелости, он достиг уже и вполне зрелого возраста»[41].

Но если признать, что Нестор вошел во врата Печерской обители уже давно взрослым, в середине жизни, можно ли строить предположения, сколько лет примерно ему было? В Древней Руси жизнь человека было принято делить на семь возрастов: 1) младенец; 2) дитя; 3) отрок; 4) юноша; 5) муж; 6) средовек; 7) старец. Принцип был заимствован из византийской книжности. В одной из самых ранних восточнославянских рукописных книг, содержащих переведенные с греческого сочинения, — Изборнике князя Святослава 1073 года — содержится фрагмент под названием «О шестом псалме», принадлежащий прославленному греческому богослову и проповеднику IV — начала V века Иоанну Златоусту, а в нем — похожая седмица: 1) младенец; 2) отрок; 3) отрочище; 4) юноша; 5) «средовечный»; 6) старец: 7) старик. Какими были границы этих возрастов? В одном сочинении древнерусского книжника XVI века Максима Грека{14} младенцем назывался ребенок до трех лет, детищем (дитятей) — до шести, отрочищем — до девяти, отроком — до двенадцати, юношей — до двадцати, мужем — до тридцати, старцем — до пятидесяти. В сочинении «О седмицах, ими же исполняются лета человеком», известном в довольно поздних рукописях, все периоды содержат по семь лет, то есть подчинены той же восходящей к Библии модели, согласно которой число «семь» определяет всё бытие мира: Бог создал мир за семь дней, а просуществует он всего семь тысяч лет. Младенец — человек до семи лет; юноша — до четырнадцати, до двадцати одного года — юноша «в мужеском разуме»; следующий возраст, подступ к маститой зрелости — до двадцати восьми; «муж совершен», который «приходит в совершение разума» — до тридцати пяти; до сорока двух «совершен разумом средовечен», до сорока девяти — «всякого малоумия отлагатель и буести отреватель»{15}; с пятидесяти шести начинается старость, в этой классификации уже восьмая седмица[42].

Конечно, ни игумен Стефан, ни другие монахи не мерили ни годы, ни опыт Нестора такой строгой возрастной мерой. Точный возраст ищущего спасения души вообще не должен был волновать чернецов: что он такое в сравнении с вечностью? Но если согласиться с мнением о приходе нашего героя в Печерский монастырь в зрелых летах, наделенным опытом, то, прилагая к возрасту новопришедшего седмицы возрастов, можем сказать: наверное, ему должно было быть близко к тридцати годам или за тридцать и уж точно больше двадцати одного года. Впрочем, эти предположения весьма условны, гадательны, не очень достоверны. Наверное, можно согласиться с автором статьи о Несторе в «Словаре книжников и книжности Древней Руси», указавшим вместо года рождения: «1050-е годы (?)», обозначив с помощью вопроса гадательность даже этой широкой, расплывчатой датировки[43].

Но если о годе появления Нестора на свет можно лишь гадать, то о периоде древнерусской истории, когда это произошло, можно сказать многое. Это было особенное время, годы отрочества и юности новой для Киевской Руси христианской культуры. От крещения родной страны рождение Нестора отделяло совсем немного лет — может быть, шестьдесят, может быть пятьдесят или даже меньше[44]. В «Повести временных лет» под 6582 (1074) годом рассказывается о печерском монахе Иеремии (Еремии), который «помнил крещение земли Русской»[45]. В Киево-Печерском монастыре сказание о нем признавали принадлежащим перу Нестора. Весьма вероятно, что это не так, сказание составлено другим печерским книжником. Но нельзя исключать и того, что наш герой застал Иеремию в живых, мог его видеть и с ним говорить, мог знать и других очевидцев события, переменившего судьбу Руси. Так или иначе, христианство ощущалось Нестором как совсем новая, молодая для Руси вера.

С крещением страна обрела письменность, новую культуру, новое понимание бытия. Обрела представление об истории, столь значимое для Нестора. Конечно, и у язычников была своя система нравственных представлений — ценностей и запретов («что такое хорошо и что такое плохо»). Но силы, властвующие в мире, для язычников не были однозначно воплощением Добра или Зла. Хороша или плоха сказочная Баба-Яга — персонаж с длинной мифологической родословной? Или водяной, леший — существа так называемой низшей мифологии? Они ни добры, ни злы — с ними нужно уметь правильно себя вести. Даже покойные предки или родители вовсе не однозначно доброжелательны к потомкам или детям. Не случайно по древнему обряду покойника нужно было выносить через крышу, подпол или окно, но не через дверь, как покидают дом живые, и непременно вперед ногами — всё это затем, чтобы он не вернулся в мир живых. Такое возвращение нежелательно. Языческие боги могли даже испытывать зависть к счастливому человеку и обрушить на него несчастья. В Древней Греции рассказывали миф о правителе острова Самос Поликрате, жившем в VI веке до нашей эры: своим счастьем он вызвал зависть богов и лишился и власти, и жизни. Иначе в христианстве. Для него мир — арена борьбы Бога и Дьявола, абсолютного Добра и беспримесного Зла. Человек — участник в этом поединке.

Как заметил современный историк и антрополог В. Я. Петрухин, «с разрушением традиционного племенного быта, становлением государства, включением индивида в совершенно иные социальные связи, проблема индивидуальной судьбы, в том числе загробной, становилась всё более актуальной. Ответ на вопрос об этой судьбе давали князь и его дружина, епископ и христианство, а не „волхвы“ и язычество»[46].

Для язычника жизнь человека определялась некоей безличной, стоящей вне морали силой — Судьбой, Роком. В греческой мифологии судьбу человека решали богини Мойры, в римской — Парки, в скандинавской — волшебницы Норны — Урд («прошлое, или судьба»), Верданди («настоящее, или становление»), и Скульд («будущее, или долг»). У восточных славян духами, связанными с судьбой человека, видимо, были Род и рожаницы, у южных славян — суденицы.

Перед безликой и немой Судьбой человек был бессилен. Вспомним изложенное в «Повести временных лет» под 912 (6420) годом предание о киевском князе Вещем Олеге, которому волхв предсказал смерть от собственного коня, — Судьбе безразличны слава и величие человека, а избежать ее приговора невозможно.

Такие сюжеты широко распространены в памятниках словесности, отражающих языческую мифологию: в точности такая же история рассказывалась в саге (сказании) о скандинавском конунге (князе) Одде по прозвищу Стрела.

За что, почему умер прославленный своими подвигами князь? На этот вопрос древнее предание не может дать ответа. Как не может греческий миф объяснить, почему злосчастному Эдипу было предсказано убить отца и жениться на матери и почему уйти от исполнения пророчества невозможно: он, пытаясь избежать страшной участи, покидает дом, не зная, что воспитан приемными родителями, и совершает по неведению те самые преступления, от которых бежал, — убивает отца, не зная, кто он, и вступает в брак с его вдовой, не догадываясь, что она подарила ему жизнь. Если эти предания и мифы чему-то учат, то только смирению перед Роком: от Судьбы не уйдешь… Фаталистическое мировосприятие, основанное на представлении о непонятной предопределенности людских судеб, побуждало или примириться с этой безликой силой Рока, или героически бросить ей вызов. Вступивший в поединок с Судьбой проявлял мужество, храбрость. Но выиграть у Судьбы — силы, которой были подчинены и сами боги, он не мог.

Поэт Тютчев описал это языческое представление в стихотворении «Два голоса»:

1

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,

Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!

Над вами светила молчат в вышине,

Под вами могилы — молчат и оне.

Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:

Бессмертье их чуждо труда и тревоги;

Тревога и труд лишь для смертных сердец…

Для них нет победы, для них есть конец.

2

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,

Как бой ни жесток, ни упорна борьба!

Над вами безмолвные звездные круги,

Под вами немые, глухие гроба.

Пускай олимпийцы завистливым оком

Глядят на борьбу непреклонных сердец.

Кто ратуя пал, побежденный лишь Роком,

Тот вырвал из рук их победный венец.

О язычестве, которое не осознает ценности личности, и об усвоении новыми христианами истин, совсем непохожих на прежние, точно написал искусствовед Г. К. Вагнер: «Новая вера подняла человека на неслыханную высоту („Я сказал: вы боги“. Евангелие от Иоанна, 10, 34), а в Киеве приносили в жертву людей… В Константинополе сияли красотой монументальная архитектура и живопись, а на Руси люди молились на открытых, окруженных земляными канавами капищах. Живописи восточные славяне, по-видимому, не знали. Да и кого было изображать?! ‹…› Языческие божества не были персонифицированы. Это были не личности, а природные стихии, олицетворение природных сил. ‹…› Понимание Иисуса Христа как лица абсолюта, равного двум другим лицам Троицы, и вместе с тем как реальное соединение божества со всей природой человека, с его телом, душой, умом и волей означало не только схождение Бога к человеку ‹…› но и восхождение человека к Богу… что возвышало человеческую личность, личностное сознание. На первый взгляд это кажется выведением, вычленением человека из Космоса, то есть умалением его личности. На деле же это было освобождением личности от космологической слепой зависимости, наделением ее своей душой. Но освобождение человека от механической (вещной) включенности в природу (в Космос) тут же включало его в другую систему — в положение ответственности перед Божеством за свое нравственное самоопределение. ‹…› Это открывало широкую дорогу для личностного поведения, а вместе с этим и для личного спасения»[47].

На место слепого Рока новая вера ставила Предопределение, Провидение: это предвидение Богом того, что произойдет, но то, что должно произойти, совершается при участии людей. Радостные события с христианской точки зрения стали объясняться волей Божией, а горестные, «злые» — попущением Божиим, дозволением злу прийти в мир, так сказать, в педагогических целях: чтобы наказать за грехи и обратить помыслы согрешивших к покаянию.

Люди древности, которым было свойственно мифологическое сознание, не воспринимали время как поступательное и необратимое движение. В праславянском языке слово «время» звучало иначе, чем в Древней Руси и в современном русском языке: *vertmen. (Звездочка перед словом означает, что оно неизвестно в письменных памятниках или говорах, а является плодом лингвистической реконструкции.) Слово это однокоренное с такими словами, как «веретено», «вертеться», «вращаться», «поворачиваться». Время — это то, что вертится, это круговое, циклическое движение. Не случайно в праславянском языке слова «начало» и «конец» были однокоренными: всякое начало содержит в себе собственный конец, а конец напоминает о начале. Начало и конец — это как две зарубки на круге времени.

Христианство открыло линейное время, направленное из прошлого в будущее. На этой стреле времени есть уникальные, неповторимые события: сотворение мира, союз, заключенный Моисеем с Богом, рождение, смерть и воскресение Христа, конец света и Страшный суд. Мир представлялся совсем юным, всё его существование можно было охватить мысленным взглядом. Его жизнь была, конечно, намного длиннее жизни любого человека, но они были соизмеримы. Согласно господствовавшему летоисчислению, пришедшему на Русь после ее крещения из Византии, мир был сотворен Богом в 5508 году до нашей эры — всего лишь несколько тысячелетий назад, а не возник за миллиарды лет до нас, как считает современная наука, которая полагает, что даже не Вселенная, а одна только Земля, довольно молодая ее частица, существует уже четыре с половиной миллиарда лет. Образованный человек русского Средневековья мог без особого труда перечислить потомков Адама до плотника Иосифа, нареченного мужа Девы Марии, матери Христа. Авраам был праправнуком Ноя, который принадлежал к девятому поколению потомков первого человека Адама. От Авраама до Иосифа насчитывалось сорок поколений, четырнадцать поколений насчитывается в евангельском родословии Иисуса Христа (Евангелие от Матфея, глава 1, стих 17) — столько «ступеней» отделяет на этой генеалогической лестнице праотца Авраама от израильского царя пророка Давида. Таким образом, к древнему прошлому можно было почти прикоснуться рукой.

Мир и время с приходом новой веры начали переживаться как уютные, созданные для человека. По библейскому сказанию, первый человек был создан в шестой день сотворения мира. Создана же Вселенная была всего за неделю — за семь дней. Точнее, за шесть — седьмой день Бог отдыхал от своих трудов. Семь дней творения повторялись в неделе, или, как ее называли в Древней Руси, седмице. А «неделей» именовалось воскресенье — как праздничный день, когда ничего не делают, отдыхают. Ритм творения мира повторялся в ритме повседневной жизни — от понедельника до праздничной «недели» — даже если понимать библейские семь дней создания космоса не буквально.

Но и само существование мира, само его бытие тоже должно было длиться семь дней. Конечно, это были не обычные дни. Каждый день приравнивался к тысяче земных, человеческих лет, потому что в библейской книге Псалтирь было сказано: «Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты — Бог. Ты возвращаешь человека в тление и говоришь: „возвратитесь, сыны человеческие!“ Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи» (псалом 89, стихи 3–5). По современному летоисчислению конец света приходился на 1492 год. Год этот ждали со страхом и трепетом. Лишь до этого года дописывали пасхалии — таблицы расчета дней празднования Пасхи: зачем считать дальше, если на этом время закончится, остановится. До «седьмотысячного» года в дни детства, отрочества и юности Нестора было еще далеко. Нестор появился на свет спустя несколько десятилетий после начала второй половины последнего тысячелетия — после 6500-го, то есть 992 года. Впереди было начало второго века этой половины — 6600 год, а по нашему счету 1092-й. Начало христианской истории Руси, наполняющее душу радостью, было для Нестора совсем рядом, на расстоянии протянутой руки. Недалеко было и ее завершение, рождающее тревогу. Возможно, будущий прославленный книжник чувствовал себя средостением, звеном между началом и завершением христианской истории Руси, свидетелем великих перемен[48].

Во вступлении к Житию Феодосия Печерского Нестор напишет: «И вот что дивно: ведь как пишется в книгах святых отцов: „Ничтожен будет последний род“; а сего Христос и в последнем роде сделал своим сподвижником и пастырем иноков, ибо с юных лет отличался он безупречной жизнью, добрыми делами, но особенно — верою и разумом»[49]. А в «Чтении о Борисе и Глебе» он назовет «последними» времена, в которые была крещена Русь, жили два брата-мученика и он сам[50]. Впрочем, видеть в этих выражениях проявление напряженного эсхатологизма, скорее всего, не стоит. Известный филолог и светский богослов С. С. Аверинцев напомнил: «На литургическом языке Православия уже о временах земной жизни Христа говорится как о „последних“, и ни одного здравомысленного верующего это не смущает, хотя по человеческому счету с тех пор прошли два тысячелетия (и пройдет столько тысячелетий, или годов, или только дней, сколько Богу будет угодно). Мы уже очень давно — „эсхатон“»[51].

Такое осмысление понятия «последний» известно оригинальной древнерусской книжности. В тексте Пространной редакции Жития князя Михаила Ярославича Тверского есть такие строки: «В последняя бо лѣта Господь нашь Исус Христос, слово Божие, родися от Пречистыя дѣвы Мария Богородица и приятъ страсть, исправляя падения рода нашего, и въскресе въ третии день, и възнесеся на небеса в день пятедесятныи»[52].

С принятием христианства на Руси время оказалось противопоставлено вечности — бытию вне движения, вне изменения. Ведь именно движение, перемены свойственны времени. Вечен Бог, существовавший до времени (ведь он и создал время вместе с материальным миром) и существующий вне времени. Вечное новое бытие наступит после второго пришествия Христа и Страшного суда. Явятся «новое небо и новая земля» и Небесный Иерусалим: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего….И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое»; «И ночи не будет там, и не будут иметь нужды ни в светильнике, ни в свете солнечном, ибо Господь Бог освещает их; и будут царствовать во веки веков» (Откровение Иоанна Богослова, глава 21, стихи 1–5, глава 22, стих 5).

Христианство открывало глубинную связь событий истории: деяния и происшествия недавнего прошлого и настоящего раскрывались как подобие, неполное повторение, «эхо» давних событий — прежде всего относящихся к Священной истории, библейских, которые выступали в роли модели и прообраза. Так, убиение Святополком Окаянным братьев Бориса и Глеба, случившееся в 1015 году[53], воспринималось как вариация первого убийства на земле, описанного в 4-й главе ветхозаветной Книги Бытия — преступления Каина против брата Авеля. А крещение Руси князем Владимиром Святославичем уподоблялось христианизации Римской империи при Константине Великом в начале IV века; сам Константин в свой черед сравнивался с апостолами — учениками Христа и проповедниками новой веры, именовался равноапостольным — потом так стали называть и Владимира. Открывая для себя это сходство, такие переклички прошлого и настоящего, юный Нестор, наверное, испытывал то радостное чувство преемственности, связи между собой и миром, осмысленности истории, которое пережил Иван Великопольский — персонаж чеховского рассказа «Студент»: «И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, — думал он, — связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой».

В романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго» дядя главного героя философ Веденяпин замечает, как христианство изменило мировидение людей: после прихода Христа в мир человек «умирает не на улице под забором, а у себя в истории, в разгаре работ, посвященных преодолению смерти, умирает, сам посвященный этой теме». В этом смысле история начинается с Христа. И христианин во втором и третьем поколении Нестор, чуткий к ее движению и сущности, должен был ощущать и понимать это особенно остро и ярко. В позднейшие века, в зрелое и позднее Средневековье, такое восприятие времени и истории станет (по крайней мере для образованных людей) данностью, аксиомой. Для отрока Нестора оно еще было притягательно своими свежестью, новизной, должно было восприниматься им как счастливый дар и вместе с тем почти как награда за личный выбор: ведь язычество — не отдельные пережитки: обряды и суеверия, а еще живой взгляд на мир — обитало рядом, окружало его в молодые годы. Даже спустя двадцать лет или большее время после появления Нестора на свет[54] один кудесник-волхв смог соблазнить весь Новгород — на стороне епископа, то есть Христовой веры, остались лишь новгородский князь и дружина: чародей «разговаривал с людьми, притворяясь богом, и многих обманул, чуть не весь город, разглагольствуя, будто наперед знает всё, что произойдет, и, хуля веру христианскую, он говорил ведь, что „перейду Волхов на глазах у всех“. И замутился весь город, и все поверили в него, и собирались убить епископа. Епископ же, с крестом в руках и в облачении, вышел и сказал: „Кто хочет верить волхву, пусть идет за ним, кто же истинно верует, пусть тот к кресту идет“. И люди разделились надвое: князь Глеб и дружина его пошли и стали около епископа, а люди все пошли и стали за волхвом. И начался мятеж великий в людях»[55].

Можно сомневаться в том, что летописец точно передал похвальбу волхва: в изложении книжника он, готовый повторить чудо Христа — хождение по водам, больше напоминает антихриста, чем язычника. Однако сохранение на Руси, особенно в глуши, многобожия в середине XI века бесспорно: например, жившие на ее восточных землях воинственные вятичи признали новую веру лишь к середине следующего столетия. Печерский монах Кукша за проповедь им христианства поплатился жизнью. Некоторые ученые считают, что в отдельных местах на Руси еще в XIII веке совершались человеческие жертвоприношения, хотя эта точка зрения, основанная на интерпретации данных археологии, спорна[56].

Так или иначе, для Нестора в его юные годы христианство было верой новой — не только в значении «небывалой», но и в значении «недавно принятой».

Помимо «большого» времени, выходящего за пределы жизни человека, но на него влияющего, для человека значимо и время «малое» — историческое время его детства, отрочества, юности. Ранние годы Нестора выпали, вероятно, либо на самый конец, либо на вторую половину правления Ярослава Мудрого — сына крестителя Руси, сводного брата Бориса и Глеба.

Князь Ярослав правил Киевской землей и большинством остальных русских земель с 1019-го по февраль 1054 года, до своей кончины. С 1036 года, после смерти брата Мстислава, князя Черниговского и Тмутараканского, он был единовластным правителем всей Руси за исключением Полоцкого княжества. При нем (согласно «Повести временных лет», это произошло в 1036 году) были сокрушены степные хищники печенеги, воздвигнуты новые киевские стены с каменными Золотыми воротами, названными во образ и подобие Золотых ворот Константинополя — триумфальных ворот, через которые входили в город византийские императоры-победители. При Ярославе был воздвигнут и украшен мозаиками и фресками грандиозный и великолепный тринадцатикупольный храм Святой Софии, названный в подражание величайшей церкви христианского мира — Софии Цареградской. В его правление прекратились междоусобицы. Умирая, князь велел сыновьям во всем слушаться старшего, Изяслава, которому передал стольный Киев. Завещание Ярослава было включено в летопись под 1054 (6564) годом: «Еще при жизни своей он дал завещание сыновьям своим, сказав им: „Вот я покидаю мир этот, сыны мои; живите в любви, потому что все вы братья, от одного отца и одной матери. И если будете жить в любви друг к другу, Бог будет с вами и покорит вам врагов ваших. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и междоусобиях, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которую они добыли трудом своим великим, но живите в мире, слушаясь брат брата. Вот я поручаю заместить меня на столе моем, в Киеве, старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть он заменит вам меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир (южный), а Вячеславу Смоленск“. И так разделил он между ними города, запретив им переступать предел братний и сгонять (один другого со стола), сказал Изяславу: „Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай обижаемому“. И так завещал он сыновьям своим жить в любви. ‹…› Приспел конец жизни Ярослава, и отдал он душу свою Богу в первую субботу Федоровского поста. Всеволод же убрал тело отца своего, возложив на сани, отвез его в Киев, в сопровождении попов, певших положенные песнопения. Оплакивал его народ; и, принеся, положили его в гроб мраморный в церкви святой Софии. И оплакали его Всеволод и все люди. Прожил же (Ярослав) полных 76 лет»[57].

Так сложился триумвират Ярославичей — система власти, в которой главные роли принадлежали трем старшим сыновьям Ярослава Мудрого: Изяславу Киевскому, Святославу Черниговскому и Всеволоду Переяславскому. Двое младших — Игорь, княживший во Владимире на Волыни, на юго-западе Руси, и Вячеслав, державший Смоленск, решающего значения не имели, к тому же оба они рано умерли. Есть основания предполагать, что в завещании Ярослава был впервые провозглашен сеньорат — принцип старшинства как основа организации власти и отношений между князьями. (Пример святого Бориса, о покорности которого Святополку Окаянному рассказывается в Борисоглебских житиях, в том числе в Несторовом «Чтении», видимо, не отражал древнюю норму, а формулировал норму новую, основанную на ветхозаветном принципе.) Впрочем, выделение еще воинственным Святославом Игоревичем Киева Ярополку, который был, по-видимому, старшим из его сыновей{16}, и возведение Владимиром Святославичем на важнейший после киевского новгородский стол старшего отпрыска Вышеслава (умершего в 1008 году) как будто бы свидетельствуют, что идея старшинства складывалась или сложилась раньше[58]. Установленные Ярославовым завещанием отношения при верховенстве старшего киевского князя Изяслава оставались нерушимыми до 1073 года, когда второй Ярославич Святослав, вступив в сговор с третьим, Всеволодом, изгнал Изяслава из Киева. Нестор, вероятно, видел в завещании Ярослава основу благополучия и мира в Русской земле и дорожил принципом старшинства. Его произведения об этом свидетельствуют.

Мы не знаем, в какой год будущий автор Жития Феодосия и вероятный составитель «Повести временных лет» пришел в этот мир. Но можем предположить, что новорожденного, видимо, крестили на восьмой день. О существовании этого обычая уже в XI веке свидетельствует Несторово Житие Феодосия: именно на восьмой день таинство крещения было совершено над будущим печерским подвижником[59]. Позднейший обычай при принятии монашества (малой схимы, а затем, еще раз, великой) требовал смены имени. Но так ли было в Древней Руси? Историк Русской Церкви Е. Е. Голубинский понимал известие Нестора о том, что священник при крещении нарек печерского святого Феодосием, как недостоверное. Он полагал, что книжник либо не знал крестильного имени печерского игумена, либо умолчал о нем, потому что предпочел обыграть значение греческого имени Феодосий («врученный, дарованный Богу»): священник крестит младенца с этим именем, прозревая его великое будущее основателя русского монашества[60]. Однако, по-видимому, обычай наречения нового имени при монашеском постриге в те времена, как, впрочем, порой и позднее, не был обязательным. Другой печерский монах, князь Никола (с княжим, языческого происхождения, именем Святослав, или Святоша), судя по всему, принял постриг, сохранив крестильное имя[61]. Но даже если предположить, что нашего героя нарекли Нестором еще при крещении, назвать месяц и день совершения обряда и, соответственно, день его рождения не получится: во-первых, в те времена не обязательно давали имя одного из святых, чью память праздновали в день крещения, а во-вторых, в церковном календаре есть (и был) целый ряд святых с этим именем, память которых приходится на разные дни и месяцы церковного года. Если же имя Нестор было дано ему при постриге, то узнать день, в который это произошло, невозможно по той же самой причине: хотя в те времена новое давалось постригаемому в монахи по имени одного из святых, празднуемых в день совершения обряда[62], Несторов в святцах несколько, и дни празднования их памяти не совпадают. Возможно, наш герой был крещен в память мученика Нестора (день памяти 27 октября старого стиля) — ученика святого Димитрия Солунского. Юноша Нестор победил в поединке Лия, любимого бойца императора-язычника Максимиана и был за исповедание христианской веры казнен по приказу царя — гонителя христиан[63]. В таком случае древнерусский книжник мог тоже видеть в себе борца за веру, но орудием своим считал не руку и не оружие воина, а перо.

Зато с определенной долей уверенности можно назвать среду, к которой принадлежали родители Нестора Летописца. Нестор был действительно для своего времени высокообразованным книжником. И «Чтение о Борисе и Глебе», и Житие Феодосия Печерского свидетельствуют об отличном знании автором переведенных с греческого житий; обыгрывание значения Феодосиева имени — о знакомстве с греческим языком, как и грецизм «кафоликани иклисиа»{17} («вселенская церковь») в «Чтении»[64]. Автор этих житий, конечно, совершенствовал свои знания и усердно читал книги, став монахом, но можно согласиться с предположением М. Д. Присёлкова, что он выделялся образованностью уже при вступлении в печерскую братию. Но кто мог тогда получить еще в юные лета хорошее образование? Конечно, человек, родившийся в знатной, боярской семье, или сын княжеского чиновника или священнослужителя. Не только образованность, но даже элементарная грамотность, особенно в первые десятилетия после крещения Руси, была, очевидно, достоянием весьма тонкого слоя общества. (Ситуация не изменилась принципиально ни в Московской Руси, ни — в общем и целом — в императорской России.) Как будто бы это утверждение опровергают многочисленные берестяные грамоты, найденные за последние семьдесят лет в культурном слове Великого Новгорода. Однако число их, превысившее тысячу, не покажется столь значительным, если учесть, что они были написаны на протяжении примерно пятисот лет. Кроме того, у целого ряда этих древнерусских писем и записок повторяются как авторы, так и адресаты. Да, найдены, вероятно, лишь крупицы из древненовгородского эпистолярия на бересте. Но всё же было бы весьма рискованно говорить о почти всеобщей грамотности Господина Великого Новгорода.

Владимир Святославич, крестив Русь, попытался создать школы. «Повесть временных лет» под 6496 (988) годом свидетельствует: «Посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное». Однако это новшество вызвало отторжение и неприятие: «Матери же детей этих плакали о них; ибо не утвердились еще они в вере, и плакали о них, как о мертвых»[65]. Почему женщины так восприняли обучение сыновей? Вовсе не потому, что все они были похожи на фонвизинскую госпожу Простакову, оберегавшую свое чадо Митрофана от тяготы учения и лишь скрепя сердце нанявшую ему учителей. Князь Владимир, видимо, готовил из отданных в учение детей будущих священнослужителей: своего духовенства еще не было, пришлые греки не могли окормить огромное число новокрещеных русичей, да и славянский язык знали, конечно, не все. Повеление князя было обращено к «лучшим людям», то есть к знати. Будущее превращение сыновей в священнослужителей матери должны были воспринять как урон чести и достоинству рода: сыну боярина подобало быть боярином, сыну воеводы — водить полки, а не отправлять церковные службы. Тем не менее князь постарался дать образование именно отпрыскам «лучших людей», а не чадам людей простых.

Е. Е. Голубинский полагал, что задача Владимира была иной: «…чтобы с этого первого поколения христианских детей водворилось в боярстве или в аристократии просвещение». По мнению историка, «невозможно предполагать, будто дети бояр набраны были для ученья книжного с тою целию, чтобы приготовить их во священники». Аргументы ученого таковы: «Во-первых, для священства нисколько не были необходимы именно дети бояр, а между тем они нужны были самому князю для его собственной службы: с какой же бы стати он решился пожертвовать ими? Во-вторых, предполагать, чтобы бояре захотели отдать своих детей в священники — значило бы то же, что предполагать, будто они имели охоту сделать детей своих из бояр пролетариями и париями, ибо это именно были священники в сравнении с боярами»[66].

Согласиться с этими соображениями сложно. Владимир едва ли собирался всех детей знати превратить в священнослужителей, но отчаяние матерей свидетельствует именно о том, что они опасались за детей, а чего они могли бояться, если не превращения сыновей в «пролетариев и парий»? Повеление отдать в книжное учение отпрысков знатных людей имело целью, по-видимому, повысить социальное положение духовенства, которое обученные боярские дети и должны были составить.

Владимир, видимо, создавал государственные школы. Эта идея не прижилась. На протяжении всей позднейшей истории Древней Руси и отчасти даже более поздней государственных школ не было. Те, кто хотел хотя бы постичь грамоту, обучались у священнослужителей. Но это было частное, а не государственное дело[67]. В общественных верхах необходимость образования была вскоре признана: и требования со стороны власти, и, главное, вызовы самой жизни этому способствовали: понимание новой веры, основанной именно на книгах, дипломатические и административные дела, дела торговые были затруднительны без грамоты. Образованность в верхах приобрела высокий культурный статус: не случайно князь Владимир Мономах в своем «Поучении» с гордостью писал об отце, князе Всеволоде Ярославиче, знавшем пять языков. Конечно, не каждый князь был таким полиглотом (иначе сын бы об этом не упомянул). Но быть необразованным становилось «некрасиво».

В низах же не только образованность, но и простая грамотность, очевидно, распространены не были. Антоний, будущий основатель Печерской обители и ее духовный глава, выходец из города Любеча под Киевом, вероятно, не выучил грамоту ни в миру, ни даже в монастыре. Он не постригал в монахи новоприходящих, а поручал это монаху Никону: видимо потому, что, будучи «некнижным», не мог быть возведен в сан священника — а постригать в монахи имел право только священник. Е. Е. Голубинский, высказавший это предположение, усматривал в неграмотности черноризца свидетельство его происхождения «более из мещано-крестьянства, чем из боярства»[68].

В Житии Феодосия Печерского содержится косвенное свидетельство любви к книгам, которую с детства питал автор. Историк Г. П. Федотов заметил: «Нестор не повторяет вслед за Афанасием Великим, автором жития Антония, что его святой, избегая детского общества, не пожелал учиться наукам. Напротив, Феодосий сам желает „датися на учение божественных книг единому от учителей… и вскоре извыче вся грамматикия“, вызывая общее удивление „премудростью и разумом“ своим. ‹…› Под „грамматикией“ автор, конечно, разумеет элементы грамматического (то есть литературного) образования. Древняя агиография знает два типа отношения к науке. Антонию Великому противополагается Иоанн Златоуст и Евфимий, оба усердные и даровитые ученики. Если Нестор следует образцам, то он выбирает среди них, и в данном случае его выбор согласен с жизнью»[69].

Скорее всего, Феодосий действительно еще в детстве проявил любовь к чтению и получил хорошее образование. Однако автор Жития не был собеседником святого, а черпал сведения о нем из рассказов монахов, знавших Феодосия, в том числе сохранивших известия, рассказанные его матерью. (Об этом пишет сам Нестор.) Однако если мать святого поведала о жестоких ссорах с сыном, о препонах, которые она чинила ему в намерениях уйти в монастырь (что было из ряда вон выходящим), то едва ли она сообщала о любви к чтению и об обучении чада в юные годы: эти качества все-таки не были исключительными. Скорее известия о постижении книжной мудрости Феодосием принадлежат Нестору, взяты из житийных образцов. В таком случае это свидетельство особой любви к книге не Феодосия, а его биографа. Деталь портрета не героя, а самого художника.

Происходил ли Нестор из боярской семьи, был ли сыном княжеского чиновника, как Феодосий Печерский, или священнослужителя, неизвестно. Особенное внимание, проявленное автором Жития Феодосия к судьбам печерских постриженников Варлаама, ставшего первым игуменом обители на днепровском холме, и Ефрема — один был сыном боярина, а другой — приближенным князя, — как будто бы позволяет предположить, что отец книжника тоже был знатным человеком или что сам автор Жития был близок к князю. Однако реальных оснований для такой догадки нет: рассказы о Варлааме и Ефреме Нестор включил в свой текст потому, что они, как и Феодосий, пришли в монастырь, преодолев серьезные препоны: герой Жития — запрет материнский, Варлаам — отцовский, Ефрем — княжеский.

Большая, если не бóльшая часть печерской братии происходила из верхов общества[70], что позволило современному исследователю назвать обитель «аристократическим монастырем» и отметить: «…в Печерский монастырь, спасая душу, уходили княжеские бояре и дружинники, участвовавшие в этой самой власти как исполнительный орган. Их захватывало христианство, и согласно принципам студийских киновий{18} они желали нравственно воздействовать на власть имущих, часто с горьким осознанием собственных нарушений закона Божьего в прошлом»[71]. Но точных данных о происхождении всех монахов обители нет. Выходцами из знати — бывшими боярами, дружинниками — очевидно, была всё же не вся братия{19}.

Причины, по которым человек становится монахом, различны. Один из основателей христианского монашества, египетский подвижник Антоний Великий (IV век), согласно его Житию, решил оставить мирскую жизнь после долгих размышлений и под влиянием слов Христа, читаемых на богослужении: «…если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Евангелие от Матфея, глава 19, стих 21). Феодосий Печерский, как писал о нем Нестор, с детства возлюбил Бога: на этот путь его направили и прочитанные книги, и глубоко воспринятые церковные службы. (Не исключено, что книжник описал выбор Феодосия, следуя как образцу Житию Антония Великого, отсылки к которому встречаются в написанном им Житии; однако именно в таком пути к Богу нет ничего неправдоподобного.) Патриарх Московский и всея Руси Никон принял постриг после того, как умерли его малолетние дети. Путь в монастырь, удаление от мира могли быть следствием долгих раздумий еще в отроческие или юношеские годы. А могли быть внезапным переломом, экзистенциальным откровением, духовным озарением, прорвавшим пелену рутинной, обыкновенной мирской жизни, как у героя пушкинского стихотворения «Странник» — переложения начала аллегорической поэмы английского писателя Джона Беньяна «Путь паломника»:

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

Потупя голову, в тоске ломая руки,

Я в воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь как больной:

«Что делать буду я? Что станется со мной?»

Что подвигло на этот выбор Нестора, неизвестно. Его решение могло быть обдуманным в течение многих лет шагом, а могло — результатом каких-то потерь (близких, жены — если он был женат… ребенка — если у него был ребенок). В 1073 году был согнан с киевского златого «стола» братом Святославом при участии брата Всеволода князь Изяслав Ярославич, отправившийся искать управы на младших братьев сначала в Польшу, а потом в Германию. Если Нестор служил ему, то, исповедовавший принцип старшинства в качестве нерушимой нормы, он воспринял переворот как абсолютное зло и отказался продолжить службу при Святославе — и это событие могло стать последним мотивом, побудившим его оставить мир, который, по слову апостольскому, «лежит во зле» (Первое послание апостола Иоанна, глава 5, стих 19). Но ничего определенного о пути нашего героя из мира в монастырь, увы, неизвестно.

Зато с высокой мерой вероятности мы можем предположить, из какого славянского племени произошел его род и где книжник появился на свет. Во вступительной части «Повести временных лет» летописец проявляет особенное отношение только к одному из восточнославянских племен — полянам: «Все они (эти племена. — А. Р.) имели свои обычаи и законы своих отцов и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай: не идет зять за невестой, но приводят ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски, убивали друг друга, ели всё нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как звери, ели всё нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду и возлагали на эту колоду мертвеца и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах при дорогах, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи и прочие язычники, не знающие закона божьего, но сами себе устанавливающие закон»[72].

Поляне, как соблюдающие нравственный закон, хотя и не являющиеся христианами, соотнесены с китайцами и мифическими рахманами{20}, также не христианами, которым свойствен нравственный закон, написанный в сердце. Летописец, которым, вероятно, был именно Нестор, приводит обширную выписку из переводной византийской Хроники Георгия Амартола, или Георгия Грешного (IX век), где эти два народа противопоставлены остальным, в том числе мифическим, погрязшим в нечестивости:

«Говорит Георгий (Амартол) в своем летописании: „Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, принимают как предание отцов. Из этих последних первые — сирийцы (правильно: китайцы. — А. Р.), живущие на краю света[73]. Имеют они законом себе обычаи своих отцов: не заниматься любодеянием и прелюбодеянием, не красть, не клеветать или убивать и, особенно, не делать зло. Таков же закон и у бактриан, называемых иначе рахманами или островитянами. Эти по заветам прадедов и из благочестия не едят мяса и не пьют вина, не творят блуда и никакого зла не делают, имея великий страх Божий. Иначе — у соседних с ними индийцев. Эти — убийцы, сквернотворцы и гневливы сверх всякой меры; или — во внутренних областях их страны, где едят людей и убивают путешественников и даже едят как псы. Свой закон и у халдеян, и у вавилонян: матерей брать на ложе, блуд творить с детьми братьев и убивать. И всякое они бесстыдство творят, считая его добродетелью, даже если будут далеко от своей страны. Другой закон у гилий: жены у них пашут и созидают храмы, и мужские деяния совершают, но и любви предаются сколько хотят, не сдерживаемые своими мужьями и не стыдясь. Есть среди них и храбрые женщины и женщины умелые в охоте на зверей. Властвуют жены эти над мужьями своими и воинствуют, как и они. В Британии же несколько мужей с одною женою спят, и многие жены с одним мужем связь имеют и беззаконие как закон отцов совершают, никем не осуждаемые и не сдерживаемые. Амазонки же не имеют мужей, но как бессловесный скот однажды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужчинами, считая то время как бы некиим торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них в чреве, — снова разбегутся из тех мест. Когда же придет время родить, и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то прилежно вскормят ее и воспитают“»[74].

Есть основания полагать, что и эта характеристика полян, и пространная цитата из Георгия Амартола принадлежат именно автору «Повести временных лет», а не заимствованы им из более ранней летописи. Согласно господствующему среди исследователей раннедревнерусского летописания мнению, восходящему к концепции А. А. Шахматова, летописный свод, предшествующий «Повести временных лет» и использованный ее составителем, частично сохранился в списках (в основном XV и XVI веков) так называемой Новгородской первой летописи{21}. И там такого рассказа о полянах, в том числе и противопоставления их другим восточнославянским племенам, нет.

Правда, в этой летописи, как и в «Повести временных лет», упоминаются князь Кий, его братья и сестра Лыбедь, причем начало рассказа о них выглядит довольно странно: «Начало земли Рускои. Живяху{22} кождо с родомъ своимъ на своихъ мѣстех и странахъ, владѣюща кождо родомъ своимъ. И быша{23} три братия»[75]. Далее следует повествование о Кии, Щеке и Хориве и об основании ими Киева. Предложение, начинающееся глагольным сказуемым «живяху» в старинной форме имперфекта, лишено смыслового субъекта: кто жил, кто этот «кождо» (каждый), непонятно. Не сказано, в каком племени княжили Кий и его братья, лишь в конце сказания появляется упоминание полян, причем поставлено оно так неудачно, что можно сначала понять, будто полянами назывались только Кий и его братья и сестра, а не всё обитавшее в Киеве и его окрестностях племя: «И бѣша мужи мудри и смысленѣ, нарѣчахуся Поляне, и до сего дне от них же суть кыянѣ; бяху же поганѣ, жруще озером и кладязем и рощениемъ, якоже прочии погани»[76]. Переведем этот фрагмент, содержащий много устаревших форм или слов, на современный русский язык: «И были мужи мудрые и разумные, прозывались Поляне, и до нашего времени от них ведут род киевляне; были же они язычниками, принося жертвы озерам, и колодцам, и рощам, как и прочие язычники».

Так, может быть, в Новгородской первой летописи не отражен более ранний, летописный текст, чем «Повесть временных лет», а представлена более поздняя версия текста той же «Повести…», неуклюже отредактированная каким-то переписчиком-новгородцем?[77] И этот же новгородец, уязвленный тем, что в исходном тексте поляне противопоставлялись как жившие кротко и нравственно, другим восточнославянским племенам — «диким», «варварским» (получалось, что и его предкам — новгородским словенам!), взял да и сократил весь пассаж о добрых нравах полян, заменив его суровой оценкой: поляне такие же язычники, как все русичи до князя Владимира. Нечего, грубо говоря, «выпендриваться»!

Вроде бы логично. Из текста новгородской летописи при переписке когда-то выпало начало фразы, сохранившееся в «Повести временных лет»: «Полем же жившемъ особѣ и володѣющемъ роды своими». Однако текст «Повести временных лет» не выглядит в рассказе о Кие и его братьях более правильным и ясным: «Полем же жившемъ особѣ и володѣющемъ роды своими, иже и до сее братьѣ бяху поляне, и живяху кождо съ своимъ родомъ и на своихъ мѣстѣхъ, владѣюще кождо родомъ своимъ. И быша 3 братья»[78]. То есть: «Поляне же жили в те времена отдельно и управлялись своими родами; ибо и до той братии (о которой речь в дальнейшем. — Д. Л.) были уже поляне и жили они родами на своих местах, управляясь каждые своим родом. И были три брата»[79]. Летописец дважды почти дословно повторяет одно и то же выражение («володѣющемъ роды своими» и «владѣюще ‹…› родомъ своимъ»). А главное, упоминание о Кие, Щеке и Хориве «сее братьѣ» ни к каким прежде упомянутым братьям не отсылает: о трех полянских князьях говорится не до, а после! Не случайно Д. С. Лихачев, перевод которого я цитировал, был вынужден внести в текст помету в скобках с литерами своих имени и фамилии (Д. Л.): без этого читатель оказывался совершенно обескураженным. Похоже, что это автор «Повести временных лет» решил отредактировать не очень ясный текст летописца-предшественника, подразумевавшего, видимо, роды, относящиеся к разным племенам. Нестор отнес все эти роды к одному племени полян и поспешил пояснить, что поляне — это целое племя и прозывалось оно так задолго до Кия, Щека и Хорива. Поправил, увы, тоже не очень удачно… Из текста новгородской летописи при переписке когда-то выпало начало фразы, сохранившееся в «Повести временных лет»: «Полем же жившемъ особѣ и володѣющемъ роды своими», но из этого никак не следует, что текст «Повести…» первичен[80].

Так что фрагмент «Повести временных лет» о стыдливых и кротких полянах принадлежит именно ее составителю. По нему можно судить об этническом происхождении Нестора.

Известный лингвист и историк древнеславянских культур Н. И. Толстой, анализируя вступление «Повести временных лет», пришел к выводу: «Этническое самосознание Нестора Летописца следует рассматривать как довольно сложную и цельную систему, состоящую из иерархически упорядоченных компонентов. Каждый компонент в отдельности обнаруживается в биографии автора „Повести временных лет“. Автор был христианином, и этим определялся весь его жизненный подвиг, славянином, полянином, так как Киево-Печерский монастырь был духовным центром полян и Русской земли. Русская земля была его страной, государством, а киевские князья были его князьями. Изъятие из этой системы-лестницы хотя бы одного компонента нарушило бы общую картину и значительно изменило бы ее. У Нестора Летописца было религиозное сознание (христианское), общеплеменное (славянское), частноплеменное (полянское) и сознание государственное (причастность к Русской земле). Среднеплеменное сознание его — русское{24} — еще созревало и не занимало ключевой, доминирующей позиции»[81].

Соглашаясь с этой мыслью, я бы внес одно уточнение: Нестор сознавал себя полянином не потому, что подвизался в монастыре, находившемся в земле, некогда населенной полянами, а ныне преимущественно их потомками. Не потому, что этот монастырь располагался в городе, который в стародавние времена был якобы основан полянскими князьями Кием, Щеком и Хоривом. К тому времени, когда книжник писал «Повесть временных лет», то есть к началу XII века, племя (а точнее, племенной союз) полян уже слилось с другими восточнославянскими племенами и было живо лишь в исторической памяти[82]. Составитель «Повести временных лет» решительно отвергает версию о том, что Кий был не князем, а простым перевозчиком через Днепр — похоже, что в нашем герое здесь говорит племенной патриотизм: «Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: „На перевоз на Киев“. Однако, если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А между тем, Кий этот княжил в роде своем, и ходил он к царю, — не знаем только, к какому царю, но только знаем, что великие почести воздал ему, как говорят, тот царь, при котором он приходил. Когда же он возвращался, пришел он на Дунай, и облюбовал место, и срубил небольшой город, и хотел обосноваться в нем со своим родом, но не дали ему близживущие. Так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец»[83].

Нестор, очевидно, считал себя полянином по происхождению. Поляне некогда жили в Киеве и его окрестностях, так что летописец, скорее всего, был уроженцем и жителем или «матери городов русских», или пригородов столицы{25}.

Нестор не оставил никаких свидетельств о своих детских и отроческих годах. Правда, в «Повести временных лет» под 6573 (1065) годом имеется выразительный рассказ, где в первый раз летописец говорит о себе и своих товарищах — «мы»: «В это же время ребенок был брошен в речку Сетомль; этого ребенка вытащили рыбаки в неводе, и мы рассматривали его до вечера, и опять бросили его в воду. Был же он таков: на лице у него были срамные части, об ином нельзя сказать срама ради. Перед тем и солнце изменилось и перестало быть светлым, но как луна стало, о таком солнце невежды говорят, что оно съедаемо. Подобные знамения бывают не к добру»[84].

Воображение готово нарисовать картину: юный Нестор и его товарищи, затаив дыхание, таращат глаза на жуткую диковину, выловленную в киевской речке… Но рассказ может принадлежать перу и более раннего летописца, труд которого Нестор мог продолжать. Этого рассказа нет в Новгородской первой летописи младшей версии (младшего извода), которая, как иногда считают, частично сохранила более раннее историческое повествование, чем Несторова «Повесть временных лет». Однако в новгородской летописи нет и рассказа «Повести временных лет» под 6599 (1091) годом об обретении и перенесении святых мощей — останков Феодосия Печерского, где летописец тоже говорит о себе от первого лица, и этот книжник — скорее всего, не наш герой. Безымянный новгородец мог попросту сократить текст созданного до Нестора свода. Впрочем, эти сказания мог вписать в «Повесть временных лет» какой-то книжник и после Нестора{26}. Существует мнение, что в начальной части Новгородской первой летописи младшего извода действительно сохранились фрагменты текста, предшествовавшего «Повести временных лет», однако в части за 1045–1074 годы новгородские известия соединены уже с текстом «Повести временных лет», правда сокращенным[85].

Так что остается лишь додумывать и сочинять… Вполне возможно, например, что мертвого урода жадно разглядывали не отрок и его сверстники, а детина изрядного возраста и его товарищи, может быть, уже монахи. Впрочем, церковный историк Е. Е. Голубинский обратил внимание на удаленность Сетомли от Печерской обители и напомнил, что покидать обитель без благословения настоятеля и тем более праздно шататься по городским улицам монахам не дозволялось. Он высказал убедительные соображения, что в рассказе отражены впечатления летописца, еще не отвергнувшего мирскую жизнь, еще не принявшего постриг, скорее всего, «дитяти или юноши»[86].

Мы можем представить, как, старательно, чуть приоткрыв рот и зажав кончик языка зубами, мальчик чертит по бересте писалом литеры: пергамент, телячья кожа, дорог, и учитель не дает его портить, покамест дети не выучатся. Но, еще ребенок, не всё время он внимает суровому наставнику. То отвлечется, и рука сама начнет неуклюже, неумело рисовать всадника, поражающего копьем врага. То сосед с ехидной улыбкой подбросит обрывок, а на нем обидные строки: «невежа писа, недума каза, а кто се чита — а тои гуза». То есть: «Что невежа написал — Недоума показал. А кто зарится — Тот задница». Эта картина не плод разгулявшегося воображения автора. И ученические прописи, и такие рисунки, принадлежащие мальчику Онфиму, и такая древнерусская дразнилка были действительно найдены археологами — но только не в Киеве, а в Великом Новгороде[87].

Мы можем представить, как мальчик, бродя по улицам Киева, жадно впитывал живые свидетельства прошлого: вот здесь, в кургане холма по имени Щековица, спал Вещий Олег, вот тут, где словно и сейчас шевелится, ходит земля под пятой и издает тихие стоны, княгиня Ольга погребла заживо древлян, повинных в смерти ее мужа и дерзком сватовстве к ней самой. А вон там, где бежала вдоль Днепра легкокрылая светлая Почайна, князь Владимир крестил людей — в том числе и его дедов и бабок. С высоты киевских гор открывался вид на широкую реку, неторопливо, как история, катившую воды с севера на юг, в море, за которым простиралось далекое Греческое царство. То радостно голубая, под бездонным нерукотворным куполом неба — Божьего храма, то свинцово-серая под низкими, давящими облаками, проходившими так близко к земле, что, казалось, было слышно их шуршание. Чайка, касаясь белым рукавом воды, уносилась вдаль, а река всё текла, неторопливо и неостановимо, как само время.

Совсем близко отсюда, всего лишь в двух дневных переходах к югу, кончалась Русь — за земляными валами широко раскинулась дикая степь, звенящая ковылем под ветром. Если приглядеться, то покажется, что в жарком мареве видны страшные всадники в островерхих шапках на приземистых, коренастых лошадях. А если мыслию полететь дальше и дальше, то где-то в бессчетных поприщах{27} отсюда вырастут из каменистой почвы стены Иерусалима — центра земли, где жил, принял за нас смерть и воскрес сам Господь Иисус Христос. Восточнее, очень-очень далеко раскинулся вырий — земной рай, куда перед зимой скрываются и откуда по весне возвращаются певчие птицы и куда заказан путь человеку во плоти, ибо все мы несем бремя Адамова греха. А к северо-востоку — там страшно, там из-за каменных гор рвутся и хотят заполнить мир нечестивые народы, которые загнал за эти твердыни воитель Александр Македонский. И выйдут они, и завоюют землю перед концом мира… История смыкалась с географией, и влекла, и тревожила душу мальчика.

Глава вторая. «…Слезами, пощеньемь, молитвою, бдѣньемь». Печерская обитель

«…Слезами, пощеньемь, молитвою, бдѣньемь» — этими словами в статье «Повести временных лет» под 6559 (1051) годом описывается создание Киево-Печерского монастыря, противопоставляемого другим русским обителям: «Много ведь монастырей царями и боярами и богачами устроено, но не такие они, как те, которые поставлены слезами, постом, молитвою, бессонными ночами»[88]. Действительно, Киево-Печерский монастырь в отличие от других русских монастырей середины XI века был основан не князем, не покровителем-ктитором, который брал на себя материальное обеспечение обители, а самими иноками{28}. Уроженец южнорусского города Любеча монах Антоний, принявший постриг в Греции, на Афоне, вернулся на Русь и поселился в пещере на днепровском берегу, где до этого совершал в уединении молитвы священник Иларион, по решению Ярослава Мудрого в 1051 году возведенный в сан киевского митрополита. От слова «пещера» (в древнерусской огласовке «печера») и происходит название монастыря. Вскоре Антоний стал известен своими аскетическими подвигами, и вокруг него собралась братия числом в двенадцать человек. Год, когда Антоний поселился в Иларионовой пещере, точно неизвестен. Иногда считают, что это было в 1051 году или вскоре после того, на что косвенным образом указывает «Повесть временных лет». Однако древнее Житие Антония{29}, написанное, видимо, в конце 1080-х — начале 1090-х годов[89], указывает, правда, тоже не прямо, что Антоний стал наставником монашеской общины намного раньше — примерно в 1031-м или 1032–1033 годах[90]. Но эти сведения сомнительны[91].

По прошению Антония киевский правитель Изяслав Ярославич подарил монастырю землю, тем самым содействовав умножению братии. Являясь духовным наставником монашеской общины, Антоний не был игуменом: по желанию братии настоятелем был избран инок Варлаам, а после его перевода по решению князя Изяслава Ярославича в другую обитель — Феодосий.

Главой Печерской обители Феодосий стал, видимо, около 1062 года. При нем число черноризцев достигло ста — по тем временам это было больше, чем даже в византийских монастырях. При Варлааме и Феодосии монастырь выходит из пещер на поверхность земли и разрастается. В 1069 году Антоний (вероятно, осуждавший князя Изяслава за вероломное пленение полоцкого властителя Всеслава и, по-видимому, признавший власть Всеслава над Киевом, когда того возвели на киевский престол восставшие горожане[92]) был вынужден покинуть обитель и поселился в Чернигове при тамошнем князе Святославе, Изяславовом брате. В Печерский монастырь он вернулся только четыре года спустя, в 1073 году, когда Святослав изгнал старшего брата из Киева. Приход Святослава к власти осудил Феодосий, обличавший нового киевского властителя как узурпатора и долгое время не желавший поминать его на церковных службах. В том же году, видимо успев принять участие в закладке нового монастырского храма, грандиозной церкви Успения Богородицы, Антоний умер. Последние дни и недели жизни он провел в жестокой аскезе, удалившись в затвор — пещеру без дверей, лишь с небольшим оконцем, в которой пребывал в суровом посте и безмолвии.

Стараниями Феодосия в обители был введен византийский свод монастырских правил — Студийский устав в редакции константинопольского патриарха Алексея (XI век)[93]. Студийский устав предписывал строгое общежитие, или общинножитие. В отличие от отдельного проживания монахов, сходящихся вместе лишь на церковные службы, — келиотства, или особножития, — и неполного общежития, допускавшего частную собственность иноков, общежитие строилось на обязательном участии всех черноризцев в монастырских работах; персональная собственность строжайше воспрещалась.

С именами Антония и Феодосия связаны две монашеские традиции, сформировавшиеся в обители. Первая восходила к отшельничеству египетских, сирийских и афонских подвижников. Одним из первых и самых известных представителей этой традиции был египетский монах Антоний Великий (III–IV века) — тезка печерянина; для нее отличительны крайние формы аскезы, вплоть до замуровывания себя в пещере. Вторая, выразителем которой был Феодосий, а основателями и образцами — палестинские подвижники Евфимий Великий, Савва Освященный и другие, — утверждала общежитие, духовное окормление, заботу о пребывающих в миру и чуралась ригоризма затворников. По характеристике историка русской святости Г. П. Федотова, это были «два потока духовной жизни: один — пещерный, аскетико-героический, другой — надземный, смиренно-послушный социально-каритативный»[94], то есть посвященный милосердным делам и исполненный жертвенной любви. Победу сначала одержало Феодосиево направление: «Для духовного направления Феодосия основное значение имеет тот факт, что именно он положил конец пещерному монастырю, основанному Антонием: если игумен Варлаам вынес на поверхность земли первую деревянную церковь, то Феодосий поставил кельи над пещерой. Пещера отныне осталась для Антония и немногих затворников. Мотивом Феодосия указывается: „видя место скорбно суше и тесно“. Теснота пещеры легко могла быть раздвинута. Но скорбность ее, очевидно, не соответствовала Феодосиеву идеалу общежития. Едва поставив монастырь над землей, он посылает в Константинополь за Студийским уставом. Безмолвие и созерцание он умаляет ради трудовой и братской жизни. Верный палестинскому духу, он стремится к некой гармонизации деятельной и молитвенной жизни»[95].

Ко времени прихода Нестора в монастыре возобладало направление Феодосия. Сказания Киево-Печерского патерика, одно из которых приписывается Нестору, запечатлели настороженное отношение к радикальной форме ухода из мира — к затвору, в котором инока подстерегают соблазн гордыни и бесовские искушения.

Однако строгие правила общежития будущий Летописец уже не застал: они не выдержали испытания временем, оказались не по силам печерским монахам. Е. Е. Голубинский констатировал: «Вскоре после преп. Феодосия истинное общежитие исчезло в ‹…› Печерском монастыре»[96], приведя длинную череду примеров из Печерского патерика: монахи не хотят хоронить Афанасия Затворника, пренебрегая своим долгом, — за последнюю заботу об усопшем некому заплатить (6-е слово, написанное епископом Симоном); монах Еразм был богат, а потом обнищал и оказался у братии в пренебрежении (7-е слово Симона); Алимпий брал плату за свои иконы, а Марк, если ему такую плату давали, — за копание могил (10-е и 8-е слова, принадлежащие перу монаха Поликарпа){30}; богатым монахом был Василий (9-е слово Поликарпа)[97]. И это далеко не все случаи такого рода. Вывод историка категоричен, но справедлив: «В Печерском монастыре после преп. Феодосия осталась только небольшая частица введенного им истинного общинножития»[98]. Во времена Нестора исполнение настоятелем «черного» — тяжкого и считавшегося унизительным — труда на поварне было чем-то невозможным, из ряда вон выходящим. Однако Феодосий не гнушался этой работы, и Нестор в его Житии посчитал это проявлением особого смирения святого. Между тем это было простым следованием Студийскому уставу, предписывавшему всем инокам исполнять общие дела по монастырю[99]. Впрочем, в таком поведении Феодосия был и педагогический урок. Как заметил известный историк древнерусских культуры и нравов Б. А. Романов, «прививать многочисленной братии навыки монастырского коллективизма приходилось, конечно, личным примером. Например, общая трапеза требовала организации обслуживания кухни водой и дровами в больших количествах, и здесь Феодосий первым брался за ведро и топор, чтобы вызвать свободных монахов на то же»[100].

Е. Е. Голубинский предположил, что и забота о библиотеке, присущая Феодосию{31}, не была свойственна его преемникам. Однако его утверждение «Как бы то ни было, однако необходимо думать, что ‹…› в Печерском монастыре нарочитые заботы о библиотеке четиих{32} книг прекратились тотчас или вскоре после смерти преп. Феодосия ‹…›»[101] ничем не подтверждается. Но Нестор, конечно же, читал книги из монастырской библиотеки и был благодарен покойному игумену, стараниями которого было создано книгохранилище. Из свидетельства Киево-Печерского патерика — памятника о монахах Феодосиевой обители — следует, что здесь хранились греческие книги, привезенные иконописцами из Византии еще в конце 1070-х или в 1080-х годах[102]. Наш герой эти манускрипты также мог читать.

Если монастырь и потерял многое из обретенного благодаря Феодосию, его авторитет ко времени прихода Летописца оставался необычайно высок. Одна из первых на Руси и первая общежительная, Печерская обитель хранила свет кротости, смирения, мудрости и нравственной чистоты одного из ее основателей. В отличие от других обителей, в Печерской не требовали от приходящих денежного вклада. Таким неимущим был сам Антоний, без денег ступил на монастырский порог и Феодосий, хотя он и был выходцем из богатой семьи. «Эту традицию приема в монастырь неимущих, как мы знаем, Феодосий свято охранял, как охраняли последующие за ним игумены»[103]. Феодосий был нелицеприятен и тверд в отношениях с князьями, на слабости и грехи которых прямо указывал. Он, рискуя своим благополучием и положением, обличал князя Святослава за изгнание брата, писал ему укорительные послания, приводившие правителя в ярость. Князья и бояре были его собеседниками. Он проникался заботами и трудностями простых людей, стремясь им помочь, облегчить их беды. «Ко времени вступления Нестора в число братьев Киево-Печерского монастыря, последний уже пережил героическое время своего возникновения и устроения, представляя собой к моменту смерти своего знаменитого игумена Феодосия бесспорно во многих отношениях исключительное явление тогдашней русской жизни» — так оценил Печерскую обитель М. Д. Присёлков[104].

Стефан, в годы игуменства которого Нестор стал монахом Печерской обители, был прежде «начальником хора церковного»; умирающий Феодосий благословил его возглавить монастырь «по общему согласию» иноков, которые «порешили, что быть у них игуменом Стефану»[105]. (Принять игуменом монаха Иакова, предложенного самим Феодосием, братия отказалась: возроптала, заявив, что он пришлец, принял постриг в другом монастыре и потому недостоин быть настоятелем.) Почему умирающий игумен пожелал видеть своим преемником не Стефана, которого «Повесть временных лет» называет Феодосиевым учеником[106], а пришлеца Иакова, неизвестно[107]. Вероятно, он считал, что игуменство затруднительно для Стефана по личным свойствам. Стефан, очевидно, отличался большой ученостью: ему и монаху Никону, сменившему его в роли игумена, Феодосий после произнесенных им поучений поручал «прочесть что-либо из книг в наставление братии»[108]. Как заметил историк Я. Н. Щапов о должности начальника церковного хора, именовавшегося в Византии доместиком, а на Руси демественником: «Это была ответственная должность, требовавшая несомненных способностей и большой профессиональной подготовки»[109].

Нестор относился к Стефану с любовью и почтением и видел в нем образец благочестия: не случайно автор Жития Феодосия назвал Стефана «преподобным отцом нашим», а в другом месте — «преподобным игуменом нашим»; «преподобным» он называет Стефана еще раз в заключении Жития, умалчивая о том, что Феодосий первоначально хотел видеть своим преемником другого черноризца[110]. Слово «преподобный» означало «благочестивый», «непорочный», но также было определением монаха, прославленного как святой[111]. Нестор, вероятно, учитывает все эти значения, хотя церковное прославление Стефана состоялось спустя много веков после кончины автора Жития. Кроме создателей Печерской обители Феодосия и Антония, которых книжник так называет многократно, этот эпитет он лишь однажды относит к еще двум печерянам — Никону и Ефрему. Нестор писал Житие Феодосия уже после вынужденного оставления Стефаном Печерской обители, но сохранил о нем благодарную память. Именование бывшего настоятеля «отцом нашим» и «игуменом нашим» создает эффект присутствия, впечатление, что Стефан по-прежнему возглавляет монастырь. Конечно, употребляя слово «наш», автор Жития выражает привязанность и любовь к своему бывшему наставнику, воздает ему за симпатию и добро. Для сравнения — упоминания о преемнике Стефана Никоне хотя и исполнены почтительности, но лишены такой душевности, такого света. «Отцом нашим» Нестор также неизменно называет самого Феодосия, но обычно добавляя эпитет «великий». Эти именования благоговейно-этикетные, но не окрашенные личным чувством: преподобного Феодосия книжник не знал.

М. Д. Присёлков предположил, что в обители еще при Антонии и Феодосии образовались два течения — аскетическая партия «простецов», антониевская по происхождению, чуравшаяся политики, и «группа тех братьев монастыря, кто или закладывали широкое общерусское значение обители ‹…› или, по крайней мере, умели ценить и дорожить этой ролью монастыря в русской жизни». Ко второй группе иноков якобы принадлежали Никон, Варлаам, Ефрем и Феодосий. Феодосий примирял при жизни две эти тенденции. Отвержение Иакова, которого Феодосий хотел видеть своим преемником в роли настоятеля, как считал М. Д. Присёлков, объяснялось позицией первой из двух монашеских групп: «Трудно сомневаться, что здесь впервые заговорила группа ригористов и простецов. Она, конечно, понимала необходимость иметь в игуменстве ученого и образованного брата, но желала быть уверенной в сохранности прежде всего аскетических традиций Феодосия и всей строгости устава. Стефан был ученый инок, но, как всегда, близкий Феодосию и в монашеском смысле росший под его рукою, прежде всего аскет, на глазах братии выполняющий суровую школу великого Феодосия. С ним можно быть уверенным в сохранении аскетических традиций и строгости устава»[112].

Нестор, по мнению историка, поддержал черноризцев — приверженцев учености, образованности, выступавших за общественную миссию монастыря: «Как человека образованного, с широким церковным и политическим горизонтом, Нестора, очевидно, манила эта общерусская забота монастыря, будя желание приложить к ней и свой труд, и свой бесспорный литературный талант. Естественно, что Нестор, столь выделенный и обласканный игуменом Стефаном, примкнул к группе ученых и образованных братьев, а скоро, в разыгравшихся дальнейших столкновениях этой группы с группой ригористов, решительно и даже резко разошелся с этой последней, когда, опираясь на нее ‹…› была проведена попытка перемены или смягчения церковно-политического положения, занимаемого до сих пор Печерским монастырем»[113]. Группа иноков, стремившихся развивать общественную деятельность монастыря и влиять на княжескую политику, в том числе в церковной области, по мнению М. Д. Присёлкова, была настроена патриотически и антигречески, противостоя стесняющему влиянию митрополитов-византийцев, поставляемых на киевскую кафедру Константинопольской патриархией[114].

Гипотеза историка получила довольно широкое распространение как в науке, так и в околонаучных популярных сочинениях публицистического толка. Однако она практически не опирается на факты, а является плодом неосторожной фантазии. Ключевое для ее автора положение о противостоянии митрополии и «грекофилов», с одной стороны, и патриотов — с другой, совершенно недоказуемо и объясняется не историческими данными, а своеобразной «грекофобией» исследователя. Можно предполагать, что Константинополь должен был ревниво относиться к возрастающей роли местной церковной среды, относиться несколько высокомерно к рождающейся русской христианской культуре: греки признавали за своей империей монополию на обладание истинным христианством, а в иноземцах-неофитах обычно продолжали видеть «варваров». Но от этой истины до борьбы «партий» в обществе и, прежде всего, в церковной среде — «дистанции огромного размера»… Так что пытаться определить место Нестора в этом химерическом противостоянии — занятие сомнительное и даже бессмысленное. Что же касается антагонизма «простецов» и приверженцев образованности, озабоченных общественным значением обители, то расхождение ценностей и монашеских практик, видимо, действительно было. Логично, что Нестор должен был поддерживать вторую из этих партий. Однако серьезность этого разделения неочевидна. Факты скорее свидетельствуют против глубины конфликта. Показательны противоречия в трактовке ситуации М. Д. Присёлковым. Он одновременно считал Стефана кандидатом от «простецов» и одним из самых образованных печерских иноков и духовным наставником Нестора, от «простецов» далекого.

Почему Стефан был вынужден оставить не только игуменство, но и Печерскую обитель, не очень ясно. М. Д. Присёлков связывал это событие с политической историей. В 1076 году князь Святослав Ярославич, за три года до этого изгнавший из Киева старшего брата Изяслава, скончался от какой-то неудачной хирургической операции («от рѣзанья желве»[115]). К 1076 году, когда к верховной власти пришел после смерти Святослава Всеволод Ярославич, «нужно отнести ‹…› какие-то неловкие или недальновидные шаги — нам ближе неясные — со стороны игумена Печерского монастыря Стефана, которыми он подготовил свое скорое падение. Через полгода вернулся на киевский стол Изяслав ‹…› имя которого неуклонно возносилось в монастырских службах, как старейшего князя. Отражением этой смены князей на киевском столе происходит в Печерском монастыре смена игуменов. Братия изгоняет Стефана и избирает на игуменское кресло великого Никона, старейшего брата, которого так почитал игумен Феодосий»[116]. Историк связывал потерю игуменства Стефаном с его приверженностью Всеволоду: в 1077 году из Польши возвратился старший Ярославич, Изяслав, младший брат Всеволод уступил ему киевский престол. Стефан поплатился как раз за близость к Всеволоду: «То обстоятельство, что игумен Стефан лишен был братией Печерского монастыря не только игуменства, но даже права пребывания в монастыре, с одной стороны, и то, с другой стороны, что он не занял игуменского кресла ни в одном из киевских монастырей, хотя, как мы знаем, за это время освобождалось не одно игуменское место, а построил себе особый монастырь на Клове, в котором пробыл до 1091 г., когда Всеволод, тогда уже киевский князь, поставил его на епископскую кафедру во Владимир, — показывает, что Стефан был извержен из монастыря не за личные промахи и упущения, а за какие-то ошибки в церковно-политическом руководстве Печерским монастырем. Иначе невозможно понять обилие средств в руках монаха общинножитного монастыря, хотя и игумена, достаточных для устроения нового монастыря, как и позднее призвание на епископию. Вероятнее думать, что игумен Стефан, не учтя возможности возвращения в Киев Изяслава, сблизился со Всеволодом, оказавшимся временным политическим владельцем, и тем затруднил положение монастыря при Изяславе, что и сказалось не только в удалении Стефана из обители, но и в невозможности для него, до торжества Всеволода, продвинуться в церковно-иерархических назначениях»[117].

Однако это объяснение основано на одних догадках и вызывает сомнения. Никон, сменивший Стефана в роли печерского игумена, действительно признавал законность власти старшего Ярославича. В 1073 году, когда Святослав при поддержке Всеволода захватил власть в Киеве, лишив Изяслава престола, Никон не только осудил узурпацию власти средним братом (это сделал и игумен Феодосий), но и категорически не признал произошедшее, покинул монастырь, отправившись в далекую Тмутаракань{33}, откуда вернулся только после смерти Святослава. Об этом сообщают и Житие Феодосия, и Киево-Печерский патерик. Но никаких сведений об отношении Стефана к разгоревшейся борьбе за власть и к Всеволоду нет. Если этот печерский настоятель был таким ярым приверженцем Всеволода, то почему младший Ярославич, вновь вокняжившийся в Киеве в 1078 году, после гибели Изяслава, не сместил Изяславова сторонника Никона и не вернул Стефану игуменство, а в волынские епископы возвел последнего только спустя тринадцать лет, в 1091 году? В действительности выбор игумена зависел в конечном счете не от князя, а от монастырской братии, а возведение в епископы совершал митрополит, а не киевский властитель, хотя и в первом, и во втором случае мнение правителя могло приниматься во внимание. Однако интерпретация М. Д. Присёлковым смены игуменов в Печерском монастыре уязвима даже в рамках его логики.

Печерский монастырь со времен Антония и Феодосия, державших себя независимо с князьями, не раз шел наперекор светской власти. Можно ли предполагать, что в 1078 году братия послушно приняла требование Изяслава, даже если тот действительно пожелал, чтобы Стефан ушел, а на его место был избран лояльный Никон? А ведь монахи не просто лишили Стефана настоятельства, но и изгнали его из обители! (Нестор в Житии Феодосия прямо пишет об «изъгнании еже из манастыря преподобьнааго нашего игумена Стефана»[118].) Потеря Стефаном игуменства была связана, видимо, с какими-то распрями в самом монастыре и острым недовольством части иноков. Одно из мнений о причинах совершившегося таково: «Как полагают исследователи, Никон был сторонником нестяжательной политики монастыря, строгой аскетической жизни монахов. Стефан, напротив, занимался приумножением монастырских богатств, активной строительной и торгово-хозяйственной деятельностью. В 1077 г. на киевский стол вернулся Изяслав Ярославич, поддерживавший Никона, что предрешило изгнание Стефана»[119]. Однако могла ли монахов раздражать по крайней мере «строительная деятельность» Стефана, который продолжил в этом отношении деяния Феодосия, завершив возведение грандиозной Успенской церкви? Допустимо и иное предположение: возможно, братия сочла управление Стефана чрезмерно крутым, деспотическим или была недовольна требовательностью в исполнении монастырского устава.

Но, так или иначе, это противостояние не нашло, по-видимому, никакого отражения в сочинениях Нестора: он принял совершившееся как данность, как проявление воли Божией, сохранил теплую и благодарную память о Стефане и почтительно отзывался о Никоне. Единственное возможное исключение — упоминание о лености Никона, не пришедшего на утреннюю службу, в сказании о Матфее Прозорливом, включенном в «Повесть временных лет» под 1074 годом и приписываемом печерской традицией нашему автору. Однако, возможно, и этот текст ему не принадлежит, о чем будет сказано ниже.

Вообще, автору Жития Феодосия Печерского, очевидно, были свойственны неприятие ссор и вражды, примиряющий взгляд на распри и стремление их изгладить. Не случайно «Чтение о Борисе и Глебе» он посвятил святым братьям, полным любви друг к другу и исповедующим покорность даже к собственному убийце, а в Житии Феодосия нарисовал образ кроткого игумена, сурово не осуждавшего оступившихся, согрешивших и с ровной, спокойной любовью относившегося ко всем насельникам обители. При этом, в отличие от «Повести временных лет», Нестор в Житии Феодосия ни словом не упоминает о том, что умирающий игумен хотел видеть своим преемником не Стефана, а другого монаха, и уступил выбору братии с явным неудовольствием. Вот как книжник повествует об этом:

«Братия же была в великой скорби и печали из-за его болезни. А потом он три дня не мог ни слова сказать, ни взглядом повести, так что многие уже подумали, что он умер, и мало кто мог заметить, что еще не покинула его душа. После этих трех дней встал он и обратился ко всей собравшейся братии: „Братья мои и отцы! Знаю уже, что истекло время жизни моей, как объявил мне о том Господь во время поста, когда был я в пещере, и настал час покинуть этот свет. Вы же решите между собой, кого поставить вместо меня игуменом“. Услышав это, опечалились братья и заплакали горько, потом, выйдя на двор, стали совещаться и по общему согласию порешили, что быть игуменом у них Стефану, начальнику хора церковного.

На другой день блаженный отец наш Феодосий, снова призвав к себе всю братию, спросил: „Ну, чада, решили вы, кто же достоин стать вашим игуменом?“ Они же все отвечали, что Стефан достоин принять после него игуменство. И блаженный, призвав к себе Стефана и благословив, поставил его вместо себя игуменом. А братию долго поучал, слушаться его веля ‹…›. И снова, призвав к себе одного Стефана, поучал его, как пасти святое то стадо, и тот уже больше не отлучался от него и смиренно прислуживал ему, ибо был он уже тяжело болен»[120].

Нестор таким образом представил Стефана, им, очевидно, особенно любимого и почитаемого, как непосредственного преемника Феодосия, который согласился с выбором печерян не под их давлением, но по собственному разумению[121]. А об изгнании Стефана печерскими монахами автор Жития Феодосия упоминает, не приводя причин и тем самым внушая читателям мысль, что лишение Стефана игуменства — произвол и бесчинство.

Покидая мир, становясь монахом, человек избирал особенный жизненный путь. Иоанн Синайский, или Лествичник (VI–VII века), в своем сочинении «Лествица{34}, возносящая на небо», авторитетном духовном руководстве для черноризцев, перевод которого был известен на Руси, так описывал этот путь: «Будем внимать себе, чтобы, думая идти узким и тесным путем, в самом деле не блуждать по пространному и широкому. Узкий путь будет тебе показан утеснением чрева, всенощным стоянием, умеренным питьем воды, скудостью хлеба, чистительным питьем бесчестия, принятием укоризн, осмеяний, ругательств, отсечением своей воли, терпением оскорблений, безропотным перенесением презрения и тяготы досаждений; когда будешь обижен — терпеть мужественно; когда на тебя клевещут — не негодовать; когда уничижают — не гневаться; когда осуждают — смиряться. Блаженны ходящие стезями показанного здесь пути, яко тех есть Царство Небесное (Мф. 5, 3–12)»[122].

Монашество было отречением от мира, от светской жизни — от жизни плотской. Не случайно монахов называли живыми мертвецами и ангельским чином: пребывая во плоти, они должны были жить не по законам плоти. Отрезание волос в обряде принятия монашеского сана было символом отсечения мирских помыслов и страстей. По словам Иоанна Лествичника, становящийся монахом обязан совершить три отречения: «Первое есть отречение от всех вещей, и человеков, и родителей; второе есть отречение своей воли; а третье — отвержение тщеславия, которое следует за послушанием»[123].

Реальная монашеская жизнь была далека от этого идеала. Даже из ее описания в Киево-Печерском патерике — памятнике, призванном возвеличить подвиги печерских иноков, — видно, сколь часто черноризцами владели греховные думы и чувства. Но любой, кто искренне отрекался от мира, не мог не воспринимать монашеские заповеди и заветы глубоко, отзываясь всем сердцем. Нестор, вскоре проявивший себя как религиозный автор, конечно, именно так переживал иноческий идеал. А уход из мира — как рубеж начала нового бытия, смерти в жизни прежней и рождения в жизнь новую.

Как и в любом монастыре, жизнь в Печерской обители определялась малым и большим кругами времени — суточным богослужением и чередой праздников и постов церковного года. Студийский устав (Устав патриарха Алексия), принятый в монастыре[124], предписывал инокам носить одежду из грубой шерсти, запрещал личное имущество. Не дозволялось иметь сосуды для пищи в кельях, вкушать ее следовало сообща в особом помещении — трапезнице. От Пасхи до Филипповского, или Рождественского, поста — два раза в день, на обед и ужин. Обед — варево с зеленью и сочиво — густое кушанье из бобов. На ужине перед повечерницей — сочиво и пшено, оставшееся от обеда. В Великий пост есть предписывалось один раз в день, в первую неделю — сухоядение (хлеб и плоды). В трапезницу монахи шли после того, как слышали звук троекратного ударения в било — доску из дерева или металла. Впереди шествовал священник, отправлявший в тот день храмовую службу, за ним игумен. Пели 142-й псалом: «Господи, услыши молитву мою, внуши моление мое». Ели в молчании. Обед начинался с молитвы, завершался тоже молитвой. После удара большой ложкой в блюдо братья клали ложки и возглашали вслед за игуменом: «Господи Иисусе Христе, Бог наш, помилуй нас».

Церковные службы были общими — на них собиралась вся братия, кроме болящих. В игуменство Стефана высоко над землей вознесся заложенный Феодосием Успенский храм, ставший главной церковью монастыря. «Успенский собор Печерской лавры (1073–1077 гг.) явился самым грандиозным памятником архитектуры второй половины XI в. Диаметр его купола почти на метр превысил размер главы Киевской Софии. Отсюда общий характер форм — мощных, структурных, глубоко и сильно расчлененных» — так пишет о храме искусствовед А. И. Комеч[125]. Чувство восхи́щенности над повседневностью, над земной суетой на богослужении создавалось и пением хора, и теплым трепетом огоньков свечей, и строгими отрешенными ликами на фресках. (Собор был расписан уже при Никоне византийскими мастерами.) Внутренний объем собора отчетливо выражал идею, символ креста — основания веры. «В целом интерьер храма отличался особенной пространственностью. Отсутствие сложности, характерной для пятинефных{35} соборов, привело к цельности и ясности грандиозной структуры. Концепция осеняющего и охватывающего крестово-купольного завершения оказалась здесь выявленной с еще не существовавшей на Руси отчетливостью. В этом, как и в развитии строительной техники, сказываются продолжающиеся и укрепляющиеся связи Киева и Константинополя ‹…› Уцелевшие фрагменты собора и сейчас своим величием вызывают ассоциации с монументальными сооружениями той традиции, которая берет свое начало в архитектуре античного Рима»[126].

В свободное от богослужения и работ по монастырю время черноризцы должны были сидеть в кельях по одному и молиться предписанным образом. Ходить из кельи в келью возбранялось. Кельями во время Нестора служили уже не пещеры, отрытые в мягком, но плотном приднепровском грунте, а построенные над землей здания. Пещеры же, где недавно подвизались Антоний, Феодосий, Стефан, превратились в монастырский некрополь. Монахи могли проводить время за чтением духовных книг — Нестор, конечно, не преминул этим воспользоваться, за книжной работой — подготовкой пергамента, переписыванием рукописей, изготовлением переплетов. Неизвестно, когда Нестор приступил к писанию своих сочинений. Над «Чтением о Борисе и Глебе» он мог начать трудиться еще при Стефане, Житие Феодосия если не начал, то завершил, наверное, вскоре после кончины сменившего его Никона. Но трудиться он должен был по благословению настоятеля. Писал, как было принято, склонившись, положив книгу на колени — столики-пюпитры как будто бы еще не использовались. Часто, очевидно, в темное время, поля древнерусских рукописей пестрят жалобами писцов на слабый, неверный свет свечи-ночника. Скрип пера, да проговариваемые вслух слова, ложащиеся на пергаментный лист, да творимая время от времени вслух молитва нарушали тишину в келье[127].

Мерность, чинность монастырской жизни соединялись с острым, волнующим ощущением близости чуда, присутствия святости и — одновременно — опасности дьявольского искушения. Нестор знал, видел, каждодневно встречал монахов, ставших жертвами соблазна, павших под бременем греха и — сумевших подняться. Одни сами приоткрывали случившееся с ними или поражали исключительностью или странностью поведения; о чем-то говорили старшие, опытные братия и игумен, ходили удивительные слухи.

Среди сказаний Киево-Печерского патерика, созданных в 1220–1230-х годах и принадлежащих перу епископа Владимирского Симона, выходца из Печерской обители, и печерянина Поликарпа, большое число посвящено подвижникам, прославившимся в годы настоятельства Стефана и Никона. Монахи, о которых повествовали Симон и Поликарп, были современниками Нестора, и он должен был знать этих черноризцев. Но неизвестно, насколько сведения в патерике, отстоящие от времени их жизни примерно на полтора столетия, соответствовали тому, что знал Нестор. А. А. Шахматов предполагал, что эти известия были заимствованы из утраченной Печерской летописи, одним из составителей которой как раз и был Нестор[128]. Однако все сообщения в патерике со ссылками на некий «летописец», то есть летопись, соответствуют тексту «Повести временных лет». Называя Нестора автором летописи, Поликарп, видимо, подразумевал именно «Повесть…». Есть также в патерике ссылки на утраченное Житие Антония Печерского, в котором, как получается, содержалось не только жизнеописание основателя монастыря, но и рассказы о прославленных черноризцах.

Когда были зафиксированы письменно предания об этих монахах, не очень ясно. Вероятно, в монастыре действительно велись летописные записи, но их состав точно не известен{36}. Поэтому из серии сказаний о печерских иноках остановимся лишь на четырех, которые содержатся также в «Повести временных лет» под 6582 (1074) годом и которые Поликарп считал принадлежащими Нестору. Отсюда они, очевидно, и были заимствованы в патерик. А к ним добавим еще лишь одно сказание, написанное или пересказанное Поликарпом. Добавим потому, что он называет Нестора одним из свидетелей и участников произошедшего.

Начало сказания о печерских иноках в «Повести временных лет», возможно, содержит след руки нашего героя:

«Когда же Стефан правил монастырем и блаженным стадом, собранным Феодосием…{37} такие чернецы как светила на всю Русь светят: одни были постники крепкие, другие — сильные бдением, третьи — на преклонение коленное, четвертые — на пощение, через день и через два дня, иные же ели хлеб с водой, иные — овощи вареные, другие — сырые. В любви пребывая, младшие слушались старших и не смели при них произнести и слова, но всегда с покорностью и с послушанием великим. Также и старшие с любовью относились к младшим, учили их, утешали, как детей возлюбленных. Если кто-нибудь из братьев в какой грех впадал, его утешали, а эпитемию{38}, наложенную на одного, делили между собой трое или четверо, в знак великой любви. Вот какие царили любовь в братии и воздержание великое. Если брат какой-нибудь уходил из монастыря, вся братия бывала этим очень опечалена, посылали за ним, звали вернуться в монастырь, шли всей братией к игумену на поклон и молили его и принимали брата в монастырь с радостью. Вот какие это были друзья и воздержники и постники. Из них я назову нескольких мужей изумительных»[129].

Акцент на том, что благочестивые подвижники прославились именно в годы игуменства Несторова наставника и благодетеля Стефана, как будто бы выдает руку его подопечного. Впрочем, из-за утраты части текста сложно судить, приурочивал ли летописец подвиги всех троих монахов прежде всего именно ко времени, когда обитель возглавлял Стефан.

Первый из этих монахов — пресвитер, то есть священник, по имени Демьян (Дамиан): «Первый — это Демьян пресвитер; он был такой постник и воздержник, что, кроме хлеба и воды, ничего не вкушал до смерти своей. Если кто когда, неся ребенка больного, каким недугом одержимого, приносил его в монастырь, или взрослый человек, каким-либо недугом одержимый, приходил в монастырь к блаженному Феодосию, тогда приказывал он этому Демьяну молитву творить над больным, и тотчас же творил молитву и совершал помазание елеем, и получали исцеление приходящие к нему. Когда он разболелся и лежал при смерти, пришел ангел к нему в образе Феодосия, даруя ему царство небесное за труды его. Затем же пришел Феодосий с братиею и сели около него, а он, уже изнемогая, взглянув на игумена, сказал: „Не забывай, игумен, что мне обещал“. И понял великий Феодосий, что тому было видение, и сказал ему: „Брат Демьян, что я обещал, то тебе будет“. Тот же, смежив очи, отдал дух в руки Божии. Игумен же и братия похоронили тело его»[130].

Еще один подвижник — престарелый монах Еремия (Иеремия), помнивший давнее время крещения Руси. Нет сомнения — Нестор беседовал с ним о прошлом, жадно, как губка, впитывая рассказы маститого старца. Однако, внимая его речам, наш герой должен был испытывать страх и трепет: Еремия считался прозорливцем, способным проникнуть взором во все тайны души собеседника, и обличить греховные помыслы, и предостеречь от соблазна: «Был тоже другой брат, по имени Еремия, который помнил крещение земли Русской. Ему был дан дар Богом: предсказывал будущее, и, если кого видел в раздумье, обличал его с глазу на глаз и приказывал блюстись дьявола. Если кто-нибудь из братьев задумывал уйти из монастыря и Еремия замечал это, то, придя к нему, обличал замысел его и утешал брата. Если он кому что говорил, хорошее или дурное, сбывалось слово старца».

Но совсем удивительное рассказывали о другом прозорливце — монахе Матвее (Матфее): «Был и еще старец, именем Матвей: был он прозорлив. Однажды, когда стоял он в церкви на месте своем, он поднял глаза, обвел ими братию, которая стояла и пела по обе стороны на клиросе, и увидел обходившего их беса, в образе поляка, в плаще с цветами лепка{39} под полою. И, обходя братию, бес, вынимая из-за пазухи цветок, бросал его на кого-нибудь; если прилипал цветок к кому-нибудь из поющих братьев, тот, немного постояв с затуманенными мыслями, под каким-нибудь предлогом выходил из церкви, шел в келью и засыпал и не возвращался в церковь до конца службы. Если же бросал цветок на другого и к тому не прилипал цветок, тот оставался крепко стоять и пел, пока не отпоют утреню, и тогда уходил в келью свою. Видя это, старец рассказал об этом братии своей»[131].

Рассказ Матвея Прозорливца, верно, наводил на монахов, и на Нестора в их числе, боязнь. Стоя в церкви на службе, они поеживаясь от мысли, что не видимый ими нечистый дух в чужеземной одежде поляка-католика (латинянина, как тогда говорили) мог незаметно бросить свой мерзкий цвет и — что самое страшное — дьявольский репей мог цепко повиснуть на одежде слабого духом монаха.

Поведал прозорливый старец и об ином виденье: «Другой раз видел старец такое: как обычно, когда старец отстоял заутреню, братия перед рассветом расходилась по келиям своим, а этот старец последним уходил из церкви. Однажды шел он так, присел отдохнуть под билом, ибо была его келья поодаль от церкви, и вот видит, как толпа идет от ворот; он поднял глаза и увидел человека верхом на свинье, а прочие идут рядом с ним. И сказал им старец: „Куда идете?“ И сказал бес, сидевший на свинье: „За Михалем Тольбековичем“. Старец осенил себя крестным знамением и вернулся в келию свою. Когда рассвело и он понял, в чем дело, он сказал келейнику{40}: „Поди, спроси, в келье ли Михаль“. И сказали ему, что „давеча, после заутрени, он прыгнул с ограды“{41}. И рассказал старец о видении этом игумену и братии».

Михаль Тольбекович, бежавший из обители, нарушивший монашеский обет, погубил свою бессмертную душу — с ним было всё ясно. Но Матвей прозрел и грех самого игумена Никона:

«При этом старце Феодосий скончался, и Стефан стал игуменом, а после Стефана Никон, а старец всё еще жил. Стоит он как-то на заутрени, подымает глаза, чтобы посмотреть на игумена Никона, и видит осла, стоящего на игуменовом месте; и понял он, что не встал еще игумен. Много и других видений было у старца, и умер он в глубокой старости в этом монастыре»[132].

А. А. Шахматов посчитал, что Нестор, благоговейно отзывавшийся о Никоне в Житии Феодосия Печерского и даже называвший его Великим, не мог написать такой рассказ, обличающий леность игумена, запаздывающего на богослужение, не мог уподобить настоятеля ослу[133]. Возможно, и не мог: Поликарп, по-видимому, решил, что рассказы о Демьяне, Еремии, Матвее принадлежат Нестору, потому что они содержались в тексте «Повести временных лет». А рукопись Начальной летописи, имевшаяся у владимирского епископа, в заглавии, наверное, содержала указание на авторство Нестора. Поликарп посчитал Нестора автором всех этих сказаний, хотя летопись многослойна и если не все рассказы в ней под 1074 годом, то по крайней мере сказание о прозорливом Матвее могло принадлежать другому печерскому книжнику, «имевшему зуб» на Никона. Но могло быть и не так: почитавший своего наставника и покровителя Стефана Нестор отомстил-таки сменившему его Никону, «подложил ему свинью» — пусть и не такую большую и страшную, как бесы Михалю Тольбековичу. В конце концов, житие и летопись — разные жанры{42}, к тому же в Житии Феодосия Нестор писал о былых монашеских подвигах Никона, а в летописи всего лишь укорил устами старца Матвея за единожды проявленную леность. Шпилька, однако же, оказалась довольно острой, и эпизод с благословляющим ослом не был включен в большинство редакций Киево-Печерского патерика[134]. Но рассказ о кончине Феодосия в начале этой же статьи 1074 года едва ли Несторов: летописец сообщает, что умирающий игумен желал видеть своим преемником не Стефана, а монаха Иакова, однако был вынужден уступить настояниям братии. Как давно предположил А. А. Шахматов, повествование о Феодосиевой смерти, видимо, было вставлено в летопись уже после изгнания Стефана из обители и избрания настоятелем Никона[135]. Добавлю: о нежелании умирающего назвать Стефана своим преемником Нестор, благоговевший перед памятью наставника, наверное, умолчал бы.

Что касается времени написания рассказов о четырех монахах, о которых повествуется в статье 1074 года вслед за сообщением о кончине Феодосия, то как будто бы указание на их примерную дату содержится в словах, которыми вводятся эти четыре сюжета: «Стефану же предержащю манастырь и блаженое стадо, еже бѣ совокупилъ Феодосий… такы черньцѣ, яко свѣтила в Руси сьяють»[136]. А. А. Шахматов назвал такое начало «неуклюжим и неуместным»: ведь прямо вслед за тем «повествуется о монастырской жизни времен не Стефана, а еще Феодосия», и глагол «сьяти» («сияти» — «сиять») употреблен в настоящем времени: «сьяють» («сияют»). Ученый предположил, что первоначальная версия рассказа о печерских черноризцах была составлена еще при жизни Феодосия и принадлежит она будущему настоятелю Никону. Только после 1088 года, когда Никон умер, какой-то позднейший летописец внес в этот фрагмент известие о смерти Матвея и Исакия, рассказ о видении Матвеем осла на месте игумена, не пришедшего вовремя на богослужение, и еще одну «враждебную памяти игумена Никона выходку» — упоминание, что он предавал побоям юродствовавшего Исакия (о котором чуть ниже)[137]. Возможно, это и так. Правда, несколько неудачное упоминание о Стефане может и не быть вставкой, поскольку лишь Дамиан и, может быть, Еремея умерли до кончины Феодосия. Но остальные двое точно здравствовали и в годы Стефанова игуменства. Называя время Стефана, летописец, таким образом, в целом не нарушает хронологии, не совершает анахронизма. К тому же в конце повествования в форме настоящего времени говорится о прославленных монахах именно как о покойных: «Таци ти быша черноризци Феодосьева манастыря, иже сияють и по смерти, яко свѣтила, и молять Бога за сдѣ сущюю братью, и за мирьскую братью, и за приносящая въ манастырь, в нем же и донынѣ добродѣтелное житье живуть»[138]. (Перевод: «Таковы были черноризцы Феодосиева монастыря. Они и по смерти сияют, как светила, и молят Бога за здешнюю братию и за мирских братьев и за жертвующих на монастырь, в котором и доныне живут добродетельной жизнью все вместе, сообща»[139].) Здесь глагол в настоящем времени «сияють» отнесен к уже покойным монахам: они сияют в небесах и молятся за свою былую обитель. Таким образом, нельзя исключить, что все четыре рассказа не отредактированы, а именно созданы уже спустя десятилетия после Феодосиевой кончины и Нестор может быть их автором. Однако А. А. Шахматов посчитал, что и заключительные строки повествования о четырех печерских иноках были отредактированы, а в первоначальном варианте они именовались здравствующими, а не покойными[140]. Если эти соображения верны, то Нестору, может быть, остается роль редактора сказаний о четырех подвижниках: Демьяне, Еремии, Матвее и Исакии. И то не точно. Но никак не роль автора[141].

Самой жуткой, увлекательной и удивительной была жизнь в монастыре Исакия (Исаакия): «А был и еще другой черноризец, именем Исакий. Был он, когда еще жил в миру, богат, ибо был купец, из Торопца родом. И задумал он стать монахом, и роздал имущество свое нуждающимся и монастырям и пошел к великому Антонию в пещеру с просьбой постричь его в монахи. И принял его Антоний и облачил его в одеяние чернеческое и назвал его Исакием, а было ему имя Чернь. Этот Исакий повел жизнь суровую: надел власяницу, велел купить ему козла, ободрал его мех и надел на власяницу, и обсохла на нем кожа сырая. И затворился в пещере, в одном из проходов, в малой келье в 4 локтя, и там молился Богу со слезами. Была же пищей его просфора одна, и та через день, и воды в меру пил он. Носил же ему пищу великий Антоний и подавал ее через оконце величиною только руку просунуть, так тот и принимал от него пищу. И жил он так семь лет, на свет не выходя, никогда не ложился, но, сидя, очень немного спал»[142].

Исакий, предавшийся жесточайшей аскезе, умерщвлению плоти, жаждал прославиться, стяжать святость. На грехе гордыни его и поймал дьявол: «И однажды по обычаю, с наступлением вечера, Исакий начал класть поклоны и петь псалмы до полуночи; когда же он трудился, сидел на своем сиденье. Однажды, когда он так сидел по обыкновению и погасил свечу, внезапно свет воссиял, точно от солнца в пещере, ослепляя глаз человеческий. И подошли к нему двое юношей прекрасных с сияющими, как солнце, лицами, и сказали ему: „Исакий, мы — ангелы, а там идет к тебе Христос, став на колени, поклонись ему“. Он же, не поняв, что это бесовское дело, и забыв перекреститься, встал и поклонился, точно Христу, бесовскому делу. Бесы же завопили: „Наш ты, Исакий, уже!“ И, введя его в келью, посадили его и стали сами рассаживаться вокруг него и заполнили келью и весь проход пещерный». Тут-то и началось страшное — бесовская «дискотека»: «И сказал один из бесов, которого называли Христом: „Возьмите сопели, бубны и гусли и играйте, пусть нам Исакий спляшет“. И грянули бесы в сопели и в гусли, и в бубны, и стали Исакием играть. И, утомив его, оставили его едва живого и ушли, надругавшись над ним».

Поклонившийся дьяволу Исакий лишился дара речи и способности двигаться, лежал как труп: «На другой день, когда рассвело и подошло время принятия пищи, подошел Антоний, как обычно, к оконцу и сказал: „Господи, благослови, отец Исакий“. И не было ответа; и сказал Антоний: „Вот, он уже умер“. И послал Антоний в монастырь за Феодосием и братией. И, откопав засыпанный вход, вошли они и взяли Исакия, считая его мертвым, вынесли и положили его перед пещерою. И увидели, что он жив. И сказал игумен Феодосий, что „это случилось от бесовского действа“. И положили его на постель, и стал ходить за ним Антоний. ‹…› Феодосий же, узнав, что Антоний ушел в Чернигов, отправился с братией и взял Исакия, и принес его к себе в келью, и ухаживал за ним, ибо он ослабел так, что не мог сам ни перевернуться на другую сторону, ни встать, ни сесть, а лежал на одном боку, ходил под себя, так что от этого под бедрами у него завелись черви. Феодосий же своими руками умывал и переодевал его, и в течение двух лет делал это. То было удивительное чудо, что в течение двух лет тот ни хлеба не съел, ни воды, ни овощей, никакой иной пищи, ни слова не произнес, но нем и глух лежал два года. Феодосий же молил Бога за него, и молитву творил над ним день и ночь, пока тот на третий год не заговорил и не начал слышать и на ноги вставать, как младенец, и начал ходить. И пренебрегал он в церковь ходить, силою приваживали его к церкви, и так мало-помалу приучили его ходить туда. И затем научился он в трапезную ходить, и сажали его отдельно от братии, и клали перед ним хлеб, и он брал его только тогда, когда клали его в руку ему. Феодосий же сказал: „Положите хлеб перед ним, но не вкладывайте его в руки ему, пусть сам ест“; и тот неделю не ел и так, понемногу оглядевшись, откусывал хлеб; так он научился есть и так избавил его Феодосий от козней дьявольских. Исакий же опять принялся за воздержание жестокое»[143].

Свидетелем этих поразительных событий Нестор быть не мог — они случились до его прихода в монастырь, о произошедшем с Исакием при Антонии и Феодосии ему поведала молва. Но вот дальнейшее совершалось уже перед его глазами. Исакий начал юродствовать.

Юродство было особенным явлением русской святости. Юродивые как чин святых были известны в Византии, житие одного из них, Андрея Цареградского, было переведено на Руси в XII веке. Однако причисленных к лику святых византийских юродивых немного, а русских — намного больше, и на Руси они были особенно почитаемы. А вот католический Запад этого типа святости не знал вообще. Некоторые русские юродивые были выходцами из западных стран, перебравшимися на Русь, видимо, потому, что на родине такой странный подвиг служения Богу был невозможен или не был бы никем понят.

В современном русском языке слово «юродивый» означает «дурачок, безумец». Современное значение в церковнославянском слове «юродивый», или «уродивый», как бы сквозило, мерцало. Слово это однокоренное с «урод», значившим изначально «отверженный, не принадлежащий к роду» (у — это древняя приставка со значением отрицания). Слово «юродивый» — это церковнославянский, книжный вариант, а «уродивый» — древнерусский (ю — это тоже древняя приставка). Юродивый как бы вне рода, вне людей, вне жизни, он не вполне родился в этой, земной жизни. Но юродивый — это не любой безумец, а тот, кто отмечен, избран Богом, причем юродство — это обычно не врожденное психическое заболевание, а сознательно избранный тип поведения, своеобразная маска. Юродивый «ругается миру», отвергая все земные ценности как дьявольские соблазны, а моральные нормы и принципы поведения — как относительные, укорененные в суетной земной действительности. Юродство восходит к мысли из Послания к римлянам и из Первого послания к коринфянам апостола Павла. В Послании к римлянам сказано: «…то, что является мудростью в глазах мира, есть безумие в глазах Божиих: называя себя мудрыми, обезумели» (глава 1, стих 22). В Первом послании к коринфянам эта мысль развернута и повторена неоднократно: «…то, что является безумием в глазах мира, есть мудрость в глазах Божиих: Бог избрал немудрое мира» (глава 1, стих 27); «Мы безумны Христа ради» (глава 4, стих 10) и «Если кто ‹…› думает быть мудрым ‹…› тот будь безумным, чтобы быть мудрым» (глава 3, стих 18). Юродство — это крайнее, экстремальное (и, если угодно, «экстремистское») выражение идеи о несовместимости мира земного и Царства Божия. В церковнославянской Библии в этих фрагментах вместо «безумны» стоит «юроди». В церковном песнопении (тропаре) Андрею Цареградскому его юродство прямо представлено как воплощение апостольского речения: «Глас апостола Твоего Павла услышав, глаголющ: мы юроди Христа ради, раб Твой, Андрей, юрод бысть на земли Тебе ради, Христе Боже». Автор жития называет Андрея «насмешником над сатаной». Житие Андрея было любимым чтением на Руси, а сам юродивый, в церковнославянском переводе названный славянином, послужил образцом для русских подражателей.

Юродство было как постоянным, так и временным: Исакий юродствовал временно в XI веке, преподобный Кирилл Белозерский — в XIV[144].

Но продолжу рассказ: «Когда же скончался Феодосий и на его месте был уже Стефан, Исакий как-то сказал: „Ты уже было обманул меня, дьявол, когда я сидел на одном месте; а теперь я уже не затворюсь в пещере, но одержу над тобой победу, оставаясь в монастыре“. И надел на себя власяницу, и на власяницу свиту из грубой ткани и начал юродствовать, и стал помогать поварам, варя на братию. И, приходя на заутреню раньше всех, стоял твердо, не шевелясь. Когда же приспевала зима и морозы лютые, стоял в башмаках с протоптанными подошвами, так что примерзали ноги к каменному полу, и не двигал ногами, пока не отпоют заутреню. И после заутрени шел в поварню и приготовлял огонь, воду, дрова, до прихода прочих поваров из братии. Один же повар, тоже Исакий по имени, сказал раз со смехом Исакию: „Вон там сидит ворон черный, ступай возьми его“. Исакий же поклонился ему до земли, пошел, взял ворона и принес ему на глазах у всех поваров, и те пришли в ужас и поведали о том игумену и братии, и стала братия почитать его. Он же, не желая славы человеческой, начал юродствовать, начал вредить то игумену, то братии, то мирянам, чтобы принимать побои от других. И начал по миру ходить, продолжая юродствовать. Поселился он в пещере, в которой раньше жил, — Антоний уже умер к тому времени, — и собрал к себе молодых и одевал их в одежды монашеские и принимал побои то от игумена Никона, то от родителей этих детей. Он же всё это терпел, принимал побои и выносил наготу и холод днем и ночью. Однажды же ночью разжег он печку в избушке у пещеры, и запылала печь, ибо была она ветха, и заполыхал огонь через щели. Так как нечем было заложить их, он стал на огонь ногами босыми и простоял на огне, пока не прогорела печь, и тогда только слез. И многое другое рассказали о нем, а иному был я сам очевидец»[145].

Понимал ли Нестор, который, возможно, написал эти строки[146] и который видел юродские поступки Исакия, их глубокий смысл, неизвестно. Поведение юродивого — это послание, исполненное глубокого значения. Неумные находили в нем одно лишь безумие и смехотворство, разумные прозревали в нем урок, напоминание. Когда Исакий играл в монастырь с детьми, он не только провоцировал негодование и родителей, и игумена. Он напоминал и о бренности мирской жизни, и вместе с тем об относительности монашеского идеала перед лицом абсолютной истины христианства. В Царстве Небесном не будет ни мирян, ни монахов. Безгрешные дети чище взрослых иноков. Христос говорил: «…пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Евангелие от Матфея, глава 19, стих 14).

Наконец подвижник одержал победу над нечистой силой: «И так он победил бесов, как мух, ставя ни во что их запугивания и наваждения, говоря им: „Хоть вы меня и прельстили в пещере поначалу, потому что я не знал козней ваших и лукавства, но теперь со мною Господь Иисус Христос и Бог мой и молитва отца моего Феодосия, надеюсь на Христа и одержу победу над вами“. Много раз бесы пакостили ему, говоря: „Ты наш, и поклонился нашему старейшине и нам“. Он же говорил: „Ваш старейшина антихрист, а вы — бесы“. И осенял лицо свое крестным знамением, и они оттого исчезали. Иногда же опять в ночное время приходили к нему, пугая его воображение видением, будто идет много народа с мотыками и кирками, со словами: „Раскопаем пещеру эту и засыплем этого человека здесь“. Другие же говорили: „Беги, Исакий, они хотят тебя засыпать“. Он же говорил им: „Если бы вы были люди, то днем пришли бы вы, а вы — тьма и во тьме ходите, и тьма вас поглотит“. И осенял их крестом, и они исчезали. Иной раз они стращали его, принимая образ то медведя, то лютого зверя, то вола, то змеи вползали к нему, или жабы, или мыши и прочие гады. И не могли с ним ничего поделать, и сказали ему: „Исакий, ты победил нас“. Он же сказал: „В первый раз вы победили меня, приняв образ Иисуса Христа и ангелов, которого вы недостойны, а теперь, по достоинству, вы являетесь в образе зверином и скотском и в виде змей и гада, какие вы и есть, скверные и злые на вид“. И вот сгинули бесы от него, и с тех пор не было ему пакости от бесов, как он и сам рассказал об этом, что „вот была у меня с ними три года война эта“. Потом он начал жить в твердой вере и соблюдать воздержание, пост и бдение. И в таком житии и кончил дни свои. И разболелся он в пещере, и перенесли его больного в монастырь, и через неделю он в благочестии скончался. Игумен же Иоанн и братия убрали тело его и похоронили его»[147].

Между прочим, и в этом сказании игумен Никон выглядит не очень хорошо: не поняв, что поведение Исакия — это подвиг и что инок стремится отречься от славы святости, попирая грех гордыни и провоцируя отторжение и агрессию со стороны окружающих, настоятель подвергал его побоям.

Автор, возможно сам Нестор, завершает свое повествование исполненными почтения словами, прославляющими печерских монахов: «Таковы были черноризцы Феодосиева монастыря. Они и по смерти сияют, как светила, и молят Бога за здешнюю братию и за мирских братьев и за жертвующих на монастырь, в котором и доныне живут добродетельной жизнью все вместе, сообща, в пенье и в молитвах и в послушанье, на славу Богу всемогущему, хранимые молитвами Феодосия, которому и слава вечная, аминь»[148].

Сюжет включенного в патерик Поликарпова сказания о Никите Затворнике отчасти напоминает историю Исакия: Никита, ставший позднее епископом Великого Новгорода, тоже ушел в затвор: «Желая людской славы, задумав великое, но не богоугодное дело, он просил у игумена позволения войти в затвор. Игумен же не разрешал ему, говоря: „О чадо, нет тебе пользы в праздном сидении, потому что ты еще молод; лучше тебе остаться среди братии, и, работая на нее, ты не лишишься вознаграждения от Бога. Ты сам видел, как был прельщен брат наш, святой Исакий Печерник. Разве не великая благодать Божия спасла его, который и ныне творит многие чудеса?!“ Никита же говорит: „Никогда не прельщусь я так, как он. И прошу я у Господа Бога, чтобы и мне дал дар чудотворения“. Отвечал Никон: „Выше силы прошение; берегись, брат, и не возносись, а то изведаешь ты падение. Повелевает тебе наше смирение служить братии, ради этого ты будешь увенчан за послушание“. Но юноша никак не хотел внять словам старца и, что захотел, то и сделал: заложил за собой двери и пребывал в келье, не выходя из нее».

Бес ввел Никиту в тяжкий грех, явившись в образе ангела и соблазнив поклониться. Потом он даровал монаху способность предсказывать будущее. «И пошла о нем слава великая, и все дивились, что сбываются предсказания его». Когда же затворник известил князя Изяслава о случившейся смерти его племянника Глеба Святославича, правившего в Новгороде, опередив на шесть дней весть, принесенную новгородским гонцом, то «с тех пор прослыл затворник пророком, и очень верили в его предсказания князья и бояре».

Прозорливость Никиты Затворника Поликарп объяснил так: «Бес же, не ведая того, что будет впоследствии, а зная только то, что сам содеял, или то, чему научил злых людей: убить или украсть, — об этом возвещает. Когда приходили к затворнику, чтобы услышать слова утешения, то бес, мнимый ангел, рассказывал ему о случившемся, и о чем Никита пророчествовал, то и сбывалось».

Никита, пребывая в затворе, в совершенстве изучил книги Ветхого Завета, а новозаветных книг, «этих святых книг, переданных нам в благодати Господом на наше утверждение и исправление, он никогда не хотел ни видеть, ни слышать, ни читать, ни говорить о них с другим. И поэтому стало ясно всем, что прельщен Никита дьяволом. И этого не могли стерпеть преподобные те отцы: Никон-игумен, Иван, что после него игуменствовал, Пимен Постник, Исайя, который был епископом в Ростове, Матфей Прозорливец, святой Исакий Печерник, Агапит Целитель, Григорий Чудотворец, Никола, бывший потом епископом в Тмуторокани, Нестор, написавший Летопись, Григорий, творец канонов, Феоктист, который был епископом в Чернигове, Онисифор Прозорливец. Все эти богоносцы пришли к прельщенному и, помолившись Богу, отогнали от него беса, и впредь не видел его Никита. И, выведя его из пещеры, они спрашивали затворника о Ветхом Завете, чтобы услышать от него что-либо. Но Никита клялся, что никогда не читал книг; тот, кто прежде знал наизусть иудейские книги, ныне в них ни единого слова не понимал, попросту сказать, и азбуки не знал; и те все блаженные отцы едва научили его грамоте».

Так была спасена душа монаха, возгордившегося и поддавшегося бесовскому искушению: «И с тех пор Никита предался воздержанию, жил в чистоте, смирении и послушании, так что всех превзошел в добродетели; позднее за многие добрые дела поставили его епископом Новгорода»[149].

Рассказ о Никите Затворнике свидетельствует как о настороженно-опасливом отношении в Печерской обители к такой крайней форме аскезы, как затвор, так и о духовном авторитете Нестора: он один из немногих монахов, кого игумен Никон взял с собой, чтобы вывести Никиту из пещеры и освободить от бесовской власти. Такой духовный авторитет наш герой приобрел, видимо, благодаря таланту книжника — автора религиозных сочинений, а не аскетическим подвигам (о них ничего не известно).

Пушкин заметил о сказаниях Киево-Печерского патерика: «прелесть простоты и вымысла»[150]. Для рационалистически воспринимающего мир человека Нового времени сказания о печерских иноках — яркие фантазии, плод экзальтированного, разгоряченного, неспокойного воображения, а отраженные в них факты поддаются не сверхъестественному, а реальному объяснению: с Исакием, например, очевидно, случился инсульт. Совсем не так воспринимали их в Древней Руси: видели в них не вымысел, а достоверное отражение действительных событий. И если бы и согласились с тем, что Исакий тяжко заболел, то добавили бы: источник болезни — нечистая сила. Печеряне жили с постоянным ощущением близости сверхъестественных сил — божественной и дьявольской. Борьба между ними разворачивалась и в душе каждого человека, и в обители, и в Русской земле, и во всем Божьем мире. С этим ощущением жил и монах Нестор. Но необычайное духовное напряжение, экзальтация, визионерство — свойство видеть сверхреальное (или то, что считалось таковым) для него как будто бы не были характерны. Он должен был испытывать трепет, поражаться, соприкасаясь с такими аскетами, как Исакий или Никита, с такими визионерами, как Матвей. Но сам был другим.

Жизнь Нестора в монастыре, видимо, текла неторопливо и спокойно. Сказания о печерских иноках, вошедшие в патерик, в большинстве своем отличаются остросюжетностью, неожиданными поворотами событий — пуантами, часто повествуют о столкновениях с разнообразными антагонистами — от бесов до иноверцев или алчных и неблагочестивых князей. Это своеобразные новеллы, пугающие, изумляющие, увлекательные. Монахи в этих сказаниях наделены прозорливостью и даром чудотворения. Жития Нестора среди этих произведений нет: с ним в Печерской обители не происходило ничего удивительного, молва не сообщала о его чудесах и пророчествах. Он любил мерность, и жизнь его была мерной. Его идеалом, несомненно, был кроткий, смиренный Феодосий: написанное Нестором Житие преподобного свидетельствует об этом. Слово «смиренный» в древности писалось не так, как сейчас: «смеренный» (точнее, «смѣренный», с буквой ять). Оно происходило не от «мира», а от «меры». Эту меру и полюбил наш герой.

Печерский монастырь не был отгорожен от мира. Расположенный в городе — столице Руси, прославленный своими подвижниками, он посещался и князьями, приходившими для благочестивых бесед, духовных поучений к настоятелям и почитаемым старцам, и боярами. С одним из знатных киевлян, воеводой Янем Вышатичем, участником многих событий, бывалым человеком и умелым рассказчиком, видимо, не раз беседовал Нестор — следы этих бесед отражены на страницах «Повести временных лет».

Глава третья. «От многых мала въписахъ. да почитающе славят Бога». «Чтение о Борисе и Глебе»

«Чтение о Борисе и Глебе» — самое раннее из достоверно принадлежащих Нестору произведений. Это одно из двух пространных житий князей-мучеников. Второе, более известное, принято сокращенно называть «Сказанием о Борисе и Глебе». Название Несторова произведения тоже условное. В самом раннем списке, впрочем отделенном от времени создания примерно двумя веками — он относится к XIV веку, — заглавие таково: «Чтение о житии и о погублении блаженную страстотерпца{43} Бориса и Глѣба». В других списках встречаются иные названия, например: «Слово о житии и о убиении святою мученику Бориса и Глеба»[151]. В самом раннем списке авторский текст, видимо, сохранен почти без изменений[152]; соответственно, и заглавие «Чтение о житии и о погублении…» принадлежит Нестору[153].

«Чтение…» было написано до Жития Феодосия, во вступлении к которому Нестор сообщает: «…сначала написал я о житии и о погублении и чудесах святых и блаженных мучеников твоих Бориса и Глеба»[154]. Но когда именно? Согласно господствующему мнению, Житие Феодосия Печерского было создано, возможно, до 1088 года или в самом его начале, так в нем не упоминается о кончине игумена Никона, произошедшей в марте 1088 года[155]. И, почти несомненно, до 14 августа 1091 года, когда было совершено торжественное перенесение останков Феодосия из пещеры, где он был погребен, в монастырский храм, — автор Жития об этом событии не пишет, хотя должен был бы, если бы оно состоялось ко времени завершения его труда[156]. Нижней границей создания «Чтения…» является 1072 год, так как Нестор описывает перенесение мощей Бориса и Глеба в новую церковь, произошедшее 20 мая 1072 года[157]. Но это очень широкая датировка — между начальной точкой, нижней границей создания Несторова жития Бориса и Глеба, и конечной точкой, верхней границей, оказывается промежуток почти в двадцать лет. Более точно определить время создания «Чтения…» попытался А. А. Шахматов. Он обратил внимание на слова в конце произведения, следующие за описанием посмертных чудес святых: «Видите ли, братья, как возвышена покорность старшему брату, проявленная святыми? Если бы сопротивлялись ему, едва ли бы такому дару чудесному были сподоблены от Бога. Теперь многие младшие князья не покоряются старшим и сопротивляются им, и их убивают, но они не сподоблены такой благодати, как те святые»[158]. Ученый соотнес их с событиями 1078 и 1079 годов, участниками которых были князья Глеб Святославович, Борис Вячеславович и Роман Святославович, «напомнившие Нестору своими именами святых Бориса и Глеба, принявших при крещении имена Романа и Давида»[159]. Параллель эта логичная, хотя, в отличие от Бориса Вячеславича, действительно в 1078 году павшего в битве со старшими князьями — дядьями Изяславом и Всеволодом Ярославичами, Роман был убит половцами, которых, видимо, пытался поднять против Всеволода Ярославича{44}, а Глеб погиб во время похода в земли финского племени чудь (эстов)[160], причем о его выступлении против старших князей летописи не сообщают.

Более точную дату ученый вычислил так: в «Чтении…» рассказывается об исцелении у мощей Бориса и Глеба некоей сухорукой женщины и сообщается, что это чудо произошло в воскресенье 15 августа в праздник Успения Богородицы. «…Но 15 августа приходилось на воскресение после 1072 г. в первый раз в 1081 г., затем в 1087 г. Отсюда видно, что исцеление сухорукой произошло или в 1081 г., или в 1087 г., вероятнее в 1081 г., ибо ‹…› сказание о Борисе и Глебе написано Нестором до Жития Феодосия, оконченного до 1088 г.»[161].

Аргументация ученого выглядит достаточно обоснованной, и у нее есть сторонники[162]. (Впрочем, Житие Феодосия, как будет сказано, Нестор написал несколько позднее.) М. Д. Присёлков, один из их числа, предположил, что «Чтение о Борисе и Глебе» было создано к торжеству освящения новой каменной Борисоглебской церкви в Вышгороде[163]. Этот храм был заложен в княжение в Киеве Святослава Ярославича и закончен, когда на киевском престоле сидел Всеволод Ярославич.

Но эта датировка принята далеко не всеми учеными.

С. А. Бугославский обратил внимание на сходство двух сюжетов об освобождении из темницы заточенных в нее узников. В «Чтении о Борисе и Глебе» рассказывается, как два заключенных городскими старейшинами в тюрьму преступника, «вспомнив о чудесах, творимых Борисом и Глебом, начали молить Бога и святых страстотерпцев призывами в помощь, каясь в своих прегрешениях». И совершилось новое чудо: «И однажды ночью, когда они молились, вдруг открылся покров темницы, и свет засиял в ней. Они подняли глаза и увидели святых на двух разных конях и отрока перед ними{45}, держащего свечу, и, затрепетав, пали пред ними. Святые же сказали им: „Не бойтесь, знайте, что мы — Борис и Глеб, которых вы призываете в молитве своей. И вот теперь мы пришли освободить вас от этой скорби. Вы покаялись в своем прежнем прегрешении, и потому судья никакого зла не причинит вам, а отпустит вас с миром“. И когда это сказали, спали с узников оковы»[164]. Стражники, узнав о произошедшем, рассказали судье, и тот освободил заточенных.

Нестор отнес это чудо к княжению в Киеве Ярослава Мудрого, правившего в 1019–1054 годах. В другом Борисоглебском памятнике, «Сказании о чудесах Романа и Давыда», такое же чудо отнесено к княжению в Киеве Ярославова внука Святополка Изяславича, правившего в 1093–1113 годах. Однако здесь сообщается, что два узника были заточены в темницу не старейшинами, а самим князем, причем по ложному обвинению. Рассказ снабжен драматическими подробностями: святые освободили заключенных от оков, но лишили одного из них зрения «для уверения всех, если не станут верить», и обещали вернуть ему зрение через три дня. Они велели освобожденным предстать перед Святополком и заявить: «Зачем так делаешь и, не разобравшись, терзаешь и мучишь? И если не покаешься, не перестанешь так поступать, то пусть будет тебе известно, что наказания и мук не избежишь»[165].

С. А. Бугославский предположил, что Нестор писал житие князей-братьев в годы киевского княжения Святополка, его источником было «Сказание о чудесах Романа и Давыда». И чтобы обелить Святополка, автор «Чтения…» якобы перенес чудо с узниками лет на пятьдесят раньше — в годы княжения Ярослава Мудрого. Так как часть текста «Сказания…», содержащая эпизод об освобождении темничных сидельцев, была составлена около 1108 года, «Чтение…» написано не раньше этого года[166].

Хотя у датировки С. А. Бугославского нашлись приверженцы[167], его соображения сомнительны. Во-первых, возможно, что ходила молва о разных чудесах с освобождением узников — такие чудеса традиционны для житийной литературы{46}. Сам Нестор пишет: «Так же святые избавили многих, бывших в оковах и темницах, не только в одном месте, но и в других городах»[168]. Во-вторых, ничто не мешало книжнику, если он желал очистить имя Святополка от причастности греху несправедливого наказания, признать узников действительно виноватыми, как это он и сделал, но не переносить чудо на полвека раньше[169]. В-третьих, у этого чуда был обнаружен вероятный литературный источник — описание похожего события в так называемом Втором славянском житии чешского князя Вячеслава, или Легенде Никольского, причем совпадения разительны[170]. Наконец, предполагаемая С. А. Бугославским манипуляция с источником напоминает скорее малопочтенную работу политтехнолога, готового поступиться правдой, а не труд истово верующего книжника. Кроме того, как давно предположил П. В. Голубовский, и Нестор, и неизвестный автор (или авторы) «Сказания о чудесах Романа и Давыда» использовали записи, которые велись при Вышгородском храме Бориса и Глеба, где были погребены братья[171]. Текст «Сказания…» автор «Чтения о Борисе и Глебе», может быть, даже и не знал[172].

Итак, «Чтение о Борисе и Глебе» Нестор, скорее всего, завершил в 1081 году или вскоре после того. Возможно, он писал житие к торжеству освящения нового Борисоглебского храма, как предположил М. Д. Присёлков. Монах, обязанный исполнять повеления игумена, не мог самочинно взяться за длительный труд по созданию произведения довольно большого объема. А ведь написание этого жития было невозможно без знакомства с источниками и расспросов знающих людей — на это тоже требовалось свободное время, которым живущий в монастыре инок не располагал, если не получил благословения или повеления настоятеля. К тому же писчий материал, пергамент, был дорог, и едва ли книжник был в состоянии сам приобрести его в нужном количестве. Значит, Нестору вроде бы поручил писать житие Бориса и Глеба игумен. Или, по крайней мере, одобрил желание подначального монаха. У истоков Несторова труда мог стоять еще Стефан. Но заканчивал писать житие его автор уже при Никоне. Однако книжник ничего не пишет о повелении со стороны настоятеля. Поэтому, наверное, это все-таки был его собственный замысел.

Почему наш герой выбрал для своего жития именно этих святых и почему приступил к труду на рубеже 1070–1080-х годов? В это время начал стремительно рушиться порядок, утвержденный завещанием Ярослава Мудрого, и Русь охватил пожар междоусобиц. До этого почти пятьдесят лет страна не знала княжеских распрей. Правда, в 1067–1068 годах Ярославичи воевали и враждовали с полоцким князем Всеславом Брячиславичем. Но полоцкий правитель приходился им лишь дальним родственником, и Полоцкая земля ушла из-под власти Киева еще после смерти крестителя Руси Владимира Святославича в 1015 году. Изгнание в 1073 году из Киева старшего Ярославича Изяслава средним братом Святославом Черниговским в союзе с младшим, Всеволодом Переяславским, нарушило равновесие, длившееся двадцать лет после кончины их отца Ярослава, и показало, насколько хрупким был мир. «Мир стоит до рати, а рать — до мира», — заметит спустя много лет безымянный киевский летописец. Смерть Святослава в 1076 году едва не разожгла войну: Изяслав с польской подмогой весной 1077 года шел на Русь против Всеволода, занявшего Киев, и младший брат мудро предпочел уступить.

Однако в новой ситуации дуумвирата были утеснены и по существу оказались изгоями племянники — сыновья недавно умершего Святослава Олег и Роман и сын скончавшегося раньше Вячеслава Ярославича Борис, ставший князем-изгоем (его отец правил в Смоленске, но смоленский престол теперь получил сын Всеволода Владимир Мономах[173]). Последний в 1077 году лихим набегом на восемь дней захватил Чернигов, в котором в то время не было Всеволода, но потом бежал в далекую Тмутаракань — привычное место всех недовольных и обиженных князей, далекий анклав Руси в Причерноморье.

Если бы Борис следовал принципу старшинства, претендовать на Чернигов, второй по значимости русский престол, он не стал бы. Ведь норма старшинства была утверждена завещанием Ярослава Мудрого. Однако она должна была определять подчинение старших братьев меньшему, а взаимные права и обязанности дядьев и племянников не описывала. К тому же Борис был люто обижен — тут уж не до дедовых заветов и обычаев. В Тмутаракани тогда княжил Роман Святославич — у него, сына Святослава Ярославича, было больше прав на Чернигов как на «отчину», владение, где княжил его отец. Но Роман предпочел поддержать Бориса, возможно видя в изгое таран, способный пробить ему путь к отчему столу. Спустя год в Тмутаракань пришел брат Романа Олег, бежавший из Чернигова, где, видимо, жил на положении полупленника под неусыпным надзором Всеволода и его «мужей»[174]. Автор «Слова о полку Игореве» назвал Олега Гориславличем (Гориславичем), кажется, намекая одновременно и на горе, им принесенное Русской земле, и на горе, им самим испытанное, и на горение славой. 3 октября 1078 года Борис и Олег сошлись со старшими князьями в битве на Нежатиной Ниве где-то под Черниговом. Против племянников сообща выступили Всеволод с сыном Владимиром Мономахом и Изяслав Киевский с сыном Ярополком.

…Минули годы Ярославовы,

были походы Олеговы,

Олега Святославича.

Тот ведь Олег мечом крамолу ковал

и стрелы по земле сеял.

Ступает в золотое стремя в городе Тмуторокане,

тот же звон уже слышал давний великий Ярослав,

а сын Всеволода Владимир

каждое утро уши закладывал в Чернигове{47}.

Бориса же Вячеславича

похвальба на суд привела

и ‹…› зеленую паполому{48} постлала

за обиду Олегову,

храброму и молодому князю{49}.

‹…›

Тогда, при Олеге Гориславиче,

‹…› в княжеских крамолах сокращались жизни людские.

Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали,

но часто вороны граяли,

трупы между собой деля,

а галки свою речь говорили,

собираясь полететь на добычу[175] —

так описывает битву на Нежатиной Ниве и ее последствия автор «Слова о полку Игореве». В сражении пал Борис, но убит был и Изяслав Киевский.

Олег вновь бежал в Тмутаракань, был схвачен тамошними хазарами и пленником отправлен в Царьград. Спустя много лет он вернулся и начал борьбу за отчий Чернигов уже с Владимиром Мономахом. У Мономаха он ее выиграл, хотя Чернигов в конце концов потерял.

Судьба Романа была печальнее участи брата. В 1079 году он двинулся в союзе с половцами на Всеволода, однако новый киевский князь ухитрился заключить со степняками мир. Те хлынули назад в степь, увлекая за собой Романа. Вскоре кочевники его убили — не исключено, что это вероломное злодеяние было оплачено Всеволодом. «И до сих пор еще лежат там кости его, сына Святославова, внука Ярославова», — не без горечи вспомнил о нем один из летописцев, создателей «Повести временных лет», — может быть, и наш герой, хотя скорее его предшественник[176]. Эта смерть могла напомнить Нестору об убиении Глеба: тело юного княжича убийцы тоже оставили в глухом месте, но не в степи, а в лесу возле Смоленска, — или не удостоив погребения, подобающего князю, или просто бросив. Однако если останки мятежного Романа так и остались в «незнаемой» Половецкой земле, то тело Глеба было вскоре отыскано и отрок был захоронен рядом со старшим братом Борисом в Вышгороде под Киевом. И «Сказание о Борисе и Глебе», и «Чтение…» упоминают о чудесах, открывших место, где его оставили приспешники братоубийцы Святополка: «Через год охотники, ходя, нашли тело святого, лежавшее целым, и ни звери, ни птицы не прикоснулись к нему. Тут же, пойдя в город, они сообщили это старейшине города. Он же, пойдя с отроками, увидел тело святого, сияющее как молния»[177].

В этой междоусобице у обеих сторон были и своя правда, и своя неправда. «Суть конфликта между Всеволодом и Олегом предельно ясна — притязания обоих князей на Чернигов. Олег стремился завладеть им как городом своего отца, тем более что Святослав, несмотря на то что умер киевским князем, был погребён — очевидно, по собственному завещанию — в кафедральном черниговском Спасском соборе. Всеволод же, в соответствии с понятиями своего времени, считал, что Чернигов должен принадлежать ему по праву старшинства. Ибо он, добровольно уступив Киев старшему брату, занял то место, которое ранее, в период „триумвирата“ Ярославичей, занимал Святослав. Таким образом, столкновение двух князей — старшего и младшего, дяди и племянника — отражало столкновение двух принципов наследования или даже, шире, двух принципов политического устройства Руси — старого, основанного на родовом владении Русью всеми князьями Рюриковичами („родовом сюзеренитете“), и относительно нового, основанного на „отчинном“ владении землями. ‹…› Что же касается Бориса Вячеславича, то он, очевидно, претендовал на „отчий“ Смоленск»[178].

Возможно, Нестор, создавая свое житие Бориса и Глеба, подразумевал и события, произошедшие уже в 1080-х годах: «…к тому времени выступления племянников против Всеволода не прекратились. В 1081 г. внук и правнук Ярослава, Давид Игоревич и Володарь Ростиславич, изгнали из Тмутаракани посадника Всеволода Ратибора. Когда Олег вернулся через два года, он жестоко расправился с теми, кто был замешан в убийстве его брата Романа, а Давида с Володарем отпустил. Они отправились на Волынь и изгнали из Владимира Ярополка Изяславича. С большим трудом Всеволоду удалось уладить конфликт, дав Давиду Дорогобуж, а Володарю Ростиславичу с братьями Галицкую землю.

Ярополк в благодарность за оказанную помощь пошел в 1085 г. на Всеволода войной: потерпев поражение, бежал в Польшу к кузену и в следующем году привел войска на Русь. Мир был заключен, но уже 22 ноября Ярополк был убит, как полагали, по наущению соседа Володаря Ростиславича»[179].

Если Нестор писал и завершал «Чтение…» уже после 1086 года, то контрастная соотнесенность мученической кончины Бориса и Глеба с вероломным убийством Ярополка для него могла обладать особенным смыслом. В «Повести временных лет» под 6594 (1086) годом Ярополк, как смиренный князь, безвинно и вероломно убитый, уподоблен Борису и Глебу: «Многие беды испытав, безвинно прогнанный братьями своими, обиженный, ограбленный, затем и смерть горькую принял он, но вечной жизни и покоя сподобился. Так был блаженный князь этот тих, кроток, смирен и братолюбив, давал десятину церкви Святой Богородицы от всего своего достояния ежегодно и молил Бога всегда, говоря: „Господи, Боже мой! Прими молитву мою и даруй мне смерть такую же, как и братьям моим Борису и Глебу, от чужой руки, чтобы омыть мне грехи все своею кровью и избавиться от суетного этого света и мятежного, от сети вражеской“. Не лишил его милостивый Бог просимого: он получил блага те, каких ни глаз не видел, ни ухо не слышало, ни сердце человека не предугадало, какие уготовал Бог любящим его»[180].

Если Нестор читал эти строки летописи, то в «Чтении…» он их оспорил. Впрочем, может быть, он и не имел в виду Ярополка, когда писал о младших князьях, восстающих на старших[181]. Как заметила Н. И. Милютенко: «Неизвестно, закончил ли Нестор „Чтение“ к декабрю 1086 г., несомненно одно — любое сравнение младших князей-современников, погибающих в борьбе за власть, со святыми братьями, отказавшимися от всякой борьбы, для Нестора неприемлемо. Он обращается к современникам с призывом остановиться, прекратить братоубийственные войны, стоившие жизни не только самим князьям, но и сотням простых людей. Ради этого рассказывает он о подвиге святых и в доказательство того, что они действительно святые, приводит описание всех совершенных чудес.

Основное значение подвига Бориса и Глеба — их безусловная покорность власти верховного князя вплоть до смерти. Нестор не ставит эту покорность в зависимость от справедливости верховного правителя. Отказ Бориса и Глеба от борьбы за власть он объясняет стремлением сохранить жизнь своих людей, которые могут погибнуть в княжеской распре. Именно в этом смысле он считает святых князей подражателями самого Иисуса Христа»[182].

Действительно, автор «Чтения…» твердо отбрасывал саму возможность уподобления убитых князей-крамольников Борису и Глебу. Но своеобразие идеи, выраженной в Несторовом житии, вовсе не в том, что его автор считал покорность младших князей старшим абсолютной нормой. Покорность старшему брату в произведении Нестора выражена несколько раз святым Борисом, говорящим: «Или не знаете, что я, младший, не противник брату своему старшему?» и «Благословен Бог! Не уйду, не убегу отсюда и не стану сопротивляться брату своему старшему, но пусть будет так, как Богу угодно»[183]. Точно такую же мысль вкладывает в уста старшего из братьев и создатель «Сказания о Борисе и Глебе»: «Сердце мое горит, душа мой разум смущает и не знаю, к кому обратиться, кому поведать эту горькую печаль? Брату, которого я почитал как отца? Но тот, чувствую я, о мирской суете печется и убийство мое замышляет. Если он кровь мою прольет и на убийство мое решится, буду мучеником перед Господом моим. ‹…› Вот пойду к брату моему и скажу: „Будь мне отцом — ведь ты брат мой старший. Что повелишь мне, господин мой?“»[184].

Что же касается «стремления сохранить жизнь своих людей», то этот мотив действительно отличителен для произведения Нестора. Борис, узнавший об умысле Святополка, одержимого жаждой единовластия, предать его смерти, отказался сопротивляться, хотя под рукой у него было восемь тысяч верных воинов и они предлагали ему свергнуть Святополка, только что вокняжившегося в Киеве после смерти отца, Владимира Святославича. Свой отказ он объяснил словами: «Нет, братья мои, нет, отцы, не прогневайте так господина брата моего, иначе он на вас гонения начнет. Чем стольким душам, лучше мне одному умереть. Тем паче не смею противиться старшему брату{50}, потому что тогда суда Божьего не избегну»[185]. Младший из братьев, Глеб, пытавшийся бежать от Святополка в ладье вверх по Днепру из Киева и настигнутый убийцами, запрещает своим людям, взявшимся было за оружие, сопротивляться. «Это святой умолял их, заботясь, чтобы и их не погубили и не пролили кровь неповинную. Хотел святой один за всех умереть и потому отпустил их»[186]. В двух других памятниках Борисоглебского цикла, подробно повествующих о трагедии, — летописном сказании в «Повести временных лет» под 6523 (1015) годом и в «Сказании о Борисе и Глебе», — представлена совершенно иная ситуация: никаких приверженцев, готовых отдать жизнь за полуребенка Глеба нет, его дружинники робеют перед убийцами и опускают оружие без всяких просьб господина. Скорее всего, этот мотив автор «Чтения…» домыслил, чтобы придать сходство поведению обоих святых перед неминуемой гибелью.

Нестор строит свой текст по принципу симметрии, на основе параллели между убиением двух братьев. Оба отказываются сопротивляться козням Святополка и посланным им убийцам. В готовности пожертвовать собой ради сохранения жизни других людей проявляется христоподобие братьев: так и Иисус Христос отдал себя на распятие, чтобы искупить первородный грех, совершенный Адамом, и даровать людям жизнь вечную.

Нестор сплетает в один общий мотив послушание святых братьев отцу, старшему брату и Господу. Не случайно в представлении Бориса о Боге подчеркнута именно царственность, «господство»: Борис в молитвах именует Господа «цесарем» и вспоминает Его «державьную руку». Любовь к Богу и верность заповедям веры, послушание отцу и добровольное подчинение старшему брату мыслятся книжником как проявления одного чувства, как варианты одного мотива.

Поведение святых в «Чтении…» — воплощение речения Иисуса Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Евангелие от Иоанна, глава 15, стих 13)[187]. Автор «Чтения…» стремится обосновать, истолковать святость братьев-мучеников более многосторонне, чем создатели других произведений Борисоглебского цикла. Однако святость Бориса и Глеба в понимании Нестора не сводится к жертвенности ради спасения ближних. И Борис, и Глеб в «Чтении…», несмотря на сомнения и страх смерти, перед мученической кончиной молятся. Борис благодарит Бога: «Благодарю Тебя, Владыко Господи Боже мой, за то, что сподобил меня, недостойного сопричастным быть страсти Сына Твоего Господа нашего Иисуса Христа»[188]. Глеб молится: «Господи мой Иисусе Христе, услышь меня в этот час и сподобь меня быть одним из святых Твоих. Так, о Владыка, как в древности в этот день Захария{51} заколот был перед жертвенником Твоим, так и я теперь заколот перед Тобою, Господи. Но, Господи, Господи, не помяни беззаконий моих прежних, а спаси душу мою, да не сыщет ее лукавое сборище врагов, но да примут ее ангелы Твои светлые. Ты же, Господи, Спаситель мой. А это совершающих прости, ибо Ты — Бог истинный, Тебе слава вовеки. Аминь»[189].

Братья-мученики в трактовке и Нестора, и автора «Сказания о Борисе и Глебе» святые, прежде всего потому, что прощают и любят своего гонителя, следуя заповеди Спасителя: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Евангелие от Матфея, глава 5, стих 44). Потому, что смиренно принимают волю Провидения. И потому, что готовы сораспяться с Иисусом, принять «вольную жертву» в подражание Христу[190].

Нестор, несомненно, мыслит категориями не только религиозными, но и мирскими. Он вкладывает в уста Борису слова: «Лучше мне здесь умереть, чем в другой земле»[191]; по выражению историка и антрополога В. Я. Петрухина, «Борис в „Чтении“ Нестора, едва ли не впервые в русской литературе, проявляет свой патриотизм»[192]. Однако утверждать, вслед за Н. И. Милютенко, что Нестор прославляет Бориса и Глеба «за их чувство долга: князь не должен противиться старшему в роде, не должен покидать свою страну и, главное, не должен бороться за власть ценой жизни других, не только родичей, но и „меньших людей“»[193] и что «Нестор требует полного подчинения воле старшего князя даже в том случае, когда он заведомо неправ, подчиняться вплоть до безропотной смерти»[194], у нас нет оснований. Никакого долженствования автор «Чтения…» не выражает: смирение и непротивление Бориса и Глеба старшему брату Святополку — это для книжника сверхдолжный подвиг, деяние святых, а вовсе не нравственно-политическая норма. Также он нигде не пишет о том, что князья не должны покидать свою страну и обязаны покоряться воле старшего правителя даже в ситуации угрозы их жизни. А следование Христовой заповеди положить душу за ближних в «Чтении…» никак не связано с княжеским саном братьев-страстотерпцев: это речение Христа обращено ко всем верующим. Действительно, Нестор противопоставляет нынешних младших князей, выступающих против старших, Борису и Глебу. Но, во-первых, это не контраст должного и недолжного поведения, а антитеза деяний, совершенных святыми, и поступков обыкновенных людей: он не осуждает несмиренных младших князей-современников, а лишь заявляет, почему эти князья после смерти, хотя она тоже была внезапной и насильственной, не удостоились дара чудотворения, то есть не стали святыми. Во-вторых, сама соотнесенность истории мученичества Бориса и Глеба и мятежей и гибели младших князей во времена Нестора в «Чтении…» далеко не прямая. Старшие князья — современники книжника вовсе не угрожали жизни младших — иначе бы они напоминали великого грешника Святополка, и молодые обычно не становились жертвами их козней и вероломства. А если становились (как, вероятно, Роман Святославич), то этот грех не был беспричинным.

Другое дело, что Нестор рассматривал посягательство младших князей на власть старших как не только неправедное, но и как незаконное деяние. В этом отношении он был солидарен с безымянным печерским летописцем, осудившим младших князей-изгоев, силой пытавшихся урвать у старших либо отчины, либо хоть какие-то владения. Обличая Олега Святославича и Бориса Вячеславича, летописец выносил им суровый нравственный приговор: «…землѣ Русьскѣи много зло створше, проливше кровь хрестьянску, ея же крове взищеть Богъ от руку ею (от их руки. — А. Р.), и отвѣтъ дати има за погубленыа душа хрестьянскы»[195]. По словам современного историка, это «церковный взгляд»[196]. Нестор идет еще дальше. В «Чтении…» он сообщает о провиденциальном возмездии Святополку: «Люди подняли мятеж, и был он изгнан не только из города, но и из всей страны. Бежав в чужие земли, там и кончил свою жизнь и испустил дух». (В оригинале вместо слова «мятеж» употреблено синонимичное «крамола»[197].) Далее книжник описывает Ярослава Мудрого, установившего почитание святых братьев: «После смерти окаянного принял власть брат блаженных по имени Ярослав, он же был старше блаженных. Был это муж праведный и тихий, живший по заповедям Божиим»[198]. Нестор умалчивает, что это именно Ярослав вел со Святополком изнурительную многолетнюю борьбу за верховную власть на Руси и что братоубийца бежал из страны не вследствие некоей «крамолы», учиненной подданными, но из-за поражения в войне. Если «Повесть временных лет» и «Сказание о Борисе и Глебе» оправдали войну Ярослава против Святополка и легитимизировали его приход к власти, приписав ему роль мстителя за убиение Бориса и Глеба, то Нестор предпочел умолчать о реальной роли Ярослава Мудрого в междоусобице. А законность его власти он подчеркнул, указав на его старшинство.

Представление о том, что почитание Бориса и Глеба обладало прежде всего политическим, а не религиозным смыслом и являлось регулятором отношений между князьями, не вполне верно. Признание преимущества старших князей этот культ действительно утверждал, но Борис и Глеб вовсе не становились предметом для подражания.

Американская славистка Г. Ленхофф точно описала отличие поведения святых от действий, которые с точки зрения княжеской морали ожидались от властителей в ситуации угрозы жизни и власти. По ее словам, «акт братоубийства, совершенный Святополком ‹…› взывал к отмщению. Если реакция Ярослава (отомстившего Святополку за грех братоубийства. — А. Р.) справедлива в глазах клана (и, понятно, находится в пределах закона), то и от Бориса и Глеба можно было бы тоже ожидать сопротивления, тем более что напавшие на них не были ни братьями, ни князьями, но всего лишь наемными убийцами. Пассивное сопротивление такого рода не могло рассматриваться как княжеская добродетель, потому что компрометировало способность князя править: это была, скорее, добродетель святого, и она выходит на передний план в текстах, отражающих позднейшие стадии культа»[199].

Важен был иной, негативный образец — злодей Святополк, предавший смерти своих ни в чем не повинных братьев. Он, уподобленный в памятниках Борисоглебского цикла первому убийце на Земле Каину, воспринимался как носитель абсолютного зла. Борисоглебский культ наложил запрет на убийство князьями своих родичей как на способ разрешения политических конфликтов: на протяжении длительного времени, с первой половины XI века и вплоть до 1218 года, когда два рязанских князя вероломно убили шестерых родственников, не известно ни одного случая доказанного убийства одним русским князем другого. В жестокие послебатыевские времена эта норма была поколеблена. Но это уже другая история[200].

Княжеская мораль, нормы поведения допускали и оправдывали вооруженное сопротивление старшим князьям, если те угрожали не только жизни, но хотя бы власти младших, посягали на их земли и престолы. В 1140 году сын Владимира Мономаха Андрей, княживший в одном из главных городов Южной Руси Переяславле, в ответ на повеление киевского князя Всеволода Ольговича перейти на менее значительный курский престол заявил: «Лѣпьши ми того смерть ‹…› нежели Курьскои княженьи: отьць мои Курьскѣ не сѣдѣлъ, но въ Переяславли. Хочю на своеи отчинѣ смерть прияти. ‹…›…а хощеши сея волости, а убивъ мене, а тобѣ волость, а живъ не иду изъ своеи волости; обаче не дивно нашему роду, тако же и преже было. Святополкъ про волость чи не уби Бориса и Глѣба, а сам чи долго поживе? Но и здѣ живота лишенъ, а онамо мучимъ есть вѣчно»[201]. (Перевод: «Лучше для меня смерть, чем курское княжение: отец мой не в Курске княжил, а в Переяславле. Хочу на своей отчине смерть принять. А хочешь этой волости — убей меня, а тебе волость. А пока жив, не покину свою волость. Ведь не удивительно это нашему роду, так и прежде было. Святополк разве не ради княжения убил Бориса и Глеба, а сам разве долго пожил? Но и здесь жизни лишен был, и на том свете мучим вечно».) Отказываясь оставить родовое княжение и готовясь быть убитым, Андрей Владимирович едва ли подразумевал смерть непротивленческую, а не гибель с оружием в руках. При этом себя он сравнил с Борисом и Глебом, а антагониста — со Святополком. Примерно в это же время, в 1135 году, сыновья Олега Святославича в ответ на повеление другого киевского князя, Ярополка Владимировича, поступиться частью своих наследственных владений гордо отказались, готовясь к войне: «То вы виновати, то на васъ буди кровь»[202]. И летописец их не осуждает. А под 6682 (1174) годом в Ипатьевской летописи приведена реплика храброго князя Мстислава Ростиславича, отвергнувшего деспотическое повеление Андрея Боголюбского оставить престол в Белогороде: «Мы тя до сихъ мѣстъ акы отьца имѣли по любви. Аже еси съ сякыми рѣчьми прислал не акы кь князю, но акы кь подручнику и просту человеку, а что умыслилъ еси, а тое дѣи, а Богъ за всѣмъ»[203]. («Мы до сих пор как отца тебя признавали. Если же с такими речами прислал не как к князю, но как к подручнику и простому человеку, то делай, что замыслил, а Бог решит».) Это было объявление войны. Летописец явно на стороне Мстислава: князь Андрей для него алчный до чужих княжений горделивец, желающий быть «самовластцем» во всей Русской земле.

Постоянные княжеские междоусобицы в наше время часто приравниваются к криминальным «разборкам», но эта аналогия абсолютно неверна. В условиях, когда отсутствовал непреложный закон, определяющий права на тот или иной престол, война нередко становилась последним доводом, а точнее, формой Божьего суда — Бог на стороне правого. В этом отношении распри между властителями напоминали «поле» — судебный поединок, на который даже в XV и XVI веках выносили некоторые дела. Победа одной из сторон считалась свидетельством ее правоты. Иван Грозный однажды заявил на переговорах с польскими послами: «Ино ведь кто бьет, тот лутче, а ково бьют да вяжут, тот хуже»[204]. По точному пояснению исследователя, «это не простой цинизм: тот, „кто бьет“, бьет ведь по велению „божьей судьбы“, поэтому он и „лутче“»[205].

Принцип старшинства еще не закрепился в междукняжеских отношениях: завещание Ярослава Мудрого утверждало его политически, как наделение старшего в роде полнотой власти, а почитание Бориса и Глеба — религиозно, как послушание младших князей воле старшего. Нестор в «Чтении о Борисе и Глебе» изображал деяния братьев именно с религиозной точки зрения. Он мерил их поведение во многом меркой, прилагаемой к черноризцам, а не к мирянам. Показательно, что он посчитал необходимым оправдать брак Бориса, хотя женитьба, обязательная для князя, наделенного властью, вовсе не противоречила христианской этике — она не соответствовала лишь монашеским обетам: «Благоверный же князь (Владимир Святославич. — А. Р.), видя, что блаженный Борис повзрослел, захотел женить его. Блаженный{52} мало заботился об этом, но умолили его бояре не ослушаться отца, и исполнил он волю его. Сделал же это блаженный не ради похоти телесной, ни в коем случае, но обычая ради кесарского{53} и послушания отцу»[206]. Равным образом и в Житии Феодосия Печерского Нестор устами святого обличает скоморошьи игрища при дворе князя Святослава, признавая их обычными для княжеского быта и называя при этом Святослава здесь же «благим»: поведение князя меряется ригористической, суровой монашеской мерой, но при этом признается существование иной, светской нормы[207].

К своим читателям автор «Чтения…» обращается со словом «братие» («братья»): «Видите ли, братья, немилосердие окаянного?», «Видите ли, братья, как возвышена покорность старшему брату, проявленная святыми?»[208] «Братие» — это обычное обращение к монахам. Г. Ленхофф обратила на это внимание и отметила, что Нестор описывал аскетические добродетели братьев, о которых умалчивает их другое пространное житие, «Сказание о Борисе и Глебе». Она высказала мысль, что «Чтение…» было создано для читателей из монашеской среды[209]. Но обращение «братия» — между прочим, именование членов христианской общины уже апостолом Павлом — употреблялось не только в монашеской среде, но и, например, в дружинной[210]. Несомненно, Нестор как монах в обращении «братие» подразумевает прежде всего иноческую аудиторию. Тем не менее круг тех, кому адресовано «Чтение…», можно трактовать более широко: житие предназначено для всей христианской «братии», для всех, входящих в Церковь.

Прославляя во вступлении к созданному им житию крестителя Руси князя Владимира Святославича, отца Бориса и Глеба, Нестор пишет, что до него страна не была знакома с христианской верой, потому что Русскую землю не посещали миссионеры, по ней не ходили, в ней не проповедовали апостолы — ученики Христа, так что она пребывала во мраке язычества: «А в то время оставалась страна Русская в первоначальном обольщении идольском, ибо не слышала ни от кого слово о Господе нашем Иисусе Христе, и Апостолы не ходили к ним, и никто не проповедовал им Слова Божьего»; «И никто не приходил к ним, кто бы благовестил о Господе нашем Иисусе Христе»[211]. М. Д. Присёлков истолковал эти слова как указание на великую и исключительную заслугу Владимира, обратившегося к Богу и обратившего в новую веру свою страну: это его единоличное деяние. По мнению историка, Нестор, как представитель «патриотической партии», полемизировал с русскими митрополитами, назначенными Константинопольской патриархией из греков, и с русской «прогреческой партией». Как считал исследователь, Нестор в «Чтении…» отвергал легенду о посещении Руси апостолом Андреем. Позднее эту легенду будто бы включил в новую, составленную уже после Нестора редакцию «Повести временных лет» игумен Выдубицкого монастыря Сильвестр по повелению киевского князя Владимира Мономаха — «грекофила», сына греческой принцессы. По утверждению Несторова биографа, идею об апостоле Андрее — проповеднике христианства на Руси стремились внушить ее обитателям византийцы, чтобы таким образом принизить деяния Владимира, указать на нетвердость в вере русских, которые не могут обойтись без опеки со стороны греческой церкви: «…усвоение брошенной греками мысли было чревато печальными последствиями и выводами: если апостол Андрей распространил на Руси христианство (проповедовал и крестил), то, выходило, правы греки в своем недоверии к нашей способности сохранять и оберегать православие и, следовательно, в своем требовании от нас признания над собою греческой гегемонии; ведь Русская земля впала потом опять в язычество, и только у греков Владимиру удалось найти православие и с греческой помощью ввести его вновь по Русской земле. Если Владимир был реставратором русского христианства, то его дело напрасно и сравнивать с делом Константина, действительно крестившегося из язычников, а следовательно, напрасно и искать для него той чести и признания, какие церковь оказала Константину»[212].

В предыдущей главе я уже оценивал присёлковскую концепцию противостояния «патриотического» и «прогреческого» направлений в Киевской Руси как сомнительную и основанную на шатких предположениях и домыслах. Действительно, в 1051 году по настоянию Ярослава Мудрого русские епископы избрали в киевские митрополиты священника Илариона, прежде написавшего знаменитое «Слово о Законе и Благодати», в котором он утверждал равное достоинство византийского и русского христианства[213]. Весьма вероятно, что поставление Илариона в митрополиты произошло без последующего рукоположения в Константинополе — а такое рукоположение было обязательным, — и это была первая попытка обретения Русской церковью автокефалии{54} — независимости от Константинопольской патриархии. Действительно, в древнерусской словесности были две разные версии крещения князя Владимира — по одной из них, отразившейся в «Памяти и похвале князю Владимиру» некоего Иакова Мниха, князь крестился по собственному решению, а по второй, зафиксированной в «Повести временных лет», — к окончательному принятию решения князя сподвигли внезапная болезнь (слепота) и настояния невесты, византийской царевны. Но не исключено, что Иларион все-таки был позднее рукоположен в Царьграде[214]. К тому же Нестор ни в одном из своих произведений не высказывается за автокефалию Русской церкви. Что же касается крещения Владимира, как оно описано в летописи, то этот сюжет перекликается с обращением ко Христу апостола Павла и императора Константина: в обоих случаях этому событию предшествует болезнь, Павел тоже на время слепнет. Древнерусские книжники и после провозглашения Русской церковью независимости от Константинополя в середине XV века продолжали переписывать сказание «Повести временных лет» о крещении Владимира Святославича — они не видели в этом сюжете никакого умаления ни его личного выбора веры, ни его заслуги в деле крещения Руси.

Как писала Марина Цветаева, «поэта далеко заводит речь». Биографа-историка она может завести столь же далеко — поэтому не будем подробно разбирать эту концепцию дальше. Но о «грекофильстве» князя Всеволода Ярославича и о легенде об апостоле Андрее несколько слов всё же сказать стоит. М. Д. Присёлков напоминает о строительстве отцом Владимира Мономаха двух церквей во имя апостола Андрея — но это объясняется скорее не особой значимостью легенды для Всеволода, а особенным почитанием его небесного покровителя: крестильное, христианское имя князя было Андрей. В легенде об апостоле, включенной в «Повесть временных лет», ровным счетом ничего не сказано о проповеди христианства: Андрей лишь прошел путем из Греков в Варяги, благословив пустынное место, холм, на котором будет позднее воздвигнут Киев, предсказав строительство здесь города и торжество христианской веры[215].

М. Д. Присёлков придавал особое значение посланию византийского императора Михаила VII Дуки (составленному его чиновником историографом Михаилом Пселлом) к некоему не упомянутому в тексте по имени правителю. Этим правителем, как еще в начале прошлого века доказал византинист В. Г. Васильевский, был русский князь, вероятнее всего, Всеволод Ярославич[216]. Император писал: «Научают меня священнические книги и достоверные истории, что наши государства оба имеют один некий источник и корень, и что одно и то же спасительное слово было распространено в обоих, что одни и те же самовидцы божественного таинства и вещатели провозгласили в них слово Евангелия»[217]. Под «самовидцами божественного таинства и вещателями» Михаил Дука, бесспорно, подразумевал именно апостола Андрея — в империи бытовала легенда о его проповеди на землях будущей Византии, в том числе в городе Визáнтии, на месте которого был создан Константинополь. Предания, сохраненные греческими церковными писателями, сообщали о проповеди Андрея на северных берегах Черного моря, в «Скифии» — совсем недалеко от будущей Руси. Казалось бы, предания о такой проповеди и вправду могли уничижать предков восточных славян, которые не вняли апостолу или не сохранили у себя христианскую веру. Но немногим лучше в этих легендах выглядят и греки — предки византийцев: если апостол и смог обратить в новую веру отдельных обитателей Визáнтия и окрестных мест, то господствующей религией христианство здесь стало только почти три века спустя, при императоре Константине Великом! Что же касается послания Михаила Дуки, то греческий царь не противопоставляет русским своих соплеменников, а пишет об их общности как христиан — наследников апостольской проповеди. Целью автора письма было заключение политического и военного союза с Русью, в котором Михаил VII остро нуждался, император намеревался женить своего родича на русской княжне[218]. Принизить и тем самым оскорбить адресата и его соплеменников было вовсе не в его интересах.

Современный историк так оценивает послание и описывает его политический фон: «Здесь мы, очевидно, имеем дело с отголосками того самого предания о проповеди апостола Андрея Первозванного на русских землях, которое вошло в „Повесть временных лет“ и о корнях которого до сих пор спорят ученые. Ведь известно, что именно Андрей, проповедовавший в Малой Азии и Греции, считался основателем Церкви Константинополя — тогда еще Визáнтия. Тесный союз Михаила VII (как, впрочем, и его предшественника Романа Диогена) с Русью подтверждается и другими данными, среди которых наиболее яркое — решающее участие русского флота в разгроме войск узурпатора Никифора Вриенния в начале 1078 г.»[219]. Письмо Михаила Дуки свидетельствовало как раз о серьезном изменении в отношении империи к Руси, и эта перемена была в ее пользу: «Мысль о тесном духовном родстве двух великих православных держав в наше время выглядит трюизмом. Но она была далеко не столь очевидна в XI столетии, когда русский флот угрожал Константинополю{55}. Сам Михаил Пселл довольно неприязненно пишет о „росах“ в своей „Хронографии“. И вот теперь он, едва ли не впервые в практике византийской дипломатии, вводит в действие весомый аргумент: земли, которыми владеют русский князь и византийский император, во времена апостолов служили местом проповеди одного и того же ученика Христа — святого Андрея Первозванного ‹…›. Тем самым Русь и Византия предстают государствами, имеющими „единое начало и корень“ в духовном смысле, что обязывает их правителей, поклоняющихся одному Богу и соблюдающих тождественные религиозные обряды, держаться вместе и в политическом отношении и стремиться к родственному союзу»[220].

Так что Нестору, автору «Чтения о Борисе и Глебе», вряд ли нужно было вступать в спор с «грекофилами» и якобы покровительствовавшим им тогдашним киевским князем Всеволодом Ярославичем. Правда, в пользу гипотезы о полемике Нестора с «грекофилами» якобы говорит разительное противоречие между легендой о посещении Руси апостолом Андреем и Несторовым «Чтением…»: в отличие от летописца автор жития решительно утверждает, что апостолы Русь не посещали и здесь не проповедовали. Однако противоречие это скорее мнимое, чем настоящее: для Нестора важно прежде всего, что Русь не знала апостольской проповеди, а легенда, по крайней мере в том ее варианте, который известен по тексту «Повести временных лет», говорила лишь о посещении Андреем Руси, а не о попытке обратить ее жителей в Христову веру. Впрочем, не исключено, что Нестор действительно отвергал сложившееся к его времени, но не дошедшее до нас сказание об апостольской проповеди в будущей Русской земле. Книжник мог на самом деле так поступить, чтобы возвеличить деяния князя Владимира, приведшего к христианству землю, в которую прежде никто не сеял семена новой веры. При этом он варьировал мысль, высказанную автором «Слова о Законе и Благодати», писавшим о крестителе Руси: «Как уверовал? Как воспламенился ты любовью ко Христу? Как вселилось и в тебя разумение превыше земной мудрости, чтобы возлюбить невидимого и устремиться к небесному? Как взыскал Христа, как предался ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай же, учитель наш! Откуда повеяло на тебя благоухание Святого Духа? Откуда <возымел> испить от сладостной чаши памятования о будущей жизни? Откуда <восприял> вкусить и видеть, „как благ Господь“?

Не видел ты Христа, не следовал за ним. Как же стал учеником его? Иные, видев его, не веровали; ты же, не видев, уверовал. Поистине, почило на тебе блаженство, о коем говорилось Господом Иисусом Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“. Посему со дерзновением и не усомнившись взываем к тебе: о блаженный! — ибо сам Спаситель так назвал тебя. Блажен ты, ибо уверовал в него и не соблазнился о нем, по неложному слову его: „И блажен, кто не соблазнится о мне“! Ибо знавшие закон и пророков распяли его; ты же, ни закона, ни пророков не читавший, Распятому поклонился!»[221] Совершившееся Иларион называет «дивным чудом». Ведь Русь не знала «непрерывной просветительской традиции, начатой Христом», а уверовала благодаря чуду «откровения и преображения»[222].

Однако даже если Нестор и отвергал легенду об апостольской миссии Андрея, реальная картина весьма далека от противостояния «прогреческой» и «прорусской» партий, репликой в остром споре которых якобы было Несторово «Чтение…». Почитание апостола Андрея, возможно, утверждалось и поддерживалось сначала Андреем-Всеволодом Ярославичем, а потом его сыном Владимиром Мономахом, а отражением этой тенденции могло быть включение легенды о посещении апостолом Руси в состав «Повести временных лет»[223]. Но никакого «низкопоклонства перед Византией» за этим культом не стояло. Борьбы двух «партий» — по крайней мере в том виде, в каком она рисуется воображению М. Д. Присёлкова, — на Руси в то время попросту не было, и я уже говорил об этом. Что, конечно, ни в коем случае не отрицает несомненной любви книжника к родной стране и стремления прославить подвиг князя Владимира.

Автор «Чтения…» во вступлении излагает евангельскую притчу о работниках одиннадцатого часа, в которой говорится о том, как хозяин виноградника в час подведения итогов — двенадцатый — одинаково заплатил за труд и тем, кто пришел в третий, или в шестой, или в девятый час, и тем, кто работал совсем немного, придя в одиннадцатый час (Евангелие от Матфея, глава 20, стихи 4–16). Вопиющая несправедливость и нарушение всех мыслимых правил почасовой оплаты? Притча по-своему провокационна — но это аллегория, иносказание: хозяин — Господь Бог, работники — уверовавшие в Него, двенадцатый час — срок расплаты, Божьего суда. Неважно, когда человек или целый народ обратились к истинной вере. Важно, что это произошло. «Так будут последние первыми, и первые последними» (стих 16). Перелагая слова Христа, Нестор напоминает, что русские, принявшие христианство намного позже византийцев, в преддверии конца света и Страшного суда, ничем не ниже, не хуже их и тоже достойны Царства Небесного: «Но когда благоволил небесный Владыка ‹…› в последние дни сжалился над ними и не дал до конца погибнуть в обольщении идольском»[224].

«Чтение о Борисе и Глебе» обычно считают каноническим, «правильным» житием, соответствующим византийским образцам — в отличие от «Сказания о Борисе и Глебе»[225]. В действительности это не совсем так: в Несторовом произведении почти нет биографического повествования (что, видимо, объясняется отсутствием сведений о жизни обоих князей до их мученической кончины)[226], а пространное историко-богословское вступление, начинающееся с рассказа о сотворении мира и создании Богом первых людей Адама и Евы, совершенно нехарактерно для византийской агиографии. Но считать «очерк священной истории», содержащийся в «Чтении…», «малоуместным»[227] неверно. Нестор стремится включить события древнерусской истории в широкий библейский контекст, в череду событий священной истории, описанных в Библии. Такой подход вообще характерен для средневекового христианского сознания. Для древнерусской культуры, которая, отринув языческое прошлое, создавалась после крещения страны на основе христианской традиции, это одна из главных черт. В пространной панораме событий священной истории от сотворения мира, в стремлении соотнести деяния русской истории с ветхо— и новозаветными аналогами угадывается рука будущего историографа, автора «Повести временных лет». Но при общем сходстве подхода к прошлому русские летописи, в том числе и «Повесть временных лет», начинаются иначе: в них нет таких очерков библейских событий от создания мира и человека. Н. И. Милютенко назвала вступление в «Чтении о Борисе и Глебе» «обширным богословским экскурсом, в котором автор рисует картину мироздания от сотворения мира до своего времени и высказывает традиционный для всей средневековой историографии взгляд на исторический процесс как на „борьбу добра и зла“, Бога и диавола»[228]. Для освещения событий русской истории в житии вообще характерны аналогии с сакральными событиями и деяниями прошлого; прообразы устанавливаются и для Владимира и его сыновей[229].

Праведность Бориса и Глеба, с одной стороны, и злодеяние Святополка — с другой, Нестор соотносит с восстанием ангелов во главе с Сатаной против Бога. (Этот сюжет не развернут в Библии, но присутствует в христианских апокрифах — религиозных произведениях, содержащих особенную трактовку библейских событий и мотивов.) Святополк, как пишет Нестор, еще при жизни Владимира покушался убить Бориса, принял совет дьявола и тем самым восстал против Бога. Он уподоблен Сатане[230]. В «Чтении…» Сатана, исполнившийся гордыни и вознамерившийся занять место Бога, произносит слова: «Да створю престол свой на звѣздахъ»[231] (речение заимствовано из Книги пророка Исаии, глава 14, стих 13)[232]. Борис и Глеб же среди остальных братьев Владимира «тако свѣтящеся, акы двѣ звѣздѣ свѣтлѣ посредѣ темныхъ»[233]. Метафорическое использование в обоих случаях слова «звезда», по-видимому, не случайно: посягательство Сатаны на власть, принадлежащую Богу, и умысел Святополка против братьев как бы приравнены.

Интересно, что изначальной причиной желания Святополка убить Бориса Нестор, в отличие от автора «Сказания о Борисе и Глебе», называет не жажду единовластия, а ненависть дьявола к милосердным деяниям святого — то есть чистую, беспримесную ненависть к добру: «Блаженный же Борис много милости оказал в земле своей не только убогим, но и всем людям, так, что все удивлялись милосердию его и кротости, потому что был блаженный кроток и смирен. И не стерпев этого, враг, как я прежде сказал, вошел в сердце брата его старшего, имя ему — Святополк. Начал он замышлять против праведного, потому что хотел окаянный всю страну погубить и властвовать один»[234].

Среди событий Священной истории во вступлении к «Чтению о Борисе и Глебе» Нестор упоминает рождение сыновей Адама и Евы Каина и Авеля, однако историю убиения Каином Авеля книжник опускает[235]: «И зачатъ и жена его Евга и роди Каина, и пакы приложи, и роди Авеля. Нъ да не продолжю рѣчий, нъ воскорѣ извѣщаю»[236]. В переводе Н. И. Милютенко эти строки звучат так: «И зачала жена его Ева, и родила Каина, и потом родила Авеля. Но не стану продолжать рассказ, а буду краток»[237]. Такая особенность изложения библейского сюжета объясняется, вероятно, тем, что в «Чтении…» первоубийство является моделью, «матрицей» для описания преступления Святополка. История убиения Каином Авеля под пером Нестора как бы превращается в рассказ о мученичестве Бориса и Глеба, Святополк, Борис и Глеб словно замещают Каина и Авеля, древнерусская история оказывается непосредственным продолжением и повторением библейской[238]. Во вступлении о грехе Каина не говорится, ибо его замещает и повторяет злодеяние Святополка.

Нестор, очень внимательный к значению и смысловому ореолу имен{56}, в «Чтении…» тринадцать раз называет Святополка окаянным. При этом определение «окаянный» превращается в существительное и почти вытесняет собственное имя великого грешника. Имя «Святополк» в сочетании с этим определением встречается в тексте жития лишь один раз. Дважды в начале «Чтения…» антагонист святых назван просто Святополком, без негативного определения «окаянный»: в первом известии о нем как об одном из сыновей Владимира и в размышлении о нем Бориса. Но в этих случаях автору жития просто было необходимо назвать изверга по имени, чтобы было ясно, о ком идет речь. В начале жития Святополк еще не проявил своего «окаянства», греховности — поэтому он пока и не назван окаянным. Во втором случае Нестор описывает восприятие будущего братоубийцы Борисом, а не выражает собственное отношение ко «второму Каину» — потому и нет этого определения. В Несторовом житии Бориса и Глеба определение «окаянные» также дважды применено к посланцам Святополка, подстерегавшим святого Глеба, и один раз эпитет «окаянный» отнесен к Глебову повару, предавшему господина смерти по требованию Святополковых людей. Но здесь все три раза слово «окаянный» является определением, а не заменой собственного имени, как в двенадцати примерах со Святополком. Окаянным Святополк именуется и в «Сказании о Борисе и Глебе» — превращение определения в устойчивый эпитет, видимо, связано с его фонетическим сходством, созвучием с именем Каин[239]. Но вытеснение настоящего имени словом «окаянный» — это особенность лишь «Чтения…». Она объясняется не только тем, что Нестор как бы приравнивает Святополка к Каину, но и вероятным ощущением книжника: братоубийца не должен, не имеет права носить имя, в котором содержится корень «свят−»[240].

Так же внимателен Нестор и к христианскому имени Глеба Давыд (Давид). Это имя носил младший сын Иессея, победивший на поединке исполина-чужеземца Голиафа: Давид поразил страшного врага камнем, выпущенным из пращи (1-я Книга Царств, глава 16, стихи 13–23, глава 17, стихи 8–11, 34–50). Нестор так объясняет провиденциальный смысл крестильного имени младшего из братьев: «Святому же Глебу дано было имя Давид. Видите ли вы, что благодать Божия с младенчества была на ребенке? Дали, как сказано, имя ему Давид, как, каким образом? Не потому ли, что тот был младшим среди братьев своих, так же как и этот святой? Как и сам пророк свидетельствует: „Меньший был среди братьев моих и самый юный в доме отца моего“{57}, и прочее. И так же, как пророк Давид вышел против иноплеменника и погубил его, и „избавил от поругания сынов Израилевых“{58}, так же и сей святой Давид вышел против супостата диавола и погубил от поругания сынов русских»[241]. Но в ветхозаветной книге описано, как юный герой физически побеждает иноплеменника-филистимлянина и тем самым сохраняет жизни воинов Израиля и, быть может, спасает свой народ от порабощения. Нестор же рассказывает об убиении «своего» Давыда злодеями, причем непосредственно закалывает его по приказанию посланцев Святополка собственный Глебов старший повар. Ветхий Завет понимает победу как физическое торжество, как убийство противника; автор «Чтения…» — как торжество духовное, как одоление дьявола — зачинателя розни и вражды. И это свидетельство глубины понимания Нестором истин христианской веры[242].

Нестор писал в «Чтении…» о том, что, составляя житие, он обращался как к устным, так и к письменным свидетельствам о Борисе и Глебе: «опаснѣ вѣдущихъ исписавъ я, другая самъ свѣды, — отъ многыхъ мала въписахъ, да почитающе славять Бога»[243], то есть: «записал из многого немногое, тщательно знающих переписав, другое сам узнав, чтобы, читая, славили Бога»[244]. Книжник сообщил, что сам слышал рассказы исцеленных сухорукой женщины и некоего слепца. Позднее, работая над Житием Феодосия Печерского, он будет также расспрашивать знающих людей. На устных рассказах, возможно записанных нашим героем, основаны и многие известия «Повести временных лет». Одним из письменных источников «Чтения…» могли быть записи о чудесах у гробниц Бориса и Глеба в Вышгороде либо одна из редакций «Сказания о чудесах Романа и Давыда», основанная на этих записках. В части, посвященной описанию убиения братьев, Несторово житие во многом дословно совпадает с летописным сказанием о Борисе и Глебе, включенным в Новгородскую первую летопись младшего извода и в «Повесть временных лет» под 6523 (1015) годом. Соотношение этих трех памятников, своего рода «текстологический треугольник», во многом остается ребусом для исследователей. Их гипотезы расходятся. А. А. Шахматов, например, сначала считал, что произведение Нестора было использовано автором летописного сказания, на которое опирается «Сказание о Борисе и Глебе». Потом ученый решил, что у этих произведений был общий, не дошедший до нас источник. С. А. Бугославский, наоборот, считал «Чтение…» Нестора самым поздним из больших произведений Борисоглебского цикла: книжник, по мнению исследователя, переработал тексты летописи и «Сказания…». Есть и точка зрения, согласно которой связи между памятниками не прямые: они опираются даже не на один, а на два утраченных текста, посвященных Борису и Глебу. Но это специальная научная проблема, разбирать которую здесь не место[245]. Говоря словами Нестора, «мы уже съдѣ ставимъ слово» — остановимся, оставим рассказ.

Любопытно, однако, что «Чтение…» в трех случаях разительно расходится и с летописью, и со «Сказанием о Борисе и Глебе». Различие первое. Глеб не княжил в Муроме, а по малолетству жил при дворе отца. Различие второе. Согласно Нестору, Борис был ранен, а потом почти тотчас добит посланцами Святополка, в то время как два других памятника сообщают о «двойном» убийстве: князя убивают возле его шатра, потом, когда его тело везут, чтобы похоронить, князь обнаруживает признаки жизни, и Святополк посылает двух варягов с повелением довести страшное дело до конца[246]. Различие третье. Глеб не идет в Киев из Мурома, вызванный коварным посланием Святополка о тяжкой болезни отца, а бежит из Киева вверх по Днепру, зная о злом умысле Святополка. Соответственно, убийцы не встречают отрока, а настигают его{59}.

Если А. А. Шахматов считал сведения, сообщаемые Нестором, первичными, а известия летописного сказания и «Сказания о Борисе и Глебе» вторичными, основанными на местных преданиях[247], то С. А. Бугославский полагал, что версия Нестора вторична: автор «Чтения…» писал о пребывании Глеба в Киеве вместе с Борисом до отправления старшего брата на княжение, потому что «хотел нарисовать картину благочестивого сожительства обоих братьев»[248]. Однако непонятно, почему Нестор, если он так вольно обращался с источниками и «лишил» Глеба муромского княжения, не «поселил» его вместе со старшим братом, но все-таки «разлучил» их. Более логично другое предположение о причинах, по которым Нестор отказался упоминать о муромском княжении Глеба. По мнению Н. В. Пак, принятому С. М. Михеевым, Нестор «оставил» Глеба в Киеве вопреки свидетельствам своего источника, которым было летописное сказание, потому что подражал библейской модели: ветхозаветный праотец Иаков тоже оставил своего младшего сына Вениамина, с которым Нестор сравнивает Глеба, при себе[249]. Исследователь указывает как пример свободного обращения Нестора с фактами умолчание о свержении Святополка Ярославом[250]. Однако всё же сомнительно, что фантазии книжника, пишущего не роман, а житие — произведение, претендующее на достоверность, могли простираться так далеко, чтобы умолчать о муромском княжении Глеба, если у Нестора были сведения об этом. Логичнее предположить, что у Нестора, помимо подражания библейской модели, были какие-то сведения, делающие известия о княжении младшего брата в Муроме малодостоверными. Кроме того, возможно, сомнения были связаны с юным возрастом Глеба. Впрочем, древнерусская история знает немало примеров вокняжения в детском возрасте. Между прочим, «Повесть временных лет» сообщает о приглашении князя Владимира, отца Бориса и Глеба, новгородцами на княжение, когда он был еще ребенком.

Что же касается убийства Бориса, то здесь Нестор, возможно, поступил как историограф, подвергающий критике свои источники. Если даже признать «Чтение…» вторичным по отношению к летописной повести в ее известном нам виде, а также к «Сказанию о Борисе и Глебе», то Несторова версия ранения и добивания князя выглядит в сравнении с этим же эпизодом в летописи и в «Сказании…» абсолютно логичной и непротиворечивой.

Первый известный нам литературный опыт Нестора был весьма интересен прежде всего в идейном отношении. Но эстетически он уступал «Сказанию о Борисе и Глебе», отличающемуся и большей риторической искусностью, и выразительностью психологизма в описании святых и их губителя[251]. Показательно, что число сохранившихся списков «Сказания…» на порядок преобладает над количеством рукописей, содержащих «Чтение…»[252]. Нестору, вероятно, не хватало живых впечатлений, возможности вчувствоваться в образы своих героев. Филолог Д. И. Абрамович в начале ХХ века, отметив в первом труде Нестора «обилие общих мест и таких подробностей, которые не имеют прямого отношения к делу», «бесцветность и шаблонность в характеристиках» и «отсутствие в содержании историко-бытового материала», объяснил это как «авторской неопытностью начинающего Нестора», так и тем, что предмет повествования был далек от него[253]. Кроме того, драматическая и даже трагическая тональность, требуемая от автора жития мучеников, не была близка книжнику, ценившему и любившему мерность, покой. Но второе житие, созданное Нестором, станет настоящим шедевром древнерусской литературы.

Известный исследователь словесности и языка Древней Руси В. М. Живов заметил, что Нестор «несколько раз и вполне сознательно указывает на свое авторство в Житии Феодосия» и что это говорит о достаточно развитом авторском самосознании книжника[254]. Но Нестор называет свое имя и в первом из созданных им житий и пишет подробно о том, как его создавал. В начале жития автор обращается к Богу, именуя его «Владыка, Господи Вседержитель, сотворивший небо, и землю, и всё, что на ней», а затем молит о себе: «Ты и ныне, Владыка сущий, взгляни на смирение мое, вразуми сердце мое, чтобы смог рассказать я, грешный, всем слушающим жития и мучения святых страстотерпцев Бориса и Глеба»[255]. Тем самым, как проницательно заметил А. А. Шайкин, «акт рассказа о святых братьях (даже только намерение рассказа) Нестор уподобляет творческому акту Господа — творению неба и земли, и всего, что есть на ней»[256]. Такое соотнесение Творца мира и творца жития свидетельствует о понимании книжником высокой ценности и значимости своего таланта, дарованного Богом. Этикетная формула самоуничижения — именование себя «Нестеръ грѣшный» — нимало не скрывает гордости книжника за свой труд. В агиографии упоминание автором своего имени встречается, но не очень часто. Завершая «Чтение о Борисе и Глебе», Нестор, несомненно, осознавал себя писателем.

Глава четвертая. «…Понудихъ ся и на другое исповѣдание приити». Житие Феодосия Печерского

Точно неизвестно, когда Нестор написал свое второе произведение. Хотя на первый взгляд определить дату создания этой агиобиографии несложно.

Для того чтобы узнать, когда составлен литературный памятник, не датированный автором, нужно установить нижнюю и верхнюю границы времени написания. Нижняя граница (по-латыни terminus post quem) определяется историческими событиями, отраженными в произведении, — из других источников обычно известно, когда именно они произошли. Раз об этом в тексте сказано — значит, он появился после. Верхняя граница (terminus ante quem) устанавливается по отсутствию упоминаний о событиях, которые автор обязательно должен был упомянуть. Если не отразил, то, несомненно, работал над этим текстом раньше, до того, как они произошли. Казалось бы, можно лишь воскликнуть вместе с известным персонажем: «Это же элементарно, Ватсон!» Увы, так может решить лишь несведущий человек. К сожалению, для этой нехитрой процедуры имеются серьезные, а иногда и непреодолимые препоны. Во-первых, автор может быть попросту безразличен к историческому фону — в этом случае вместо датирующих признаков мы находим пустоту. К счастью, в случае с Житием Феодосия это не так. Во-вторых, ученые могут искать (и находить) в тексте не только прямые описания известных происшествий и деяний, но и аллюзии на них, намеки. Однако аллюзии — «намеки тонкие на то, / Чего не ведает никто», как сказал поэт. Там, где один исследователь такие намеки находит, другой их не видит и не признаёт. Так что нижняя граница — отнюдь не «полоса пограничная», часто она маркируется плохо или вообще не может быть размечена хотя бы более или менее точно. В-третьих, ровно таким же образом дело обстоит и с границей верхней: там, где один интерпретатор находит намек, другой его категорически не признаёт. И, наконец, в-четвертых, сознание книжника далекой эпохи — для нас во многом тайна, потемки, и самонадеянно утверждать, что он был обязан отозваться на какое-то событие, если оно уже произошло, — вещь довольно опасная.

Тем не менее кое-какие датирующие приметы у Жития Феодосия имеются. Нестор пишет об игуменстве Никона — вот он, признак нижней границы: Нестор не мог составить жизнеописание Феодосия до 1077/78 года, когда этот печерянин стал настоятелем. Но книжник описал лишь три посмертных чуда святого, произошедшие, когда начальником монастыря был Никон, о смерти которого он не пишет. Это верхняя граница: Никон умер в марте 1088 года, Житие Феодосия было завершено до кончины игумена. А еще более крепкая, как будто бы нерушимая, как многослойная каменная стена, верхняя граница — середина августа 1091 года, когда останки Феодосия были выкопаны из пещеры, где его похоронили в 1074 году, и перенесены в новую церковь. Об этом торжественном событии, на которое были приглашены четверо епископов, сообщает «Повесть временных лет» под 6599 (1091) годом. На следующий день после того, как мощи Феодосия были извлечены из земли, «собрались епископы, Ефрем Переяславский, Стефан Владимирский{60}, Иоанн Черниговский, Марин Юрьевский, игумены из всех монастырей с черноризцами; пришли и люди благоверные, и взяли мощи Феодосиевы, с ладаном и со свечами. И принеся, положили его в его церкви, в притворе по правую руку, 14 августа, в четверг, в час дня, индикта{61} 14 года. И праздновали торжественно тот день»[257]. Это событие иногда считают установлением внутримонастырского почитания покойного, прославления его как святого, неточно называя местной канонизацией[258]. (Канонизации как специальной процедуры в то время на Руси не было, как, впрочем, не было и в Византии[259].)

«Повесть временных лет» выразительно и зримо запечатлела это исключительное событие в жизни Печерского монастыря: «Игумен (Печерского монастыря. — А. Р.) и черноризцы, посовещавшись, сказали: „Нехорошо лежать отцу нашему Феодосию вне монастыря и церкви своей, потому что он основал церковь и черноризцев собрал“. Посовещавшись, приказали устроить место, где положить мощи его. И через три дня, в праздник Успения Богородицы, приказал игумен копать там, где лежат мощи его, отца нашего Феодосия, приказанию которого я, грешный, первый был очевидец. Об этом и расскажу не понаслышке, а как зачинатель этого (дела). Пришел игумен ко мне и сказал: „Пойдем в пещеру к Феодосию“. Я и пришел с игуменом, тайно от всех, и рассмотрели, где копать, и обозначили место, где копать, в стороне от входа. Сказал же мне игумен: „Не смей говорить никому из братии, чтобы никто не знал, но возьми кого хочешь, пусть тебе поможет“». Рассказчик-летописец взял лопаты и позвал с собой еще двух монахов. «И во вторник вечером, в сумерки, взял я с собою двух братьев, так что никто не знал, пришел в пещеру и, отпев псалмы, начал копать. И, утомившись, дал копать другому брату. Так мы копали до полуночи, трудились и не могли докопаться; я начал тужить, что копаем в сторону (от могилы). Я же, взяв мотыку, начал копать ревностно, а друг мой спал перед пещерою; и сказал мне: „Ударили в било!“» Раскопав землю до мощей Феодосия, монах-повествователь ощутил священный трепет, ужас от соприкосновения с божественным: «И я в это время докопался до мощей Феодосиевых, когда он мне сказал „ударили в било“. Я же сказал ему: „Я уже докопался“. Когда же докопался, объял меня ужас, и я стал взывать: „Господи, помилуй!“ В это время, когда игумен еще не сказал, с кем он будет переносить его тайно, сидели в монастыре два брата и смотрели в сторону пещеры. Когда ударили в било, они видели, как три столпа, точно светящиеся дуги, передвигаясь, стали над верхом церкви, где был положен потом Феодосий. В это же время Стефан, который был вместо Феодосия игуменом, а сейчас был уже епископом, видел в своем монастыре за полем великое сияние над пещерою. Думая, что несут Феодосия, так как ему за день до того было сообщено об этом, и, пожалев, что переносят без него, Стефан, сев на коня, тотчас же поехал, взяв с собою Климента, которого он потом поставил игуменом вместо себя. И по пути оба видели великое сияние. И, когда приблизились, увидели свечей множество над пещерою, и подошли к пещере, и не увидели ничего, и вошли в глубину пещеры, когда мы сидели у мощей Феодосия. Когда я докопался, я послал к игумену: „Приходи, вынем его“. Игумен же пришел с двумя братьями; и я раскопал широко, и мы влезли и увидели мощи Феодосия, только суставы не распались и волосы на голове слиплись. И, положив его на мантию, подняв на плечи, вынесли его и положили перед пещерой»[260].

Автором этого фрагмента когда-то считали Нестора, но сейчас обычно думают, что это не так: летописец, мысленно обращаясь к Феодосию, называет себя «грешный твой раб и ученик»[261]. А Нестор, как мы знаем, учеником преподобного не был. Однако слово «ученик» использовалось и в значении «последователь» — в этом смысле наш герой действительно был учеником Феодосия. У игумена Иоанна были все основания выбрать Нестора для участия в раскапывании могилы преподобного, если книжник к этому времени уже составил его жизнеописание[262]. Впрочем, автор этой записи — скорее всего, тот же книжник, что составил летописную статью под 6559 (1051) годом и сообщил в ней, что действительно принял постриг при Феодосии, то есть мог с полным правом считаться его учеником{62}. Так что картина ночного труда над могилой Феодосия принадлежит, наверное, не Нестору, и не он первым увидел драгоценные останки смиренного и кроткого игумена. Но если это и так, Нестор должен был не только испытывать радость и восторг в день торжества. Весьма вероятно, он или был одним из помощников неведомого монаха, откопавшего мощи святого, или это он сидел под крупными августовскими звездами, вперив взор в непроницаемую тьму тихой южнорусской ночи, всматриваясь в сторону пещеры, где был погребен Феодосий, и ожидая знаков, что мощи обретены. А если к этому времени он написал житие преподобного, выбор его как одного из тружеников для раскапывания могилы представляется почти неизбежным.

Соображения, что Нестор написал Житие Феодосия не позже начала 1088 года, а главное — явно до августа 1091 года, выглядят неоспоримыми. Эту точку зрения, как было сказано в предыдущей главе, разделял замечательный текстолог А. А. Шахматов[263]. И сейчас большинство ученых — ее приверженцы.

И всё же ее давно и настойчиво пытаются поколебать и опровергнуть другие ученые, считающие, что Житие было составлено позднее — или в середине 1090-х, или перед 1108 годом либо в сам этот год, когда князь Святополк Изяславич попросил киевского митрополита внести имя Феодосия для поминовения в церковную книгу синодик, что означало церковное прославление покойного печерского игумена во всей Русской епархии. Критические высказывания о господствующей датировке и мнения в пользу написания Жития Феодосия незадолго до 1108 года или в его начале лет двадцать назад обобщил историк Ю. А. Артамонов, добавив к ним собственные соображения[264]. Основные аргументы в пользу этой версии таковы. Нестор называет игумена Никона великим и называет одним из трех светил вместе с давно скончавшимися Антонием и Феодосием, а это было невозможно при его жизни[265]. Нестор не упоминает среди своих информаторов Никона — а ведь тот был бесценным свидетелем многих событий Феодосиевой жизни. Значит, книжник не мог к нему обратиться, так как начал свой труд уже после Никоновой кончины[266]. В Житии не уделено почти никакого внимания князю Всеволоду Ярославичу, а он княжил в Киеве в 1078–1093 годах. Зато с симпатией изображен старший из сыновей Ярослава Мудрого Изяслав, сын которого Святополк был киевским князем в 1093–1113 годах. Именно Святополк в 1108 году понудил киевского митрополита прославить Феодосия как святого. Из этого следует, что Нестор создал свое произведение в годы киевского княжения Святополка, желая снискать благоволение князя к Печерской обители и к себе лично. В Житии упоминается о том, что в монастыре праздновали память Феодосия, значит, оно было составлено уже после церковного прославления преподобного[267]. Менее существенные аргументы сторонников версии о написании Жития в начале XII века оставим для примечаний[268].

Самый сильный довод сторонников версии о написании Жития Феодосия в конце 1080-х — начале 1090-х годов — это, конечно, умолчание о перенесении мощей преподобного, произошедшем в августе 1091 года: Нестор о таком значимом событии, казалось бы, не мог не упомянуть. Это самая весомая «улика», оставленная нам автором. Ю. А. Артамонов предположил, что 14 августа 1091 года была предпринята попытка церковного прославления, признанная позднее «незаконной». Печеряне совершили ее в то время, когда митрополичья кафедра была вакантной: прежний предстоятель Русской церкви умер, а нового Константинопольская патриархия еще не назначила. Печерский игумен Иоанн, преемник Никона, велит летописцу, участвовавшему в раскапывании могилы Феодосия, никому не разглашать своего повеления: всё должно происходить втайне. Монахи заручились поддержкой нескольких епископов, но на торжества не был приглашен киевский князь Всеволод Ярославич: очевидно, он, как и митрополия, не одобрял причисления Феодосия к лику святых. Нестор, считает ученый, попросту умолчал о неудавшемся причислении Феодосия к лику святых. Подобные умолчания ему вообще присущи: так, в «Чтении о Борисе и Глебе» он утаил сведения о том, что Святополк был лишен власти и изгнан Ярославом Мудрым.

Толкование любопытное, но небесспорное. Подлинные отношения между Константинопольской патриархией и Киево-Печерским монастырем в XI веке неизвестны: всё, что пишут историки, — догадки разной степени правдоподобия. Рассказ о перезахоронении Феодосия производит впечатление сотканного из противоречий[269]. Самое яркое из них таково. Решение о погребении преподобного принимает совет иноков, в котором решающее слово принадлежало старцам — наиболее влиятельным и почитаемым монахам. «В начале рассказа дважды сообщается, что решение о переносе мощей Феодосия было принято на совете братии, тогда как далее оказывается, что и подготовка, и сама работа в пещере хранились в строгой тайне»[270]. Ю. А. Артамонов предположил, что весь рассказ об обретении мощей Феодосия — вставка начала XII века в более раннее краткое известие о решении игумена и монахов и о торжественном перезахоронении преподобного[271].

Однако, независимо от того, является ли летописная статья под 1091 годом многослойной или нет, повеление игумена совершать тайно раскапывание могилы не просто противоречит общему обсуждению и принятию решения, о котором уведомлен даже бывший печерский настоятель Стефан. Оно выглядит внешне абсурдным? Но, может быть, так кажется лишь нам, позднейшим читателям и толкователям, и противоречия здесь на самом деле нет?

Польский историк А. Поппэ предположил, что повеление тайно раскапывать могилу объяснялось боязнью игумена, не окажется ли тело Феодосия совсем истлевшим: разложение останков могло подать соблазн братии усомниться в святости подвижника[272]. Правда, по каноническим правилам нетление (в отличие от чудотворения) не считалось обязательным признаком святости[273]. Греческие монахи на Афоне даже, наоборот, считали, что нетление тела умершего свидетельствовало о его тяжких грехах — покойника не принимает земля, не хочет быть осквернена его плотью. Признаком праведности они считали полное разложение и белизну костей, способных исцелять. Однако нетлению, а также благоуханию останков всё же придавали на Руси особенное значение, о чем свидетельствуют описания мощей Бориса и Глеба и в Несторовом «Чтении…», и в «Сказании о чудесах Романа и Давыда»: брошенное или неглубоко захороненное в простом гробу тело младшего из братьев будто бы не подверглось разложению в течение нескольких лет, от гробов с останками исходит благовонный запах. Показательный, хотя и очень поздний пример отношения к разложению как признаку того, что покойник не признан Богом как святой, содержится в художественной литературе — в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: глубоко почитаемый старец Зосима после кончины «протух», что подало повод к толкам о его греховности и заронило сомнения даже в душу его ученика Алеши Карамазова.

Так что соображения польского ученого, по-моему, все-таки не лишены смысла. А если так, то в статье 1091 года нет никакого противоречия и прославление Феодосия вовсе не подготавливалось тайно от митрополии и от киевского князя. А решение не приглашать Всеволода могло быть связано с тем, что он благоволил не к Печерской обители, а к основанному им киевскому Михайловскому Выдубицкому монастырю. Может быть, печеряне действительно воспользовались ситуацией «вдовствования» Киевской митрополии, а пришедший вскоре на Русь новый митрополит Иоанн III не поддержал почитание Феодосия.

Но было ли это основанием для Нестора замалчивать само торжество перенесения мощей в новую, каменную Успенскую церковь, заложенную преподобным? Храм долго не освящали — до 1088 года. Историк предполагает, что освящение сначала хотели приурочить к прославлению Феодосия. При этом, по правилам, церковному прославлению предшествовало составление жития святого: на его основе составлялась церковная служба. Так что, если в 1091 году была предпринята попытка прославления Феодосия в Печерской обители (пусть даже и «неудачная»), до этого должны были написать агиобиографию подвижника. Это тоже весомый аргумент, хотя А. Поппэ оговаривает, что составлено могло быть и какое-то другое житие, не принадлежащее перу Нестора.

А. Поппэ в свой черед предложил ряд соображений в пользу ранней даты написания Нестором Жития Феодосия. Самое убедительное, по-моему, — это указание на слова в Житии, что по молитвам святого Бог хранит монастырь от военного разорения. В 1096 году половцы, доселе не трогавшие обитель, ворвались-таки в нее и подвергли разгрому и грабежу{63}. Похоже, это действительно еще одна верхняя граница: после 1096 года так писать было уже невозможно[274].

По поводу противоположных мнений стоит вспомнить известное изречение: между двумя крайностями истина лежит посредине. Правда, немецкий поэт Гёте оспорил его, заявив: между крайностями лежит не истина, а проблема. Но в нашем случае банальная мудрость права. Все весомые аргументы в пользу версии о написании Жития после смерти Никона (именование его «великим» и «одним из трех светил» вместе с покойными Антонием и Феодосием)[275] нимало не опровергают возможности его создания до середины августа 1091 года — перенесения останков преподобного в новый храм. Писать о кончине Никона Нестору не было необходимости — Житие повествует не о нем. Ко времени работы книжника над произведением он не мог ни о чем расспросить его: Никона просто не было на этом свете. То, что все три посмертных чуда относятся к игуменству Никона и в сочинении Нестора нет ни одного более позднего, объяснить несложно. Во-первых, известия, предания, слухи о новых чудотворениях на краткий промежуток, самое большее в три года, между кончиной Никона и наиболее поздней датой завершения труда (с конца марта 1088 года до середины августа 1091-го) могли еще не возникнуть. Во-вторых, для Нестора значимо символическое число чудес — три, соотносящееся с триединым христианским Божеством, Святой Троицей. (О других примерах символических триад в произведении будет сказано ниже.) О перенесении мощей ничего не сказано, потому что это событие еще не произошло, оно в близком будущем. Автор Жития, видимо, писал просто о поминании Феодосия в Печерской обители как усопшего, а вовсе не о почитании его как святого[276]. Разорения монастыря половцами Нестор еще не может разглядеть сквозь завесу грядущего: до 1096 года еще лет пять или чуть больше. Об Изяславе в Житии Феодосия Печерского говорится так много потому, что и Феодосий, и его биограф считали его законным киевским князем[277], о Святославе — потому, что преподобный с ним много беседовал — и обличая, и кротко поучая. О Всеволоде не сказано почти ничего, потому что он при жизни святого не правил в Киеве и второй печерский игумен с ним общался, наверное, мало. А кроме того, Всеволод не благоволил к Печерскому монастырю, так что у книжника было моральное право о нем почти не писать.

Возможно, Нестор составлял Житие Феодосия именно для обоснования церковного прославления преподобного, приуроченного к перенесению его мощей. Тогда это был труд особенный — почетный и ответственный, свидетельствующий о высоком авторитете книжника у печерских монахов, о признании его способностей. Так или иначе, для автора это был, несомненно, главный труд, потому что Феодосий был для него образцом, воплощением идеала подвижника. И по портрету героя Жития можно, несмотря на традиционность жанра и трафаретность многих эпизодов, восстановить духовный облик его составителя.

Историк М. Д. Присёлков написал о произведении, созданном Нестором, несправедливые и обидные слова: «„Житие Феодосия“ лишено какой-либо глубокой внутренней идеи»[278]. На самом деле это, конечно, не так. Нестор раскрыл смысл христианского учения о самоумалении, «самоистощевании» Бога, который ради спасения людей, искупления их от первородного Адамова греха принял человеческую плоть и соединился с человеческой природой — вочеловечился, став Иисусом Христом. Этот смысл явлен в ответе Феодосия матери, оскорбленной тем, что он, сын знатных людей, стал печь просфоры — хлебцы для причастия, которых не хватало на литургии: «Мать ‹…› не могла смириться с тем, что все осуждают ее сына, и начала говорить ему с нежностью: „Молю тебя, чадо мое, брось ты свое дело, ибо срамишь ты семью свою, и не могу больше слышать, как все потешаются над тобой и твоим делом. Разве пристало отроку этим заниматься!“ Тогда божественный юноша смиренно возразил матери: „Послушай, мати, молю тебя, послушай! Ведь сам Господь Иисус Христос подал нам пример уничижения и смирения, чтобы и мы, во имя его, смирялись. Он-то ведь и поругания перенес, и оплеван был, и избиваем, и всё вынес нашего ради спасения. А нам и тем более следует терпеть, тогда и приблизимся к Богу“»[279].

В оригинале Жития тяжеловесной конструкции «подал нам пример уничижения и смирения», по-видимому, неизбежной в переводе, соответствует лаконичное и выразительное «поубожися». Приставка у− означала отрицание, «не−». Бог словно перестал быть Богом, он стал «у-богим». Слово «у-бог-ий» в древние времена имело смысл «обездоленный, нищий или телесно неполноценный»[280]. Автор Жития Феодосия Печерского глубоко постиг сущность догмата о двух природах Христа — божественной и человеческой.

Эти строки пропитаны особенной любовью к воплотившемуся Господу, мистическим переживанием Тела Христова, которое под видом хлеба, по церковному учению, верующие вкушают на литургии. По словам историка древнерусской культуры Г. П. Федотова, «это „убожение“ Феодосия питается живым созерцанием уничижения Христова, Его рабьего зрака, Его страдающего тела. ‹…› Выбрав себе убогую профессию просвирника, он оправдывает ее перед матерью не любовью к храмовому служению, а ‹…› любовью к телу Христову. С необычайной остротой выражает он это религиозное отношение: „лепо есть мне радоватися, яко содельника мя сподоби Господь плоти Своея“. Эти черты совершенно самобытные, свидетельствующие об особой интуиции: для этих частей повествования у Нестора нет никаких греческих параллелей»[281].

Преподобный Феодосий в изображении Нестора воплощает слова апостола Павла: «Бывайте убо подобни Богу, яко чада възлюблена, и ходите въ любви, яко же и Христос възлюби нас и предасть себе за ны приношение и жрътву Богу»[282] (Послание к ефесянам, глава 5, стихи 1–2){64}.

Как и в «Чтении…», Нестор в Житии Феодосия Печерского трактует историю Руси как арену борьбы Бога и дьявола: Бог предначертал Феодосию стать одним из основателей русского монашества, а сатана пытается этому воспрепятствовать, избирая своим орудием мать святого, уязвленную уроном, который наносит чести рода сын, и обуреваемую эгоистической любовью к нему. Еще повествуя о крещении младенца, автор Жития замечает, что священник «сьрьдьчьныма очима прозьря ‹…› яко хощеть измлада Богу датися, Феодосиемь того нарицаеть»[283]. Строение фразы таково, что получается, будто новорожденный сам хочет вручить себя Господу, таким образом оправдывая значение нарекаемого имени[284]. Во вступлении к своему произведению книжник писал: «Пусть же и будущие черноризцы, взяв писание мое и прочитав его, также узнают о доблести этого мужа, восхвалят Бога и, угодника его прославляя, укрепляют души свои для новых подвигов; ведь именно в нашей земле такой муж явился и угодник Божий. Об этом и сам Господь возвещал ‹…›: „Многие из последних да станут первыми“{65}, ибо сей Феодосий в наши дни превзошел древних праведников, в жизни своей последуя тому, кто положил начало монашескому бытию — говорю я о великом Антонии. И вот что дивно: ведь как пишется в книгах святых отцов: „Ничтожен будет последний род“; а сего Христос и в последнем роде сделал своим сподвижником и пастырем иноков, ибо с юных лет отличался он безупречной жизнью, добрыми делами, но особенно — верою и разумом»[285]. Мотив благоволения Бога к Русской земле значим для Нестора, который, по выражению филолога И. П. Еремина, исполнял «гордо-патриотическую» задачу: «показать, что и у нас на Руси („в стране сей“) были святые угодники божьи, прославленные своей жизнью и подвигами („таков мужь явися“)»[286].

В Житии Феодосия Печерского Нестор подхватывает присутствовавший еще в «Чтении о Борисе и Глебе» мотив призвания Руси к христианскому служению в «последние времена», за пять веков до ожидаемого наступления конца света, который, как обычно считали, должен был произойти в 1492 году, через семь тысяч лет после сотворения мира. Русь — одна из тех «работниц», которых Бог призвал в «одиннадцатый час». Она услышала слово Христово. Когда оно будет проповедано всем народам Земли, история прекратит течение свое: времени больше не будет. «Последние времена» как бы замыкают мировую христианскую историю: у ее истоков египтянин Антоний Великий, один из создателей монашества, у ее ожидавшегося во времена Нестора конца русский Феодосий Печерский, один из основателей монашества в своей стране.

Любовь к «большой» родине соединена в Житии с глубокой привязанностью и почтительным чувством автора к малой духовной родине — к Печерской обители, странноприимному дому и пристанищу для ищущих Царства Небесного.

В Житии Феодосия Печерского была выражена вновь со всей определенностью приверженность принципу старшинства как основе, на которой должны строиться отношения между князьями, — позиция, раньше представленная в «Чтении о Борисе и Глебе». Нестор рассказывает, как Феодосий в своем послании обличает князя Святослава за самовольный захват киевского трона, принадлежавшего по праву старшему брату Изяславу, причем преподобный уподобляет дерзкого узурпатора первому убийце на Земле Каину и тем самым, неявно, — «второму Каину» Святополку Окаянному: «Голос крови брата твоего взывает к Богу, как крови Авелевой на Каина»[287]. Неизвестно, цитировал ли автор Жития не дошедшее до нас послание Феодосия или домыслил эту фразу. Но если и домыслил, основания для этого, несомненно, были.

Мнение о высоких художественных достоинствах и о своеобразии Жития Феодосия Печерского утвердилось еще в науке XIX века и было поддержано учеными позднейшего времени[288]. Древнерусская словесность, как и все литературы Средневековья, была традиционалистской, и Нестор, создатель первого на Руси монашеского жития, следовал греческим и византийским образцам, прибегая даже к прямым текстуальным заимствованиям[289]. Ничего предосудительного в этом не было.

Но, несмотря на следование греческим образцам и просто использование фрагментов из переводного Жития Саввы Освященного, написанного Кириллом Скифопольским, произведение Нестора по-своему оригинально: канон не стесняет его, так как допускает варьирование[290]. «Нестор традиционен в самом факте обращения к византийским житиям, но отличает его от других агиографов то, что перерабатывает используемый материал»[291]. Жанр жития часто называют словесной иконой. А богослов и исследователь церковного искусства священник Павел Флоренский так объяснил значение канона в иконописи: художественному творчеству «канон никогда не служил помехой, и трудные канонические формы во всех отраслях искусства всегда были только оселком, на котором ломались ничтожества и заострялись настоящие дарования….Каноническая форма высвобождает творческую энергию художника к новым достижениям, к творческим взлетам и освобождает от необходимости творчески твердить зады: требования канонической формы или, точнее, дар от человечества художнику канонической формы есть освобождение, а не стеснение»[292].

Нестор особенно выделяет некоторые черты личности Феодосия. Прежде всего, это особенная кротость: Феодосий в отличие от многих других святых, сопротивляясь матери, не приемлющей его аскезы и самоуничижения, отстаивает выбранный путь твердо, но кротко. Он не читает суровых наставлений нерадивым монахам, собирающимся ночью по кельям для бесед, а лишь тихо стучит в их двери: «Если слышал, как кто-то молится, то и сам, остановившись, славил о нем Бога, а если, напротив, слышал, что где-то беседуют, собравшись вдвоем или втроем в келье, то он тогда, стукнув в их дверь и дав знать о своем приходе, проходил мимо. А на другой день, призвав их к себе, не начинал тут же обличать, а заводил разговор издалека, притчами и намеками, чтобы увидеть, какова их приверженность к Богу. Если брат был чист сердцем и искренен в любви своей к Богу, то такой, скоро осознав свою вину, падал ниц и, кланяясь, просил прощения. А бывало, что у иного брата сердце омрачено наваждением бесовским, и такой стоит и думает, что говорят о другом, и не чувствует себя виноватым, пока блаженный не обличит его и не отпустит, укрепив его епитимьей»[293].

Феодосий «поучил о спасении души и отпустил» раскаявшихся разбойников, прежде замысливших убить иноков и ограбить монастырь. Нестор поведал и о другой, похожей истории: к игумену «как-то привели связанных разбойников, схваченных в одном из сел монастырских, когда они собирались там красть. Блаженный же, увидев их связанными и в унынии, сжалился над ними и, прослезившись, приказал развязать их и дать им еды и питья. А затем долго поучал их, чтобы никому не причиняли зла. Дал им и немало денег на всё необходимое и отпустил их с миром, славящих Бога; и с тех пор они раскаялись и никому больше не причиняли зла, но жили своим трудом».

Нестор пишет о преподобном: «И никогда не бывал он несправедлив, или гневен, не посмотрел ни на кого сердито, но был всегда милосерд, и тих, и жалостлив ко всем. Поэтому, если даже кто-либо из святого стада, ослабев душой, покидал монастырь, блаженный печалился и скорбел о нем и молился Богу, чтобы заблудшая овца его стада возвратилась бы назад. И так все дни плакал и молил за него Бога, пока тот брат не возвращался обратно. Тогда блаженный, с радостью приняв его, наставлял никогда впредь не поддаваться дьявольским козням, не давать им возобладать над собою, но держаться крепко. И говорил, что „не мужская та душа, которая может ослабеть от печальных этих напастей“. Такими и иными словами утешив брата, отпускал его с миром в келью».

Кротость и способность прощать Феодосий проявляет даже в отношении много грешившего монаха, поддававшегося соблазном светской жизни и не раз самовольно уходившего из обители: «Был же там один брат, слабый духом, который часто покидал монастырь блаженного, а когда снова возвращался, то блаженный встречал его с радостью, говоря при этом, что не может допустить, чтобы тот скончался где-то вне стен монастырских. Хотя и много раз уходил он от нас, но суждено ему было в этом монастыре встретить свой последний час. И с плачем молил за него Бога, прося снисхождения. И вот как-то, после того как уже не раз покидал монастырь, вернулся тот, умоляя великого Феодосия принять его, Феодосий же — поистине милосердный — словно овцу, заблудшую и вернувшуюся, принял того с радостью и вновь ввел в свое стадо». Именно смирение и милосердие преподобного помогли слабому духом монаху победить мирские искушения и смирить свою волю перед повелением игумена: «Тот черноризец своими трудами накопил небольшой достаток, ибо ткал полотно, и тут принес всё это и положил перед блаженным. А святой сказал ему: „Если хочешь быть беспорочным черноризцем, возьми всё, ибо всё это — плод твоего ослушания, и брось в горящую печь“. Тот же, горячо веруя в Бога, по повелению блаженного отнес и бросил в печь, где всё и сгорело. Сам же с тех пор жил в монастыре, все оставшиеся дни свои в нем провел и тут же, как и предвещал ему блаженный, почил с миром. Такова была любовь блаженного, и таково милосердие его к ученикам своим, и забота, чтобы ни один от стада его не отбился, но всех вместе словно хороший пастух, пас, учил и утешал, успокаивая души их и насыщая и утоляя духовную жажду. И этим многих приводил к осознанию мудрости Божьей и указывал им путь в небесное царство».

Можно возразить, что кротость — общехристианская добродетель. Это верно, однако в христианской традиции были и святые другого рода: суровые и даже крутые — если использовать это слово не в укоренившемся ныне значении, пришедшем из криминального арго, а в исконном: волевые, жесткие[294]. А главное — Феодосию, каким его изобразил Нестор, кротость присуща в высшей мере, причем она сложным образом сочетается с начальствованием над монастырем и является не простым свойством характера, а плодом глубокого усвоения христианского учения и подражания Христу. Феодосий проявляет твердость и мужество, обличая князя Святослава, захватившего власть в Киеве. В большом послании князю он помянул «притеснителей, убийц и братоненавистников прежних времен ‹…›. Когда же прочел князь это послание, то пришел в ярость и, словно лев, рыкнув на праведного, швырнул письмо его на землю». Даже угроза смерти не устрашила преподобного. Те же твердость и стойкость в сочетании с желанием пострадать за истину сподвигли его на споры о Христе с киевскими иудеями, которые, впрочем, преподобного не тронули.

Нестор выразительно описал смирение Феодосия, зримо представив сцену, в которой игумен утаивает от братии свои аскетические и молитвенные труды, прикрывая их покровом мнимой лености и податливости долгому и крепкому сну: «Блаженный же все ночи проводил без сна, с плачем молясь Богу о братии и часто преклоняя колени, как это не раз слышали служащие в церкви, в тот час, когда перед заутреней приходили они к Феодосию за благословением. Когда кто-нибудь из них тихо подходил к его келье, то слышал, как он молился, и горько плакал, и головой бился о землю; тот же поспешно отходил, и, отступив немного, снова подходил, громко топая, а Феодосий, услышав шаги, замолкал, делая вид, будто спит. Пришедший же стучался и восклицал: „Благослови, отче!“ Блаженный же в ответ молчал, и тому приходилось по три раза стучать и просить: „Благослови, отче!“ Только тогда Феодосий, словно бы проснувшись, отвечал: „Господь наш Иисус Христос да благословит тебя, чадо“, и тут же раньше всех оказывался в церкви. Вот так, говорили они, делал он каждую ночь».

Преподобный, по словам его биографа, «был кроток и тих, не изощрен умом, но духовной мудрости исполнен».

Столь ценимое Нестором смирение сочетается у Феодосия с общественными деяниями, с заботой о мирских людях: преподобный создал богадельню для больных и убогих и отдавал на нее десятую часть монастырских доходов. Он ходатайствовал за несчастную вдовицу, обиженную неправедным судьей: тайно от нее «блаженный пошел к судье и, поговорив с ним, избавил ее от притеснений, так что судья сам вернул ей то, что отнял».

Еще одна особенность Несторова Феодосия — любовь к «худым ризам», к бедной и поношенной одежде. Это чувство больше, чем требуемое от монаха пренебрежение мирским богатством[295]. Преподобный сжился со своей заплатанной одеждой — настолько, что возница, которому поручено отвезти святого от князя в монастырь, принимает его за одного из убогих, а нищая вдова, пришедшая к вратам обители попросить игумена заступиться за нее, думает, что столь неказисто и худо одетый настоятель — один из простых иноков. Внешне такая любовь к старым, изношенным ризам напоминает Плюшкина — по облику того, кстати, тоже никак не узнать, кто он на самом деле. Но это обманчивое сходство. В Феодосии это обличье смиренной простоты: «Приближающееся к юродству социальное уничижение или опрощение с детских лет остается самой личной (и в то же время национальной) чертой его святости»[296].

Простота Феодосия в понимании Нестора нисколько не похожа на отвержение образованности, книжности. Феодосий образован, ценит и усердно читает книги. Это черта, роднящая героя Жития и его биографа.

Внутренний мир святого закрыт для повествователя[297]. Нестор не вложил в уста Феодосия внутренних монологов, хотя этот прием использовался в агиографии, например в «Сказании о Борисе и Глебе». В Житии есть лишь одна уединенная молитва преподобного. Агиограф стремится показать духовную сущность Феодосия как тайну, к которой можно прикоснуться, но постичь которую — нельзя.

Едва ли не все, кто писал о Несторовом труде, обращали внимание на образ матери святого, любящей сына, но темной, непросветленной, эгоистической любовью[298]. «Очень жизненно дан портрет матери, с ее страстными переходами от гнева к нежности, с ее внешностью virago{66}, „бе бо и телом крепка и сильна, яко и муж: аще бо и кто не видев ея, ти слышаша ю беседующу, то начняше мнети мужю суща“. Такие подробности не вычитаны, это жизнь, как и всё, что связано с отношениями святого к его матери», — писал Г. П. Федотов[299]. Мать, физически сильная, с мужеподобными внешностью и голосом, дважды возвращала домой сына, желавшего посвятить себя Христу. Сначала от священника, у которого юноша поселился и пек просфоры. Потом в начале его странствия в Святую землю — Палестину. Мать срывает с сына вериги — цепи, надетые для укрощения плоти. Она подвергает Феодосия побоям. Она пытается вернуть сына домой уже из пещеры Антония, угрожая при отказе разжечь ярость князя Изяслава и разорить монастырь. За злой материнской любовью скрываются козни дьявола, пытающегося досадить святому. Но и нечистый дух, и оскорбленная в материнских чувствах женщина невольно исполняют замысел Провидения.

Из греческих житий для автора Жития Феодосия особенно значимы Житие Антония Великого, написанное Афанасием Александрийским (IV век), и жития Евфимия Великого и Саввы Освященного, принадлежащие перу Кирилла Скифопольского (VI век). Паралелли «Феодосий — Антоний Великий», «Феодосий — Евфимий Великий» и «Феодосий — Савва Освященный» естественны: ведь Антоний, живший в III–IV веках, — основатель египетского монашества и иночества в целом, а Евфимий (IV–V века) и Савва (V–VI века) — основатели палестинского общежительного монашества, идеал которого был усвоен Феодосием[300].

Но Житие Антония Великого, написанное Афанасием Александрийским, рисует иной, нежели Житие Феодосия, путь к Богу. Движение Феодосия, странствие в мире заканчиваются с приходом в пещеру к Антонию Печерскому. Феодосий-монах по-своему ближе к миру, чем Феодосий-мирянин: в мирской жизни общение святого с людьми ограничивается матерью, «властелином» города Курска и священником, у которого некоторое время Феодосий обитал. Феодосий — монах и игумен — наставляет большое число мирян, помогает им: обретя божественную помощь и благодать, Феодосий возвращается в мир, чтобы приблизить его к Богу. Иной случай рисует Афанасий Александрийский в Житии Антония Великого: Антоний — вечный беглец от мира. Он неоднократно меняет место своего отшельничества, всё более и более удаляясь от людей. Его кратковременный выход в мир связан с экстраординарной ситуацией — необходимостью защитить христианское вероучение от арианской ереси{67}. Назидания Антония связаны с его исключительным визионерством, со способностью знать тайны жизни и видеть искусительную силу дьявола.

В двух житиях встречаются, впрочем, и некоторые общие мотивы. Антония, как и Феодосия, обращают к Богу евангельские слова, которые они слышат в церкви. Конечно, это агиографический топос, «общее место», но присутствие этого эпизода и в Житии Феодосия Печерского, и в Житии Антония всё же выделяет Житие Антония среди греческих агиобиографий, соотнесенных с произведением Нестора. Житие Антония сближает с трудом Нестора также мотив добровольной готовности святого на мученическую жертву: Антоний в период гонения на христиан при императоре Максимине приходит в Александрию, чтобы принять смерть за Христа; Феодосий «нередко вставал ночью и тайно уходил к евреям, спорил с ними о Христе, укоряя их, и этим им досаждая, и называя их отступниками и беззаконниками, и ожидая, что после проповеди о Христе он будет ими убит». Перекликаются в древнерусском и греческом житиях описание прихода Феодосия в Киев и рассказ о странствии Антония во «внутреннюю пустыню». И Антоний, и Феодосий не знают дороги к месту, куда должны направиться (Печерский монастырь и оазис в пустыне станут местом, где будут подвизаться оставшуюся жизнь и египетский отшельник, и русский инок). Антонию велел идти во «внутреннюю пустыню» божественный голос. «На вопрос же Антония: „кто укажет мне путь, потому что неизвестен мне он?“ — голос немедленно указал ему сарацин, которым надлежало идти этим путем. Антоний, подойдя к ним, стал просить позволения идти с ними в пустыню. Сарацины, как бы по велению Промысла, охотно приняли его. Три дня и три ночи проведя с ними в пути, он приходит на одну весьма высокую гору»[301]. Феодосию невольно помогают в пути купцы, за которыми он тайно идет в Киев, — сам он не знает дороги в стольный град. Путь русского святого и легче, и труднее путешествия Антония: Феодосию нет нужды бояться иноплеменников и иноверцев, но он опасается собственной матери, которая может нагнать юношу и вернуть домой; странствие Антония длится три дня, путешествие Феодосия — три недели (число в обоих случаях обладает символическим смыслом): «И направился{68} он к городу Киеву, так как слышал о тамошних монастырях. Но не знал он дороги и молился Богу, чтобы встретились попутчики и показали бы ему желанный путь. И случилось по воле Божьей так, что ехали той же дорогой купцы на тяжело груженных подводах. Блаженный, узнав, что и они направляются в тот же город, прославил Бога и пошел следом за ними, держась поодаль и не показываясь им на глаза. И когда останавливались они на ночлег, то и блаженный, остановившись так, чтобы издали видеть их, ночевал тут, и один только Бог охранял его. И вот после трех недель пути достиг он упомянутого города».

Различия Жития Феодосия и Жития Антония не менее значимы, чем близость: два произведения описывают несхожие и сходные пути к Богу.

Более тесно связано Житие Феодосия Печерского с житиями Саввы Освященного и Евфимия Великого. Эта связь скрытно указана Нестором уже во вступлении. Древнерусский агиограф сообщает о себе как об авторе двух житий — Чтения о Борисе и Глебе и самого Жития Феодосия: «Благодарю тебя, владыко мой, Господи Иисусе Христе, что сподобил меня, недостойного, поведать о твоих святых подвижниках; сначала написал я о житии и о погублении и чудесах святых и блаженных мучеников твоих Бориса и Глеба; побудил я себя взяться и за другое повествование ‹…›». Так же и Кирилл Скифопольский во вступлении к Житию Саввы Освященного говорит о себе как об авторе двух житий (при этом Житие Саввы названо, как и повествование о Феодосии в труде Нестора, вторым, после Жития Евфимия): «Благословен Бог и отец Господа нашего Иисуса Христа, сподвигнувший вас ‹…› повелеть моей худости, написав, послать богоугодные жития прежде бывших наших отцов Евфимия и блаженного Саввы, который и мне, окаянному, по неизреченному Его милосердию словесное пропитание подал, чтобы отверзлись уста мои»[302]. Житие Феодосия Печерского и Житие Саввы связывают не только эти указания авторов на свои более ранние произведения. В Феодосиевом житии есть и прямая отсылка к Житию Саввы. Она встречается в рассказе о «световом» чуде над Печерским монастырем — об огненном столпе, поднявшемся над монастырским храмом, изогнувшись дугой и указав место, где Феодосием будет заложена новая церковь и отстроена новая, «надземная» Печерская обитель: Нестор напоминает о похожем чуде в Житии палестинского подвижника. И Нестор, и Кирилл прибегают к традиционным для житийного текста «формулам самоуничижения». Но в отличие от Жития Феодосия, в котором «неразумие» и «грубость» автора неизменно противопоставлены мудрости Феодосия, в Житии Саввы Освященного отмеченные во вступлении «грубость» и «невежество» Кирилла преодолены чудом, которое дарует автору Жития высшую мудрость: Кириллу являются Савва с Евфимием, и Евфимий по просьбе Саввы кисточкой («кыстцей») из сосуда («корчажца») трижды омочил уста Кирилла, который после этого обрел дар книжной мудрости. У Нестора граница между агиографом и святым остается непреодоленной. Нестор вообще более склонен подчеркивать дистанцию между собою и Феодосием.

Неоднократно указывалось на сходство рассказа Жития Феодосия о его приходе к Антонию Печерскому и повествования Жития Саввы Освященного о приходе святого в монастырь Евфимия: и Антоний, и Евфимий отказываются постричь пришедших в монахи[303]. Однако сходство это чисто внешнее: Евфимий отказывает Савве, веля ему идти в другую обитель к игумену Феоктисту, и Савва с радостью исполняет его повеление. Отказ Евфимия имеет промыслительное значение: «Се же убо не бе смотрения творяше великый Еуфимий, но прозрачныма очима прозря всѣмь Палестиньскыимъ ошелцемъ архиманъдриту быти ему, не токмо же се, но и великую и славную лавру, вящьшую всѣхъ Палестиньскых лавръ, собрати хотяща»[304]. (Перевод: «Это ведь не без воли Провидения творил великий Евфимий, но прозорливыми глазами увидел, что тот будет архимандритом для всех палестинских отшельников, и не только это, но и великую и славную лавру, большую всех палестинских лавр, создать пожелает».) Но и монастырь, где он был пострижен, Савва покидает спустя какое-то время, ибо в нем не соблюдался устав. В Житии Феодосия Антоний отказывает Феодосию, желая лишь испытать твердость его решения. Старец «прозорочьныма очима прозря, яко тъ хотяше възградити самъ мѣстъ то и манастырь славьнъ сътворити на събьрание множьству чьрньць». (Цитирую оба жития в оригинале, чтобы показать сходство двух фрагментов.) Феодосий после решения стать монахом в Киеве интимно связан с Печерской обителью, и его приход к Антонию не случаен. Вообще, всё, что происходит с Феодосием в Житии вслед за решением уйти в Киев, глубоко не случайно, провиденциально. Случайные, неверные решения (прежде всего неисполнившееся желание удалиться в Святую землю) остались в прошлом. Встреча с Антонием — переломное событие в жизни Феодосия, не менее значимое, чем крещение и наречение имени. Оба эпизода в Житии сближает мотив прозревания святости, богоизбранности Феодосия: божественный промысел о Феодосии сначала открывается крестившему его пресвитеру, затем — Антонию.

В Житии Феодосия перекликается с Житием Саввы мотив вмешательства родственников, желающих вернуть святого в мир: у Нестора это мать святого, в Житии Саввы — родители. Сходны в двух произведениях и эпизоды, рассказывающие о тайных молитвах и подвигах святых вне обители. Общими для двух житий также являются и рассказы о чудесной помощи обителям Саввы и Феодосия Печерского в получении недостающей пищи — муки и хлеба, — масла, вина для литургии{69} и забота о мирянах, о нищих и страждущих: Савва просит царя об облегчении бремени, наложенного на жителей Иерусалима, Феодосий заступается за обижаемую судьей женщину.

Как уже было сказано, прямая отсылка к Житию Саввы содержится в рассказе Нестора о чудесном видении, которое было некоему христолюбцу: «Есть над монастырем невысокая горка, и тот человек ехал по ней ночью и вдруг увидел чудо, повергшее его в ужас. Ночь была темной, но над монастырем блаженного сиял чудесный свет, и вот, присмотревшись, увидел тот человек в сиянии этом преподобного Феодосия, стоящего посередине монастыря перед церковью, воздев руки к небу и прилежно молящегося Богу. Пока смотрел тот, дивясь увиденному, явилось ему и другое чудо: из купола церкви поднялся огненный столб и, изогнувшись наподобие свода, достиг другого холма, и на том месте оказался конец его, где блаженный отец наш Феодосий указал место для церкви, которую и начал строить впоследствии. Вот и доныне на этом месте стоит славный монастырь. И этот пламень, словно дуга, стоявшая одним концом на куполе церковном, а другим на описанном выше месте, виден был человеку тому, пока не заехал тот за гору. Обо всем этом, что он видел, поведал тот одному из братьев в монастыре блаженного как истинную правду. ‹…› И стоит еще сказать, что такое же чудо упоминается и в житии святого и великого Саввы. Однажды ночью он также вышел из кельи своей помолиться, и вдруг предстал перед ним огненный столп до самого неба. Когда же он дошел до места того, то обнаружил там пещеру и в скором времени построил там славный монастырь. Так и здесь следует понимать, что Бог указал то место, на котором находится монастырь славный, и по сей день цветущий по молитвам Феодосия».

Однако «огненное чудо» в Житии Саввы отличается от видения некоего боголюбца в произведении Нестора. Савва пребывает в страхе и трепете, оказавшись вблизи «дома Божия», его чувства передает агиограф. Нестор же последовательно ведет повествование с пространственной и психологической точки зрения других, но не самого Феодосия. Книжник описывает созерцание чуда не самим святым, но «посторонним». Кирилл Скифопольский, напротив, изображает видение огненного столпа с пространственной и психологической точки зрения Саввы[305]. Кроме того, в Житии Саввы Освященного чудо, вопреки сообщению Нестора, — не божественное знамение — указание святого места, где будет основан монастырь: ко времени чудесного явления обитель уже была отстроена. Огонь в Житии Саввы Освященного указывает на место, где сокрыта богосозданная пещера-храм. В Житии Феодосия чудо в большей мере обладает функцией знамения-свидетельства о месте, где Бог велит воздвигнуть храм: новая Печерская церковь была заложена именно там, где было указано высшей волей.

Два жития различаются по характеру чудотворения Саввы и Феодосия: и палестинский, и русский игумены изгоняют бесов, но Савва также и превращает оцет (уксус) в вино, открывает в пустыне водный источник, повелевает диким животным (львам). Феодосий в большей мере, нежели Савва, — созерцатель, а не творитель чудес: большинство чудес у Нестора — это умножение или дарование пищи в монастыре, совершаемое Богом, но не самим Феодосием[306]. На фоне Жития Саввы более очевидна «потаенность» святости Феодосия (все чудеса, кроме изгнания бесов, совершаемые самим Феодосием, — посмертные).

Два жития сближает чудесный мотив — пение, богослужение, совершаемое небесными силами в затворенной церкви. Но прежде всего Житие Феодосия и Житие Саввы объединяют парность и троичность центральных «персонажей». У Кирилла Скифопольского Савва выступает в паре то с Евфимием Великим, то с еще одним святым, Федосием Киновиархом; при этом Кирилл особенно подчеркивает взаимную любовь Саввы и Феодосия Киновиарха[307]. Имя в средневековой культуре, и в частности в агиографическом тексте, не условно, оно символично. Символично и провиденциально и совпадение имен двух святых. Любовь Саввы и Феодосия Киновиарха как бы прообразует духовную близость Саввы и его последователя — Феодосия Печерского. Феодосий Печерский также выступает в паре то с Никоном (взаимная любовь Никона и Феодосия подчеркнута Нестором), то — видимо, вопреки историческим реалиям[308] — с Антонием. Все три подвижника также упоминаются в одном общем контексте: «И было тогда три светила в пещере, разгоняющих тьму бесовскую молитвою и постом: говорю я о преподобном Антонии, и блаженном Феодосии, и великом Никоне. Они пребывали в пещере в молитвах Богу, и Бог был с ними; ибо сказано: „Где двое или трое собрались служить мне, тут и я среди них“{70}».

В сравнении с палестинскими обителями Жития Саввы описанный в Несторовом Житии Киево-Печерский монастырь исполнен преизбыточествующей святости: три великих палестинских подвижника пребывают в разных монастырях, троица русских иноков — в одном; при этом их связывает преемственность: Антоний основывает обитель, Феодосий ее обустраивает, Никон спустя время после кончины Феодосия также возглавит монастырь. Феодосий одновременно и сопоставлен с Никоном и Антонием, и противопоставлен им по признаку неизменного пребывания в Печерском монастыре: и Антоний, и Никон на какой-то срок покидают монастырь, и лишь Феодосий неизменно остается его насельником.

Помимо уподобления Феодосия прославленным греческим святым — Антонию Великому и Савве Освященному, Феодосий в тексте Жития, включенном в Киево-Печерский патерик, прямо сопоставляется также с тезоименитым ему палестинским подвижником, другом Саввы Феодосием Киновиархом: «Сиа бо оба равно подвижно поживше и послужиста{71} владычици Богоматере, равно и възмѣздие от тоя рожшагося{72} въсприимше и о нас молятся непрестанно къ Господу, о чадѣх своих»[309]. Скорее всего, этот фрагмент принадлежит не Нестору, а является позднейшей вставкой[310], однако соответствующей установке автора Жития. Соотнесенность своего героя с тезоименным палестинским подвижником Нестор, чуткий к звучанию и значению имен, не мог не предусматривать.

Параллелей Жития Феодосия с Житием Феодосия Киновиарха не столь много. Феодосий Печерский благодаря огненному чуду определяет место для строительства нового храма. Феодосий Киновиарх находит место для своего монастыря, обходя пустынные места с кадилом, в которое вложены погасшие угли. Место, где разгораются угли в кадиле, опознается им как святое и истинно угодное Богу. Святость и предназначение Феодосия прозревают крестивший его священник и Антоний Печерский. Богоизбранность Феодосия Киновиарха открывается святому Симеону Столпнику, издалека приветствующему юношу словами: «человѣче Божий, Феодосие» и прорекающему ему великое пастырское служение[311]. Феодосий Печерский обличает неправду князя Святослава, изгнавшего брата. Феодосий Киновиарх наставляет царя Анастасия, уклонившегося в ересь, истинам христианской веры. Обоих святых отличают акцентированный кенозис, самоуничижение в подражание Христу. Оба заранее знают о часе своей смерти. Однако значительнее не совпадение, а различие двух произведений: Феодосий Печерский в отрочестве пытался уйти в Святую землю, но не преуспел в этом, ибо Бог предназначал ему стать великим подвижником в Русской земле[312]. Феодосий Киновиарх, «помысливъ ити во Иерусалимъ»[313], преуспел в своем намерении. Соотнесение житий двух тезоименных святых рождает дополнительный смысл: Феодосий Печерский — это как бы Феодосий Киновиарх, но совершающий подобное иерусалимскому святому в Русской земле, предназначенный именно для устроения монашества на Руси.

Соотнесенность труда Нестора с житиями Антония Великого, Саввы Освященного, Евфимия Великого, Феодосия Киновиарха объясняется сходством Феодосия Печерского и этих святых: все они представлены в житиях как основатели монашества: Антоний — в Египте, Савва, Евфимий и Феодосий Киновиарх — в Палестине, Феодосий Печерский — на Руси.

Литературный фон и духовный контекст произведения Нестора образует также и Житие Феодора Студита: Феодор — настоятель Студийского монастыря и составитель его устава, а именно Студийский устав был введен Феодосием в Печерском монастыре. Кроме того, имена Феодосия и Феодора по смыслу почти тождественны: «Феодор» — по-гречески «Божий дар».

Общих мотивов в двух житийных памятниках не столь много, и они по существу являются топосами. Оба святых исключительно успешно постигают книжное учение; оба «начальники и учители» в своих монастырях. Но Житие Феодосия и Житие Феодора Студита роднит также особое самоуничижение святых, вызванное стремлением уподобиться Христу. Феодор, как и Феодосий, помнит о Боге, принявшем облик раба, а потому и сам «въ рабий смиреный облечеся образъ»[314]. В еще большей мере связывают Житие Феодосия Печерского и Житие Феодора Студита видения, свидетельствующие о смерти святых. В переводном Житии Феодора Студита рассказывается о монахе Иларионе, которому было явлено видение души Феодора, встречаемой ангельскими чинами. В житии печерского игумена рассказывается о том, как князь Святослав увидел огненный столп над монастырем и понял, что это видение означает смерть Феодосия. Через соотнесенность с Житием Феодора Студита Феодосий предстает как русский Феодор Студит.

Исследователи неоднократно указывали на сходство эпизодов Жития Феодосия Печерского, рассказывающего о приходе матери к Феодосию, и Жития Симеона Столпника: и Феодосий, и Симеон отказываются встретиться со своими матерями[315]. Однако при внешнем сходстве смысл этих эпизодов в двух памятниках неодинаков. Мать Симеона, упав со стены ограды, умирает, и лишь улыбка мертвой во время молитвы Симеона о ее душе говорит о будущей встрече матери и сына в иной жизни[316]. Феодосий же, понуждаемый Антонием, выходит к матери и беседует с нею. Он убедил мать стать монахиней, обещая в этом случае видеться с нею. Симеон полностью изолирует себя от мира, он даже покидает монастырь, избрав столпнический подвиг. Феодосий же озабочен обращением матери к Богу и не лишает ее — при пострижении в монахини — встреч с сыном. Он не отгорожен от «мира», он привносит в «мир» христианские начала.

Сопоставление Жития Феодосия с переводными византийскими агиобиографиями показывает, что путь Феодосия к Богу несколько отличается от моделей, воплощенных в греческих образцах Нестора; Несторов труд сам становится образцом для позднейшей древнерусской агиографии. В то же время житие печерского игумена содержит почти полный набор элементов, характерных для житийного жанра как такового и сравнительно редко в полном объеме встречающихся в одном тексте. Феодосий — аскет; Феодосий — устроитель монашества; Феодосий — мудрец, одаренный книжным знанием; Феодосий — обличитель неправды «мира» (осуждение князя Святослава, изгнавшего старшего брата); Феодосий — защитник и проповедник христианства в спорах с иноверцами (прения с иудеями); Феодосий — заступник за обиженных; Феодосий — прозорливец: Феодосий — победитель бесов. Такие мотивы соотносят произведение с чрезвычайно широким кругом житий. Так, обличение властителя роднит Житие Феодосия с Житием Иоанна Златоуста (жившего в IV — начале V века) — обличителя неправедной царицы Евдоксии. Эта особенность произведения Нестора не случайна. Житие Феодосия — по-видимому, первая агиобиография первого русского преподобного. Феодосий для Нестора — не только основатель русского монашества, но и святой, равнодостойный всем великим греческим святым. И Нестор стремится изобразить святость Феодосия максимально полно, как выражение самых различных типов святости. Житие Феодосия выступает как бы в роли «словаря мотивов» для всей последующей русской агиографии.

Сцены, сюжеты, найденные Нестором у греческих книжников, используются не как клише, не как готовые шаблоны, а как прориси, расцвечиваемые книжником своими собственными, не заемными красками. Так, давно уже было установлено[317], что эпизод с возницей, не узнавшим в плохо одетом монахе прославленного игумена, восходит к сборнику кратких сказаний — новелл о христианских подвижниках, называемому Синайский патерик, или «Луг духовный». Однако, по точному замечанию И. П. Еремина, «в патерике аналогичный эпизод излагается вне времени и пространства, как абстрактный пример смирения»[318].

Вот повествование о Феодоте: «Он был очень кроток и смиренномудр. Например, однажды он был в дороге вместе с одним клириком{73}. Архиепископ совершал путь в носилках, а клирик ехал на бессловесном{74}. И сказал патриарх причетнику{75}: „Поделим длину пути и будем меняться местами“. Клирик же не хотел этого сотворить. „Это будет бесчестие для патриарха, — сказал клирик, — если я сяду в носилках, а святитель поедет на бессловесном“. Но божественный Феодот не согласился, настоял на своем и, убедив клирика, что в этом не будет для него бесчестия, заставил поступить по своему желанию»[319].

Иначе у Нестора, который рисует фон происходящего и наделяет рассказ живыми и выразительными подробностями: «Как-то однажды отправился великий отец наш Феодосий по какому-то делу к христолюбивому князю Изяславу, находившемуся далеко от города. Пришел и задержался по делам до позднего вечера. И приказал христолюбец, чтобы смог Феодосий поспать ночь, довезти его до монастыря на телеге. И уже в пути возница, видя, как он одет, решил, что это простой монах, и сказал ему: „Черноризец! Вот ты всякий день без дела, а я устал. Не могу на коне сидеть. Но сделаем так: я лягу в телегу, а ты можешь и на лошади ехать“. Блаженный же Феодосий смиренно поднялся и сел на коня, а тот лег в телегу, и продолжал Феодосий свой путь, радуясь и славя Бога. Когда же одолевала его дремота, то сходил с коня и шел рядом с ним, пока не уставал, а затем вновь садился верхом. Стало рассветать, и начали им встречаться в пути вельможи, едущие к князю, и, издали узнав блаженного, сойдя с коня, кланялись они блаженному отцу нашему Феодосию. Тогда он сказал отроку: „Вот уже рассвело, чадо! Садись на своего коня“. Тот же, видя, как все кланяются Феодосию, пришел в ужас, и в страхе вскочил, и сел на коня. Так и продолжали они путь, а преподобный Феодосий сидел в телеге. И все бояре, встречая их, кланялись ему. Так доехал он до монастыря, и вот вышла навстречу вся братия, кланяясь ему до земли. Отрок же тот испугался еще больше, думая про себя: кто же это, что все так кланяются ему? А Феодосий, взяв его за руку, ввел в трапезную и велел досыта накормить и напоить и, дав ему денег, отпустил. Всё это рассказал братии сам возница, а блаженный никому не обмолвился о случившемся, но всё так же постоянно учил братию не зазнаваться, а быть смиренными монахами, и самих себя считать недостойнейшими из всех, и не быть тщеславными, но быть покорными во всем».

История с Феодосием и возницей под пером Нестора превратилась в один из «беллетризованных эпизодов», которых немало в Житии[320].

Детализация повествования, умение домыслить обстановку той или иной сцены на основе рассказов очевидцев у Нестора настолько развиты, что один из исследователей жизни и произведений Феодосия, вопреки прямому признанию книжника о приходе в монастырь уже во времена игуменства Феодосиева преемника, уверенно заявил: «Хотя в своем сочинении он (Нестор. — А. Р.) нигде не говорит о пр<еподобном> Феодосии как очевидец, но некоторые места в житии, где он говорит о наружном виде его, и в особенности живое и картинное изложение последних дней пр<еподобного> Феодосия и описание самой смерти и погребения его, удостоверяет в нем очевидца этих последних событий»[321]. В действительности, если бы Нестор был знаком с преподобным, был свидетелем конца его земной жизни, он бы не преминул это отметить.

Труд Нестора отличает от переводных византийских житий, образующих его литературный и духовный контекст, значительно более жесткая структурированность. Ряд эпизодов в Житии соединен в триады и выражает символику Святой Троицы. Жизнь Феодосия связана с тремя городами — Василевым, Курском и Киевом, и пребывание в каждом из этих мест имеет провиденциальный смысл[322]. Феодосий трижды пытается покинуть материнский дом, и только третья попытка оказывается успешной. Три события наиболее значимы в духовном пути святого к Богу: крещение и наречение имени, евангельские слова, которые Феодосий слышит в церкви, обращающие его мысль к монашескому служению, приход к Антонию и пострижение. Описаны три посмертных чуда Феодосия. Кроме истории прихода Феодосия в монастырь, рассказано еще о двух монахах — о Варлааме и Ефреме, — которые, как и Феодосий, вынуждены преодолеть сопротивление — запреты родственников и князя.

Центральное повествование — собственно жизнеописание Феодосия — четко разделяется на две основные части. Первая часть — это история прихода святого в пещеру преподобного Антония, обретение им места в мире, предназначенного Богом. Феодосий пытался уйти с паломниками в Святую землю, но был насильственно возвращен матерью; затем он покинул родной дом и удалился в другой город к священнику, но был также понужден вернуться. И лишь третья попытка оказывается удачной — ибо она соответствует божественному замыслу о Феодосии. Он становится печерским монахом и основателем русского монашества. Нестор прямо подчеркивает провиденциальный смысл неудачной попытки Феодосия уйти в Святую землю: «Но милостивый Бог не допустил, чтобы он покинул свою страну, ибо еще от рождения предначертал ему быть в этой стране пастырем разумных овец, а не то уйдет пастырь, и опустеет пажить, благословенная Богом, и зарастет тернием и бурьяном, и разбредется стадо». Число попыток, совершенных Феодосием (три), символично.

Устремленность святого в первой части Жития — от мира к Богу. При этом мир, в лице матери (а в конечном итоге — дьявола) препятствующий святому в его намерениях, одновременно враждебен Феодосию и неведомо для себя как бы благожелателен. Мать Феодосия, противящаяся уходу святого из дома, оказывается орудием в руках Господа. Переезд семьи Феодосия из Василева в Курск удаляет святого от священного центра Русской земли — Киева (Курск расположен на значительно большем расстоянии от столицы) и от будущего Печерского монастыря, одним из основателей которого Феодосий станет. И в то же время неведомым образом, не в географическом, но в духовном пространстве, к Киеву приближает: именно в Курске придет к Феодосию мысль посвятить себя Богу, именно отсюда он отправится в «стольный град».

Провиденциальный смысл переселения в Курск подчеркнут Нестором: «Случилось же родителям блаженного переселиться в другой город, именуемый Курском, по повелению князя, но я бы сказал — Бог так повелел».

Но хотя в первой части агиобиографии мир, в лице матери желающий отвратить Феодосия от его замысла, невольно исполняет замысел божественный, осуществление Феодосием своей третьей, угодной Богу, попытки ухода совершается так же, как и прежние поступки, вопреки материнской воле. Таким образом, в первой части Жития, повествующей о святом до принятия им монашеского сана, Феодосий уходит из мирского пространства в сакральное, преодолевая препятствия. В произведении этот мотив преодоления препятствий утроен не только в повествовании о самом Феодосии, но и в рассказах о Ефреме и Варлааме.

Во второй части Жития Феодосий, напротив, неоднократно исходит в мир, чтобы обратить живущих в нем к Богу и восстановить попранные благочестие и правду. Таковы прения с иудеями, ради обличения которых он по ночам выходит из монастыря. Эти «выходы» из обители напоминают попытки Феодосия покинуть родной дом: действие также происходит ночью, противление воле матери грозит Феодосию побоями, споря с иудеями, он ожидает от них смерти. В то же время три ухода из дома контрастируют с прениями, так как противоположно направлены — в первом случае это бегство из мира, во втором — выход в мир (но по существу — увещевание живущих в миру). Покидает Феодосий монастырь и ради наставительных бесед с князьями Изяславом и Святославом; Святослава он укоряет за изгнание брата и за любовь к игрищам.

Помимо, так сказать, «физических» выходов Феодосия из обители в Житии есть и «выходы» символические. Из монастыря в мир исходят слова Феодосия: послания Святославу, просьба к судье поступить по справедливости с притесняемой женщиной.

Границей между двумя частями Жития оказывается сцена прихода матери к Феодосию, когда она требует сына покинуть пещеру Антония. В этой «пороговой ситуации» духовного поединка сына и матери, монастыря и мира побеждает Феодосий. Он не возвращается в мир, мать же сама становится монахиней. В дальнейшем враждебные святому и Печерской обители люди, проникая в монастырь, не наносят ему урона, но приходят к покаянию и так оказываются побежденными. Это разбойники, о которых рассказывается в произведении.

Сам Феодосий не удаляется далеко из обители, ни разу не уходит в другие монастыри и земли. В этом он отличен не только от Антония и Никона, но и от Варлаама и Ефрема, пришедших в монастырь после него. Не случайно в финале говорится о монастыре и об исключительном значении именно Феодосия в благоденствии обители: «И тако умножашеся{76} место то благодатию Божиею и молитвы ради святаго нашего Феодосия»[323].

Первая и вторая части произведения соотносятся друг с другом и как сюжетная и несюжетная. Если у первой части есть единый сюжет — попытка Феодосия уйти из грешного мира и посвятить себя Богу — и есть два протагониста — сам Феодосий и его мать, то вторая часть состоит из ряда относительно самостоятельных эпизодов.

Однако на высшем смысловом уровне эта антитеза двух частей Жития снимается. Прежде всего, это совершается в тексте посредством имени святого. В начале произведения повествуется о наречении имени Феодосию при крещении. Феодосий изначально предстает символически уже при крещении как будущий печерский игумен и великий святой: Нестор обыгрывает смысл имени «Феодосий» — «врученный, данный, подаренный Богу».

В Житии развернуто несколько смысловых рядов, в основе которых лежат метафоры или символы. Первый ряд объединяет мотив полета. Феодосий, «окрилатѣвъ же умъмь{77}, устрьмися къ пещерѣ» Антония[324]. (Сам Киев и Печерский монастырь в древнерусском культурном сознании были противопоставлены как горное место равнине — о положении Киева «на горах» неоднократно упоминает «Повесть временных лет», в Киеве «на горах» видит тревожный сон князь Святослав Всеволодович, один из героев «Слова о полку Игореве».) Неоднократно Нестором описываются чудеса, связанные с вознесением в небо: отрывается от земли и взмывает в небо печерский храм, сохраняя монахов от нападения разбойников; в сиянии над монастырем некий боголюбец видит Феодосия; огненный столп над монастырем возвещает князю Святославу смерть святого. С деяниями Феодосия Нестор связывает прежде всего и выход монахов из пещер на поверхность земли, и строительство каменного Успенского храма. Приуроченное к строительству нового храма видение божественной службы, в которой участвуют ангелы в образах Феодосия и других монахов, как бы связывает небо и землю.

Другой смысловой ряд является реализацией метафор «Феодосий — солнце», «Феодосий — светильник» и воплощает символ света: видение ангелов в образах Феодосия и монахов, несущих зажженные свечи и идущих от старой церкви к новой и упомянутые видения молящегося Феодосия и огненного столпа.

Еще один смысловой ряд связан с символикой хлеба, прежде всего литургического — просфоры, и работы на ниве Господней: Феодосий в юности трудился на ниве с рабами (в этом эпизоде воплощена евангельская метафора последователей Христа — работников на ниве Господней). Также Феодосий помогал священнику, приготовляя тесто для просфор. Как рассказывает Нестор, святой видел в этом особенный смысл, о чем и поведал матери: «‹…› Когда Господь наш Иисус Христос возлег на вечере с учениками своими, то, взяв в руки хлеб и благословив его, разломил и дал им со словами: „Возьмите и ешьте, это — тело мое, преломленное за вас и за многих других, чтобы очистились вы все от грехов“{78}. Если уж сам Господь наш хлеб назвал плотью своею, то как же не радоваться мне, что сподобил он меня стать содеятелем плоти своей». Феодосий пек просфоры, «съ радостию ‹…› съ мълчаниемь и съ съмѣрениемь»{79} принимая укоризны и поношения[325]. Как замечает Нестор, «это уж Бог так пожелал, чтобы чистые просфоры приносились в церковь от рук безгрешного и непорочного отрока».

О хлебе и вине (о вине именно в связи с литургией) затем неоднократно рассказывается в Житии — в эпизодах, повествующих о недостаче муки и вина в обители и об их чудесном обретении. Феодосий-игумен заботится о духовном окормлении, пренебрегая попечением о хлебе для насыщения тела, и Господь питает его обитель (в большинстве чудес с умножением пищи речь идет именно о хлебе). Эта смысловая цепь сплетена с другой, выражающей литургическую символику. Рассказ о приготовлении Феодосием просфор перекликается с чудом об обретении вина для литургии и с чудом — наказанием за нарушение завещания Феодосия вкушать праздничный хлеб в пятый день первой недели Великого поста: сладкий хлеб в этом рассказе соотнесен с хлебом литургическим. В переводных греческих житиях, в которых содержатся чудеса с умножением пищи, — например, в Житии Саввы Освященного, — этих литургических ассоциаций нет.

Своеобразным ядром текста является пространная молитва Феодосия-игумена, следующая за рассказом о переселении монахов из пещер на поверхность земли, в новые кельи, и содержащая сквозные мотивы Жития: оставление родителей и служение Богу, плач и пост, путь к Господу.

Житие Феодосия также строится на принципе преодоления времени, временного плана бытия. Имя преподобного, данное, как пишет Нестор, еще при крещении, указывает предназначение младенца. Этот путь прозрел крестивший его священник, выбрав ему имя. Путь этот уже как бы состоялся в иной, высшей реальности, в провиденциальном плане бытия.

Таким образом, текст Жития, несмотря на внешнюю фрагментарность[326], выстроен достаточно продуманно[327]. Нестор варьирует различные приемы, чтобы выразить святость Феодосия; многообразно украшает текст, создавая ощущение его необычайной искусности и риторического совершенства. По-видимому, Нестор сознательно стремился создать текст, достойный прославляемого печерского игумена и ни в чем не уступающий греческим образцам, если не превосходящий их.

Сведения о Феодосии книжник находил в рассказах пожилых монахов, знавших святого: Феодосиева келейника Илариона и келаря{80} Феодора, от которого Нестор узнал историю детства святого: о ней Феодору поведала мать преподобного. В ссылках на рассказы свидетелей и очевидцев нет ничего необычного для агиографии: они встречаются, например, у Кирилла Скифопольского. Но вместе с тем пытливое внимание к фактам, к деталям словно бы выдает в авторе Жития будущего (или уже «действующего»?) историографа. Иногда указание на присутствие очевидца при событии превращается в Житии в своеобразную художественную мотивировку: «Нестор ‹…› не мог быть свидетелем кончины святого, но русский агиограф находит художественный выход — вводит точку зрения очевидца: брат, прислуживающий Феодосию, проделывает в двери кельи скважину и наблюдает за происходящим»[328]. Монах, наблюдающий за Феодосием, очевидно, не рассказал книжнику об увиденном: никаких ссылок на беседу с ним в Житии нет. К тому же Нестор описывает физическое состояние умирающего игумена, который то коченеет от холода, то мучится от жара («зимѣ възгрозивъши и огню уже лютѣ распальшу и»[329]). Сторонний наблюдатель ничего этого знать не мог, а для житий такая детализация нехарактерна. Сцена, представленная как достоверная, слегка преображена с помощью домысла. Но от этого не теряется ощущение ее подлинности.

Также перо агиографа, вероятно, добавило выразительные штрихи к рассказам Феодосиевой матери, о которых автору Жития поведал келарь Феодор. «Мать, конечно, могла рассказать, как она догоняла сына, и даже упомянуть, что била его, но подробности о том, как „мати… имъши и́ за власы, и поврьже и́ на земли, и своима ногама пъхашети и́“ и уже дома, „гнѣвъмь одрьжима“, продолжала „бити и́, дондеже изнеможе“{81}, т. е. до собственного изнеможения — такого рода живописание придется отнести на счет авторства Нестора», — убедительно предположил А. А. Шайкин, заметивший, что так о противостоянии святого и его родных в житиях еще не писали[330].

Обилие «общих мест», характерных для традиции монашеских житий, вовсе не свидетельствует о том, что Нестор лишь в малой степени опирался на устные рассказы. Во-первых, жизнь разных людей вообще во многом если не банальна и однообразна, то похожа, и повторяемость — ее закон. Предсказуемы и реакции на сходные обстоятельства и поведение, обусловленное одними и теми же мотивами. Нестор пишет о серьезности святого, проявляемой им еще в детстве: Феодосий избегал игр со сверстниками, размышляя о божественном. Это, конечно, топос[331], причем известный не только житиям: еще античная литература создала образ мудрого ребенка, дитяти-старца[332]. Однако разве не мог непохожий на других мальчик вести себя так на самом деле? Тем более не противоречат реальности «общие места» наподобие аскезы Феодосия, ограничивавшего сон и предававшегося молитвам. Ведь жития служили моделями, по которым монахи строили жизнь, говоря словами поэта, «делали ее». Если агиограф Нестор подражал более ранним житиям, то его герой — описанным в них подвижникам[333].

Нестор в Житии Феодосия Печерского обнаруживает свое присутствие, свое «я» чаще, чем в «Чтении о Борисе и Глебе»: использование форм первого лица акцентировано: «Эта „перволичность“ Несторова текста очень показательна — тем более, что она, строго говоря, вовсе не вытекает из структуры житийного жанра», — заметил В. Н. Топоров, выделив «иногда даже подчеркнутые перволичные обороты (вплоть до „я, Нестор“)». За грамматикой стоит смысл: «подчеркнутость личного участия, личной ответственности» книжника, беспокойство о сохранении памяти о Феодосии[334]. Но, помимо этого, конечно, еще и осознание себя как автора, писателя, хотя и не в привычном для нас смысле, не как литератора-беллетриста. Нестор не сообщает, что написание Жития было поручено ему игуменом Печерской обители, хотя, вполне вероятно, жизнеописание Феодосия он составлял для его церковного прославления, и этот труд едва ли был предпринят только по его личному желанию. Кирилл Скифопольский, автор Жития Саввы Освященного, которому Нестор подражал и из которого даже заимствовал отдельные фрагменты, сообщал, что его к работе над житиями Евфимия и Саввы сподвигнул совет-настояние некоего духовного лица[335]. Если в случае с Нестором обстоятельства были таковыми же, но он об этом умолчал, — перед нами свидетельство, сколь высоко русский книжник оценивал свою роль в решении написать о жизни преподобного Феодосия. Нестор чувствовал и осмыслял себя прежде всего как писателя, автора. В смиренном признании автором Жития своих недостоинства и неумения можно увидеть не просто «общее место» агиографии, а еще и беспокойство книжника, не уверенного до конца в собственных способностях, но надеющегося исполнить свое назначение[336].

Кротость, смирение и тихая мерность, чуждая экстатических переживаний и действий, — вот те черты Феодосия, которые были близки автору Жития. Как писал Г. П. Федотов: «В лице первого древняя Русь нашла свой идеал святого, которому оставалась верна много веков. Преп<одобный> Феодосий — отец русского монашества. Все русские иноки — дети его, носящие на себе его фамильные черты. Впоследствии в русском иночестве возникнут новые направления духовной жизни, но никогда образ св<ятого> Феодосия не потускнеет. Труд Нестора ложится в основу всей русской агиографии, вдохновляя на подвиг, указывая нормальный, русский путь трудничества и, с другой стороны, заполняя общими необходимыми чертами пробелы биографического предания. ‹…›

Всё это сообщает Несторову житию исключительное значение для русского типа аскетической святости»[337].

Глава пятая, читать которую не обязательно. Как создавалась «Повесть временных лет», или Немного текстологии

Начну с анекдота. Урок в классе. Учительница пишет на доске слово «летописец» и спрашивает класс: «Дети, что это значит?» Короткая пауза, затем ученики хором отвечают: «Лето закончилось. Совсем».

Но если часть детей до поступления в школу и не знают, что такое летопись, на уроках им об этом расскажут. Назовут «Повесть временных лет». И наверняка назовут имя ее создателя — Нестор. И человек с хорошей памятью или небезразличный к истории так и запомнит: «Повесть временных лет» написал киево-печерский монах Нестор. Более осведомленные и любопытные вспомнят знаменитую скульптуру великого Летописца, изваянную в 1889 году Марком Антокольским: маститый старец с суровым и отрешенно-вдумчивым взглядом склонился над книгой, водруженной на столик…

Некогда мнение об авторстве Нестора было почти общепризнанным. Абсолютное большинство историографов XVIII века считали нашего героя единоличным создателем «Повести временных лет»[338]. Историк и литератор М. П. Погодин писал еще в 1839 году: «Нестор и летописатель — два нераздельные понятия у нас в продолжение веков, и все свидетельства о бытии Несторовом вместе с свидетельствами об сочинении им Летописи так соединены между собою, что разделить их совершенно невозможно». Он был уверен, что «Повесть временных лет» написал именно Нестор, и выражал почти единогласное мнение, утверждая: «Заключаю: по всем известным доселе историческим документам достоверно, что монах Киево-Печерского монастыря Нестор, живший в конце 11 и начале 12 столетия, составил Летопись, известную у нас теперь под его именем»[339].

Между тем в современной науке, как уже было сказано в предисловии, авторство Нестора или даже его причастность к составлению «Повести временных лет» отнюдь не являются аксиомой. Написал ли Нестор эту летопись, редактировал ли ее и какие фрагменты «Повести…» могут принадлежать его перу — на эти вопросы я попытаюсь ответить в этой главе. Придется пересказывать концепции и гипотезы ученых-текстологов, много цитировать, употреблять научные термины. Вчитываться, вглядываться в древний текст и скрупулезно анализировать его. Кому-то эта глава может показаться слишком сложной или просто скучной. Я постарался, как умел, этого избежать, ограничив, насколько было возможно, число цитат и ссылок, освободить язык от сухого наукообразия, сделать поиск ответа увлекательным. Но для читателей «ленивых и нелюбопытных» повторю сказанное во введении: они могут пропустить эту главу. Сразу предупрежу: все выводы об авторстве Нестора или о его непричастности к летописанию, о редакциях «Повести временных лет» и об участии или неучастии нашего героя в их создании — не более чем гипотезы, а не непререкаемые истины. Но гипотезы с разной степенью доказательности и убедительности. Текстологические концепции можно сравнить с картинками калейдоскопа: как расположение цветных стеклышек зависит от того, как повернуть или встряхнуть чудесную трубку, так и построения текстологов определяются изначальными предпосылками, выбранными основаниями. Это, конечно, вовсе не означает, что текстология — род игры в бирюльки. Но даже вероятные и убедительные предположения — еще не факты. Мои соображения таковы: киево-печерский монах Нестор с высокой вероятностью был составителем «Повести временных лет». Менее вероятно, что он был ее редактором. Бесспорных данных отрицать участие книжника в работе над летописью нет. На чем основываются такие заключения, и рассказывает эта глава.

Полвека назад историк и археолог М. Х. Алешковский писал в кандидатской диссертации, посвященной «Повести временных лет»: «Печерский писатель конца XI — начала XII в. Нестор знаменит, но не как автор двух бесспорно принадлежащих ему житий Феодосия и Бориса и Глеба, а как автор „Повести временных лет“. Между тем это последнее авторство Нестора не бесспорно, что и вызывало ожесточенные споры ученых. В настоящее время эти споры забыты, а вместе с ними и те текстуальные трудности, с которыми связано признание Нестора автором великого произведения русской древности. ‹…› Вопрос об авторстве Нестора не имеет конструктивного значения для текстологической истории „Повести временных лет“. Неудивительно поэтому, что он занимал ученых главным образом на заре ее изучения и был отодвинут на второй план, как только перед наукой встали более важные вопросы истории текста этого памятника.

Действительно, вопрос о Несторе является последним в той серии проблем, которые имеют конструктивное значение для текстологической истории „Повести временных лет“. И даже среди вопросов о времени, месте и объеме работы автора вопрос о том, как звали этого автора, занимает последнее место»[340].

С утверждением, что вопрос об авторстве «Повести временных лет» давно стал третьестепенным в науке, исследователь поторопился: в работах последних десятилетий эта проблема вновь стала предметом обсуждения и споров. Однако для ученых-текстологов история создания летописи действительно важнее полемики о том, кто был ее составителем. «Что в имени тебе моем?» — мы, казалось бы, можем воскликнуть вслед за поэтом. Но нет: имя создателя значит многое.

Во-первых, от того, признаем или не признаем мы авторство Нестора, зависят наши представления о древнерусской словесности, о границах между ее жанрами, о чертах индивидуального стиля средневековых русских книжников: ведь Нестор точно был автором двух произведений иного жанра — житий. Как жанр влияет на своеобразие стиля, каковы пределы свободы древнерусского писателя в рамках повествования того или иного типа — вопросы важные и непраздные. Во-вторых, от того, считаем мы Нестора автором древней киевской летописи или отрицаем его авторство, зависит понимание учеными связи между жанром и идейной позицией книжников: влиял жанр на оценку ими событий, на их историософию или нет? В-третьих, проблема истории текста «Повести временных лет» и вопрос о ее авторстве — это все-таки не совсем разные вещи, а две стороны одной монеты. И главное: это существенно уже не для ученых, а для тех, кого обобщенно именуют «широким кругом читателей»: имя словно дает произведению новую жизнь, вырывает из тьмы анонимного, безличного прозябания. Еще и потому так остры и порой ожесточенны споры о том, кто сложил «Слово о полку Игореве», Пушкин ли написал непристойную поэму «Тень Баркова» и вольнолюбивое послание «К Чаадаеву» («Любви, надежды, тихой славы…»), был ли Шолохов создателем «Тихого Дона». Конечно, иногда острота таких дискуссий имеет идеологическую подоплеку (таковы сомнения «ультра-патриотов» в написании резкого стихотворения «Прощай, немытая Россия…» Лермонтовым). Но прежде всего для человека, чтобы вещь, живое существо, произведение начали действительно существовать, обрели право на жизнь, нужно их назвать, даровать предметам имя. Так, согласно библейскому сказанию, первый человек Адам называл дотоле безымянных животных, наделяя их полноценным существованием. Набоков вспоминает в автобиографической книге «Другие берега», как, маленький, расстраивался, когда студент-учитель на вопрос, как называется пролетевшая или сидящая на ветке птичка, близоруко щурился и отвечал: «Просто птичка»…

«Повесть временных лет», как и многие другие произведения древнерусской словесности, не сохранилась в автографе. Не дошли до нас и ее ранние рукописи-копии — списки.

«Повесть временных лет» открывает большинство летописей — как общерусских, так и локальных, областных. Наиболее точно сохранившими изначальный текст считаются несколько летописей.

Это Лаврентьевская летопись{82} — список 1377 года, в котором за «Повестью» следует владимиро-суздальская летопись и Тверской свод, заканчивающийся упоминанием о событиях 1304 года.

Это Радзивиловская, или Кенигсбергская летопись, названная так, потому что была в собственности у польских магнатов Радзивилов, а потом хранилась в библиотеке прусского города Кенигсберга. Радзивиловская летопись — рукопись, переписанная приблизительно в 1487 году. За «Повестью временных лет» в ней следует летопись, созданная в Северо-Восточной Руси; заканчивается текст на 1205 годе, когда, видимо, был завершен один из владимирских летописных сводов. Радзивиловская летопись украшена многочисленными миниатюрами, видимо скопированными с оригинала XIII века.

Это Московско-Академическая летопись{83} — рукопись конца XV века. Вплоть до 1205 года ее текст совпадает с текстом Радзивиловской летописи (в этой части у Радзивиловской и Московско-Академической летописей был общий источник — владимирский свод 1205 года); затем следуют летописные известия, заимствованные преимущественно из ростовского летописания и доходящие до 1418 года.

Это Троицкая летопись, завершавшаяся московским митрополичьим сводом (сводом митрополита Киприана) 1408 года. Рукопись сгорела в московском пожаре 1812 года, но ее начальная часть (до 907 года) была издана в 1804–1811 годах в качестве вариантов в незавершенной публикации Лаврентьевской летописи, а обширные выписки из рукописи содержатся в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина: историк пользовался этой рукописью. Исследователь русского летописания М. Д. Присёлков смог реконструировать текст летописи[341], хотя его реконструкция не во всем бесспорна.

Это Ипатьевская летопись, дошедшая до нас в нескольких списках. В ней за «Повестью временных лет» следует киевская летопись, заканчивающаяся так называемым сводом игумена Моисея, обычно датируемым 1198-м или 1200 годом, а в конце — Галицко-Волынская летопись{84}, доведенная до 1292 года. Наиболее важными из ее списков являются два: Ипатьевский{85}, изготовленный, видимо, в конце 1410-х — начале 1420-х годов на северо-западе Руси, вероятно в Псковской земле, и Хлебниковский{86}, основная часть которого была создана в 1550–1560-х годах, а отдельные листы на месте утраченных в обветшавшей рукописи были заполнены текстом и вставлены примерно в 1637 году. У Ипатьевского и основной части Хлебниковского списков был общий рукописный источник (по-ученому протограф). Об этом свидетельствует такой факт: текст Галицко-Волынской летописи по Ипатьевскому списку разбит на годовые статьи, причем иногда неверно: даты, как показывает сравнение с другими историческими источниками, часто «гуляют» в границах двух, трех и даже четырех годов. В Хлебниковском списке никаких дат нет. Из этого следует, что их не было и в протографе, и в оригинале Галицко-Волынской летописи: повествование было цельным, не разбитым по годам. Текст на вставных листах Хлебниковского списка восходит к какой-то другой рукописи, содержавшей текст Ипатьевской летописи, а не к этому протографу[342].

В Лаврентьевской летописи, по которой обычно печатается «Повесть временных лет» в популярных изданиях, ничего не сказано о ее составителе: «Се повѣсти времяньных лѣт, откуду есть пошла Руская земля, кто въ Киевѣ нача первѣе княжити, и откуду Руская земля стала есть»[343]. Почти точно такое же заглавие в Троицкой летописи. Но в вариантах Радзивиловской и Московско-Академической летописей содержится добавление — указание на принадлежность автора к братии Киево-Печерского монастыря, который назван по имени его игумена Феодосиевым: «Повесть временныхъ лѣтъ черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго, откуда есть пошла Руская земля, и кто в неи почалъ первое княжити»[344]. Почти точно так же выглядит заглавие в списке Ипатьевском: «Повѣсть временныхъ лѣт черноризца Федосьева манастыря Печерьскаго, откуду есть пошла Руская земля стала есть и хто в неи почалъ первѣе княжити»[345]. (Вариант заглавия в Ипатьевском списке, очевидно, более полный, хотя в нем выпали слова «откуду Руская земля» перед «стала есть».) А вот в Хлебниковском списке появляется еще и имя этого книжника: перед словом «черноризца» вставлено «Нестера»[346].

Можно ли доверять известию Хлебниковского списка? Ведь это очень поздняя рукопись, созданная спустя три с половиной века после завершения «Повести временных лет». Нельзя исключить: сообщение о Несторе — авторе летописи — это догадка какого-то позднего книжника, основанная на свидетельстве печерского монаха Поликарпа о том, что Нестор был летописцем и ему принадлежат сказания о печерских черноризцах. А эти самые сказания можно обнаружить в «Повести временных лет» под 1074 годом{87}. Скептики порой не только отрицают достоверность свидетельства Хлебниковского списка об авторстве Нестора. Они подозревают, что и слова «черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» — это позднейшая вставка: какой-то редактор-переписчик вставил их, обратив внимание на обилие сообщений «Повести временных лет» о Печерском монастыре[347]. Ведь летописец неоднократно говорит о себе как о печерском монахе — под 1051-м, под 1091-м, под 1096 годами. Сторонники этой точки зрения указывают на то, что Печерский монастырь стали называть Феодосиевым только в середине — второй половине XII века. Об этом свидетельствует Киевская летопись: в ее статье 6690 (1182) года Киево-Печерский монастырь так назван дважды[348]. Кроме того, слова «черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» или «Нестера черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» разрывают целостное название «Повесть временныхъ лѣтъ, откуда есть пошла Руская земля и кто в неи почалъ первое княжити»: они якобы не исконны, а неудачно вставлены в текст позднейшим редактором[349]. Киевский летописевед и историк А. П. Толочко предположил, что эту вставку сделал тот самый книжник, который назвал Печерскую обитель Феодосиевым монастырем в записи под 1182 годом[350], — то есть составитель так называемого свода 1198-го или 1200 года, созданного в Выдубицком монастыре.

Но это аргумент сомнительный — его можно «перевернуть наоборот». Как заметил петербургский ученый М. И. Жих, «наблюдение А. П. Толочко с полным основанием может быть интерпретировано прямо противоположным образом: имея в заглавии ПВЛ наименование „Феодосиев монастырь Печерский“, автор Киевского свода и сам его применил. Ничто не говорит о том, что такого названия Печерского монастыря не могло существовать в начале XII в. и что оно не могло независимо употребляться разными авторами. Киевский свод был составлен в Выдубицком монастыре, соответственно, его автор никак не мог вписать в заглавие ПВЛ и само сообщение о том, что она была создана в Печерском монастыре — это могло быть сделано только в стенах Печерской обители»[351]. Правда, на самом деле монах Выдубицкой обители всё же мог вписать имя Нестора в заглавие «Повести временных лет», если знал о его авторстве — слышал или где-то прочитал. Но такое действительно маловероятно.

Уязвимо и утверждение, что слова о Несторе — черноризце Феодосиева монастыря разрывают заглавие «Повести временных лет», а значит являются позднейшей вставкой. Во-первых, не обосновано предположение, будто редакторская вставка с большой вероятностью должна разрушать первоначальный текст, в то время как автор не может совершать подобных ошибок против смысла или грамматики. При построении такой сложной синтаксической конструкции, как заглавие «Повести временных лет», нестыковки и шероховатости могли возникнуть и под пером создателя летописи, а не только при ее правке переписчиком. Во-вторых (и это главное!), конструкция, в которой известие об имени книжника и его монастыре находится внутри заглавия, а не после него, могла для древнерусского книжника выглядеть абсолютно правильной. При внимательном прочтении заглавия с этим, думаю, согласится и современный читатель. Переставим известие об авторе в конец названия. Вот что получится: «Повѣсть временныхъ лѣтъ, откуда есть пошла Руская земля и кто в неи почалъ первое княжити, Нестера, черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» («исправленный» вариант Радзивиловской и Московско-Академической летописей). Или: «Повѣсть временныхъ лѣтъ, откуду есть пошла Руская земля стала есть и хто в неи почалъ первѣе княжити, Нестера, черноризца Феодосьева манастыря Печерьскаго» («исправленный» вариант Ипатьевского списка). Возникает разрыв между главным членом словосочетания «Повесть временных лет» и дополнением («Повесть…» кого?) или определением-приложением («Повесть…» чья?) «Нестера, черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго». Между ними целых два или три предложения! Порядок слов в гибридном{88} церковнославянском, на котором написана летопись, был относительно свободным — как и в современном русском. Но всё же выражение «Нестера, черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» в такой громоздкой конструкции начинает соотноситься с выражением «Руская земля», а не «Повѣсть временныхъ лѣтъ»). В современном русском языке от таких бессмыслиц и сдвигов значения спасли бы кавычки, отделяющие название от имени автора. Но в церковнославянском их не было. Так что, скорее всего, имя Нестора и сообщение, что автор летописи — черноризец Феодосиева Печерского монастыря, появились в тексте одновременно[352].

А. П. Толочко противопоставляет «неуклюжей» вставке имени Нестора и указания на монастырь «правильное» употребление имени автора после заглавия в переведенной с греческого языка византийской Хронике Георгия Амартола (Георгия Грешного). На нее ссылался и ее цитировал составитель «Повести временных лет». Заглавие Хроники выглядит так: «Книгы временныя и образныя Георгия мниха»[353]. Однако у византийского хрониста заглавие короткое, всего из трех знаменательных слов, как и основная часть названия летописи — «Повесть временных лет», за которым следует известие о ее создателе. Так что композиция заглавия древнерусского исторического сочинения как раз соответствует композиции заглавия труда Амартола.

Но даже если известие о том, что автор «Повести временных лет» был печерским монахом, не вставлено кем-то, а принадлежит самому летописцу, значит ли это, что и имя «Нестор» назвал он сам? Можно ли считать это имя своего рода авторской подписью, удостоверяющей, что это именно он, Нестор, составил летопись? Не вставил ли его имя какой-то позднейший редактор? Ведь в ранних списках «Повести временных лет» о Несторе нет ни слуху ни духу.

Осмелюсь предположить, что имя Нестора и указание на принадлежность летописца Печерскому монастырю появились в названии одновременно. Ведь само по себе свидетельство, что летопись составил печерский монах, не просто малоинформативное, а бессодержательное: это ясно из ее текста. Историк А. П. Толочко, авторство Нестора не признающий, тем не менее заметил: «Анонимный „монах Феодосиева монастыря“ в заглавии летописи вопиял, прося быть названным, и единственным кандидатом для этого труда был Нестор из Печерского монастыря»[354]. Всё верно, но из такого замечания следует скорее не вывод, что имя Нестора — вставка, сделанная писцом Хлебниковского списка, а заключение, что это имя было в первоначальном варианте названия. В пользу того, что заглавие в Хлебниковском списке отражает его первоначальную версию, свидетельствует (правда, косвенным образом) еще одно соображение: только в нем, как и в наиболее ранних рукописях «Повести временных лет» — Лаврентьевской и Троицкой летописях, слово «повести» употребляется не в единственном, как в остальных списках, а во множественном числе: не «Повесть временных лет», а «Повести». Но в самом начале основного текста во всех списках труд назван «повестью» в единственном числе: «Се начнемъ повѣсть сию» («Так начнем повесть сию»)[355]. Для переписчиков — редакторов и простых копиистов — было естественным поэтому и в заглавии назвать летопись «повестью», а не «повестями» — тем более что такое обозначение вроде бы больше приличествовало произведению, воспринимаемому как единое целое. В науке, изучающей историю текстов (текстологии) есть термин «наиболее трудное чтение» (на ученой латыни — lectio difficilior). Это вариант текста (слово, выражение), представляющийся исследователям менее очевидным и ясным. Текстология, если речь идет не о простых описках, рекомендует именно такие варианты считать исконными: ведь переписчики всегда были склонны заменять менее «правильные», менее прозрачные и понятные слова и выражения более понятными. А «повести» — более «трудный» вариант, чем «повесть». Так что у нас есть еще одно основание предположить: вариант заглавия в Хлебниковском списке близок к авторскому. Значит, имя Нестора в заглавии первоначально, весьма вероятно, имелось[356].

Нередко ученые высказывали сомнения: мог ли средневековый книжник-монах, наученный смирению, горделиво вынести свое имя в название летописи, оповестить весь мир: я это сделал, я! Нестор! Может быть, проще признать: имя Нестора, ставшее авторитетным, весомым, внес какой-то редактор? Если и не писец Хлебниковского списка, в XVI веке скопировавший где-то на юге, вероятно в Киевской земле, текст летописи, то его не столь давний предшественник?

Вопросы резонные. Но, как известно, более ранние, более древние известия нередко сохраняются как раз в поздних рукописях. Хлебниковский список, хотя и поздний, мог сохранить имя автора древней летописи, выпавшее в других рукописях. По крайней мере в сравнении с Ипатьевским, написанным на век с лишним раньше, он в целом ряде мест сохранил изначальные варианты текста[357]. Нестор при всем смирении[358] не был чужд гордости, присущей творцу[359]. Авторское самосознание ему было свойственно: об этом свидетельствует упоминание книжником своего имени и в «Чтении о Борисе и Глебе», и в Житии Феодосия Печерского. В Житии Феодосия его создатель даже поведал кое-что о своей жизни. Перед летописцем, когда он работал над «Повестью временных лет», лежал раскрытый манускрипт с Хроникой Георгия Амартола. А ведь в ее заглавие было вписано имя автора — Георгия мниха, то есть монаха. Вот и предмет для подражания! В заглавия написанных им житий Нестор свое имя не внес. Но это памятники церковной книжности, а не летописи. Хотя среди известных ему житий имелись такие, в заглавиях которых было указано имя создателей (Житие Антония Великого, Жития Саввы Освященного[360]), такое указание не было устоявшимся обычаем.

Имя Нестора — автора «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия Печерского — не обладало таким авторитетом, как, например, имя Отца Церкви святителя Иоанна Златоуста или святителя Кирилла, епископа Туровского: этим книжникам-святым действительно приписывали произведения, которые им не принадлежали. Нестор же приобрел известность именно как автор «Повести временных лет», а не житий Бориса и Глеба или Феодосия Печерского. Не случайно печерский монах Поликарп в 1220-х или в 1230-х годах[361], повествуя о прославленных монахах обители, спасших отшельника Никиту от дьявольских козней, называет среди них Нестора так: «Нестор, написавший Летопись» («Нестер, иже тъй написа Лѣтописец»)[362]. Не слава или авторитет Нестора как книжника сделали его летописцем, а летопись, создание которой связывалось с его именем, прославила историографа-печерянина. Причем таким историческим трудом должна была быть «Повесть временных лет», а не какая-то другая летопись: обозначение этого труда просто «Летописец», без пояснений, — свидетельство того, что это было всем известное, распространенное сочинение. «Повесть временных лет» — общерусская летопись, которую переписчики стали помещать едва ли не перед всеми позднейшими летописными сводами, — на эту роль подходила идеально.

Впрочем, М. Х. Алешковский еще лет пятьдесят назад, отвечая на вопрос: «Каким же образом появилось имя Нестора в летописном заголовке?» — предложил иное объяснение: «Видимо, это произошло благодаря пятикратному упоминанию Нестора как печерского летописца в различных местах Киево-Печерского патерика, причем некоторые из этих мест появились еще в первой половине XIII в. ‹…› Видимо, в Печерском монастыре существовало устное предание, настойчиво связывающее с Нестором создание „Повести временных лет“»[363].

Но в этом случае мы рискуем попасть в замкнутый круг. Что было в начале: курица или яйцо? Приходится решать вопрос: а почему в Киево-Печерском патерике Нестор назван летописцем? Откуда такую информацию почерпнул тот же Поликарп? Вполне разумным представляется мнение: «в первой трети XIII в., которой датируется послание печерского монаха Поликарпа к архимандриту Акиндину» — текст, где Нестор дважды назван летописцем, «безусловно, уже существовали летописные списки, где в качестве автора ПВЛ был назван Нестор»[364]. Еще в 1842 году исследователь русских древностей А. М. Кубарев, осторожно признавший Нестора автором летописи, заметил: «…какая причина могла заставить переписчиков умалчивать имя сочинителя в других списках (кроме Хлебниковского. — А. Р.), если оно идет к нам из отдаленной древности? Итак, если бы и были или есть списки с именем Нестора в заглавии, то должно заключить, что имя его выставляемо было переписчиками, которые так делали, основываясь на своих собственных заключениях о сочинителе». Но вместе с тем он же заключил: «Сколько из написания его имени нельзя заключить, что летопись есть его сочинение, столько из умолчания, что она не принадлежит ему»[365].

Логично заключение современного историка: «…участие печерского инока Нестора в летописании сомнению не подлежит. Свидетельство печерского же постриженика Поликарпа (напомню, автора XIII века), который прямо назвал Нестора летописцем, многого стоит! Замечу, что ни в Киево-Печерском патерике, ни в других древнейших памятниках русской письменности более так не назван никто!»[366]

Правда, украинский историк А. П. Толочко попытался свидетельство Поликарпа оспорить[367]. Он заявил: слова о Несторе, написавшем летопись, появились только в 1406 году в так называемой Арсениевской редакции Киево-Печерского патерика, а сообщение о том, что Нестору принадлежат летописные сказания о печерских монахах Матфее, Иеремии, Дамиане и Исаакии, было внесено в текст патерика еще позднее — его редактором Кассианом в середине XV столетия. Однако оба эти упоминания о Несторе — авторе летописи, как уже было сказано, содержатся в послании Поликарпа, датируемом 30-ми годами XIII века. Относить, как это делает исследователь, появление известий о Несторе к XV веку — значит, по сути, отрицать принадлежность послания Поликарпу. Оснований для этого не больше, чем признавать переписчика Лаврентия автором «Повести временных лет» и датировать ее создание не началом XII века, а 1377 годом — годом, когда Лаврентием была написана сама рукопись с текстом «Повести…». Правда, в Арсениевской редакции нет свидетельства о принадлежности Нестору летописных сказаний о печерских иноках. Однако это может быть простым пропуском, возникшим из-за дефекта в какой-то рукописи[368]. Ведь это сообщение имеется не только в более поздних Кассиановских редакциях, но (о чем исследователь умалчивает!) и в так называемой Основной редакции патерика{89}, возникшей, как принято считать, не позже начала XIV века[369]. Оба известия Поликарпа о Несторе ничем не похожи на поздние вставки. Допустим вслед за А. П. Толочко: Кассиан счел Нестора автором летописи потому, что предположил, будто автор Жития Феодосия должен был также описать перенесение его мощей в 1091 году, а раз описание этого события от первого лица имеется в «Повести временных лет», то редактор патерика сделал вывод, что Нестор составил всю эту летопись. (Хотя это предположение всё же довольно шаткое!) Согласимся: убедить в этом предположении Кассиана могло именование нашего героя автором летописи в тексте Арсениевской редакции — то есть в сказании о Никите Затворнике из послания Поликарпа. Но уже никак невозможно объяснить, почему тверской епископ Арсений и его книжники сделали Нестора летописцем! Разве что в их распоряжении имелся какой-то список «Повести временных лет», содержащий в заглавии имя Нестора. Но А. П. Толочко эту возможность полностью отрицает, считая, что первым в название летописи Несторово имя внес безвестный книжник середины XVI века — писец Хлебниковского списка. И понятно почему: признание, что издревле бытовали рукописи «Повести…», называвшие создателя «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия еще и автором Начальной летописи, нанесло бы сильнейший удар концепции ученого, отрицающего это авторство.

Но почему имя Нестора встречается только в одном, причем очень позднем списке «Повести временных лет», а известия о том, что автор был монахом Печерской обители нет в ее древнейшем списке — Лаврентьевском? Ведь несомненно, что Лаврентьевский и утраченный Троицкий списки в целом сохранили заглавие летописи наиболее точно: тройное пояснение «откуду есть пошла Руская земля, кто въ Киевѣ нача первѣе княжити, и откуду Руская земля стала есть», то есть «откуда пошла Русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская земля»[370] — несомненно, первоначальное. Об этом свидетельствует, во-первых, число поясняющих предложений — три. Триады вообще характерны для «Повести временных лет». Они встречаются на уровне событийном: три сына Ноя, потомком одного из которых, Иафета, якобы являются славяне; три брата варяги Рюрик, Трувор и Синеус; три главные мести Ольги древлянам; три сына воителя Святослава, три старших сына Ярослава Мудрого, которым летопись уделяет особое внимание. Тройные повторы присущи синтаксису летописи. Например, об убитом половцами в 1079 году князе Романе Святославиче говорится: «Суть кости его и доселѣ лежаче тамо сына Святославля, внука Ярославля» (Роман назван сначала местоимением «его», а потом обозначен по отцу и деду). Точно так же, своим именем и по отцу Ярославу Мудрому и деду Владимиру Святославичу, назван в некрологе под 6599 (1091) годом князь Всеволод Ярославич: «Преставися великыи князь Всеволодъ, сынъ Ярославль, внукъ Володимерь»[371]. А в записи под 6589 (1081) годом о князьях Давыде Игоревиче и Володаре Ростиславиче, захвативших город Тмутаракань на Таманском полуострове и пленивших тамошнего посадника Ратибора, говорится: «И придоста Тмутороканю, и яста Ратибора, и сѣдоста Тмуторокани», то есть «И пришли они к Тмуторокани, и захватили Ратибора, и сели в Тмуторокани»[372]. Перед нами ряд из трех однородных сказуемых. В заглавии «Повести временных лет» в Радзивиловской и Московско-Академической летописях такой триады, как в Лаврентьевской, нет: вместо трех поясняющих предложений осталось два — отстуствуют слова «откуду есть пошла Руская земля». Нет ее и в списках Ипатьевской летописи: здесь второе выражение «Руская земля» — одно из подлежащих — и предваряющие его союз «и» и наречие «како» выпали перед сказуемым «стала есть» и оттого возникла синтаксическая ошибка. К единственному подлежащему «Руская земля» оказались прикреплены два сказуемых: одно, «есть пошла», перед ним, а «стала есть» после него. Но если исправно название в Лаврентьевском списке, почему именно в нем нет ни «Нестера», ни «Феодосиева монастыря Печерьскаго»? Так, может быть, известие об авторстве Нестора и о принадлежности летописца к печерской братии все-таки вставка?

Замечу сразу: даже если это сообщение — вставка (что едва ли), это не значит, что оно недостоверно. Раз в Печерской обители спустя примерно сто лет после составления «Повести временных лет» знали: Нестор был летописцем, эти представления должны были на чем-то основываться. Пусть не на прямом свидетельстве самой летописи — так на авторитетной устной традиции, на монастырских воспоминаниях. Но скорее всего, сообщение об авторе «Повести временных лет» — не вставка.

В большинстве рукописей «Повести…»{90} содержится загадочная приписка, обрывающая рассказ статьи под 6618 (1110) годом о походе русских князей на половцев: «Игуменъ Силивестръ святаго Михаила написах книгы си Лѣтописець, надѣяся от Бога милость прияти, при князи Володимерѣ, княжащю ему Кыевѣ, а мнѣ в то время игуменящю у святаго Михаила въ 6624, индикта 9 лѣта, а иже чтеть книгы сия, то буди ми въ молитвахъ», то есть: «Я, игумен Сильвестр монастыря святого Михаила, написал книги эти, летописец{91}, надеясь от Бога милость получить, при князе Владимире, когда он княжил в Киеве, а я в то время игуменствовал у святого Михаила, в 1116 году, индикта 9 года, А кто читает книги эти — помолись за меня»[373].

Нашему герою этот игумен киевского Михайлова Выдубицкого монастыря Сильвестр, позднее, в 1118 году, ставший епископом Переяславля Южного, или Русского, и скончавшийся в 1123-м, подложил «большую свинью». Что значит «написах», то есть «написал»: «создал», «переписал, отредактировав» или просто «скопировал»? Кто этот Сильвестр — подлинный автор «Повести временных лет», редактор, простой переписчик? Глагол «написати» в церковнославянском языке мог означать и то, и другое, и третье.

О роли Сильвестра в составлении «Повести временных лет» исследователи спорят до сих пор — среди ученых имеются приверженцы каждой из трех точек зрения[374]. (О Сильвестре и его возможной причастности к созданию «Повести временных лет» еще будет сказано дальше.) Но уже некоторые древнерусские летописцы позднейшего времени посчитали именно Сильвестра, а не Нестора, автором стародавней киевской летописи. Под 1409 годом безымянный книжник, может быть, недовольный москвич, бежавший в тверские земли, вписал в текст так называемого Рогожского летописца такой пассаж: «…мы бо не досажающе, не завидяще чести вашеи и таковая вчинихомъ, тако бо обрѣтаемъ началнаго лѣтописца кїевьскаго, иже вся врѣменнобытьства земльскаа необинуяся показуеть, но и первїи наши властодержьци безъ гнѣва повелѣвающе вся добрая и не добрая прилучившаяся написовати, да и прочимъ по нихъ образы явлени будуть, яко же и при Владимерѣ Мономасѣ, оного великаго Селивестра Выдобажьскаго, не украшаа пишущаго, почеть почїеши»[375]. Обличив власть имущих, книжник сослался на пример «великого» Сильвестра Выдубицкого, беспристрастно запечатлевшего образы прошлого. Для неизвестного книжника Сильвестр, а не Нестор, очевидно, был создателем «Повести временных лет»[376]. И такое понимание приписки Сильвестра было свойственно отнюдь не ему одному: веком позже его слова повторили книжники — писец Симеоновской летописи и составитель Никоновской летописи. Причем в Никоновской летописи приписка Сильвестра была расширена и его авторство сделано очевидным: «Се язъ гръшный инокъ Селивестръ, игуменъ святаго Михаила, написахъ книги сіа, глаголемыя греческымъ языкомъ хранографъ, русскимъ же языкомъ тлъкуется временникъ, еже есть лѣтописецъ»; «Писа же вся сиа любве ради Господа Бога, и пречистыя Богородици, и святыхъ его, и своего ради отечества Русскиа земли, во спасение и ползу всѣмъ, и молю всѣхъ прочитающихъ книги сіа, да помолятся о мънѣ»[377].

Вполне возможно, что какой-то книжник еще в XII веке тоже решил, что Сильвестр — автор «Повести временных лет», и вычеркнул из ее заглавия имя Нестора. Кто-то из писцов в протографе — источнике Лаврентьевской и Троицкой летописей или еще раньше выбросил и упоминание о Печерском монастыре: ведь Сильвестр был настоятелем другой обители. Но это был не сам выдубицкий игумен: если бы он, редактируя более ранний текст, убрал из заглавия имя Нестора и упоминание о его монастыре, известие о принадлежности автора к братии Печерской обители не сохранилось бы ни в Радзивиловской и Московско-Академической летописях, ни в Ипатьевском и Хлебниковском списках Ипатьевской летописи. Радзивиловская и Московско-Академическая летописи, в которых, как и в Лаврентьевской, содержится приписка Сильвестра и текст «Повести временных лет» обрывается на статье 6618 (1110) года, относятся к так называемой лаврентьевской летописной группе. В Ипатьевском и Хлебниковском списках записи выдубицкого игумена нет, текст «Повести временных лет» не оборван — они содержат другую редакцию «Повести…» и принадлежат к так называемой ипатьевской группе. Поскольку сообщение об авторстве монаха Печерской обители попало в рукописи обеих групп, оно, видимо, содержалось в их общем источнике — архетипе, то есть в первоначальной версии «Повести временных лет»[378]. Впрочем, А. А. Шахматов, пришедший к мысли, что имя Нестора и указание на принадлежность летописца к Печерскому монастырю были внесены в текст нашим героем, полагал, что все эти сведения вычеркнул еще Сильвестр[379]. По мнению ученого, слова «черноризца Феодосьева монастыря Печерьскаго» восстановил в заглавии редактор новой версии «Повести…», работавший над летописью, как и наш герой, в Печерской обители. (Эта версия, как думал исследователь, вошла в состав Ипатьевской летописи, создана она была в 1118 году.) Имя Нестора сохранялось в рукописях его собственной, первоначальной редакции «Повести…», до нас не дошедших. Одну из них читал в 1230-х годах печерский инок Поликарп, другая была знакома писцу Хлебниковского списка, который и восстановил указание на авторство Нестора[380]. Однако это объяснение вызывает сомнения: если спустя сто с лишним лет в обители имелась рукопись Несторова труда, то с еще большей вероятностью она должна была храниться в монастыре спустя несколько лет после завершения работы Нестора. Да и устная память о том, кто именно составил «Повесть…», была еще жива. Между временем, когда была окончена Несторова редакция, и годом завершения новой версии прошло всего несколько лет. Если бы слова о печерском черноризце внес составитель так называемой редакции 1118 года, было бы логично, чтобы он вернул в заглавие также имя того, кто «Повесть…» написал. Догадка исследователя, что составителю так называемой редакции 1118 года «имя черноризца пришлось опустить» и «причиной были, быть может, соображения политические, ибо это имя было связано с представлением о своде, враждебном Мономаху», неубедительна[381]. Во-первых, Несторова редакция, если и была «просвятополковской», едва ли при этом являлась «антимономаховской»: никаких свидетельств, подтверждающих эту мысль, не существует. Во-вторых, представлять себе Мономаха или его сына Мстислава (якобы «курировавшего» составление «редакции 1118 года») мелочными цензорами, готовыми вымарать имя неугодного книжника, нет никаких оснований.

Впрочем, имеется гипотеза, согласно которой всё выражение «Нестера черноризца Феодосьева манастыря Печерьскаго» было вставлено в заглавие летописи только в ее поздней редакции, сохранившейся в Ипатьевском и Хлебниковском списках. Автор этой научной концепции М. И. Жих считает, что Нестор был редактором более раннего текста «Повести…», работал он над ней вплоть до 1124 года{92} — этим годом датируется последняя запись, ему принадлежащая. Радзивиловская и текстуально почти совпадающая с ней Московско-Академическая летописи, хотя и сохранили в целом ту же редакцию «Повести временных лет», что и Лаврентьевская, испытали влияние текста — источника Ипатьевской летописи. Из этого источника якобы и попало в заглавие Радзивиловской и Московско-Академической летописей упоминание о печерском монахе. Версию, что слова «черноризца Феодосьева манастыря Печерьскаго» находились в первоначальном тексте — архетипе «Повести временных лет», ученый отбрасывает: доказательство для него — отсутствие этого известия в Лаврентьевской летописи.

Действительно, в Радзивиловской и Московско-Академической летописях, с одной стороны, и в Ипатьевском и Хлебниковском списках — с другой, содержатся общие известия, разительно отличающиеся от тех, что имеются в Лаврентьевской[382]. Однако отнюдь не все такие известия вторичны и впервые появились в их общем источнике — поздней редакции «Повести временных лет». В отдельных случаях подобные сообщения более исправны, более верны, чем уникальные варианты Лаврентьевского списка «Повести…». Очевидно, в таких местах в этих четырех списках ее текст сохранился в исконном, неискаженном виде. А главное: если какой-то книжник позаимствовал некогда из источника — архетипа списков ипатьевской редакции «Повести…» известие об авторстве печерского летописца, то почему он при этом опустил его имя? Ведь то, что древняя летопись велась в Печерском монастыре, было и без того очевидно: об этом свидетельствовали содержащиеся в ней рассказы из жизни обители, в том числе от первого лица.

Итак, «ужели слово найдено»? Неужели можно успокоиться и признать авторство Нестора? Увы, всё намного сложнее. Во-первых, неясна роль Сильвестра: наряду с теми, кто считает его простым переписчиком[383], есть ученые, убежденные, что выдубицкий игумен был создателем или второй редакции «Повести временных лет», или даже первой[384]. (Является ли текст с припиской Сильвестра в летописях лаврентьевской группы первой, изначальной редакцией этого исторического сочинения — тоже предмет споров.) Авторству Сильвестра как будто бы противоречит тот факт, что в летописи ничего не говорится о событиях, связанных с Выдубицким монастырем, зато много раз сообщается о жизни Печерской обители[385]. Сторонники гипотезы о Сильвестре предполагают, что до поставления в выдубицкие игумены он подвизался в Печерском монастыре[386]. Возможно, это так и было. Но никаких документальных подтверждений этой догадки нет. И тем не менее некоторые ученые стали ничтоже сумняшеся называть авторство Нестора мифом[387], а одна исследовательница, Т. Л. Вилкул, вынесла приговор, на мой взгляд, поспешный: «Атрибуция Начальной летописи Нестору устарела, однако поддерживается устойчивой традицией. Вопрос авторства Сильвестра вызывает живую полемику»[388].

М. И. Жих попытался примирить память о Несторе как составителе «Повести временных лет» с известием Сильвестровой приписки, которую он считает свидетельством об авторстве выдубицкого игумена, а не о труде заурядного копииста. Сильвестра исследователь признал автором первой редакции, сохранившейся в составе летописей лаврентьевской группы, а Нестора — его соавтором, создателем второй редакции, содержащейся в списках Ипатьевской летописи. Нестор был «спасен», но какой ценой! От грандиозного, величественного ансамбля «Повести временных лет» ему достались рожки да ножки: все его дополнения занимают лишь около десяти страниц печатного текста стандартного формата[389], тогда как вся «Повесть временных лет» в таком же формате занимает примерно двести страниц. Несторова работа потеряла весомость, скукожилась… Получилось, что Нестор дополнял «Повесть временных лет» в 1118–1124 годах, а отдельные записи вел вплоть до 1132 года. Главными критериями для разделения основного, сильвестровского пласта и вставок Нестора оказались использование выдубицким книжником редкой датировки по пятнадцатилетним отрезкам — индиктам и датирование его редактором событий по мартовскому году. (После этого в повествовании о событиях XII века в Ипатьевской летописи начинает использоваться ультрамартовское начало года{93}.) Поскольку автор «Чтения о Борисе и Глебе», родившийся, видимо, в середине XI столетия, к 1132 году должен был быть дряхлым стариком, если вообще дожил до этого времени, М. И. Жих «своего» Нестора объявил тезкой нашего героя. Конечно, многое необычное случается на этом свете, хотя и редко: в одной обители могли жить в одно или примерно в одно и то же время целых два Нестора. И правда ведь жили: в некрополе Киево-Печерского монастыря кроме автора «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия Печерского упокоился еще один Нестор. Но только монастырская традиция запомнила его как «Нестора Некнижного»[390] — то есть, очевидно, не только не проявившего литературных дарований, но и, похоже, неграмотного. Два Нестора в одном месте и почти в одно и то же время — это ладно. Но чтобы еще и два писателя — это уж перебор…

Кроме того, напомним: печерский инок Поликарп в рассказе о затворнике Никите, называя нашего героя «Нестер, иже тъй написа Лѣтописец»[391], упоминает его уже как почитаемого инока в одном ряду с прославившимися в 1070–1080-х годах монахами: игуменом Никоном, его преемником Иоанном, будущим ростовским епископом Иоанном и другими. Описанное событие — выведение Никиты из пещеры — относится ко времени до кончины Никона, то есть произошло не позже марта 1088 года. Из чего следует: Нестор до 1080-х годов провел в Печерской обители уже немало лет и приобрел известность, значит, родился он не позже середины века. Так что биография Нестора Летописца не подходит под хронологию М. И. Жиха, историограф и автор Жития Феодосия Печерского — одно лицо.

Что касается счета по индиктам, то он используется в «Повести временных лет» очень редко, причем не вполне понятно, когда и почему книжник к нему прибегает. Установить автора по его применению затруднительно. В какой степени предпочтение мартовского или ультрамартовского стиля при датировке событий может быть «фирменным знаком» того или иного летописца, не совсем ясно.

Другим камнем преткновения для признания Нестора автором «Повести временных лет» являются противоречия между сообщениями летописи и сведениями, содержащимися в точно принадлежащих Нестору житиях. (Об этих противоречиях уже упоминалось в предыдущих главах.) Самое разительное из них — это, конечно, запись в «Повести…» под 1051 годом, где книжник сообщает, что пришел в обитель при Феодосии (а не при его преемнике Стефане, как «наш» Нестор). Противоречие решалось по-разному. Еще в 1836 году В. М. Перевощиков признал предание о Несторе-летописце недостоверным[392]. Тринадцать лет спустя другой исследователь, П. С. Казанский, на основании этих противоречий сделал вывод: «Летопись, известная под именем Нестора, не может быть приписана Нестору, писавшему житие Феодосия Печерского». Он заметил: «Мы ничего не проигрываем, различая летописца от составителя житий; даже выигрываем, имея другого отличного писателя». Пишущими о Несторе — авторе «Повести временных лет» движет «не столько внутреннее убеждение, сколько выгода приписать составление летописи известному лицу заставляет настаивать на этом положении»[393]. Пройдет время — и этих ученых поддержит историк Е. Е. Голубинский[394], признавший, что монах Поликарп приписал «Повесть временных лет» Нестору без должных оснований, неосмотрительно доверившись монастырскому преданию. А филолог П. С. Билярский добавил, что по языку «Повесть временных лет» совсем непохожа на Несторово «Чтение…»[395]. Тогда же, еще в XIX столетии, родилась догадка о двух разных Несторах — летописце и авторе житий[396]. Позже, уже в прошлом веке, ей отдал дань известный исследователь древнерусской словесности Н. К. Гудзий[397]. Если это и так, что, как уже было сказано, маловероятно чисто статистически (два монаха-книжника, два тезки в одной обители в одно и то же время…), никаких сведений о Несторе номер два у нас нет.

Одним из решений этого казуса было признание, что Нестор составил не «Повесть временных лет», а какую-то другую летопись — видимо, намного подробнее, чем «Повесть временных лет», повествовавшую о событиях в Печерском монастыре. Это предположение было высказано еще в середине позапрошлого века П. С. Казанским[398]. Примерно полвека спустя эта мысль была развита в ранних исследованиях А. А. Шахматова. (О них уже упоминалось в одной из предыдущих глав.) Отрицать, что в Печерском монастыре велись какие-то краткие записи, позаимствованные составителем или составителями «Повести временных лет», едва ли возможно[399]. Однако, как уже было сказано раньше, печерский монах Поликарп ссылается на летопись Нестора только как на источник сказаний о четырех печерских иноках, а эти истории приведены в «Повести временных лет» под 1074 годом. Поликарп в письме печерскому игумену Акиндину поведал еще о нескольких печерских монахах — современниках Нестора. Истории жуткие: Григория Затворника, укорившего дружинников князя Ростислава за насмешки и предсказавшего их господину смерть в реке, Ростислав утопил, а вскоре утонул и сам в реке Стугне, спасаясь от половцев. (Его смерть вспоминает и автор «Слова о полку Игореве», но там это достойная жалости гибель юноши, а не заслуженное возмездие.) Сын киевского князя Святополка Мстислав, которому дьявол поведал о будто бы хранившихся в одной из монастырских пещер сокровищах, убил, пытаясь до них добраться, монахов Василия и Феодора: одного пронзил стрелой, а другого запытал. Умер он от той же стрелы во время междоусобицы. Сам Святополк, обуянный алчностью, спекулировал солью и отнял ее запасы у печерянина Прохора Лебедника, бесплатно раздававшего их людям. (Согласно сказанию, Прохор превращал в соль золу.) Эти пространные сказания едва ли изначально входили в какой-то летописный текст[400].

Вчитаемся еще раз в известие Поликарпа о сказаниях, которые он приписывает Нестору: «Но, если твое преподобие повелит мне написать о том, что ум постигнет и память припомнит, и если даже тебе это не пригодится, пусть останется для пользы тех, кто будет после нас, как это сделал блаженный Нестор, написав в Летописи о блаженных отцах: о Демьяне, и Еремее, и Матфее, и Исакии, — в Житии святого Антония жития их всех изложены, хотя и вкратце. Постараюсь я подробнее, чем о названных черноризцах, поведать, ничего не утаивая, как и до этого делал: если я умолчу, потом не будут помянуты имена их и будут преданы полному забвению, как было и до сего дня. В пятнадцатый год твоего игуменства говорится это, о чем не вспоминалось сто шестьдесят лет, а теперь, ради твоей любви, утаенное было услышано»[401]. Поликарп сообщает, что из Несторовой летописи позаимствовал только четыре сказания, и упоминает о том, что краткие рассказы о подвижниках содержатся в Житии Антония Печерского. Вероятнее всего, и другие истории о печерских иноках книжник заимствовал из этого до нас не дошедшего произведения, являвшегося скорее собранием повествований о печерских черноризцах, а не просто жизнеописанием преподобного Антония. Но утверждение Поликарпа, что если бы не он, то память о подвижниках была бы утеряна, как будто бы говорит о том, что таких подробных рассказов, как им написанные, прежде вообще не существовало. Книжник здесь опирался, очевидно, прежде всего не на письменные источники, а на устные рассказы.

Считать, что существовала и была составлена Нестором некая отдельная Печерская летопись, где содержались сведения, компрометирующие правившего в 1093–1113 годах в Киеве князя Святополка Изяславича, не стоит. Оснований для такого предположения не больше, чем верить Хлестакову, будто кроме загоскинского «Юрия Милославского» есть еще один роман с тем же названием, но написанный уже им.

Особенным образом еще в середине XIX столетия попытался снять противоречие между «Повестью временных лет» и Несторовыми житиями филолог А. М. Кубарев. Он предположил, что летопись была составлена позднее житий, с этим связаны разночтения с текстами Нестора: «…некоторые события Нестор мог узнать или подробнее, или достовернее, или даже совсем в другом виде, нежели как слышал о них прежде»[402].

Впрочем, у казуса Нестора Летописца есть и иное решение. Еще давно большинство исследователей утвердились в мысли, что «Повесть временных лет» — это не авторское историческое сочинение, а соединение в переработанном виде нескольких летописных сводов разного времени. Последний сводчик завершал это величественное сооружение. Но он не был ни его единственным строителем, ни его единственным архитектором. В предыдущих главах уже не раз повторялась мысль, что противоречия между летописью и написанными Нестором житиями — это «разногласия» не между сочинениями одного автора, а между житиями, написанными одним книжником, и фрагментами летописи, которые составили другие. Шахматовская концепция, приобретшая окончательный вид в предисловии к книге «Повесть временных лет», изданной в 1916 году, эти нестыковки прекрасно объясняла: Несторовой «Повести временных лет» предшествовал так называемый Начальный свод, созданный в Печерском монастыре в 1093–1095 годах неизвестным иноком (может быть, тогдашним игуменом Иоанном)[403]. В свой черед «Повесть временных лет» была переработана Сильвестром Выдубицким в 1116 году, а потом, в 1118 году, неизвестный летописец из окружения Мономахова сына князя Мстислава Владимировича создал третью редакцию «Повести…». Эти две редакции сохранились: сильвестровская — в рукописях лаврентьевской группы, третья — в списках ипатьевской. Вторую и третью редакции (в отличие от версии Нестора, в изначальном виде не сохранившейся), можно реконструировать — с разной степенью достоверности в различных частях. Что Шахматов и сделал[404]. Соответственно, фактические противоречия между «Повестью временных лет» и написанными Нестором житиями допустимо объяснить тем, что такие летописные известия принадлежат либо предшественнику Нестора (повесть об убиении Бориса и Глеба под 6523 (1015) годом, сказание об основании Печерского монастыря под 6559 (1051) годом), либо его продолжателю (сказание о путешествии апостола Андрея по Руси). Был найден и ответ на вопрос о соотношении авторства Нестора и Сильвестра.

Казалось бы, наш герой может чувствовать себя вольно, раздольно в широком коридоре между Начальным сводом и версией Сильвестра: все-таки как-никак, а двадцать лет были описаны им, да еще вступление к «Повести временных лет», которого нет в Новгородской летописи, тоже его. И в повествование о первых киевских князьях — Олеге, Игоре, Святославе — он, видимо, внес немало нового: сравнение со всё тем же текстом Новгородской первой летописи младшего извода в этом удостоверяет… Но всё не так просто, как может показаться. Усилиями многих летописеведов гипотетический Несторов текст стал съеживаться, скукоживаться, как шагреневая кожа. Летописец оказался, говоря словами поэта, «камчатским медведём без льдины». Так, А. А. Гиппиус, в целом разделяющий концепцию А. А. Шахматова{94}, доказывает, что текст «Повести временных лет» после 1091 года (этим годом он датирует окончание Начального свода) продолжал краткими записями до 1112 года всё тот же летописец, что работал над Начальным сводом, а его преемником — создателем первой редакции «Повести…» был, видимо, священник Василий — автор знаменитой Повести об ослеплении Василька Теребовльского, по мнению текстолога бывший печерским иноком[405]. Причем этот Василий вторгался в предшествующий текст. В Повести об ослеплении Василька он использует, чтобы описать оцепенение, ужас, в которые впал один из князей, замысливших страшное преступление, выражение из Библии «ни гласа, ни послушания» — «ни голоса, ни слуха»{95}. Это же крайне редкое для древнерусской книжности выражение встречается еще в рассказе «Повести временных лет» под 6582 (1074) годом о печерском монахе Исакии — в тексте, который книжник XIII века Поликарп, как уже говорилось, смело приписывал Нестору. Автор рассказа таким образом изображает Исакия, поклонившегося дьяволу и после того потерявшего способность слышать и говорить. Встречаются эти слова об Исакии, правда, только в редакции Ипатьевской летописи[406]. Мало того: в этом же рассказе и в списках лаврентьевской группы, и в ипатьевских встречается выражение «яко зракъ вынимая человѣку». С его помощью летописец подчеркивает силу слепящего света, исходившего от бесов, явившихся Исакию в облике ангелов: «Единою же ему сѣдящю, по обычаю, и свѣщю угасившю, внезапу свѣт восья, яко от солнца, в печерѣ, яко зракъ вынимая человѣку» (перевод, не очень точный: «Однажды, когда он так сидел по обыкновению и погасил свечу, внезапно свет воссиял, точно от солнца, в пещере, ослепляя глаз человеческий»)[407]. В Повести об ослеплении Василька Теребовльского ему соответствует дважды повторенное «изя зѣницю»[408] — «вынул глазное яблоко». Кроме того, в обоих сказаниях совпадает уподобление их героев мертвецу[409].

Действительно явное совпадение есть только в случае с библейским выражением «ни гласа, ни послушания». Поскольку оно встречается не только в ипатьевской версии рассказа об Исакии, но и в Радзвиловской и в Московско-Академической летописях, оно едва ли может быть следом правки редактора — вставкой[410]. Трудно представить, чтобы писец какой-то рукописи, к которой восходят Радзивиловская и Московско-Академическая летописи, скрупулезно сверял копируемый им текст с еще одной рукописью, содержащей вариант, который сохранился в списках Ипатьевской летописи, — настолько тщательно, чтобы найти одно разночтение — пропущенное яркое выражение — и вставить его при переписывании. Зато не исключено, что это выражение могло полюбиться автору Повести об ослеплении Василька или ее редактору-переписчику. Возражая В. Н. Русинову, предположившему на основании использования сходных выражений и грамматических конструкций, что все автобиографические известия «Повести временных лет» за 1051–1117 годы принадлежат одному летописцу, А. А. Гиппиус справедливо заметил: «Дополнение или редактирование ранее созданного текста предполагает не только внесение в него черт индивидуального стиля, но и частичное усвоение приемов изложения перерабатываемого оригинала, и в этом смысле ПВЛ как плод коллективного труда, каким она представляется традиционному взгляду, не может не обладать комплексом литературно-языковых характеристик, свойственных только ей и не представленных или представленных значительно реже у более поздних летописцев, решавших совсем иные литературные задачи в иной литературной среде»[411]. Но этот аргумент может быть использован и против его предположения о принадлежности повествований об Исакии и о Васильке одному лицу. Принадлежность рассказа об Исакии и Повести об ослеплении теребовльского князя перу одного книжника, действительно, вероятна, но не бесспорна. Авторство Нестора в отношении рассказа об Исакии поколебалось. Но всё же не обрушилось. Что касается остальных перекличек, то они текстуально не совсем совпадают и ни о чем не свидетельствуют.

Целый ряд сюжетов в «Повести временных лет» восходит к устным рассказам киевского боярина тысяцкого (начальника ополчения) Яня Вышатича[412]. Под 6614 (1106)годом летописец сообщил: «В тот же год скончался Янь, старец добрый, прожив девяносто лет[413], в старости маститой. Жил он по закону Божию, не хуже был он первых праведников. От него и я много рассказов слышал, которые и записал в летописанье этом, от него услышав; был ведь он муж благой и кроткий и смиренный, избегал всяких тяжб. Гроб его находится в Печерском монастыре, в притворе, там лежит тело его, положенное 24 июня»[414]. Слова «о многих рассказах», внесенных со слов тысяцкого в летопись, как принято считать, подразумевают прежде всего сюжет о Яне и волхвах, содержащийся в «Повести временных лет» под 5579 (1071) годом. Янь, посланный князем Святославом для сбора дани в Белозерском крае, вступил в прение с волхвами, бунтовавшими народ из-за наступившего недорода и призывавшими убивать зажиточных женщин, якобы прятавших припасы. Посланец Святослава схватил кудесников-язычников, вступил с ними в прение о вере, а потом отдал на расправу-месть родичам убитых. Традиционно и справедливо считали, что эта история была поведана летописцу самим Янем. О погребении жены Яня Марии в «Повести временных лет» сообщается под 5599 (1091) годом. Здесь же летописец сообщает, что ей предсказал Феодосий быть похороненной рядом с ним. А под 5601 (1093) годом в пространной летописной статье, повествующей о тяжелейшем поражении, нанесенном половцами русским войскам во главе с только что вокняжившимся в Киеве Святополком Изяславичем, книжник приводит мнение Владимира Мономаха, к которому присоединились Янь и другие мудрые («смысленые») воины, — мнение, которым, на беду себе и другим, пренебрег самонадеянный новоиспеченный киевский князь. Мономах и пожилые опытные дружинники упрашивали Святополка не переправляться на берег реки Стугны, занятый половцами, а заключить мир[415].

Предположим, как традиционно считалось, что рассказы Яня записывал безымянный составитель Начального свода, завершивший свой труд в 1093–1095 годах, как думал А. А. Шахматов, или в 1091-м, как считает А. А. Гиппиус. Он и мог внести в летопись Янев рассказ о его приключении с волхвами, он и записал о смерти жены Яня и, возможно, не преминул отметить мудрую осторожность, проявленную опытным воином два года спустя. Но ведь о кончине бывшего киевского тысяцкого и о том, что именно ему был обязан многими рассказами, книжник записал уже в 1106 году — спустя лет пятнадцать после завершения Начального свода! Если некролог Яня принадлежит «нашему» Нестору, то куда подевались Яневы рассказы: всё — не только «самое интересное», а вообще всё! — он поведал Несторову предшественнику! (Исключением может быть разве что поход против половцев на Дон в последний год жизни Яня — старый дружинник назван в летописи его участником[416].) Традиционно считали, что действительно летописцы двух или трех поколений пользовались устными сведениями Яня — среди них в первую очередь составитель Начального свода и автор «Повести временных лет», коим мог быть как раз наш герой. Однако А. А. Гиппиус логично заметил: проще предположить, что с Янем беседовал один и тот же книжник, чем думать, будто бывалый дружинник делился воспоминаниями о своей неспокойной и яркой жизни с двумя разными летописцами[417]. Для самого А. А. Гиппиуса здесь нет затруднений — напомню: он полагает, что после завершения Начального свода тот же книжник продолжил его краткими записями. Он и мог сообщить о кончине своего осведомленного собеседника в 1106 году. Не было тут камня преткновения и для М. Х. Алешковского, который, не признавая существования Начального свода, считал, что все сведения, переданные Янем, внес в летопись один автор — создатель первой редакции «Повести временных лет». (Эта редакция якобы частично сохранилась в Новгородской первой летописи.) Этим книжником ученый не был склонен считать Нестора, хотя не исключал его причастность к составлению летописи полностью[418]. Зато есть большая проблема и для нашего героя, и для автора этих строк: так как под 1051 годом составитель Начального свода сообщил, что пришел в Печерскую обитель при Феодосии, а Нестор стал ее монахом позднее, автор всех записей о Яне — не герой этой книги. Старый воин — сын Вышаты невольно нанес печерскому монаху один из самых сильных ударов.

Как спасти Нестора? И можно ли это сделать? Допустимо предположение, что не все рассказы, основанные на устных воспоминаниях Яня, хронологически относящиеся к Начальному своду, являются исконными: что-то мог внести и книжник-продолжатель. А им мог оказаться наш герой. Так, повествование о Яне и волхвах явно составляет один из фрагментов подборки на эту тему, достаточно условно вставленной в статью 1071 года[419]. Не случайно первый рассказ в этом цикле — о волхве, явившемся в Киеве, — вводится с помощью неопределенного указания «в си же времена»: «В си же времена приде волхвъ, прелщенъ бѣсомъ». А повествование о Яне и волхвах предваряется столь же неопределенным «единою» («однажды»): «Бывши бо единою скудости в Ростовьстѣй области». Третий рассказ — о некоем новгородце, пришедшем к кудеснику, — предваряется подобным же образом: «В си бо времена, в лѣта си». И наконец, четвертый, последний сюжет — о волхве, явившемся в Новгороде при князе Глебе и смутившем народ, тоже не имеет точной хронологии: «Сиць бѣ волхвъ всталъ при Глѣбѣ Новѣгородѣ», то есть такой волхв появился в Новгороде, когда там княжил Глеб Святославич[420].

Что касается упоминания о Яне как об одном из «смысленых», мудрых людей, советовавших в 1093 году князю Святополку не начинать с малыми силами войну против половцев, то статья «Повести временных лет» под 6601 (1093) годом содержит явные следы редактирования. Вот как говорится о первом совете опытных воинов, бояр: «Святополкъ же, послушавъ ихъ (мудрых советников. — А. Р.), посла к Володимеру, да бы помоглъ ему. Володимеръ же собра вои свои и посла по Ростислава, брата своего, Переяславлю, веля ему помагати Святополку. Володимеру же пришедшю Киеву, совокупистася у святаго Михаила, и взяста межи собою распря и которы, и уладившася, цѣловаста крестъ межи собою, половцемъ воюющим по земли, и рѣша има мужи смыслении: „Почто вы распря имата межи собою? А погании губять землю Русьскую. Послѣди ся уладита, а нонѣ поидита противу поганым любо с миромъ, любо ратью“»[421]. Поясним: здесь идет речь о Владимире Мономахе, пришедшем на подмогу Святополку Изяславичу. Вот перевод: «Святополк же, послушав их, послал к Владимиру, чтобы тот помог ему. Владимир же собрал воинов своих и послал за Ростиславом братом своим в Переяславль, веля ему помочь Святополку. Когда же Владимир пришел в Киев, они (со Святополком) встретились в монастыре святого Михаила, затеяли между собой распри и ссоры, договорившись же, целовали друг другу крест, а так как половцы продолжали разорять землю, то сказали князьям мужи разумные: „Чего вы ссоритесь между собою? А поганые губят землю Русскую. После договоритесь, а теперь отправляйтесь навстречу поганым — либо заключать мир, либо воевать“»[422].

Вчитаемся в этот текст внимательно: в нем обнаруживается явное противоречие. О том, что опытные старые дружинники призывали Святополка и Владимира Мономаха прекратить распри, достичь мира и объединить силы против степняков, здесь говорится вслед за известием о соглашении, достигнутом между двумя князьями. Так зачем же призывать к уже достигнутому? Почто попусту сотрясать воздух? Кстати, ни о какой вражде между Святополком и Владимиром ранее в летописи не говорилось.

Проще всего предположить, что весь пассаж о мудрых советниках — вставка. Правда, о Яне как об одном из таких «смысленых мужей» сообщается не в этом фрагменте, а чуть дальше, когда повествуется о том, как они отговаривали Святополка от битвы с половцами. Но эти два фрагмента схожи по смыслу, так что и второй может быть вставкой того же редактора, только сделанной более искусно и потому не столь очевидной. И этим редактором вполне мог быть печерский монах Нестор.

Кроме всего прочего, как давно подметил М. Д. Присёлков, развивая наблюдения А. А. Шахматова[423], в «Повести временных лет» при упоминании о Яне то поясняется, что он сын Вышаты, то указывается, что Вышата был отцом Яня, то Янь назван без отчества. Это, по мнению ученого, доказательство того, что о Яне писал не один летописец, а несколько: для кого-то был более известен отец, для иного сын[424]. В конце концов, разговорчивый киевский тысяцкий для историографов разных поколений мог быть живой летописью. Вообще же ссылки на Яня Вышатича как на информатора летописца выглядят как фирменный знак или подпись Нестора. Вспомним, как скрупулезно честен был он в Житии Феодосия, именуя тех, кто рассказал ему о преподобном: инока Илариона, черноризца Феодора…

Анализ устойчивых словесных формул, вводивших указания на месяц и день месяца на протяжении текста «Повести временных лет» за вторую половину XI — первое десятилетие XII века, проведенный А. Тимберлейком, выявил следы руки нескольких летописцев, в том числе записи, возможно, принадлежащие одному книжнику на отрезке 1091–1110 годов. Но полностью сходные записи следуют под 1096, 1101, 1102, 1104, 1107 годами, часто дважды или трижды в одной годовой статье[425]. Признанию авторства Нестора эти наблюдения скорее вредят, чем помогают: получается, что его перу принадлежит не только «Повесть временных лет», но и более ранняя летопись — Начальный свод ранних 1090-х годов, составителем которого обычно считают какого-то неизвестного печерского книжника. Однако нельзя полностью исключить, что Нестор трудился над обеими летописями. Вместе с тем выводы американского ученого не указывают однозначно на то, что с 1091-го по 1110 год вел летописные записи один и тот же книжник. Во-первых, это признаёт сам А. Тимберлейк. Во-вторых, формула, посредством которой обычно вводится дата события на промежутке с 1091-го по 1110 год — слово «месяца» — имя месяца — предлог «в» — номер дня месяца — слово «день»{96} — остается господствующей в летописании и после «Повести временных лет»[426]. Сходные словесные конструкции при летописных датах свидетельствуют о том, что, скорее всего, записи под 1051–1080 годами, содержащие точные даты, принадлежат не тому (или тем), кто писал о событиях 1091–1110 годов. Но автором известий о том, что произошло в 1090–1100-х годах, мог быть не один летописец. Словесная формула при указании месяцев и дней произошедшего устоялась, книжник-продолжатель мог попросту воспроизводить приемы своего предшественника.

В последние десятилетия возродились представления, что или большинство, или все автобиографические высказывания в «Повести временных лет» принадлежат одному летописцу. М. Х. Алешковский в кандидатской диссертации 1967 года посчитал, что один и тот же книжник пишет о себе и под 1051 годом, когда сообщает о своем приходе в обитель при Феодосии, и под 1065-м, вспоминая, как разглядывал выловленного в киевской речке урода, и под 1091-м, когда описывает обретение и перенесение мощей преподобного[427], и под 1096-м, повествуя, как спасался бегством от половцев, ворвавшихся в Печерскую обитель, и под 1106-м, сообщая о кончине Яня и о своих беседах с ним. Ученый убежден, что обещание в статье 6559 (1051) года «А о Феодосьевѣ житьи паки скажемъ»[428] — это отсылка к статьям 1074 и 1091 годов, где тоже сообщается о преподобном: «Последовательность этих рассказов заставляет предполагать, что они принадлежат перу одного и того же автора. Стилистически они едины»[429]. Автором статьи 1051 года не мог быть составитель гипотетического Начального свода (возможно, тогдашний печерский игумен Иоанн), так как в редакции этой статьи, сохранившейся в Никоновской летописи XVI века, есть слова о сорока летах, проведенных летописцем после пострига в монастыре: «къ нему же и азъ пришелъ худый и недостойный рабъ, и прiатъ (принял. — А. Р.) мя лѣтъ 40 сущу ми въ монастыри, а лѣтъ 17 от роженiа моего, постригохся во иноческiй образъ»[430]. М. Х. Алешковский трактует это известие как доказательство, что создатель этой и всех других автобиографических статей и есть составитель «Повести временных лет»: «Из текста этой статьи, в которой упоминается, например, монастырский устав, полученный не ранее 1072 г. от студийского монаха, ясно, что автор пришел к Феодосию после 1072 г. и до смерти игумена в 1074 г. ‹…› Следовательно, прибавив к 1073–1074 гг. эти 40 лет, получаем 1113–1114 гг., когда и начинал свою работу по созданию „Повести временных лет“ ее автор»[431].

Если принять эти соображения, все основания для авторства Нестора исчезнут. Но принимать их не стоит. Главное из них — конечно, указание в тексте Никоновской летописи, что летописец после пострига провел сорок лет в обители. Однако еще в 1842 году А. М. Кубарев объяснил, откуда взялось это число: в Древней Руси по примеру Византии для обозначения чисел использовались не особые знаки-цифры, а буквы; писец Никоновской летописи понял слово «ми» («мне») как М (40)[432]. Изначальный вариант «приять мя лѣт ми сущю 17 от роженья моего» («принял меня, когда мне от рождения было 17 лет» — конструкция с так называемым дательным самостоятельным в функции придаточного времени) он начал «исправлять». Сначала заменил «ми» — «меня» на М — «сорок». Но возникла нестыковка с последующими словами, говорившими о возрасте книжника при постриге, а не о времени жизни в обители. Редактор не смутился: решив, что в его источнике-протографе выпали слова «лѣтъ 40 сущу ми въ монастыри», он их в летопись вставил. В итоге смысл сообщения летописца решительно изменился.

Что касается обещания в статье 1051 года рассказать подробнее о жизни Феодосия как отсылки к находящимся далее годовым статьям, прежде всего к статье 1074 года, то такое толкование не является обязательным. Неизвестный автор другого древнерусского сочинения, написанного в XI или начале XII века, — «Сказания о Борисе и Глебе» — тоже обещает подробнее поведать в другом месте («Прочая же его добродѣтели инде съкажемъ, нынѣ же нѣсть время», то есть «О прочих его добродетелях в другом месте поведаем, ныне же не время»[433]) об их отце крестителе Руси Владимире Святославиче. Но такого произведения не существует и, похоже, никогда не существовало[434]. Принадлежность статей 1051, 1074 и 1091 годов перу одного летописца весьма вероятна, хотя и небесспорна[435]. Но считать, будто этому же книжнику принадлежат и более поздние статьи с автобиографическими репликами, нет достаточных оснований. Также нет доказательств, что этому же книжнику принадлежит часть статьи 1074 года с рассказами о печерских иноках, которую Поликарп определенно приписывал Нестору.

Тем более сомнительна гипотеза В. Н. Русинова, считающего, что все высказывания от первого лица и автобиографические рассказы с 1051-го по 1117 год в «Повести временных лет» по спискам обеих групп (лаврентьевской и ипатьевской) принадлежат одному книжнику[436]. (Исследователь считает им Василия, автора Повести об ослеплении Василька Теребовльского.) Основанием для такого смелого предположения является редкость автобиографических известий в древнерусском летописании, использование в сообщениях от первого лица очень нечастого в древнерусской книжности счета по индиктам — пятнадцатилетним отрезкам времени, а также употребление одних и тех же выражений, словосочетаний[437]. Но эта гипотеза вызывает серьезные возражения. Во-первых, как справедливо отметил А. А. Гиппиус, остается неясным, является ли этот книжник автором всех или большинства остальных записей на этом временнóм отрезке «Повести временных лет». Если да, то получается, что «Повесть временных лет» — труд одного книжника, а это не согласуется с выводами ученых, сделанными на протяжении многих десятилетий. Во-вторых (это тоже аргумент А. А. Гиппиуса), как уже было сказано выше, повторение одних и тех же выражений может быть не признаком авторского стиля, а результатом подражания позднейшего или позднейших летописцев предшественнику, первым заявившему о себе на страницах летописи. Для средневековой словесности, отличающейся традиционализмом, такая подражательность естественна[438]. Что же касается индиктов, то В. Н. Русинов приписывает Василию автобиографическое известие в статье 1051 года. А указания индикта в ней, что признаёт сам ученый, нет. А главное — летописцы, оставившие на страницах «Повести временных лет» реплики от первого лица, были печерянами{97}. Автор же Повести об ослеплении Василька Теребовльского, видимо, был духовником князя[439]: он неотлучно находился при изувеченном; исполнял дипломатическое поручение, посетив одного из ослепителей — Давыда Игоревича в его городе и передав его предложения о мире Васильку; следил за судьбой теребовльского князя (упомянул, что рана от ножа видна на лице слепца и ныне, то есть и во время составления Повести). Конечно, монах Печерской обители мог, получив благословение игумена, покинуть ее и стать духовным отцом правителя, обитавшего далеко на юго-западе Руси и бывавшего в Киеве лишь наездами. Но едва ли он мог одновременно быть духовником теребовльского князя и вести летопись в Печерском монастыре[440] или даже посещать северный город Ладогу, о чем сообщает летописец под 1114 годом в «Повести временных лет». (Это известие есть только в списках ипатьевской группы.) Такая пестрая биография подходит герою авантюрного романа, а не священнику — духовному отцу.

Предвижу возражение: а разве Василий не мог быть духовником Василька временно, на какой-то срок? Ответ один: не мог. Духовник не конь и не платье: его не меняли. «Идеально духовный отец несменяем. Самостоятельно и свободно выбрав его себе, верующий не имел уже права так же свободно и беспрепятственно его оставить. Упоминая о переходе верующих к новому духовнику, древнерусские правила предполагают это лишь в двух аналогичных случаях: в случае смерти прежнего духовника и его сумасшествия или беснования, которое есть смерть духовная. Таким образом, разлучала покаяльных детей со отцем только смерть. ‹…› Духовники русской древности заботливо внушали детям, как велик грех переходить на исповедь к другому ‹…› Древнейшие церковные правила вполне разделяли положение о духовнической несменяемости, можно сказать, не признавали уважительных причин к смене духовного отца сыном, не одобряли даже временную исповедь по нужде у другого священника. ‹…›…и вопиющие недостатки духовника — его лютость и невежество не могли избавить от него духовного сына. Даже епископ не имел права разрешать верующему переход от неугодного духовника к другому, когда этот переход имел, по-видимому, достаточные основания»[441].

Конечно, нельзя полностью исключить каких-то чрезвычайных обстоятельств, которые разлучили Василька и его тезку. Но о них ничего не известно. Пока смерть не разлучит нас? Но князь умер в 1124 году[442], то есть уже после завершения «Повести временных лет». Логичнее всего предположить, что вся Повесть об ослеплении Василька — это вставка[443]. А не фрагмент первоначальной редакции «Повести временных лет», как утверждает не только В. Н. Русинов, но и А. А. Гиппиус, который считает, что ядро Повести относится к первой редакции «Повести временных лет», составленной в 1114–1115 годах. (Как уже было сказано выше, А. А. Гиппиус тоже признаёт, хотя и осторожно, Василия автором «Повести…», но приписывает ему меньший набор летописных известий.[444]) Рассказ об ослеплении Василька, как давно предположил М. Д. Присёлков, мог попасть в «Повесть временных лет» из юго-западно-русского (теребовльского летописания), к которому, вероятно, и был причастен священник Василий[445]. Если духовник Василька был выходцем из Печерской обители и сохранил с ней связи, он мог ознакомить со своей Повестью кого-то из летописцев, участвовавших в составлении «Повести временных лет». Скорее всего, создателя ее второй редакции (им мог быть Сильвестр Выдубицкий, возможно тоже постриженник Печерского монастыря). Создателем или хотя бы редактором «Повести…» Василий не был.

Исследователи давно обратили внимание на первую годовую статью в «Повести временных лет». Это запись под 8360 (852) годом, в которой сообщается о начале правления в Византии императора Михаила III и о походе русов на Царьград: «В год 6360, индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом, потому что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом. Вот почему с этой поры начнем и числа положим». («Летописание греческое» — это переводная Хроника Георгия Амартола.) Летописец выбирает начальную точку отсчета, вслед за которой идет уже сплошной поток дат, хотя многие годовые статьи остаются «пустыми», без текста: у книжника часто не было никакой, даже недостоверной и туманной информации о таких далеких временах. Дата, установленная летописцем с помощью собственных подсчетов и догадок, хотя и неверная: Михаил воцарился на десять лет раньше, в 842-м, а поход на Царьград был на восемь позже, в 860-м[446]. Но точка отсчета выбрана не случайно: Русь становится известна во внешнем мире, в его центре, в его главной стране — хранительнице цивилизации, в Византии. 852 год становится центром хронологии для летописца. Далее следует отсчет времени от первого, согласно библейскому сказанию, человека — Адама до этой даты, а потом — отсчет от 852 года сроков княжения киевских правителей, начиная с Олега Вещего. Заканчивается он указанием на смерть Святополка Изяславича, произошедшую в 1113 году: «от смерти же Ярослава до смерти Святополка 60 лет»[447]. Летописец использует так называемый «включенный» счет: при его использовании первый год, от которого отсчитывались следующие, тоже включался в итоговое число: 1054 (год кончины Ярослава Мудрого) + 60 в этом случае давало результат не 1114, а 1113. О вокняжении Владимира Мономаха в Киеве после кончины двоюродного брата здесь не упоминается. Значит, летописец не намеревался ничего писать о начале киевского княжения Мономаха: смертью Святополка и, видимо, его некрологом он собирался завершить «Повесть временных лет».

Этот летописец если не благоволил к Святополку, то осветил его роль в ослеплении Василька Теребовльского и в междоусобице, последовавшей за злодеянием, не так, как позднейшие книжники — его продолжатели, первым из которых, возможно, был Сильвестр. Известный нам текст «Повести временных лет» в обеих версиях (летописей лаврентьевской и ипатьевской групп) — в целом явно апологетический и даже панегирический по отношению к Владимиру Мономаху. Мономах в нем не только мудрый миротворец, но и инициатор и организатор победоносных походов на половцев, хотя старшим, киевским князем в то время был Святополк.

У Святополка сначала были очень плохие отношения с Печерской обителью. Игумен Иоанн за обличения неразумия и алчности киевского князя был даже на некоторое время сослан им в город Туров, что лежал к северо-западу от «матери городов русских». «…Он питал к нему ненависть из-за того, что игумен обличал его за ненасытную жадность к богатству и за чинимые насилия. Святополк тогда схватил его и заточил в Туров; но поднялся на него Владимир Мономах, и Святополк, испугавшись гнева его, скоро с честью возвратил игумена в Печерский монастырь», — сообщает Киево-Печерский патерик[448]. При новом печерском игумене Феоктисте между князем и монастырем установились добрые отношения, и в 1108 году Святополк попросил киевского митрополита установить церковное почитание преподобного Феодосия[449].

К царствованию Михаила III первая летописная дата была приурочена еще в гипотетическом более раннем летописном своде — Начальном, здесь тоже говорилось о походе русов на Царьград в его правление. Но начало царствования Михаила в нем было вычислено иначе (и тоже неверно) — как 854 год, ссылки на греческую хронику не было. Но главное — не было перечня с расчетом сроков от Адама до Михаила и далее — годов княжения киевских правителей[450]. Составление такой «таблицы», соединяющей русскую историю со всемирной, то есть для средневекового книжника библейской, а русской хронологии с мировой — это всецело заслуга автора «Повести временных лет».

Гипотетический Начальный свод, составленный, по мнению А. А. Шахматова, в Печерском монастыре при игумене Иоанне в 1093–1095 годах и завершавшийся, видимо, большой статьей 6601 (1093) года, в этой заключительной статье резко оценил новоиспеченного киевского князя Святополка Изяславича, неразумно выступившего против половцев и потерпевшего тяжелое поражение. Ссылка игумена Иоанна, схваченного и высланного за обличение Святополка, конечно, не связана прямо с негативным отношением к князю печерской летописи: трудно представить себе киевского властителя въедливо читающим манускрипт и вылавливающим любые проявления нелюбви к нему книжников. В роли высочайшего цензора Святополк выступал едва ли. Но несомненно, что печерский летописец, даже если им и не был лично настоятель Иоанн, не мог питать симпатии к киевскому князю. Между тем в «Повести временных лет», хотя в ней и выдвинут на первый план переяславский князь Владимир Мономах, прослеживается след совсем иного отношения к Святополку, стараниями которого был причислен к лику святых преподобный Феодосий. Под 6615 (1107) годом в летописи содержится весьма благожелательная характеристика этого князя. Завершив рассказ о победе русских князей во главе со Святополком над вторгшимися на Русь половцами, летописец замечает: «Святополк же пришел в Печерский монастырь на заутреню на Успенье святой Богородицы, и братия приветствовала его с радостью великою, говоря, что враги наши побеждены были молитвами святой Богородицы и святого отца нашего Феодосия. Таков ведь обычай был у Святополка: когда собирался на войну или куда-нибудь, то поклонялся гробу Феодосиеву и брал молитву у игумена, и тогда уже отправлялся в путь свой»[451]. Посещения Святополком Печерской обители упоминаются как регулярные, вошедшие в обычай. Из этого следует, что по крайней мере в нескольких предшествующих годовых статьях об этом князе рассказывалось больше и в более доброжелательном тоне, чем в сохранившемся тексте «Повести временных лет»[452].

Вставка в «Повесть временных лет» под 1097 годом Повести об ослеплении Василька Теребовльского свидетельствует, что в первоначальной редакции летописи о преступлении, совершенном Святополком и Давыдом, сообщалось иначе. Трудно представить себе, чтобы летописец оправдывал это злодеяние, но, по-видимому, он его как-то объяснял[453]. Примирение Печерской обители со Святополком и вероятное изменение отношения к нему в ее летописи не следует, впрочем, рисовать как превращение печерской историографии в своего рода агитационный и пропагандистский рупор власти. Летописание, тем более независимое, каким оно было в Печерском монастыре, не инструмент пиар-технологии, а книжники — не пиар-технологи. М. Д. Присёлков, продолжая и несколько утрируя подход А. А. Шахматова, писал об условиях, приведших к появлению Несторова труда: «В выступлении Ивана Святополк, вероятнее всего, усмотрел руку Мономаха, а не голос тех самых киевлян, на которых он так понадеялся. Недоразумение это скоро выяснилось, и Святополк приложил все усилия к тому, чтобы обеспечить себе расположение и голос Печерского монастыря, на что монастырь пошел, как увидим, весьма охотно, хотя политика Святополка в своей основе не изменилась. Но монастырь недешево продал свое перо»[454]. Такому подходу и этой характеристике можно противопоставить резонное возражение-напоминание Д. М. Буланина: «Главный, знаменитый тезис, импонировавший Шахматову как члену ЦК партии кадетов о том, что „рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы“, — не только не может быть доказан, но противоречит всему, что мы знаем о средневековой культуре»[455]. По его словам, «уязвимой стороной шахматовских построений является ‹…› произведенная с позиций человека модерна крайняя политизация средневековой жизни, провоцирующая на непрерывный поиск в изучаемом материале следов внутренней борьбы между представителями размножившего клана Рюриковичей»[456]. Допустимо признать эти высказывания излишне категоричными, летописание не чуждо ангажированности. Но преувеличивать эту ангажированность и значение мирских интересов не нужно.

Таким образом, мы нашли ответы на два вопроса: могло ли указание авторства Нестора в Хлебниковском списке «Повести временных лет» принадлежать нашему герою? Мог ли Нестор быть автором «Повести временных лет»? Ответ первый: могло. Ответ второй: мог. Но мочь, как известно, не значит сделать. Авторство Нестора остается гипотезой. Однако вполне допустимой и обосновываемой. Сдавать в утиль версию о Несторе — авторе «Повести временных лет» не стоит. Лет двадцать пять назад был проведен лингвистический статистический компьютерный анализ «Повести…». Проверялась гипотеза об авторстве Нестора. Было предпринято сопоставление летописи с «Чтением о Борисе и Глебе» и Житием Феодосия — произведениями, нашему герою безусловно принадлежащими. Ответ был всё в той же модальности: Нестор мог быть составителем «Повести временных лет»[457].

В летописи под 6454 (946) годом имеется известное сказание о четвертой мести княгини Ольги древлянам, восставшим против киевской власти. Напомню его сюжет. Ольга никак не могла взять главный город мятежников Искоростень. Тогда хитроумная княгиня попросила с древлян легкую дань воробьями и голубями. Она велела привязать к птицам тряпицы, подожгла их и пустила назад. Несчастные пернатые, прилетевшие под родимые застрехи, спалили дотла весь город. На сдавшихся погорельцев княгиня наложила уже настоящую дань — тяжкую. Сказание об этой мести Ольги, как признано, — вставка, разрывающая связный текст более раннего летописного свода или более ранней редакции «Повести временных лет»[458]. В Новгородской первой летописи за рассказом о том, как Ольгино войско разгромило древлян, следует как итог сообщение о тяжкой дани: «И побѣдиша древляны; и возложиша на них дань тяжку»[459]. А в «Повести временных лет» между известием об одержанной победе и сообщением о назначенной дани находится рассказ о взятии Искоростеня — похоже, несколько неуклюжая вставка.

А. А. Гиппиус проанализировал сказание и отметил риторическую неискушенность автора и «грубость» языка, отличающегося использованием тавтологических конструкций. Отличительные признаки языкового стиля автора ПВЛ — использование союза «же», а не «и» для сочинительной связи частей предложения при смене грамматического субъекта{98} и употребление одних и тех же существительных, глаголов и целых выражений в соседних предложениях. Приведем цитату из сказания о четвертой мести Ольги: «Деревляне же ради бывше, и собраша от двора по 3 голуби и по 3 воробьи, и послаша к Ользѣ с поклономъ. Вольга же рече имъ: „Се уже есте покорилися мнѣ и моему дѣтяти, а идѣте въ градъ, а я заутра отступлю от града, и пойду въ градо свой“. Деревляне же ради бывше внидоша въ градъ, и повѣдаша людемъ, и обрадовашася людье въ градѣ. Волга же раздая воемъ по голуби кому ждо, а другимъ по воробьеви, и повелѣ къ коемуждо голуби и къ воробьеви привязывати цѣрь, обертывающе въ платки малы, нитъкою поверзывающе къ коемуждо ихъ. И повелѣ Ольга, яко смерчеся, пустити голуби и воробьи воемъ своимъ. Голуби же и воробьеве полетѣша въ гнѣзда своя, голуби въ голубники, врабьѣве же подъ стрѣхи; и тако възгарахуся голубьници, ово клѣти, ово вежѣ, ово ли одрины, и не бѣ двора, идеже не горяше и не бѣ льзѣ гасити, вси бо двори възгорѣшася»[460]. (Перевод: «Ольга же сказала им: „Вот вы и покорились уже мне и моему дитяти. Идите в город, а я завтра отступлю от него и пойду в свой город“. Древляне же с радостию вошли в город и поведали обо всем людям, и обрадовались люди в городе. Ольга же, раздав воинам — кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждой птице. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи. И так загорелись где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы. И не было двора, где бы не горело. И нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы»[461].) Дважды одними и теми же словами летописец повествует об эмоциональной реакции древлян на предложение Ольги: «Деревляне же ради бывше», однокоренной глагол описывает чувства горожан, извещенных о требовании княгини: «обрадовашася». Похожий случай — с формами глагола «горѣти»: «възгарахуся» — «горяше» — «възгорѣшася». Раз за разом книжник повторяет «коему ждо — комуждо»[462]. Эти черты, по мнению А. А. Гиппиуса, — отличительные признаки языка составителя «Повести временных лет». С. М. Михеев продолжил эти наблюдения[463]. Он указал на фрагмент статьи «Повести временных лет» 6616 (1108) года, рассказывающий об установлении церковного почитания Феодосия Печерского. Этот отрывок и вправду испещрен повторяющимся словосочетанием «вписати (вопсати) в сенаникъ (синодикъ{99})»: «В сем же лѣтѣ вложи Богъ в сердце Феоктисту, игумену печерьскому, и нача възвѣщати князю Святополку, дабы вписалъ Феодосья в сѣнаникъ. И радъ бывъ, обѣщася и створи, повелѣ митрополиту вписати в синодикъ. И повелѣ вписывати по всѣм епископьямь, и вси же епископи с радостью вписаша, и поминати и на всѣх соборехъ»[464]. (Перевод: «В том же году вложил Бог в сердце Феоктисту, игумену Печерскому, и начал он говорить князю Святополку, чтобы вписал Феодосия в синодик. И тот с радостью обещал это и исполнил, повелел митрополиту вписать его в синодик. И повелел вписывать его по всем епископиям, и все епископы с радостью вписали, и повелел поминать его на всех соборах»[465].) В тексте этого известия в списках ипатьевской группы, который и рассматривает С. М. Михеев, повторов словосочетания «вписати в сѣнаникъ» еще больше[466].

Такие свойства стиля летописца как будто бы исключают авторство весьма искусного создателя житий Бориса и Глеба и Феодосия. Эти особенности языкового стиля в принципе могут, как и считает С. М. Михеев, принадлежать руке Сильвестра, однако, вопреки мнению ученого, бывшего не автором, а лишь редактором «Повести временных лет». Но запись под 6616 годом об установлении церковного почитания Феодосия Печерского, разбираемая С. М. Михеевым, должна, видимо, принадлежать Нестору: в пользу этого говорит как ее датировка, так и тематика (событие, относящееся к Печерскому монастырю). Глагол «вписати» и выражение «вписати в сѣнаникъ» здесь повторяется много раз: вписать Феодосия в синодик — настояние Святополка, его исполнение митрополитом, повеление митрополита епископам, исполнение ими его распоряжения. Однако многократное повторение глагола «вписати» в списках лаврентьевской группы и выражения «вписати в сѣнаникъ» в списках Ипатьевской летописи здесь может выполнять риторическую функцию (пусть и не очень умело выраженную), акцентируя значимость церковного прославления преподобного. А предпочтение союза «же» союзу «и» при соединении частей сложносочиненных предложений со сменяющимся грамматическим субъектом и употребление одних и тех же существительных и глаголов в соседних предложениях характерны и для «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия Печерского[467], хотя частых повторов целых словосочетаний в Несторовых житиях вроде бы нет. Сравнительный анализ языка «Повести временных лет» и написанных Нестором житий нужно продолжить. Стоит и сопоставить язык «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия с языком других агиографических произведений, чтобы понять: насколько это отличительные черты именно Нестора?

Можно допустить, что наш герой к созданию «Повести временных лет» причастен: ни одно из опровержений этого предположения не является бесспорным. Намного более проблематичен ответ на вопрос: что именно в «Повести временных лет» может принадлежать Нестору? Несколько проще предположить, как и под каким годом она заканчивалась. Формального завершения у «Повести временных лет» ни в списках лаврентьевской, ни в списках ипатьевской группы нет. Из признания составителя «ипатьевской» редакции «Повести…» под 1096 годом о беседе с Гюрятой Роговичем, состоявшейся за четыре года «до сего времени» («преже сихъ 4 лѣтъ»[468]), то есть до посещения Ладоги в 1114 году, следует, что она была составлена в 1117 году[469]. (Летописец использовал «включенный счет», при котором 1114 год является первым из четырех лет.) Сложнее с редакцией, основной текст которой сохранился в списках лаврентьевской группы. Приписка Сильвестра свидетельствует, что он был завершен не позже 1116 года — независимо от того, был ли выдубицкий игумен ее создателем или копиистом. К сожалению, текст летописей этой группы испорчен, оборван перед этой записью. Исследователи находят следы окончания «Повести временных лет» в 1115 году[470], когда состоялось торжественное перенесение в новую церковь мощей Бориса и Глеба — событие, в котором приняли участие Владимир Мономах и Олег Святославич, в прошлом его антагонист, и брат Олега Давыд. Рассказ «Повести временных лет» об этом событии был утрачен в общем источнике-архетипе списков лаврентьевской группы и сохранился только в списках Ипатьевской летописи. Этот вывод по-своему логичен: сквозь всю летопись проходит мотив властных триад: сыновья Ноя Сим, Хам и Иафет; дети воинственного Святослава Ярополк, Олег и Владимир; старшие наследники отца Ярослава Мудрого Изяслав, Святослав и Всеволод. Три старших Ярославича участвовали в предыдущем перенесении мощей Бориса и Глеба, чье почитание было освящением братолюбия и символизировало отказ от распрей. Новое перенесение почитаемых останков князей-мучеников произошло ровно спустя сто лет после их убиения. Это было торжество, организованное опять тремя князьями, на сей раз двумя родными братьями Олегом и Давыдом и их двоюродным братом Владимиром Мономахом. Оно «просилось» стать последним фрагментом в составе «Повести временных лет». Однако статья 6623 (1115) года могла быть завершением второй, условно говоря, уже «промономаховской», редакции летописи, которую, возможно, составил Сильвестр. Несторова редакция, видимо, завершалась некрологом Святополка, то есть статьей 1113 года, раз летописец довел расчет лет княжения киевских властителей до смерти этого князя и ничего не упомянул о вокняжении Мономаха[471]. Как давно заметил исследователь русских древностей К. Н. Бестужев-Рюмин: «…вероятно, что если свод предполагалось окончить смертью Святополка, то незачем вносить имени Мономаха»[472]. В. М. Истрин, другой известный исследователь древнерусской словесности, тоже думал, что Нестор, которого он признавал автором «Повести…», закончил свой труд заметкой под 1113 годом Святополковым некрологом. В Сильвестре Выдубицком он видел простого переписчика[473].

Иначе датировал завершение «Повести временных лет» в Несторовой редакции А. А. Шахматов: эта, первоначальная версия летописи, по его мнению, завершалась статьей 1111 года, а закончил свой труд книжник в начале следующего, 1112-го. Расчет княжений киевских правителей текстолог приписывал руке редактора[474]. Однако если этот фрагмент принадлежит не Нестору, а его редактору, писавшему уже в начале княжения в Киеве Владимира Мономаха и возвеличивавшему нового правителя, было бы логично, чтобы этот книжник упомянул не только о кончине Святополка, но и о приходе Мономаха к власти.

В пространном некрологе, сохранившемся в редакции Ипатьевской летописи под 6621 (1113) годом{100}, Святополк назван не своим княжим, языческого происхождения именем, а христианским, данным при крещении: Михаил. «…Преставися благовѣрныи князь Михаилъ, зовемый Святополкъ, мѣсяца априля въ 16 день за Вышегородомъ», — написал книжник[475]. Слышится перекличка, «эхо» между начальной — воцарением Михаила III в Византии — и этой точками истории в «Повести временных лет»: от Михаила до Михаила. Нигде больше в «Повести…» христианским именем Святополк Изяславич не назван[476]. Так что некролог Святополка-Михаила или, по крайней мере его изначальный пласт, исходная версия, может принадлежать руке Нестора.

Процитируем часть текста первой годовой статьи «Повести временных лет» — фрагмент с расчетом лет от Михаила III до Святополка Изяславича: «А от перваго лѣта Михайлова до перваго лѣта Олгова, рускаго князя лѣт 29; а от перваго лѣта Олгова, понелиже{101} сѣде в Киевѣ, до перваго лѣта Игорева лѣт 31; а от перваго лѣта Игорева до перваго лѣта Святьславля лѣт 33{102}; а от перваго лѣта Святославля до перваго лѣта Ярополча лѣтъ 28; а Ярополкъ княжи лѣт 8; а Володимеръ княжи лѣт 37; а Ярославъ княжи лѣтъ 40. Тѣм же от смерти Святославля до смерти Ярославли лѣт 85; а от смерти Ярославли до смерти Святополчи лѣтъ 60»[477]. Отсчет производится от первого года воцарения Михаила III, указание княжений киевских правителей сначала ведется по начальным годам их правления, затем по длительности пребывания у власти и только в конце по годам смерти (от Ярослава Мудрого до Святополка Изяславича). Если бы книжник выбирал в качестве точки отсчета только годы смертей правителей, последние годы их властвования, еще можно было бы объяснить, почему он упомянул о кончине Святополка, но не сообщил о начале правления Владимира Мономаха. Но перечень организован более сложным образом, в нескольких случаях названы как раз первые годы правления. Так что, если бы летописец намеревался писать о первых годах княжения Мономаха, он вполне мог бы, если не должен был бы, добавить его имя в конец списка. Например, так: «а от смерти Ярославли до смерти Святополчи и до начала княжениа Володимера лѣтъ 60». Или так: «а от смерти Ярославли до смерти Святополчи и до перваго лѣта Володимеря лѣтъ 60». Начало перечня со счетом от первого года царствования Михаила III и от первого года княжения Олега сомкнулось бы с концовкой — указанием тоже начального года правления Мономаха. Раз книжник этого не сделал, можно предположить: он не намеревался ничего писать о событиях Мономахова киевского княжения. И это обстоятельство тоже побуждает увидеть в авторе «Повести временных лет» нашего героя, но не летописца, близкого к преемнику Святополка.

Но какие фрагменты «Повести временных лет» на огромном пространстве текста от повествования о разделении земли между сыновьями Ноя до кончины Святополка Изяславича принадлежат Нестору? Увы, здесь ответ может быть, по крайней мере в отношении большинства фрагментов, чисто гадательным. Мы можем достаточно определенно установить, какие из них появились только в «Повести временных лет». Сложнее сказать, кто их создатель — Нестор или составитель следующей редакции, которым, возможно, был Сильвестр Выдубицкий.

В начальной части Новгородской первой летописи младшей версии (младшего извода) содержится текст, который, как предположил А. А. Шахматов (и это было его главное открытие как летописеведа), частично сохранил более ранний, предшествующий «Повести временных лет» летописный свод[478]. (Отдельные его фрагменты обнаруживаются еще в двух летописях — Новгородской четвертой и Софийской первой.) У него другое название — «Временникъ, еже нарицается лѣтописание князеи и земля Руския, и како избра Богъ страну нашу на послѣднѣе время{103}, и грады почаша бывати по мѣстом, преже Новгорочкая и потом Кыевская, и о поставлении Киева, како во имя назвася Кыевъ»[479], — нет так называемого космографического введения (описания разделения земли между сыновьями Ноя и их потомками, рассказа о расселении народов, происходящих от Ноевых сыновей). Нет легенды о посещении Руси апостолом Андреем. Первая дата, с заголовком «Начало земли Рускои», относится к 6362 (854) году, а не к 852-му, и рассказывается здесь сначала не о походе русов на Царьград, а о княжении Кия и его братьев. Рассказ о призвании варягов без даты. Походов Олега на Царьград не один, а два, отнесены они к 920 и 922 годам, а не к 907-му, как в «Повести временных лет». В «Повести…» рассказ о смерти Олега от коня (кончина датирована 6420 годом) вводится словами «И живяше Олегъ миръ имѣа ко всѣм странамъ, княжа в Киевѣ. И приспѣ осень»[480]. Точно так же («Игорь же нача княжити въ Кыеві, миръ имѣя ко всѣмъ странамъ. И приспѣ осень»[481]) начинается рассказ под 6453 (945) годом о злосчастном походе Игоря за данью к древлянам, закончившемся убийством князя, причем перед этим известием повторена дата, уже приведенная прежде, перед текстом Игорева договора с греками. В списках Новгородской первой летописи таких повторов нет, а о событиях между 912-м и 945 годами рассказано иначе. Так что есть резон считать, что в «Повести временных лет» на промежутке от 912-го до 945 года содержится большая вставка, сделанная ее составителем. В повествовании новгородской летописи сообщается, — в отличие от известий «Повести временных лет» — что Олег правит не как самостоятельный, единовластный князь: он делит власть с Игорем, являясь его соправителем, и назван «воеводой»[482]. Когда Олег и Игорь действуют вместе, летописец неоднократно использует формы двойственного числа. Так, они вместе захватывают Киев, убивая княживших там Аскольда и Дира. В «Повести…» же под 6390 (882) годом рассказывается о действиях одного Олега по захвату Киева, но один раз внезапно появляется глагол в старинной форме аориста двойственного числа («придоста»[483]) — явный след, что в более раннем рассказе сообщалось о походе двух полководцев — Игоря и Олега. В новгородской летописи нет ни одного из договоров русских князей с греками-византийцами, имеющихся в «Повести временных лет». Причем в «Повести…» договор Олега под 6415 (907) годом и договоры Игоря и Святослава под 6453 (945) и под 6479 (971) годами явно вставлены в более ранний текст, его разрывая. Кончина Олега не датирована, вместо знаменитого предания о смерти князя от коня есть лишь упоминание, что он, возможно, умер за морем (в Скандинавии?) от укуса змеи. Мы ожидаем найти дальше сказание о взятии княгиней Ольгой города отложившихся древлян Искоростеня с помощью хитрости. Но в новгородской летописи и его нет! Наконец, в отличие от «Повести временных лет» в Новгородской первой летописи младшего извода нет ни одной цитаты из переводной византийской Хроники Георгия Амартола.

А. А. Шахматов, обнаружив это диковинное сочинение, предположил: перед нами летописный свод, более ранний, чем «Повесть временных лет». Но тоже созданный в Печерском монастыре. Поторопившись, он назвал его Начальным, хотя потом пришел к мысли, что до него были еще два киевских свода и один новгородский. Но открытый ученым свод так и вошел в науку с названием Начальный, хотя никто сейчас не считает его самым ранним. Логика исследователя блистательна и безупречна. Это именно летопись, предшествовавшая «Повести временных лет». Зачем было какому-то позднейшему книжнику, например новгородцу, сокращать текст «Повести…»? Да, описания отдельных событий, малоинтересных для его читателей-северян, он мог опустить, а что-то внести. Ясно, например, что указание в заглавии летописи на то, что Новгород старше, древнее Киева, внес какой-то тамошний переписчик. Другой вероятный пример, на который обратил внимание еще сам Шахматов: упоминание в конце вступления византийских царей Алексея (в летописи он ошибочно назван Александром) и Исаака, отождествляемых обычно с императорами конца XII — начала XIII века Алексеем III Ангелом, его братом Исааком II Ангелом и Исааковым сыном Алексеем IV[484]. Оно принадлежит неизвестному редактору, работавшему над летописью уже в XIII веке, — или киевлянину, из летописи которого заимствовал фрагменты Начального свода новгородский летописец (так считал А. А. Шахматов), или новгородцу (так полагал, например, М. Х. Алешковский).

Но эти редакторские вставки — вовсе не доказательство того, что в Новгородской первой летописи содержится всего лишь переработанный текст «Повести временных лет». Сокращать все заимствования из греческой хроники, положив ее рядом с «Повестью временных лет» и до боли в глазах при свете то неяркого северного солнышка, то дрожащего огонька свечи вглядываясь то в одну, то в другую книгу?! Труд тяжелейший: в древнерусских рукописях не было ни кавычек, ни сносок, указывающих на цитаты. А для чего было превращать полноправного князя Олега в Игорева соправителя? И при этом выбрасывать все договоры с греками! Как резюмировал А. А. Шахматов, «…если бы в исследуемой летописи мы имели извлечение из ПВЛ, сокращение ПВЛ, то, конечно, подобного систематического различия между ними мы бы не нашли, так невероятно допустить, например, систематическое отрицание в сокращенном тексте не только договоров, но и упоминаний о них, или всех заимствований из Амартола»[485]. А вот обратное предположение весьма разумное: летописец (наверное, наш герой) получил в княжеском архиве переводы договоров с греками, узнал из них, что Олег от собственного имени заключал мир с Византией и сделал «полукнязя» Олега самостоятельным, единовластным правителем. Он же переписал из Хроники Георгия Амартола разные поучительные, душеполезные и любопытные истории.

А. А. Шахматов увидел, что мотивы вступления и даже отдельные выражения в Новгородской первой летописи перекликаются с мыслями и чувствами, которыми проникнута статья 1093 года в «Повести временных лет»{104}, причем совпадают отдельные слова, эти мысли и настроения выражающие. Здесь и противопоставление старых князей нынешним, не радеющим о людях, о подданных, о своей земле, а разоряющих их поборами и штрафами. И упоминание о бедах, причиненных Руси «погаными»{105} — иноплеменными язычниками. Этот мотив в статье 1093 года соотносится с произошедшим в тот же год половецким нашествием. Перекличка между вступлением и этой годовой статьей образует своеобразное композиционное кольцо, так что можно предположить: Начальный свод завершался как раз в 1093 году и именно этой годовой статьей.

Хотя гипотеза А. А. Шахматова о Начальном своде — источнике «Повести временных лет» подвергалась и подвергается мощнейшим атакам противников, она устояла[486]. Из ее обоснованности, однако, еще не следует, что все отличия «Повести временных лет» от текста новгородской летописи в повествовании о расселении славян и в рассказах о Руси и ее князьях появились благодаря Нестору или еще какому-то летописцу — автору «Повести…» или ее редактору. Филолог-древник О. В. Творогов правильно напомнил: «…следует, во-первых, подчеркнуть неправомерность категорического утверждения, будто бы весь текст, отсутствующий в Н<овгородской> I Л<етописи>, должен непременно быть признан добавлением составителя ПВЛ, а во-вторых, напомнить о возможности переработки ПВЛ уже после создания памятника»[487]. Кроме того, не стоит забывать, что Начальному своду предшествовали более ранние летописи и составитель «Повести…» мог заимствовать из них какие-то фрагменты, опущенные в своде, условно датируемом 1093 годом. Так, А. А. Гиппиус проанализировал мотив разделения земель среди трех братьев и обратил внимание на то, что он соединяет рассказ о сыновьях Ноя во вступительной части «Повести временных лет» и завещание Ярослава Мудрого о распределении главных княжений между тремя сыновьями. Текстолог предположил: сказание о Симе, Хаме и Иафете в каком-то виде было еще в летописи, составленной до Начального свода и содержавшей завещание Ярослава, — в так называемом своде Никона 1072 года[488]. А М. Х. Алешковский высказал смелую, но спорную догадку, что в первоначальной редакции «Повести временных лет» было то же заглавие, что и в Новгородской первой летописи. А привычное нам название «Повести…» изначально будто бы было подзаголовком, относящимся только к рассказам о киевских князьях. Мало того: исследователь доказывал, что в новгородском летописании сбережены фрагменты не Начального свода, в существовании которого он сомневался, а как раз ранней версии «Повести временных лет», автором которой он, однако, Нестора не считал или в этом авторстве сомневался[489].

Что касается части текста Несторовой редакции, посвященного середине — второй половине XI века, то, возможно, его фрагменты тоже сохранились в Новгородской первой летописи — среди записей о событиях 1045–1074 годов. Как было давно замечено, в этих фрагментах встречаются более исправные варианты сообщений, чем в дошедших до нас рукописях «Повести временных лет»[490]. Вдруг это следы именно Несторова текста? Но в Новгородской первой летописи отдельные киевские известия доходят до 1115 года, и это позволило М. Х. Алешковскому предположить, что первая редакция «Повести временных лет» заканчивалась этим годом[491]. Так что если Нестор был ее автором, то надо признать: он завершил свою летопись не описанием событий 1113 года, а повествованием о том, что случилось двумя годами позже. Впрочем, нельзя исключать, что Нестор или какой-то иной книжник продолжил свою летопись после 1113 года краткими записями, отраженными в новгородском летописании. Эта киевская летопись позднее кем-то (может быть, Сильвестром Выдубицким) редактировались: по крайней мере сказание о путешествии по Руси апостола Андрея и Повесть об ослеплении Василька Теребовльского — это вставки. Один ученый недавно заметил по поводу вопроса, где оканчивался предшественник «Повести временных лет» — Начальный свод: «…приходится признать, что в поисках завершения Н<ачального> С<вода> традиционные приемы стратификации{106} летописного текста оказываются недостаточно эффективными; нам удается интуитивно нащупать ту область, где, вероятно, располагается текстологически значимая граница, но конкретизировать это представление пока еще не удается». Эти слова могут быть также ответом и на вопрос о месте, где завершалась «Повесть временных лет»[492].

Интересно, что в описании кончины преподобного Феодосия в списках Новгородской первой летописи под 6582 (1074) годом содержатся слова про сменившего его Стефана: «мужа по всему обычаемъ блага и кротка, тиха и смирена»[493], которых нет ни в списках лаврентьевской, ни в списках ипатьевской группы. Не была ли это дань признательности Нестора своему давно покойному учителю? Интересно, что эта характеристика частично совпадает с определением в «Чтении о Борисе и Глебе» князя Ярослава Мудрого, который был «мужь ‹…› правѣденъ и тихъ, ходяй въ заповѣдехъ Божиихъ»[494]. Похожая характеристика есть и в Житии Феодосия: «кротъкъ нравомъ, и тихъ съмыслъмь»[495]. Однако принадлежность слов о Стефане Нестору — это лишь догадка. Эти определения частично восходят к Библии{107}. Но они встречаются в древнерусской словесности не у одного Нестора и не только в этом летописном фрагменте[496].

А. А. Шахматов считал, что в Несторовой летописи была серия сказаний, повествующих о печерских монахах второй половины XI — начала XII столетия. Позднее они якобы были заимствованы из первой редакции «Повести временных лет» книжником XIII века Поликарпом, а после включены в Киево-Печерский патерик. Однако эти рассказы с развернутыми сюжетами не похожи на летописные повествования. Кроме того, в части из них, уже упомянутых выше в связи с гипотезой о Печерской летописи (в сказаниях о Прохоре Лебеднике, о Василии и Феодоре) Святополк и его сын Мстислав были представлены в весьма неприглядном виде. А этот факт решительно противоречит шахматовской гипотезе о «просвятополковской» тенденции в летописном своде Нестора. На эту нестыковку верно обратил внимание А. Г. Кузьмин: «А. А. Шахматов был склонен считать, что Поликарп пользовался первоначальной редакцией Повести временных лет. Но согласно его построениям эта редакция была благожелательна к Святополку. Однако приведенные данные говорят о противоположном: Святополк в источнике Поликарпа лишен тех положительных черт, которые сохраняют некоторые тексты дошедшей редакции Начальной летописи»[497]. Единственным следом существования в конце Несторовой редакции сказаний о печерских иноках является упоминание в сказании Поликарпа о печерском монахе Пимене: «Во время же преставлениа его явишася 3 столпи над трапезницею и оттуду на врьхъ церкве преидоша, о нихже речено бысть в Лѣтописци» («Во время же преставления его явились три столпа над алтарем и оттуда перешли на верх церкви, о них рассказано и в Летописце»)[498]. Смерть Пимена, согласно известию епископа Симона, печерского постриженника, произошла в один день с убийством язычниками вятичами печерского монаха-миссионера Кукши и некоего ученика проповедника. Пимен прорек о смерти Кукши перед кончиной[499]. А. А. Шахматов указал на сходство Пименова сказания с рассказом «Повести временных лет» под 1110 годом{108} о явлении одного огненного столпа над Печерским монастырем; в тексте списков лаврентьевской группы далее обрыв, а в тексте списков ипатьевской группы это знамение истолковано как предвестие победы русских князей в походе против половцев. Текстолог высказал как будто бы разумное предположение: в изначальном тексте летописи («Летописца») говорилось именно о трех столпах, и это чудесное явление символизировало смерть трех печерян, а один из редакторов (составитель так называемого свода 1118 года, или третьей редакции «Повести временных лет») изменил его описание, сделав предвестием победы над половцами[500]. Это допустимое предположение. Но на основании сообщения Поликарпа, строго говоря, можно лишь сделать предположение, что в летописи содержалось известие о чуде. О том, что в ней имелось и сказание о Пимене, Поликарп не говорит. Мало того: он даже не ссылается на летопись. О связи явления огненных столпов с кончиной Пимена книжник XIII века мог прочитать в каком-то ином, не летописном источнике. Также нельзя исключить, что Поликарпа подвела память и он нашел в летописи тот самый рассказ, что имеется и в ее сохранившихся списках — об одном огненном столпе. Дело в том, что о трех огненных столпах упоминается в статье «Повести временных лет» под 6582 (1074) годом, где описывается кончина Феодосия Печерского[501]. Но даже если сказание о Пимене и имелось в Несторовой редакции «Повести временных лет», это не основание считать, что в ее составе были и другие сказания о печерских иноках[502]. Выводы А. А. Шахматова: «Основная (то есть Несторова. — А. Р.) редакция утрачена, она не дошла до нас», «Основная редакция ‹…› ПВЛ ‹…› была прежде всего памятником монастырского летописания», «Возможно ‹…› что основная редакция ПВЛ при переделке ее Сильвестром исчезла совсем» — не доказаны[503].

Есть основания полагать, что «Повесть временных лет» в дошедшем до нас виде в основном сохранила исконный текст. Изменения, внесенные редакторами, видимо, не были очень значительными. В рукописях лаврентьевской группы содержится вторая, следующая за той, которую мог написать Нестор, редакция, обычно приписываемая Сильвестру. В рукописях ипатьевской группы — третья версия, основанная на тексте второй и составленная, вероятно, в 1117 году[504].

Также А. А. Шахматов обратил внимание на то, что под 6611 (1103) и 6619 (1111) годами в «Повести временных лет» содержатся описания двух совещаний Святополка и Владимира Мономаха с их дружинами перед походом на половцев. В обоих случаях Мономах опровергает возражения, что весенний поход нанесет урон крестьянам-смердам и их пашне, так как у них будут реквизированы лошади. Владимир парирует этот довод словами, что говорящие так заботятся о лошадях, а не о самих смердах, которых во время пахоты могут убить стрелами половцы. Разница между двумя описаниями в том, что в первом против весеннего похода выступает только Святополкова дружина, а во втором — еще и Мономахова. А. А. Шахматов посчитал, что одно из совещаний и даже один из походов попросту сочинены летописцем. Но какой из двух? По его мнению, игумен Сильвестр — составитель второй редакции перенес Несторов рассказ о реально бывшем совещании 1111 года (о котором писать не собирался) в статью 1103 года. Перенести в прошлое повествование о событии настоящего проще, чем сочинить событие, произошедшее недавно, ибо манипуляция будет скорее замечена современниками. Затем составитель третьей редакции («редакции 1118 года»), которому потребовалось описать реальное совещание перед походом 1111 года, использовал как материал рассказ о не бывшем совещании восьмилетней давности[505]. Эти редакторские хитросплетения, перемещения фрагментов туда-сюда выглядят очень сомнительными. Метаморфозы удивительные, почище мифических превращений богов у римского поэта Овидия… Еще более уязвим исходный пункт рассуждений: что Сильвестр не намеревался доводить свой рассказ далее 1110 года. Резонно спросить: а почему? Что это за год такой особенный? Да, текст «Повести…» в списках лаврентьевской группы обрывается на статье 1110 года. Но это явно механический обрыв, следствие дефекта в рукописи-источнике (протографе)[506]. Ведь Сильвестр, которого ученый считал первым редактором «Повести временных лет», закончил свой труд шестью годами позже, в 1116 году[507]. Почему не описать победоносный поход 1111 года, приписав Мономаху роль организатора и вдохновителя? Так или иначе, самой простой будет мысль, что составитель летописной статьи 1111 года просто подражал статье 1103 года[508]. Есть основания предполагать, что в первоначальной редакции «Повести временных лет» о походе 1111 года была сделана краткая запись, без описания княжеского съезда. Возможно, она сохранилась в Новгородской первой летописи[509].

Интересна и не лишена резона давняя, высказанная еще в 1842 году мысль А. М. Кубарева: «Разве не мог летописец, по разным причинам, не довести труда своего до предположенного предела (то есть до 1113 года. — А. Р.) и остановиться в средине и даже в начале своего творения?» Исследователь, не обнаруживший в летописи заключения под 1113 годом, предположил, что работу могла прервать смерть[510]. Но размытость концовки может быть в такой же степени результатом редакторской работы позднейших летописцев.

Чтобы быть честным, должно признаться: существуют и иные концепции истории раннего русского летописания и складывания «Повести временных лет», радикально расходящиеся с шахматовской. Упомяну лишь об одной из них, принадлежащей петербургскому историку В. К. Зиборову. Он предположил, что Нестор был автором летописного свода, завершенного в 1077 году. Аргументы таковы. Во-первых, в предсказании киевского волхва (о перемене местами Русской земли и Греческой) из уже упоминавшейся статьи 1071 года якобы есть намек на связь с событиями 1077 года — с походом на Киев князя Изяслава Ярославича во главе польской рати. Здесь будто бы летописец намекает на угрозу напуганных киевлян массово уйти в Византию. Во-вторых, в статье 1074 года приведены слова умирающего Феодосия, обращенные к князю Святославу, — позаботиться о Печерской обители и не допустить нестроений: это отсылка к конфликту 1077–1078 годов, закончившемуся изгнанием Стефана и избранием в игумены Никона. В-третьих, выборка киевских известий в Новгородской первой летописи заканчивается в статье 1074 года: это свидетельство того, что 1074 годом завершался ее источник — летопись, составленная в 1077 году. В-четвертых, между известиями, сохраненными в Новгородской первой летописи, и произведениями, написанными Нестором, нет противоречий. В-пятых, в годовой статье 1074 года выражено особо почтительное отношение к Стефану, ставшему преемником Феодосия, — а он был наставником Нестора. В-шестых, в ряде поздних летописей, в частности в Тверском сборнике, обнаружены известия, которые можно отнести к этому своду 1077 года. Но здесь новая гипотеза вступает в конфликт со старой, шахматовской. А. А. Шахматов считал, что по крайней мере в первой половине 1070-х годов печерским летописцем был Никон: это якобы доказывается совпадением хронологии пребывания Никона в далекой Тмутаракани на Таманском полуострове с появлением в летописи известий о происходивших там событиях. Идею А. А. Шахматова В. К. Зиборов отбрасывает, замечая, что Нестор мог беседовать с Никоном и записать его рассказы о делах тмутараканских[511].

Соображения интересные, но неубедительные. Начну по пунктам. Пункт первый. Волхв в летописном рассказе представлен безответственным лжецом, и соотносить его «бредни» с позднейшими историческими событиями (точнее, с намерениями киевлян, о которых прямо ничего в летописи не говорится!) нет смысла. Пункт второй. Даже если, вкладывая в уста Феодосия предсмертную просьбу князю предотвратить нестроения и волнения в монастыре, летописец подразумевал будущее изгнание Стефана и избрание Никона, из этого следует только то, что он писал не раньше 1077–1078 годов, но вовсе не обязательно в 1077-м. С равной вероятностью он мог это записать ретроспективно — и в 1093-м, и в 1113-м. Пункт третий. У новгородского редактора действительно был киевский летописный источник, обрывающийся на 1074 годе. Но это могла быть, как и принято считать[512], дефектная, утратившая часть листов рукопись, а не законченный свод. Вступление к Новгородской первой летописи — свидетельство того, что киевский летописный источник был составлен не раньше 1093 года. Пункт четвертый. Между известиями 1045–1074 годов в Новгородской первой летописи, которые ученый возводит к своду Нестора, и житиями, точно Нестором написанными, противоречий нет. Но ведь эти известия — не летописный свод, а именно выборка, с явными сокращениями. Пункт пятый. Комплиментарная характеристика Стефана действительно, как я уже заметил, может принадлежать Нестору. Но он мог вписать ее в более ранний, «чужой» летописный текст намного позже 1077 года. Пункт шестой. Свидетельства поздних летописей, на которые опирается В. К. Зиборов, могут быть поздними дополнениями. Именно так, по мнению А. А. Гиппиуса, обстоит дело с Тверским летописным сборником — его составитель вообще не чурался таких дополнений[513]. Ничто не указывает на общение Нестора, близкого Стефану, с «вытеснившим» его из монастыря Никоном: Нестор ни разу не ссылается на его устные рассказы не только в летописи, но и в Житии Феодосия. Хотя Никон преподобного хорошо знал, а Нестор отличался педантичностью в указании своих информаторов. Кроме того, печерянин Поликарп приписывал нашему герою рассказы о Матвее (Матфее) Прозорливом и Исакии в статье 1074 года. А события, в них изложенные, относились уже к игуменству Никона, то есть произошли после 1077 года. И наконец, неясно, как такой куцый летописный текст, какой В. К. Зиборов приписывает Нестору{109}, в печерской традиции сохранился как «Повесть временных лет» с его именем, хотя получается, что «Повесть…» — в основном плод труда позднейших летописцев.

Мои изыскания, столь подробно здесь изложенные, в целом подтверждают правильность гипотезы А. А. Шахматова. Не осведомленный в хитросплетениях текстологии читатель может почувствовать разочарование: стоило ли так много писать, раз результат уже был налицо? Объяснимся. Во-первых, не хотелось выступать в роли наделенного тайным знанием авгура и с непререкаемой уверенностью излагать готовую гипотезу. Читатель, ежели ему заблагорассудится, может сам оценить разные концепции и версии. Проверка версии всегда симпатичнее ее авторитарного навязывания. Во-вторых, результаты моих текстологических «раскопок» не во всем совпадают с шахматовскими.

Так или иначе, на ехидный вопрос: «А был ли Нестор Летописец? может, Нестора-то никакого и не было?» — вполне уместен ответ: «Очень может, что и был!» Единоличным автором «Повести временных лет» наш герой точно не был. Но роль его в создании этого грандиозного сооружения велика. Он сам выбирал, что из труда предшественников сохранить и развить, а что отбросить. При строительстве здания, например храма, многое определяет уже план первых архитекторов, воплощенный в фундаменте, в стенах, доведенных до половины высоты. Но только завершение: своды, купола — придает храму целостность. Давно изучены фундаменты разрушенной киевской Десятинной церкви. Но до сих пор спорят историки архитектуры: была она о пяти верхах или, как сказано в одном позднем источнике, ее венчали двадцать пять куполов? Концепцию здания формирует и выявляет прежде всего последний зодчий. Однако создатель «Повести временных лет» не только достраивал величественное здание, но и отчасти перестраивал его фундамент. Идею и структуру «Повести временных лет» выразил, а во многом и создал ее завершитель-составитель. Книжник, которого, возможно, звали Нестором.

Глава шестая. «Исполнен долг, завещанный от Бога…»

Начну с напоминания и предупреждения: все нижеследующие утверждения о принадлежности Нестору «Повести временных лет» основываются на предположении, обоснованном в предыдущей главе, посвященной разбору научных гипотез и содержащей текстологический анализ «Повести временных лет». Глава эта предварялась сообщением: те, кто, открыв ее, не испытает желания поискать истину и поучаствовать в научном расследовании, могут ее пропустить. Для таких читателей кратко повторю ее выводы. Нестор мог быть составителем «Повести временных лет». Но мог и не быть им. Так что читающие в этой главе строки о Несторе — авторе летописи и конкретных сказаний, в ней содержащихся, должны помнить: автором мог быть и кто-то другой или другие — некий безымянный книжник, NN, или игумен киевского Выдубицкого монастыря Сильвестр. Засим продолжаем.

…Год 1093-й выдался для Руси черным. В апреле умер киевский князь Всеволод — последний из сыновей Ярослава Мудрого. Над Русью нависла угроза новой большой междоусобицы. Нестор, конечно, должен был разделять эти тревожные ожидания. На Киев, главный город страны, мог претендовать сын покойного Владимир Мономах, в то время княживший в Чернигове: ведь это была его отчина. Но на златой киевский престол имелись права и у Мономахова двоюродного брата Святополка Изяславича: для него «мать городов русских» тоже была отчиной, здесь некогда княжил его родитель Изяслав, которому скончавшийся Всеволод приходился младшим братом.

Мономах уступил. Но беда всё равно случилась. Виноват в ней оказался новый киевский правитель. Рассказ о произошедшем сохранен на страницах «Повести временных лет». Его автором, скорее всего, был еще не Нестор, а его предшественник — печерский летописец, составивший Начальный свод, летопись, продолжением которой и стала «Повесть…».

Обитавшие у южных границ Руси тюркоязычные кочевники половцы направили к Святополку послов: со смертью прежнего старшего русского князя договор утратил силу, его надо было заключить заново. В этом не было ничего необычного, ничто не предвещало беды. Но Святополк внезапно схватил половецких посланцев и бросил в темницу. Видимо, князь посчитал условия старого договора унизительными и невыгодными. Задержать послов ему внушили самонадеянные дружинники. Это было, по известному выражению наполеоновского дипломата Талейрана, хуже, чем преступление. Это была ошибка. Исправить ее не удалось, хотя князь и попытался. Половцы осадили пограничный город Торческ. Святополк отпустил послов, попросил мира. Степняки отказались. Святополк начал собирать войска. Успел собрать совсем немного. Подоспели на помощь Мономах и его брат Ростислав, но силы всё равно были неравны. Мудрые старые дружинники (среди них был и Янь Вышатич — собеседник Нестора, поведавший ему о многих событиях) уговаривали заключить перемирие и начать войну уже с намного бóльшими силами. Против решающего сражения выступил и Мономах. Симпатизирующий ему летописец сообщает, обыгрывая значение имен: «Володимеръ хотяше мира, Святополкъ же хотяше рати»[514]. Не удалось уговорить Святополка и не переправляться на занятый половцами берег реки Стугны. «Святополк же и Владимир и Ростислав созвали дружину свою на совет, намереваясь перейти через реку, и стали совещаться. И сказал Владимир, что „пока стоим здесь под прикрытием реки, перед лицом этой грозы, заключим мир с ними“. И примкнули к этому совету разумные мужи, Янь и прочие. Киевляне же не приняли этого совета, но сказали: „Хотим биться, перейдем на ту сторону реки“. И взяло верх это предложение, и (русские) перешли Стугну реку, а была она тогда переполнена водой. Святополк же и Владимир, и Ростислав, выстроив дружину, двинулись. И шел на правой стороне Святополк, на левой Владимир, а посредине Ростислав. И, обойдя Треполь, прошли вал. И вот половцы двинулись навстречу, имея впереди стрелков. Наши же, став между валами, подняли стяги свои, и двинулись стрелки (русские) из-за вала. И половцы, подойдя к валу, подняли стяги свои и налегли в первую очередь на Святополка и врезались в полк его. Святополк же держался стойко, а люди его побежали, не выдержав натиска воинов; после же побежал и Святополк. Потом половцы обрушились на Владимира, и завязался бой лютый; побежали и Владимир с Ростиславом, и воины его. И прибежали к реке Стугне, и бросились в реку Владимир с Ростиславом, и начал тонуть Ростислав на глазах у Владимира. И захотел Владимир подхватить брата своего и едва не утонул сам. И утонул Ростислав, сын Всеволодов. Владимир же, перейдя реку с остатками дружины, — ибо много пало людей из полка его и бояре его тут пали, — и перебравшись на ту сторону Днепра, оплакал брата своего и дружину свою и пошел в Чернигов в глубокой печали. Святополк же вбежал в Треполь и заперся там, пробыл там до вечера и в ту же ночь пришел в Киев. Половцы же, видя, что победили, одни пустились грабить землю (Киевскую), а другие вернулись в Торческ»[515].

Торческ, город, населенный торками — тюркским народом, служившим Руси, был окружен половцами и томился в осаде, мучимый голодом и жаждой. Святополк попробовал отбросить осаждающих, но вновь проиграл битву. «Половцы повоевали много и возвратились к Торческу, и обессилели люди в городе от голода и сдались осаждавшим. Половцы же, взяв город, подожгли его огнем, а людей поделили и увели в вежи к семьям своим и сродникам своим много крещеного народа: страдающие, печальные, измученные, стужей скованные, в голоде, жажде и несчастиях, с осунувшимися лицами, почерневшие телом, в чуждой стране, с языком воспаленным, голые и босые, с ногами, израненными тернием, со слезами отвечали они друг другу, говоря: „Я жил в этом городе“, а другой: „Я — из того села“; так вопрошали они друг друга со слезами, называя свое происхождение, вздыхая и взоры обращая на небо к Вышнему, ведущему тайное»[516].

Летописец, изобразив эту горестную картину, завершает ее утешительными строками: «Да никто не дерзнет говорить, что ненавидимы мы Богом! Пусть этого не будет! Ибо кого так любит Бог, как нас возлюбил он? Кого так почтил он, как нас прославил и превознес? Никого! Потому именно больше гнев свой воздвиг на нас, что, больше всех почтены бывше, мы худшие всех совершили грехи. Ибо больше всех просвещены бывше, зная волю владычную, и, презрев ее и красоту, горше других наказаны. Вот и я, грешный, много и часто Бога гневлю и часто грешу каждый день!»[517]

Но и этот безымянный книжник, и его собрат по Печерской обители Нестор тяжело переживали объявшее их, навалившееся на них горе. События следующих лет, вероятно, описывал уже наш герой. Для Нестора печальным событием следующего, 1094 года стала смерть любимого епископа Владимир-Волынского, когда-то принявшего его в Печерской обители и возведшего в диаконский сан. «В этот же год 27 апреля, в 6-м часу ночи, скончался епископ Владимирский Стефан, бывший прежде игуменом Печерского монастыря»[518], — вероятно, он написал эти бесстрастно звучащие строки, за которыми скрываются «невидимые миру слезы».

Прошел еще год, и Святополк взял в жены дочь половецкого хана Тугоркана. В бескрайней Степи кочевали разные половецкие орды, мир с кланом Тугоркана не означал перемирия с прочими половцами. На следующую весну Святополк и Владимир прошли набегом по их стойбищам, вернулись с добычей. Степняки осадили приграничный город Юрьев и сожгли его дотла. Жителям удалось бежать, и киевский князь поселил их в новом, им построенном городе Святополче. Пламя войны 1095 года разгорелось жарко еще и потому, что Мономах вероломно убил пришедших к нему половецких послов Итларя и Кытана. Половецкое разорение усугубилось нашествием саранчи. Полчища насекомых неслись летучими табунами, затмевая солнце, строй за строем, подобные живым трещоткам. Садились и начинали пожирать всё, что растет. Нестор, наверное, видел эту жуткую картину: «В тот же год пришла саранча, 28 августа, и покрыла землю, и было смотреть страшно, шла она в северные страны, пожирая траву и просо»[519].

Появление саранчи, которую называли «прузи», было дурным предвестием, знамением, обещавшим зло. В переведенном с греческого апокрифе о «последних временах» и конце света — «Откровении Мефодия Патарского»{110} — с саранчой не один раз сравниваются нечестивые кочевые народы Востока, «безбожные измаильтяне»[520], к которым на Руси причисляли половцев. В ветхозаветной Книге Исход (глава 10, стихи 12–19) сказано, что Бог наслал на фараона эту казнь, чтобы неумолимый властитель позволил евреям покинуть его страну: «Тогда Господь сказал Моисею: простри руку твою на землю Египетскую, и пусть нападет саранча на землю Египетскую и поест всю траву земную [и все плоды древесные], всё, что уцелело от града. И простер Моисей жезл свой на землю Египетскую, и Господь навел на сию землю восточный ветер, продолжавшийся весь тот день и всю ночь. Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу. И напала саранча на всю землю Египетскую и легла по всей стране Египетской в великом множестве: прежде не бывало такой саранчи, и после сего не будет такой; она покрыла лице всей земли, так что земли не было видно, и поела всю траву земную и все плоды древесные, уцелевшие от града, и не осталось никакой зелени ни на деревах, ни на траве полевой во всей земле Египетской. Фараон поспешно призвал Моисея и Аарона и сказал: согрешил я пред Господом, Богом вашим, и пред вами; теперь простите грех мой еще раз и помолитесь Господу Богу вашему, чтобы Он только отвратил от меня сию смерть. Моисей вышел от фараона и помолился Господу. И воздвигнул Господь с противной стороны западный весьма сильный ветер, и он понес саранчу и бросил ее в Чермное море{111}: не осталось ни одной саранчи во всей стране Египетской». А в новозаветном Откровении Иоанна Богослова (глава 9, стихи 1–11) описана особенно страшная саранча, посланная на землю в день скончания века, в Судный день: «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы. И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека. В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них. По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала; власть же ее была — вредить людям пять месяцев. Царем над собою она имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион».

Миновал еще год, и беда постучалась уже в ворота Киева и ворвалась в Печерскую обитель. Сначала к стольному городу подкрался половецкий хан Боняк и сжег княжеский двор в местечке Берестово. У Мономахова города Переяславля быстрым набегом прошел хан Куря, оставляя за собой пепелища. А в конце мая здесь же объявился Святополков тесть Тугоркан. Пришел не по-родственному. Осадил Переяславль. Святополк и Владимир смогли подвести войска к городу незаметно. «Горожане же, завидев их, обрадовались и вышли к ним навстречу, а половцы стояли на той стороне Трубежа{112}, тоже приготовившись к бою; Святополк же и Владимир пошли вброд через Трубеж к половцам, Владимир же хотел выстроить полк, они же не послушались и ринулись верхом на врага. Увидев это, половцы побежали, а наши погнались вслед воинам, рубя врагов. И даровал Господь в тот день спасение великое: 19 июля побеждены были иноплеменники, и князя убили Тугоркана и сына его и других князей; много врагов наших там пало. Наутро же нашли Тугоркана мертвого, и взял его Святополк как тестя своего и врага, и, привезя его к Киеву, похоронили его на Берестовом, между дорогой на Берестово и другою, ведущей к монастырю»[521].

Радость победы затмило новое несчастье. Днем позже вновь объявился под Киевом Боняк. Отражать несколько набегов сразу Святополк и Владимир не могли: не может воин отражать удары и спереди, и сзади, и справа, и слева. Боняка упустили. На сей раз пострадали киевские обители. Среди них и Печерский монастырь. Строки летописца полны нескрываемых боли и гнева: хана-степняка он чествует «безбожным», «шелудивым», уподобляет хищнику: «И 20 числа того же месяца, в пятницу, в 1 час дня, пришел вторично Боняк безбожный, шелудивый, крадучись, хищник, к Киеву внезапно, и чуть было в город не ворвались половцы, и зажгли низину в предгородье, и повернули на монастырь, и зажгли Стефанов монастырь и деревни, и Германов. И пришли к монастырю Печерскому, когда мы по кельям почивали после заутрени, и кликнули клич около монастыря, и поставили стяга два перед воротами монастырскими, а мы — кто бежал задами монастыря, кто взбежал на полати (церковные). Безбожные же сыны Измаиловы{113}[522] высадили ворота монастырские и пошли по кельям, вырубая двери, и выносили, если что находили в келье. Затем они зажгли дом святой владычицы нашей Богородицы и пришли к церкви, и подпалили двери, устроенные к югу, и вторые же — к северу, и, войдя в притвор у гроба Феодосиева, хватая иконы, зажигали двери и оскорбляли Бога нашего и закон наш»[523].

Нестор был одним из монахов, переживших ужас гибели от рук варваров-осквернителей. И он бежал от степняков, с гиканьем и свистом ворвавшихся в святое место, намоленное Антонием, Феодосием, Стефаном. Бежал задворками. Подобрав длинную рясу, цепляющуюся за предательские ветки кустов. Чувствуя, как сердце бьется почти у горла и готово выскочить из груди. Прятался, лежал долго, словно мертвый, хоронился в садовой канаве. Или сидел, вжавшись в угол, на церковных хорах, вслушиваясь в каждый звук: не ступает ли на лестничные ступени нога поганого половчина? Он впервые испытал чувство беспомощности и, наверное, даже богооставленности и утешал себя: «Бог же терпел, еще ведь не пришел конец грехам их и беззакониям их, потому они говорили: „Где Бог их?{114} Пусть он поможет им и спасет их!“, и иными бранными словами обращали хулу на святые иконы, насмехаясь, не ведая, что Бог наказывает рабов своих бедствиями войны, чтобы делались они как золото, испытанное в горне: христианам ведь через множество скорбей и напастей предстоит войти в царство небесное, а эти поганые и оскорбители, которым на этом свете досталось веселие и довольство, на том свете примут муку, дьяволом они обречены огню вечному»[524]. А выйдя из укрывища на свет, дрожа, боясь дуновения ветра, страшась собственных тени и следа, увидел недвижно лежащие тела иноков, пронзенные безжалостной стрелой или срубленные лихим ударом острой сабли: «Убили ведь несколько человек из братии нашей оружием, безбожные сыны Измаиловы, посланные в наказание христианам»[525]. Свои горечь и жажду возмездия книжник выразил в молитвенном обращении: «Потому-то и мы, вслед за пророком Давыдом, взываем: „Господи, Боже мой! Поставь их колесом, как огонь на самом ветру, пожирающий дубравы, так погонишь их бурею твоею, искази лица их обидой“{115}. Это ведь они осквернили и сожгли дом твой и монастырь матери твоей, и трупы рабов твоих»[526]. Перед нами драгоценное свидетельство чувств, испытанных нашим героем, и его мыслей.

В половцах летописец опознаёт один из нечестивых народов, перечисленных в «Откровении Мефодия Патарского», один из народов, которые должны рассеяться по лицу земли перед концом мира: «Вышли же они из пустыни Етривской между востоком и севером, вышло их 4 колена: торкмены и печенеги, торки, половцы. Мефодий же свидетельствует о них, что 8 колен пробежали, когда изрубил их Гедеон, да 8 их бежало в пустыню, а 4 он изрубил. ‹…› А Измаил родил 12 сыновей, от которых пошли торкмены, и печенеги, и торки, и куманы, то есть половцы, выходящие из пустыни. И после этих 8 колен, в конце века, выйдут заклепанные в горе Александром Македонским нечистые люди»[527]{116}.

С набегами диких степняков то чередовались, то совпадали бедствия доморощенные — княжеские распри. О вражде Святополка и Владимира Мономаха до 1097 года, когда киевский князь запятнал себя участием в ослеплении Василька Теребовльского, «Повесть временных лет» молчит — очевидно, ее попросту не было. Зато на Руси вновь объявился неугомонный Олег Святославич («Гориславич» «Слова о полку Игореве»). Собрав половецкую рать, он устремился из далекой Тмутаракани к отчему Чернигову, не по праву занятому Мономахом. Обложенный со всех сторон, Мономах был вынужден покинуть город, уйти в Переяславль — на отцовский, наследственный престол. Олег поступил благородно. Как вспоминал Владимир в «Поучении», «вышли мы в Борисов день (24 июля) из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около 100 человек, считая детей и женщин. И половцы облизывались на нас точно волки, стоя у перевоза и на горах, Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля»[528]. Князь объясняет спасение заступничеством святого Бориса. Но — если отрешиться от провиденциального объяснения — от гибели или плена Мономаха и его людей сохранило благородство Олега, не дозволившего половцам, жадным до легкой добычи, трогать маленький беззащитный отряд[529].

Старая распря между Владимиром и Олегом закончилась, и, казалось бы, наступил долгожданный мир. Но нет. В следующем, 1095 году Святополк и Владимир позвали «Гориславича» с собой на половцев, но черниговский князь не пошел. Тогда от него потребовали убить или выдать им Итларевича — сына половецкого посла Итларя, вероломно лишенного жизни Мономахом по совету дружины. Киевский и переяславский князья, несомненно, опасались мести со стороны Итларева отпрыска. Олег отверг все требования. Вероятно, как потому, что такое убийство было бы бесчестным, так и потому, что не хотел рвать давние союзнические связи со степняками, которые помогли ему вернуть отчий престол. «Олег же того не послушал, и стала между ними вражда», — лаконично сообщает летописец, возможно наш герой[530]. На следующий год Святополк и Владимир Мономах призвали Олега на совет с участием духовенства и горожан — заключить договор о мире: «Святополк и Владимир послали к Олегу с такими словами: „Приходи в Киев заключить с нами договор о Русской земле, перед епископами и перед игуменами и перед мужами отцов наших и перед горожанами, чтобы оборонить Русскую землю от поганых“. Олег же, исполнившись разума дерзкого и высокомерных слов, сказал так: „Не вместно меня судить епископу, или игуменам, или смердам“. И не захотел идти к братьям своим, послушав злых советников. Святополк же и Владимир сказали ему: „Это ты потому ни на поганых не ходишь, ни на совет к нам, что злоумышляешь против нас и поганым хочешь помогать, — пусть Бог рассудит нас“. И пошли Святополк и Владимир на Олега к Чернигову, Олег же бежал из Чернигова 3 мая, в субботу. Святополк же и Владимир погнались за ним, Олег же вбежал в Стародуб и затворился там. Святополк же и Владимир осадили его в городе, и бились осажденные из города, а те шли приступом на город, и раненых было много с обеих сторон. И была между ними брань лютая, и стояли осаждавшие около города 33 дня, и изнемогали люди в городе. И вышел Олег из города, прося мира, и дали ему мир, сказав так: „Иди к брату своему Давыду, и приходите в Киев, на стол отцов наших и дедов наших, ибо то старейший город в земле во всей, Киев; там вместно (так! — А. Р.) собраться и договор заключить“. Олег же обещал это сделать, и на этом поцеловали крест»[531].

Для Олега вновь настало время скитаний. Князь-изгой отправился к брату Давыду в Смоленск, собрал войска и двинулся к далекому Мурому, недавно захваченному сыном Мономаха Изяславом: рязано-муромские земли принадлежали когда-то Олегову отцу Святославу. Две рати встали одна против другой. Двоюродный дядя отправил к племяннику посольство, предлагая мир и прося уступить отчее владение. Изяслав, понадеявшийся на силу, отказался. «Олег же надеялся на правоту свою, что прав был в этом, и пошел к городу с воинами»[532], — заметил летописец, возможно Нестор[533]. В жестокой битве 6 сентября «Гориславич» одержал победу. Изяслав, который был Олеговым крестным сыном, погиб на поле боя. Остатки его войска разбежались по лесам. Но теперь уже Олега обуяла гордыня: он захватил Суздаль и Ростов — наследственные владения Мономаха. Летопись утверждает, что он зарился и на Новгород. Оттуда, с севера, навстречу ему выступил старший сын Владимира Мстислав. Всё повторилось, но в точности наоборот: Мономашич предложил смутьяну мир, обещая быть за него ходатаем перед отцом, буйный Олег отказался. И на сей раз победил правый, а виноватый потерпел неудачу. Это случилось уже в феврале 1097 года.

На пороге стояла большая война, теперь между Мономахом и Олегом. Но Владимир проявил мудрость и миролюбие. Он отправил злосчастному князю примирительное письмо. «Удивительно ли, что муж пал в бою? Так умирали лучшие из предков наших. Но не следовало ему зариться на чужое, ни меня в позор и в печаль вводить. Подучили ведь его паробки (слуги), чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добились зла. И, если начнешь каяться перед Богом и ко мне отнесешься добросердечно, пошлешь посла своего или епископа, то письмо напишешь с обещанием (мира), тогда и волость получишь добром и наше сердце обратишь к себе, и лучше заживем мы, чем прежде: я тебе ни враг, ни мститель»[534]. Тревоги русских людей, среди которых, несомненно, был и Нестор, рассеялись.

Год 1097-й должен был стать и годом общего примирения. Как сообщает «Повесть временных лет»: «Пришли Святополк и Владимир и Давыд Игоревич и Василько Ростиславич и Давыд Святославич и брат его Олег и собрались в Любече для установления мира и говорили друг другу: „Зачем губим Русскую землю, сами на себя ссоры навлекая? А половцы землю нашу расхищают и радуются, что нас раздирают междоусобные войны. Да с этих пор объединимся чистосердечно и будем охранять Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой (отчиной), Владимир — Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду — Владимир (южный), Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль“. И на том целовали крест: „Если теперь кто на кого покусится, против того будем мы все и крест честной“. Сказали все: „Да будет против того крест честной и вся земля Русская“. И, попрощавшись, пошли восвояси»[535].

Соглашением, достигнутым на Любечском съезде, был установлен устойчивый порядок распределения русских княжений. В совещании участвовали все старшие князья — двоюродные братья: Святополк Изяславич, князь Киевский, Владимир Всеволодович Мономах, князь Переяславский, трое Святославичей — Олег, Ярослав, Давыд — и Давыд Игоревич Волынский. Кроме этих властителей из поколения внуков Ярослава Мудрого присутствовали их двоюродные племянники — княжившие на юго-западе Руси Василько и Володарь Ростиславичи.

Нестор среди прочих должен был поверить в надежду на долговечный мир. Но она тотчас же была разбита вдребезги. Как сообщает Повесть об ослеплении Василька Теребовльского, включенная в Начальную летопись под 6605 (1097) годом, князь Давыд Волынский стал наговаривать Святополку на Василька, что тот и его брат Володарь якобы причастны к давнему убийству Святополкова брата Ярополка, а сейчас вступили в сговор с Мономахом. Василько, внушал Давыд Игоревич, таит злую мысль отобрать у Святополка его владения на западе Руси — Туров и Пинск. Сказанное Давыдом Волынским обычно считают клеветой. «Насколько справедливы были эти обвинения? — размышляет современный биограф Владимира Мономаха. — С большой степенью уверенности можно сказать, что князь Давыд Игоревич — намеренно или нет — вводил киевского князя в заблуждение. Его старые счеты с Ростиславичами из-за Волынской земли были хорошо известны. Враждебные чувства к Ростиславичам не мог не питать и Святополк, чей брат и в самом деле погиб от руки подосланного ими убийцы. Но и Василько, и Владимир Мономах только что целовали крест в Любече, и их согласие на неприкосновенность чужих владений отнюдь не было вынужденным (по крайней мере в отношении Мономаха это можно утверждать определенно). Позднее, когда Василько уже нечего будет терять и он, ослепленный, окажется в заточении в чужом городе, он, каясь в других своих прегрешениях, даст самую страшную клятву в том, что не замышлял зла против своих двоюродных дядьев ‹…›. И этим его словам нельзя не поверить»[536].

Но Святополк поверил клеветнику. Он на своем дворе дозволил людям Давыда схватить Василька. На следующий день, в ночь с 6-го на 7 ноября, Давыд велел ослепить несчастного.

Преступление вызвало оторопь и ужас. «Такого зла не было в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших» — эти слова Владимира Мономаха, приведенные в летописи, хотя и не стенографическая запись реальной реплики, видимо, точно передают его и не только его впечатление от содеянного. Мономах и Олег и Давыд Святославичи выступили заодно. «Зачем ты это зло учинил Русской земле и вонзил нож в нас? Почему ослепил брата своего? Если бы было у тебя какое обвинение против него, то обличил бы его перед нами и, доказав его вину, тогда и поступил бы с ним так; а теперь объяви вину его, за которую ты учинил с ним это» — так их послы обличили Святополка.

Попытка малодушного князя укрыться за спину Давыда, обвинить во всем клеветника не удалась: Владимир Мономах и Святославичи собрались идти на Киев. Заступничество за город и Русь Мономаховой мачехи и митрополита удержало их от кровопролития. Но Святополку поставили условия: он должен был покарать Давыда Игоревича, пойти против него походом. Так началась жестокая трехлетняя война. Сначала Святополк, действуя в союзе с Васильком и Володарем, изгнал бывшего «подельника» Давыда Игоревича из Владимира-Волынского, присоединив Волынское княжество к своим владениям. Но аппетит, как известно, приходит во время еды: Святополк с сыновьями Мстиславом и Ярославом и сын Давыда Святославича Никола-Святоша теперь напали на владения слепого Василька и его брата Володаря! Святополк оправдывал свои действия тем, что некогда эти земли принадлежали его отцу Изяславу. Сложились два удивительных союза: Святополк и его сыновья объединились с венгерским королем Коломаном, а Ростиславичи — с половецким ханом Боняком и… с ослепившим Василька Давыдом Игоревичем!.. В начавшейся кутерьме погиб Мстислав Святополчич, убитый стрелой на стенах Владимира-Волынского. Давыд Игоревич в конце концов вернул город. Но исход войны решили самые могущественные князья. Собравшись на новый совет в местечке Уветичи в августе 1100 года, Святополк, Владимир Мономах, Олег и Давыд Святославичи велели Давыду Игоревичу оставить Владимир-Волынский и отправляться в городок Божеск на Западном Буге, Святополк из своих волынских владений добавил ему Дубен и Чарторыйск, а Мономах и Святославичи — денежное содержание по двести гривен. Ущемили Ростиславичей: Володарю с братом-калекой выделили на двоих одну лишь Перемышльскую волость, предложив, если Володарь не согласится, сами кормить его брата-слепца. Мир наконец был достигнут. Но какой ценой!..

Преступление Давыда и Святополка не могло не поразить Нестора. Он, конечно, остро ощутил проявившее себя, ставшее символическим тождество имен Святополка Изяславича и Святополка Окаянного. Как он поведал об ослеплении Василька, что сказал о преступном соучастии киевского князя — неизвестно, и мы этого, скорее всего, никогда не узнаем. События 1097 года, последовавшие после Любечского съезда, описаны во вставной Повести об ослеплении Василька Теребовльского, составленной духовником бедного князя Василием. Повесть заменила более ранний рассказ о преступлении.

Страницы «Повести временных лет», написанные пером нашего героя, лишены как особого благоволения к Святополку, так и какой-либо неприязни или просто холодности к Мономаху или Олегу Святославичу. В описании войн с половцами, начиная с 1094 года, и в рассказах о созыве княжеских совещаний роли киевского и переяславского князей уравнены: Святополк и Владимир действуют сообща. При этом тон летописца достаточно объективный и сдержанный. Панегирическая характеристика Мономаха в Повести об ослеплении Василька Теребовльского («Владимир ведь так был полон любви: имел любовь к митрополитам и к епископам и к игуменам, особенно же любил монашеский чин, и монахинь любил, приходивших к нему кормил и поил, точно мать детей своих. Когда видел кого разбушевавшимся или опозоренным, не осуждал того, но всех примирял и утешал») — это позднейшая вставка. В статьях 1103 и 1111 годов решающую роль в организации походов против половцев Владимиру Мономаху приписал тоже позднейший летописец-редактор. Наш герой старался не отдавать предпочтение ни одному из князей и при этом не быть предвзятым. Вероятно, Нестор пытался преступный поступок Святополка понять, но не простить. Печеряне, как уже было сказано в одной из предыдущих глав, питали особую любовь к брату Святополка Ярополку. Но Ярополк был вероломно умерщвлен по наущению старшего брата Володаря и Василька — Рюрика Ростиславича: именно в его владения бежал убийца Нерадец. Конечно, два брата не отвечают за третьего, но подозрения в отношении Володаря и Василька могли терзать не только Святополка, но и нашего героя. Так или иначе, даже в Повести об ослеплении Василька Теребовльского, внесенной в «Повесть временных лет» при Мономахе, Святополк представлен скорее жертвой интриг подлого Давыда Игоревича, чем главным злодеем. Он не изверг, хотя и виновен. Возможно, автор Повести опирался на более ранний Несторов рассказ и сохранил его тональность по отношению к Святополку. Кроме того, Нестор, как свидетельствуют написанные им раньше «Чтение о Борисе и Глебе» и Житие Феодосия Печерского, был твердым поборником законной власти, основанной на идее старшинства. А Святополк был старшим князем и законным киевским правителем.

По правде сказать, сын «боголюбца» Изяслава был персоной неприятной и малопочтенной. Родного племянника Ярослава Ярополковича он посадил в темницу, где тот вскоре умер: видимо, дядя попросту уморил его. (Это произошло в августе 1102 года.) Но перед этим Ярослав дважды поднимал мятеж против дяди, причем нарушил обещание, данное у мощей Бориса и Глеба, забыв, что прощение ему вымолили митрополит и игумены. Понять Святополка по-своему можно.

С отвратительной стороны обрисован Святополк в сказаниях Киево-Печерского патерика. В сказании о монахе Прохоре Лебеднике, приложенном к посланию инока Поликарпа печерскому архимандриту Акиндину, рассказывалось о событиях, относившихся ко временам игуменства Иоанна (Ивана), бывшего настоятелем монастыря с 1088 года{117}. «В те дни пришел некий человек из Смоленска к игумену Ивану, который постриг его в монахи под именем Прохор. Став черноризцем, тот предался такому воздержанию, что и хлеба себя лишил. Он, собирая лебеду и растирая ее своими руками, делал себе хлеб и этим питался. И заготовлял лебеду на год, а на следующее лето собирал новую; и этим Прохор довольствовался, обходясь без хлеба, всю свою жизнь. И за это он был прозван Лебедником, ибо никогда не вкушал ни хлеба, кроме просфоры, ни какого-либо овоща, ни напитков, только лебеду и воду, как об этом было сказано выше. И никогда Прохор не испытывал печали, но был весел, с радостью служил Господу. И не страшился он вражеского нашествия, потому что жил, как птица: не стяжал ни сел, ни амбаров, где мог бы собирать добро свое». В голодное время Прохор пек хлеб из лебеды и кормил им страждущих: «И кому Прохор давал хлеб с благословением, тому хлеб казался светел и чист и был сладок». В сказании превращение горькой лебеды в сладчайший хлеб представлено как чудо.

Но не только хлебом из лебеды прославился Прохор. «Когда же Святополк, в союзе с Володарем и с самим Васильком, пошел ратью на Давида Игоревича из-за Василька, которого Святополк ослепил по наущению Давида Игоревича, не стали пускать ни купцов из Галича, ни ладей из Перемышля{118}, — и не было соли по всей Русской земле. Настали трудные времена, к тому же начались беззаконные грабежи ‹…›. И тогда можно было видеть всех людей в великой печали, изнемогших от войны и от голода, без хлеба и без соли». И вновь на помощь людям пришел смиренный Прохор: «Прохор же, имевший тогда свою келью, собрал много пепла изо всех келий так, что никто не знал об этом, и раздавал его всем, и пепел превращался в чистую соль. И чем больше он раздавал, тем больше у него становилось. И ничего не брал за это, всё даром раздавал, кому сколько требовалось; и не только монастырю было довольно соли, но и мирские люди, приходя к Прохору, в изобилии получали ее для удовлетворения своих домашних нужд. И можно было видеть, как опустело торжище, а монастырь был полон приходящими за солью. И поэтому возникла зависть у продавцов соли, ибо они не получили желаемого. Они думали в те дни обрести всё богатство мира, торгуя солью, но тщетно: если прежде соль дорого ценилась, две меры — за куну{119}, то теперь десять мер за ту же цену никто не брал». Но тут вознегодовали торговцы, установившие на соль высокие цены и так наживавшиеся: «И восстали продающие соль, стали наущать Святополка против монаха, говоря так: „Прохор-чернец отнял у нас богатство, и мы обнищали“. Князь же, желая угодить им, в мыслях преследовал двойную цель: и прекратить возникшее волнение, и приобрести себе богатство. Одержимый этой мыслью, думающий только о выгоде князь решил со своими советниками установить высокую цену на соль, чтобы, отняв у монаха, самому продавать ее. Мятежникам же тем князь, скрывая в себе мысль о приобретении [богатства], дает обещание, говоря: „Ради вас пограблю чернеца“. Желая немного угодить им, много вреда сотворил, ибо, только не ведая зависти, можно принести пользу».

Что произошло дальше, нетрудно догадаться — подобный мотив часто встречается в волшебных сказках. Князь остался несолоно хлебавши: «И посылает князь, чтобы взяли соль у монаха. Когда же соль была привезена, князь с теми мятежниками, которые подстрекали его против блаженного, пришел, чтобы посмотреть на нее, — и увидели все перед глазами пепел. Сильно удивился князь: „Что это?“ — говорил он, недоумевая. Желая узнать доподлинно, в чем дело, князь приказал хранить ее три дня, чтобы понять истинную суть [случившегося]. Одному же человеку князь повелел отведать ее — пепел оказался в устах у того».

Но Бог, наказавший алчного властелина, добр к беднякам: «Как обычно, множество народа приходило, чтобы получить соль от блаженного; и, узнав, что Прохор ограблен, люди возвращались ни с чем, проклиная сделавшего это. Блаженный же сказал им: „Когда выбросят то, что взяли у меня, пойдите и возьмите себе“. И князь, три дня продержав изъятое у монаха, повелел ночью высыпать это. Когда же пепел выбросили, он тотчас превратился в соль. Горожане, узнав об этом, разобрали соль. И когда произошло это дивное чудо, пришел в ужас сотворивший насилие, и не в силах скрыть случившегося, так как совершилось это на глазах всего города, начал князь расспрашивать о том, кто сделал это. Тогда рассказали князю о другом чуде, которое сотворил Прохор, кормя лебедой множество народа, и в устах их она становилась сладким хлебом; когда же некий человек украл один хлеб, то он обратился в прах и стал горьким, как полынь. Услышав это, князь устыдился содеянного и, придя в монастырь к игумену Ивану, покаялся ему».

Из дальнейшего рассказа выясняется, что перед тем Святополк наложил опалу на самого игумена Иоанна: «Прежде же Святополк питал ненависть к нему, так как игумен обличал его ненасытную жажду богатства и насилие. Схватив игумена, Святополк заточил его в Туров, если бы не выступил против него Владимир Мономах, что испугало Святополка, он бы так скоро не возвратил игумена с почестями в Печерский монастырь. [Теперь же], ради совершившегося чуда, воспылал князь великой любовью к [монастырю] святой Богородицы и к святым отцам Антонию и Феодосию, а черноризца Прохора очень сильно почитал и прославлял, убедившись, что он воистину раб Божий. И Святополк дал слово Богу, что больше никому не сотворит насилия. И Прохору князь дал обещание: „Если я по Божьей воле умру до тебя, то ты своими руками положи меня в гроб, чтобы этим явить мне твое беззлобие. Если же ты прежде меня преставишься, на своих плечах внесу тебя в пещеру, и за то Господь даст прощение мне за великую вину перед тобой“. Блаженный же Прохор еще много лет прожил в добром исповедании богоугодным, чистым и непорочным житием. Потом разболелся старец, а князь в то время был на войне. Тогда Прохор посылает к нему с известием, говоря: „Приблизился час моего исхода из тела; и, если хочешь, приди, чтобы простились мы с тобой; и исполнишь обещание — своими руками положишь меня во гроб, и примешь прощение от Господа. Я ожидаю только твоего прихода, но если ты промедлишь, я отойду в мир иной; и не завершится война поражением, если ты придешь ко мне“. Услышав это, Святополк распустил воинов и без промедления пришел к блаженному. И Прохор долго поучал князя о милостыне, и о будущем суде, и о вечной жизни, и о бесконечной муке; он дал Святополку благословение и прощение и целовал всех, бывших с князем; потом, воздев руки к небу, старец испустил дух. А князь с черноризцами, взяв его, внес в пещеру, своими руками в гроб положил. И после погребения Прохора Святополк пошел на войну и одержал победу над погаными, покорил всю землю Половецкую и вернулся с большой добычей в свою землю. И это была Богом дарованная война в Русской земле, предсказанная блаженным. С тех пор Святополк, когда отправлялся или на войну, или на охоту, приходил в монастырь с благодарением, поклоняясь пресвятой Богородице и гробу Феодосиеву, и входил в пещеру к святому Антонию и блаженному Прохору, и, всем преподобным отцам поклонившись, шел в путь свой. И так процветало оберегаемое Богом княжение его. Сам будучи свидетелем, Святополк открыто возвещал о бывших преславных чудесах и знамениях Прохора и других преподобных, с которыми все мы да получим милость о Христе Иисусе».

Концовка этого сказания напоминает фразу из записи «Повести временных лет» под 6615 (1107) годом, уже процитированной в предыдущей главе. Приведу эту цитату еще раз, но в сокращении: «Таков ведь обычай был у Святополка: когда собирался на войну или куда-нибудь, то поклонялся гробу Феодосиеву и брал молитву у игумена, и тогда уже отправлялся в путь свой». Не позаимствовал ли Поликарп свое сказание из Несторовой редакции «Повести временных лет», в которой перед записью об обычае Святополка поклоняться мощам преподобного Феодосия мог содержаться рассказ о Прохоре и о вражде князя к игумену Иоанну? Ведь в истории Прохора Лебедника содержится объяснение, почему Святополк проникся почтительным отношением к обители и ее святому покровителю. Если так, значит, Нестор в своей версии летописи о столкновении Святополка с обителью и ее игуменом Иоанном не умолчал. Впрочем, скорее всего, Поликарп опирался на какие-то нелетописные источники, в том числе, может быть, устные. А из статьи «Повести временных лет» под 1107 годом он мог позаимствовать лишь свидетельство о почитании Святополком Феодосия.

Святополк действительно переменил свое отношение к Печерской обители и стал усердным почитателем преподобного Феодосия. В пятой главе я уже приводил свидетельство «Повести временных лет» под следующим, 6616 (1108) годом о церковном прославлении Феодосия по настоянию киевского князя. Это деяние не могло не вызвать у печерских монахов, в том числе и у Нестора, сделавшего эту запись, великую радость и чувство благодарности. У Нестора — биографа преподобного такая признательность была, несомненно, особенно глубокой. Феодосий стал третьим после братьев Бориса и Глеба признанным Церковью русским святым. И обо всех троих довелось писать ему, смиренному Нестору! Нашему герою было от чего испытывать удовлетворение и, наверное, несмотря на запретность этого чувства для монаха, также и гордость.

Однако нравственно Святополк, примирившийся с Печерской обителью, изменился мало. Косвенным образом об этом свидетельствует даже его некролог в «Повести временных лет» под 6621 (1113) годом: «Явилось знамение на солнце в 1 час дня. Было видно всем людям: осталось от солнца мало, вроде как месяц вниз рогами, марта 19, а луны — 29. Это бывают знаменья не к добру; бывают знаменья с солнцем или с луною, или со звездами не по всей земле, но если в какой стране будет знаменье, та его и видит, а другая не видит. ‹…› Это же бывшее в солнце знамение предзнаменовало Святополкову смерть. После этого знамения приспел праздник Пасхи, и праздновали его; а после праздника разболелся князь. А скончался благоверный князь Михаил, которого звали Святополком, апреля 16 за Вышгородом, и привезли его в ладье в Киев, и убрали тело его, и возложили на сани. И оплакивали его бояре и дружина его вся, отпев над ним обычные песни его и похоронили в церкви святого Михаила, которую он сам построил. Княгиня же (жена) его щедро наделила монастыри, и попов, и убогих на удивление всем людям, ибо такой щедрой милостыни никто не может творить».

Современный историк М. Б. Свердлов предположил, что в последние годы жизни князя назревал социально-политический кризис: «Об этом может косвенно свидетельствовать особая средневековая форма княжеского самоутверждения — строительство в 1108–1113 гг. великолепной златоверхой церкви в честь своего христианского покровителя архангела Михаила ‹…›. Обращает внимание то, что он был захоронен не в Десятинной церкви или Софийском соборе, как его предшественники на столе Киевском, а в своей недавно построенной церкви св. Михаила Златоверхой. Такое место захоронения позволяет предположить, что Святополк опасался протестов против его погребения в главных киевских соборах. О том же косвенно свидетельствуют и особо щедрые пожалования его вдовы монастырям и церквам на помин души, а также милостыня бедным»[537]. А украинский исследователь М. С. Грушевский еще почти полтора века назад обратил внимание на отличие записи о кончине и погребении Святополка от традиционных княжеских некрологов, сообщавших о плаче всего народа по ушедшему: «Князя оплакивали, по словам летописца, бояре и дружина его; население, очевидно, ничем не выразило сожаления о нем». Историк сделал закономерный вывод: «…с населением Святополк до конца находился в недружелюбных отношениях, это выразилось лучше всего по смерти его»[538].

Корыстолюбие Святополка проявилось особенно в покровительстве киевским ростовщикам-евреям — поддержке, видимо, не бескорыстной. Лютая ненависть киевлян к ростовщикам, дававшим ссуды под огромные проценты, сразу после смерти их покровителя выразилась в мятеже и погромах, учиненных киевлянами[539]. Был Святополк и завистлив. Это свойство проявилось в нежелании позволить Владимиру Мономаху и Олегу Святославичу строительство нового храма Бориса и Глеба в Вышгороде под Киевом — на его земле. «…Святополк не позволил это сделать, чтобы не быть униженным» во время торжества освящения храма, «что в свою очередь указывает на его отрицательные личные качества»[540].

Следует ли из всего рассказанного о Святополке, что Нестор сознательно умалчивал о неблаговидных поступках князя, так как, по уже процитированному выражению летописеведа М. Д. Присёлкова, «монастырь недешево продал свое перо»[541], отказавшись от обличений киевского властителя в обмен на церковное прославление Феодосия и покровительство обители? И прав ли А. А. Шахматов, писавший: «Из статьи 6615 (1107) г. мы знаем о том тщании, которое Святополк имел к святой обители; из статьи 6616 (1108) г. узнаём о том участии, которое Святополк принял в деле прославления преп. Феодосия и вписания его в синодик. Заключаю отсюда, что при игумене Феоктисте в Печерском монастыре могла возникнуть только такая летопись, которая была всецело составлена в благоприятном для великого князя Святополка духе; она должна была выдвигать его бранные подвиги и изображать его благочестие. Из позднейших летописных сводов XII и XIII вв. можем составить представление о том, как пристрастно они освещали современные события: рукой летописца управлял в большинстве случаев не высокий идеал далекого от жизни и мирской суеты благочестивого отшельника, умеющего дать правдивую оценку событиям, развертывающимся вокруг него, и лицам, руководящим этими событиями, — оценку религиозного мыслителя, чающего водворения Царства Божия в земельной юдоли, — рукой летописца управляли политические страсти и мирские интересы; если летописец был монахом, то тем большую свободу давал он своей пристрастной оценке, когда она совпадала с интересами родной обители и чернеческого стада, ее населявшего. Отдельные монастыри, в силу разнообразных политических и экономических условий, стояли в ближайших отношениях к тому или иному князю; многие из монастырей были связаны с известным князем уже при самом своем основании (ср. Изяславов монастырь Св. Димитрия, Всеволодов монастырь Св. Михаила); такие монастыри становились и вотчинными архивами и политическими канцеляриями князя. Не избег общей участи и Печерский монастырь. Правда, высокие подвижнические идеалы, жившие здесь в XI в., не так легко мирились с раболепием и угодничеством перед сильными мира. Как Житие Феодосия, так и ПВЛ, а также Патерик сохранили память о борьбе Антония и Никона с великим князем Изяславом, Феодосия со Святославом, Никонова преемника Иоанна со Святополком, но в конце концов, как мы уже видели, упорство обители склонилось перед властью князя. Союз Святополка с игуменом Феоктистом наложил, конечно, неизгладимый отпечаток на всем летописном изложении событий истекшего ко времени составления ПВЛ пятнадцатилетия. Моральное значение летописи хорошо сознавалось князьями, и можно думать, что Святополк и близкие ему люди постарались о том, чтобы новый Киево-Печерский свод не походил на тот последний извод монастырской летописи, в предисловии к которому игумен Иоанн обличал Святополка и его дружину. Много грехов знал за собой Святополк; в прошлом вопияли против него не только местные неурядицы и плохое управление, но также участие в злодеянии, потрясшем Русскую землю, — ослеплении Василька. Святополку надо было оправдать себя перед современниками и перед потомством. Стараниями умудренного и событиями и летами князя создается новый извод Киево-Печерской летописи — ПВЛ»[542].

Признаемся: Святополк в Несторовой редакции «Повести временных лет» выглядит намного лучше, чем в действительности. Но есть ли у нас основания упрекать летописца в сервилизме, в участии в малопочтенных политтехнологических играх? Думаю, нет. И не потому, что автора этих строк положение как будто бы обязывает быть апологетом своего героя. Нестор не пишет ничего особо благожелательного или комплиментарного о Святополке, за исключением сообщения о почитании им Феодосия. Можно было бы предположить, что позднейшие летописцы-редакторы, например Сильвестр, выбросили такие комплиментарные пассажи. Но в дошедшем до нас тексте «Повести…», дополненном уже летописцами во времена Мономаха, нет почти ничего очерняющего Святополка (даже в Повести об ослеплении Василька он не представлен главным злодеем). Следовательно, позднейшие книжники не ставили себе целью возвышение Мономаха за счет дискредитации Святополка. А если так, не значит ли это, что редакторы не выбрасывали фрагментов, благожелательных к Мономахову предшественнику? Стоит, очевидно, признать, что таких фрагментов в Несторовой редакции не было[543]. Правда, Нестор, видимо, умолчал о преследовании Святополком игумена Иоанна, обличавшего князя. Но это единственная уступка обстоятельствам, может быть, давлению монастырских властей. Летопись, ведение которой было поручено Нестору, в отличие от более ранних, носила официальный характер. Об этом свидетельствует получение книжником договоров первых киевских правителей с Византией: в более ранних летописных сводах их еще не было, а получены они могли быть только из княжеского архива[544].

Летописец Пимен в пушкинской трагедии «Борис Годунов» произносит монолог:

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро —

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Немного лиц мне память сохранила,

Немного слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно…

Но близок день, лампада догорает —

Еще одно, последнее сказанье…

«Вот эту черту древнерусского летописца — его стремление писать правду, „не украшая пишущаго“, „вся добраа и недобраа“ — гениально подметил и воссоздал А. С. Пушкин в образе летописца Пимена. ‹…› Думается, что Пушкин, так понимая образ древнерусского летописца, во много раз ближе к истине, чем отдельные исследователи, в свое время с большим шумом опротестовавшие этот образ и противопоставившие ему другой образ — хитрого дипломата и политикана („придворного историка“), выполняющего заказ „политической канцелярии“ своего князя-покровителя. Пушкин отметил действительно одну из наиболее характерных черт облика древнерусского летописца», — написал об этом монологе замечательный филолог-древник И. П. Еремин[545]. И я думаю, он прав.

Несомненно, Нестор работал над летописью в 1113 году — ведь в первой летописной статье он довел расчет сроков княжения киевских правителей до смерти Святополка Изяславича, случившейся именно в этот год. По мнению М. Д. Присёлкова, «Святополк, сделав Печерский монастырь своим княжим монастырем, в праве (так! — А. Р.) был рассчитывать на поддержку себе со стороны монастыря, в частности, его литературной работы. По желанию ли князя или по почину игумена Прохора, сменившего в 1112 г. Феоктиста, в монастыре был возобновлен летописный труд, долженствующий продолжить свод игумена Ивана и пополнить его описанием княжения в Киеве Святополка. Эта работа возложена была на Нестора, имя которого теперь в связи с канонизацией Феодосия, конечно, прославилось, как составителя „жития“ нового святого»[546]. Возможно, всё так и было. Но записи с точными (с указанием дня месяца) датами, встречающиеся в «Повести временных лет» на протяжении и 1090-х, и 1100-х годов, свидетельствуют, что в какой-то форме летописание велось и раньше: едва ли летописец мог удержать в памяти сведения о днях, когда случились события, отделенные десяти— и тем более двадцатилетним промежутком от 1113 года — времени окончательной обработки материала. Нестор хотел завершить повествование рассказом о кончине князя, при котором был признан святым Феодосий Печерский. Тождество христианского имени Святополка Михаил и имени византийского императора, при котором состоялся первый поход руси на Царьград и она стала известна миру, попав на страницы греческих хроник, позволило нашему герою выбрать смерть киевского князя как символический рубеж, как год, на котором можно поставить точку. От 852 года, когда якобы состоялся этот поход, от первой годовой даты в «Повести временных лет», до последней, до 1113-го. Всего двести шестьдесят один год. История, конечно, не прекратила течение свое. Все границы и рубежи, кроме конца света и Страшного суда, условны: движение времени неумолимо стирает их, уносит в прошлое. Но вести свой рассказ дальше Нестор, наверное, не собирался. Своего рубежа он достиг. «Ныне отпущаеши раба Своего», — мог бы он воскликнуть вместе с евангельским старцем Симеоном, которому было предсказано, что он умрет, узрев мать Господа.

Нестор не был первым древнерусским летописцем, и «Повесть временных лет» не принадлежит ему целиком. Что именно в летописи написано нашим героем? Ответить на этот вопрос можно, сопоставив начальную часть «Повести…» с началом Новгородской первой летописи младшего извода, сохранившим, по мнению большинства исследователей, текст более раннего летописного свода. За этим историческим сочинением, благодаря текстологу А. А. Шахматову, закрепилось название Начального свода, хотя он и не был древнейшим памятником восточнославянского летописания. Всякий текст начинается с заглавия. Это камертон, настраивающий на восприятие, на понимание написанного. Заглавия Начального свода и «Повести временных лет» непохожи. Напомню, что заголовок новгородской летописи звучит так: «Временникъ, еже нарицается лѣтописание князеи и земля Руския, и како избра Богъ страну нашу на послѣднѣе время, и грады почаша бывати по мѣсто, преже Новгородчкая волость и потом Кыевская, и о поставлении Киева, како во имя назвася Кыевъ»[547]. А вот заглавие «Повести…»: «Се повѣсти времяньных лѣтъ, откуду есть пошла Руская земля, кто въ Киевѣ нача первѣе княжити, и откуду Руская земля стала есть»[548]. Так заглавие выглядит в Лаврентьевском списке и близких к нему — в рукописях так называемой лаврентьевской группы. И в Хлебниковском списке Ипатьевской летописи. А вот в Ипатьевском списке этой же летописи не «повѣсти», а «повѣсть»[549]. Какой же вариант заглавия первоначальный, а какой позднейший? Скорее всего, авторский, Несторов вариант — «повѣсти». Мы привыкли к названию «Повесть временных лет», но не замечаем, что это не единое произведение, посвященное одному событию, а «собранье пестрых глав». Целостность Начальной летописи создается не благодаря единому сюжету и ограниченному числу участников, а потому, что у произведения один предмет — прошлое, история Русской земли, и потому, что в летописи есть одна идея. Между тем словом «повесть» (в единственном числе) в Древней Руси было принято называть произведения, посвященные одному событию или одной судьбе («повесть о житии»). Вариант Хлебниковского списка показывает, что в его общем источнике с Ипатьевским списком тоже было «повѣсти», а не «повѣсть». Однако летописец, как уже было замечено в предыдущей главе, начинает свой рассказ словами «Се начнемъ повѣсть сию» — «Так начнем повесть сию»[550]. Так что один раз он все-таки точно назвал собственный труд не «повестями», а «повестью».

Выражение «Повесть временных лет» настолько для нас привычно, что кажется совершенно ясным, прозрачным: его вроде бы и переводить не надо. Но это не так. Попробуйте-ка ответить на вопрос: что значит «временных»? Обычный перевод заглавия: «Вот повести минувших лет, откуда пошла Русская земля, кто в Киеве стал первым княжить и как возникла Русская земля»[551]. Точно так же понял летописное заглавие неизвестный книжник в XVI веке, заменивший «временных» на «древних»[552]. Д. С. Лихачев заметил: «…Определение „времяньных“ относится не к слову „повести“, а к слову „лет“. Времяньных» значит «минувших», «прошедших». Именно в таком значении это слово неоднократно употребляется в переводе Хроники Георгия Амартола. Ср.: «Начало временных царств» (в названии одного из разделов). Учитывая значение греческого текста, который лежит в основе этого места, выражение это следует перевести — «Начало прошлых царств». Автор «Повести временных лет» славянский перевод Хроники знал и обильно цитировал. Напомнил ученый и об упомянутом списке «Повести временных лет», где «временных» было заменено на «минувших»[553].

Но это далеко не единственная трактовка слова «временных». Еще в XIX столетии церковный историк Е. Е. Голубинский заметил: «Слово „временный“ по приложению к „лѣто“ (временных лет), представляющее из себя не имеющий смысла плеоназм, употреблено летописцем не в его обыкновенном смысле, а в смысле имеющий хронологию (χρονικος, χρονολογικоς), поставленный под годом, так что повесть временных лет значит повесть лет, снабженных хронологиею (годами), веденных по хронологии (по годам). Этим названием своей летописи автор хочет указать на то ее свойство, что повествование, как мы сказали, ведется в ней по хронологии, по годам». Как на образец такого словоупотребления ученый указал на всё ту же Хронику Георгия Амартола[554]. Вслед за ним прославленный языковед И. И. Срезневский объяснял название летописи как «рассказ повременный о прошедших годах» — то есть как повествование, разделенное на годовые статьи[555]. Такую трактовку признал истинной современный филолог — исследователь «Повести временных лет» А. А. Шайкин[556].

Высказывались и иные мнения. Филологи М. Ф. Мурьянов и Г. М. Прохоров посчитали, что «временные» в заглавии «Повести…» означает «врéменные, преходящие» — противопоставленные вечности («вечным летам»)[557]. И действительно, слово «временный» в значении «преходящий» древнерусской книжности известно[558]. И наконец, несколько ученых предположили, что «временные лета» — это вариация выражения «времена и лета» («времена и сроки») из новозаветной книги Деяния святых апостолов (глава 1, стих 7). В Деяниях это слова из ответа Иисуса Христа перед вознесением ученикам, вопросившим учителя, когда он вернется на землю и будет второе пришествие. Христос отвечает: «…не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти»[559]. А. А. Гиппиус указал, что в славянском переводе Хроники Георгия Амартола слово «временные» появилось из-за ошибки переводчика (в греческом оригинале говорится о «римских царствах»); понимание «временных» как «древних» летописцем XVI века он счел субъективным толкованием, не соответствующим исконному смыслу слова. Исследователь не принял и перевод «временных» как «преходящих»: во-первых, определение с таким значением не сочетается в древнерусской книжности с определяемым словом «лета» (это вообще логическое противоречие), во-вторых, в древнерусской словесности «временный» нигде не противопоставляется «вечному». Ученый обратил внимание на две древнерусские рукописи Деяний апостолов, относящиеся к XIV веку, в которых вместо «времен и лет» содержится именно выражение «временных лет». Вывод исследователя таков: в заглавие «Повести временных лет» это словосочетание проникло из Деяний апостолов, причем летописец, используя его, указывал на эсхатологический смысл своего труда, будто бы наполненного ожиданием конца света[560]. И. Н. Данилевский, настаивающий на эсхатологическом смысле заглавия «Повести временных лет» и летописи в целом, обнаружил выражение «временные лета» в изложении речения Христа из Деяний апостолов, содержащемся в Толковой Палее — очерке ветхозаветной истории, полемически направленном против иудаизма[561]. Смысл заглавия исследователь вольно интерпретировал как «по вести временных лет», то есть как «по приметам, знамением последних лет, времен перед концом света».

Точный смысл заглавия «Повести временных лет» остается загадкой. Нельзя исключить, что это слово все-таки означает «минувшие». Но если так, то перед нами уникальный пример его употребления в таком значении. Может быть, неверно употребленное выражение из перевода Хроники Георгия Амартола летописец понял именно таким образом. Значение «преходящие» в заглавии «Повести…» сомнительно, в том числе и потому, что летопись по определению, «по умолчанию» рассказывала о преходящем, а не о вечном, и подчеркивать сей факт было совершенно излишне. Сложно признать и влияние на название «Повести…» искаженного выражения «времена и лета» из Деяний апостолов. Во-первых, словосочетание «временные лета» обнаружено только в довольно поздних рукописях, и не исключено, что оно появилось в них как раз под воздействием заглавия летописи[562]. Во-вторых, в новозаветной книге оно «заряжено» эсхатологическим смыслом, связано с ожиданием конца света. Но присутствуют ли в «Повести временных лет» такие настроения, считает ли ее автор свое время преддверием этого конца? Летописец обращает внимание на зловещие знамения — на уже упомянутое появление саранчи, например. Книжник с опасливым интересом вглядывается в лица степняков-половцев и ловит слухи о диких народах, готовых хлынуть в мир и затопить его перед концом. Он не мог не обратить внимание на сходство имени греческого царя Михаила III, при котором русы впервые напали на Царьград, и крестильного имени Святополка Изяславича, при котором писал свой труд, с именем князя «последних времен» Михаила, упомянутого в библейской Книге пророка Даниила, и с именем царя Михаила из переведенного с греческого «Откровения Мефодия Патарского», который будет править в Константинополе и Иерусалиме и вручит свое царство самому Богу. Но ссылка на «Откровение Мефодия Патарского» в статье 6604 (1096) года, принадлежащая, видимо, не Нестору, а автору позднейшей редакции, не содержит явного осмысления описываемых событий как «последних времен». Других, кроме статьи 852 года, данных, которые могли бы свидетельствовать об особенном интересе древнерусских летописцев к Михаилу III, императору Византии, в летописи также нет.

В «Откровении…» легендарный царь Михаил представлен победителем иноплеменников и устроителем благословенного царства; он правит сначала в Константинополе, а затем в Иерусалиме, где и умирает. Исторический император Михаил, упоминаемый в летописной статье 852 года, в Иерусалиме не царствовал. Он умер задолго до составления «Повести временных лет», но никакого конца света не наступило. «Откровение…» относит правление легендарного царя Михаила именно к «последним племенам»: при нем выходят из гор дикие народы, заточенные там Александром Македонским[563]. Между тем в «Повести временных лет» о «заклепанных» в горах диких племенах и об их будущем освобождении и нашествии сказано только под 1096 годом, то есть спустя более чем два века после царствования Михаила III. Древнерусский книжник, ссылаясь на «Откровение Мефодия Патарского», ожидает выход этих племен из горных темниц лишь в неопределенном будущем.

В сознании современников исторический Михаил III, отразивший набег русов и «восстановивший» православную веру, действительно ассоциировался с Михаилом из «Откровения…»[564]. Однако совершенно неочевидно, что такое уподобление было значимым для составителей «Повести временных лет», работавших в первые десятилетия XII века.

Но, между прочим, в Византии господствовало абсолютно негативное представление о Михаиле III: «Ни об одном византийском императоре не отзывались так плохо в византийской исторической традиции и последующей литературе, как о Михаиле III „Пьянице“, „византийском Калигуле“. Его невероятное легкомыслие, постоянное пьянство, ужасающее отсутствие благочестия ‹…› отвратительное шутовство и непристойность описывались многократно»[565]. Известный византолог Ф. И. Успенский, следуя свидетельствам источников, именует Михаила III «негодным правителем», отличавшимся «зазорным поведением»[566]. Очень нелицеприятная характеристика Михаила III содержится в так называемой Хронике Продолжателя Феофана[567]. Следуя известиям византийских хроник, Н. М. Карамзин назвал Михаила III «Нероном своего времени», подразумевая, очевидно, как деспотически переменчивый нрав императора, так и его любовь к театральным зрелищам[568].

Эта характеристика тенденциозна и, вероятно или возможно, во многом неверна[569]. Однако на Руси были знакомы с такой оценкой Михаила III. Например, в составленном на основе византийских хроник древнерусском Летописце Еллинском и Римском упоминается о строительстве царем роскошного хлева для коней, что вызвало насмешки магистра Петра, противопоставившего Михаилу III Юстиниана, воздвигшего Святую Софию (неосторожный на язык сановник был после этого избит по приказу императора); говорится об убиении по воле царя кесаря Варды и о словах обличения, сказанных неким монахом (Михаил велел убить монаха мечом, но люди отстояли черноризца); рассказывается, как царь упивался вином накануне гибели[570].

Насильственная смерть Михаила III, убитого заговорщиками, затрудняла ассоциации между ним и Михаилом из «Откровения Мефодия Патарского», который не был убит, а вручил свою державу самому Господу. К тому же имя Михаила встречается далеко не во всех списках и версиях переводного текста «Откровения…»[571]. 852 год избран летописцами как начальная точка отсчета исторического времени, так как в этот год Русь якобы становится известна миру, «открывает себя», приходя в столицу Империи — Константинополь. Дополнительное объяснение, связывающее появление этой даты с эсхатологическими мотивами, является избыточным.

Что касается Святополка-Михаила, то он вступил на киевский престол уже через год после того, как минул 6660 год от сотворения мира, или 1092-й от Рождества Христова[572] — год, по мнению А. А. Гиппиуса, «опасный», рубежный и потому эсхатологически окрашенный в восприятии древнерусских книжников[573].

И Михаил III, и Святополк-Михаил в сознании Нестора могли и даже должны были ассоциироваться с князем или царем «последних времен». Несомненно, книжник напряженно вглядывался во все события, способные быть приметами близости второго пришествия Христа: христианское сознание эсхатологично по своей природе, смысл истории для христианина — в ее конечности, в ее завершении и наступлении Царства Божия, которого удостоятся немногие. Но это не значит, что конец света для автора «Повести временных лет» был близкой, актуальной перспективой. До него, по господствовавшим представлениям, оставалось еще много лет: конечная точка, 7000 (1492) год, была еще неразличима во тьме грядущего[574].

Что же касается смысла заглавия «Повести временных лет», то «временные», скорее всего, означают «расположенные в хронологическом порядке», а «лета» здесь не сами годы, а годовые статьи.

Автор Начального свода в заглавии подчеркнул две для него важные вещи. Первая: это избранность Руси как христианской державы: «како избра Богъ страну нашу послѣднѣе время». («Последнее время» здесь — это скорее не преддверие конца света, а христианская эпоха.) Вторая: происхождение Киева и имени города: «и о поставлении Киева, како во имя назвася Кыевъ». (Упоминание о первенстве, более раннем происхождении «Новгородской волости» — видимо, вставка какого-то патриотически настроенного новгородского переписчика.) В основе свода — концепция религиозная в узком смысле слова и концепция узкая в географическом смысле, локальная: летописца интересует судьба Киева, ему не чуждо сознание единства Русской земли: «страна наша» — это, несомненно, не только Киевская земля, но понятия Русская земля в его лексиконе нет.

Иное у Нестора. Заглавие его труда свидетельствует: предмет повествования — вся Русская земля. «Откуда пошла Русская земля» — это о происхождении Руси и ее названия. «Кто в Киеве стал первым княжить» — это о происхождении власти в Киеве, центре Руси. «Как возникла Русская земля» — о становлении Руси[575]. В отличие от составителя Начального свода Нестор в заглавии делает акцент на становлении государственности Руси, а не на ее христианизации[576]. Один из исследователей определил концепцию Несторова труда как идею «единства в пространстве и сфере власти»[577].

С происхождением русичей — восточных славян было неясно главное: они не упоминались в Библии. Между тем для древнерусских книжников историей являлось прежде всего то, что было описано в Библии или так или иначе было связано с событиями прошлого, о которых повествовало Священное Писание. Если, согласно Писанию, все люди, все народы происходили от трех сыновей праведного Ноя, который вместе с семьей пережил Всемирный потоп, значит, требовалось определить, от кого из них происходят русичи. Те, кто составил первую библейскую книгу — Книгу Бытия и входящий в нее перечень народов (так называемую Таблицу народов в главе 10, стихи 1–32), ни о какой Руси и ее обитателях знать не знали и ведать не ведали. Библейская книга была написана задолго до начала нашей эры, когда восточные славяне еще не существовали как отдельная этническая группа. К тому же на Ближнем Востоке, где был создан этот текст, о далекой Европе ничего не знали. И древние евреи не интересовались отдаленными землями, с обитателями которых никак не соприкасались. В Таблице перечислены 70 народов, якобы ведущих свое происхождение от трех сыновей праотца Ноя — Сима, Хама и Иафета. Народы севера и запада здесь отнесены к потомкам Иафета. И летописец нашел место для восточных славян среди потомства Иафета. Так история Руси оказалась соединена со Священной историей, о которой сообщалось в Библии.

Составитель «Повести временных лет» мог здесь опираться на переведенную с греческого Хронику Георгия Амартола (Георгия Грешного). Эта хроника много раз цитируется в «Повести». У Амартола среди народов колена Иафетова названы жители Таврии (Крыма, Северного Причерноморья) и скифы. Византийские авторы на античный манер называли жителей Древней Руси тавроскифами. Но главным источником для древнерусского книжника, как обнаружили ученые, была какая-то другая, несохранившаяся хроника, содержавшая перевод еврейского исторического сочинения Х века под названием «Иосиппон». В «Иосиппоне» среди потомства Иафета упомянут народ «Руси», живущий «на реке Кива», и народ с этим же именем назван среди обитателей севера рядом с англами. Кива — это, конечно же, Днепр, названный по имени стоящего на его берегу города Киева[578].

Сказание о сыновьях Ноя и разделении ими земли было в раннем летописании, составитель Начального свода его опустил, а Нестор восстановил. Ведь в нем говорилось об установленной заповеди не вторгаться во владения друг друга, не посягать на земли братьев. Ноевы сыновья Сим, Хам и Иафет, прародители народов востока, юга и севера, жили в мире. Мирно, согласно «Повести временных лет», жили и первые князья в племени полян — «главном», обитавшем в Киеве и окрестностях, — Кий, Щек и Хорив. Без вражды княжила на севере Руси другая триада — скандинавы братья Рюрик, Трувор и Синеус. Беды, показывает летописец, начинаются, когда князья-братья начинают крамольничать. Трагически заканчивается распря между тремя сыновьями воителя Святослава Ярополком, Олегом и Владимиром: двое старших братьев гибнут в междоусобице. Грех совершают двое младших братьев из триумвирата Ярославичей, Святослав и Всеволод, в 1073 году изгнавшие из Киева старшего брата Изяслава, Несторова любимца, и тем нарушившие завещание, данное перед смертью отцом[579]. «Эхо» истории о разделении земли между сыновьями Ноя обнаруживается даже в сообщении о Любечском съезде в статье 6605 (1097) года: принцип «кождо{120} да держить отчину свою»[580] соответствует запрету посягать на землю брата, который, согласно изложению ветхозаветного сказания во вступлении «Повести временных лет», установили сыновья Ноя: «Сим же и Хамъ и Афеть, раздѣливше землю, жребьи метавше, не преступати никому же въ жребий братень, и живяхо кождо въ своей части»[581]. Запрет на нарушение границ, на посягательство на чужие земли, освященный религиозной традицией, в XIII веке будет повторен в Житии Александра Невского — в вымышленной речи князя, обращенной к шведскому королю. В Ветхом Завете его нет, он восходит к книге «Иосиппон», а летописцы заимствовали его из «Вопросов и ответов Анастасия Синаита» — переводного греческого сочинения, включенного в одну из древнейших дошедших до нас восточнославянских рукописных книг — «Изборник» князя Святослава 1073 года[582].

Так летописец решил проблему соединения русской истории со всемирной, то есть библейской. Поэтому не случайно «Повесть временных лет» начинается с рассказа о расселении после Всемирного потопа сыновей Ноя и их потомства на земле. Древнерусский книжник мог начать свой труд иначе: от сотворения мира и первого человека Адама. Именно так делали византийские хронисты, в том числе тот же Георгий Амартол. Но они описывали всемирную историю: от начала мира до своего времени. При этом мировая история представала в их трудах как смена великих царств: Ассирийская держава, Вавилонская империя, Мидийское царство, Персидская монархия, империя Александра Македонского, Римская империя. Жителями не исчезнувшей, но существующей и в их времена Римской державы и считали себя византийские историки. Задача древнерусского летописца была иной: рассказать об истории одной страны и одного государства — Руси. А Русь не была в его времена великим царством и не могла быть встроена в схему смены мировых монархий: ведь Римское царство, которое мы называем Византией, тогда существовало и было могущественным и славным.

Кроме происхождения народа, надо было установить также происхождение власти на Руси и происхождение правящей династии. Здесь летописец уже не был ограничен рамками Библии: речь ведь шла о намного более поздних временах, чем описанные в ней. Древнерусский книжник поведал о двух истоках, началах власти на Руси — местном, славянском, и иноземном, варяжском. Сначала он рассказал о происхождении власти в славянском племени полян, обитавшем в окрестностях Киева: «Поляне же жили в те времена отдельно и управлялись своими родами ‹…› И были три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне называется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев. Был кругом города лес и бор велик, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и до сегодня в Киеве. Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: „На перевоз на Киев“. Однако, если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А между тем, Кий этот княжил в роде своем, и ходил он к царю, — не знаем только к какому царю, но только знаем, что великие почести воздал ему, как говорят, тот царь, при котором он приходил. Когда же он возвращался, пришел он на Дунай, и облюбовал место, и срубил небольшой город, и хотел обосноваться в нем со своим родом, но не дали ему близживущие. Так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер; и братья его Щек и Хорив и сестра их Лыбедь тут же скончались. И по смерти братьев этих потомство их стало держать княжение у полян».

Летописец, несомненно, изложил топонимическое предание — устное сказание, объясняющее происхождение названий мест — топонимов. При этом он отверг одну из его версий, называвшую Кия не князем, а простым перевозчиком. Имя родного для книжника Киева и имена окрестных холмов и реки получили объяснения. У города Киева есть начало, а значит есть история. Прошлое перестает быть анонимным, безличным, связывается с конкретными людьми. Происхождение власти в Киеве — главном городе Руси во времена создания Начального свода и «Повести временных лет» — местное, свое, причем киевский князь пользовался почетом: его якобы принял сам византийский император. В Начальном своде упоминалась версия, что Кий был перевозчиком. Возможно, именно с Начальным сводом и спорил Нестор[583].

Автор «Повести временных лет» сообщает, что князья были и у других славянских племен, но о них не рассказывает. Получается, что правильное устройство власти было только у полян, которых книжник вообще рисует с симпатией, отмечая их нравственные достоинства и противопоставляя другим восточнославянским племенам — «диким», «варварским». Именно поляне предстают в «Повести временных лет» хранителями древней исторической памяти: варягам Аскольду и Диру, захватившим власть в Киеве, они рассказывают об основателе города и о его братьях. Но об изображении полян уже говорилось в первой главе, так что не будем повторяться.

Кроме местного, своего, славянского истока княжеской власти на Руси в «лучшем» из славянских племен, книжник указывает на внешний: призванных новгородскими словенами, кривичами и финно-угорскими племенами варягах Рюрике и его братьях Труворе и Синеусе. Это предание, как и сказание о Кие и его братьях и сестре, уже имелось в Начальном своде, а возможно, и в более древних летописях.

Происхождение славянского наречия Нестор объяснил, обратившись к ветхозаветному сказанию о разделении Богом одного языка: Господь, увидевший, что гордецы люди начали строить в Вавилоне башню, чтобы подняться на небо, сделал горе-строителей разноязыкими, они перестали понимать друг друга и поневоле бросили свой замысел[584]. Повествует летописец и о географическом происхождении славян, чья прародина была будто бы на Дунае[585]. Большинством современных ученых это утверждение не признаётся, но на протяжении столетий гипотеза о дунайской прародине славян была господствующей.

В Начальном своде Вещий Олег был представлен воеводой Игоря, при этом, однако, он действовал порой совершенно самостоятельно. Нестор, выяснивший из договора или договоров Олега с Византией, что тот заключал соглашения от своего имени, превратил его в родича Рюрика, назначенного регентом при малолетнем Игоре[586]. Изменение привело к вопиющему анахронизму: Олег продолжал править самовластно при давно уже взрослом Рюриковиче. Но такая неприятность, как существование в давние времена двух центров власти, была устранена. Также Нестор превратил правивших в Киеве варягов Аскольда и Дира в дружинников Рюрика, покинувших господина и самовольно вокняжившихся в «матери городов русских»[587]. Их убийство Олегом, заявляющим права Игоря как Рюрикова сына на Киев, описанное Нестором, предстает не одним из трагических актов междоусобной борьбы, а наказанием строптивцев[588]{121}.

Нестор щедро дополнил более ранний летописный текст новыми сюжетами. Он включил в летопись договоры русских князей Олега, Игоря и Святослава с греками, найдя для своего повествования хронологически нерушимую основу, реперные точки: ведь в текстах соглашений были даты. Он обратился к преданиям или песням, не использованным его предшественниками.

Начальный свод смутно писал о кончине Вещего Олега: «Иде Олег к Новугороду, и оттуда в Ладогу. Друзии же сказають, яко идущю ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыла его в Ладозѣ»[589]. (Перевод: «Пошел Олег к Новгороду и оттуда в Ладогу. Другие же говорят, что пошел он за море, и ужалила его змея в ногу, и оттого он умер; есть могила{122} в Ладоге».) Нестор заменил эти противоречивые известия драматичным рассказом о предсказании волхва князю, что тот умрет от своего коня. Олег велел удалить коня подальше, но попытка избежать судьбы не удалась. Узнав о смерти коня, Олег решил взглянуть на кости былого боевого товарища, посмеявшись над предсказанием, наступил на конский череп, и выползшая из конской головы змея смертельно ужалила князя в ногу. Сюжет, знакомый с детства по пушкинской «Песни о вещем Олеге». Нестор воспользовался киевским преданием, может быть, дружинной сагой, возникшей на Руси в варяжской среде[590]. (Почти точно такой же сюжет содержится в скандинавской саге о конунге Одде по прозвищу Стрела.) Но летописцу было мало изложить древнее сказание. В доказательство его истинности он указал место погребения Олега в Киеве — видимо, оспаривая достоверность «ладожской» версии: «и понесли его, и похоронили на горе, называемой Щековица. Есть же могила его и доныне, слывет могилой Олеговой»[591].

В летопись благодаря Нестору также попал рассказ о взятии мятежного древлянского города Искоростеня княгиней Ольгой (о котором речь шла выше). И предание о белгородском киселе, внесенное в летопись под 6605 (997) годом[592]. «Когда Владимир пошел к Новгороду за северными воинами против печенегов, — так как была в это время беспрерывная великая война, — узнали печенеги, что нет тут князя, пришли и стали под Белгородом. И не давали выйти из города, и был в городе сильный голод, и не мог Владимир помочь, так как не было у него воинов, а печенегов было многое множество. И затянулась осада города, и был сильный голод. И собрали вече в городе, и сказали: „Вот уже скоро умрем от голода, а помощи нет от князя. Разве лучше нам так умереть? — сдадимся печенегам — кого пусть оставят в живых, а кого умертвят; всё равно помираем уже от голода“. И так порешили на вече. Был же один старец, который не был на том вече, и спросил он: „Зачем было вече?“ И поведали ему люди, что завтра хотят сдаться печенегам. Услышав об этом, послал он за городскими старейшинами и сказал им: „Слышал, что хотите сдаться печенегам“. Они же ответили: „Не стерпят люди голода“. И сказал им: „Послушайте меня, не сдавайтесь еще три дня, и сделайте то, что я вам велю“. Они же с радостью обещали послушаться. И сказал им: „Соберите хоть по горсти овса, пшеницы, или отрубей“. Они же радостно пошли и собрали. И повелел женщинам сделать болтушку, на чем кисель варят, и велел выкопать колодец и вставить в него кадь, и налить ее болтушкой. И велел выкопать другой колодец и вставить в него кадь, и повелел поискать меду. Они же пошли и взяли лукошко меду, которое было спрятано в княжеской медуше. И приказал сделать из него пресладкую сыту и вылить в кадь в другом колодце. На следующий же день повелел он послать за печенегами. И сказали горожане, придя к печенегам: „Возьмите от нас заложников, а сами войдите человек с десять в город, чтобы посмотреть, что творится в городе нашем“».

Рассказ проникнут насмешкой над сильным врагом, которому приписана глупая доверчивость: «Печенеги же обрадовались, подумав, что хотят им сдаться, взяли заложников, а сами выбрали лучших мужей в своих родах и послали в город, чтобы проведали, что делается в городе. И пришли они в город, и сказали им люди: „Зачем губите себя? Разве можете перестоять нас? Если будете стоять и десять лет, то что сделаете нам? Ибо имеем мы пищу от земли. Если не верите, то посмотрите своими глазами“. И привели их к колодцу, где была болтушка для киселя, и почерпнули ведром и вылили в горшки. И когда сварили кисель, взяли его и пришли с ними к другому колодцу, и почерпнули сыты из колодца и стали есть сперва сами, а потом и печенеги. И удивились те, и сказали: „Не поверят нам князи наши, если не отведают сами“. Люди же налили им корчагу кисельного раствора и сыты из колодца и дали печенегам. Они же, вернувшись, поведали всё, что было. И, сварив, ели князья печенежские, и подивились. И взяв своих заложников, а белгородских пустив, поднялись и пошли от города восвояси»[593].

Или рассказ об одолении русским борцом на поединке исполина-печенега, вставленный в «Повесть временных лет» под 6500 (992) годом. «…Пришли печенеги по той стороне (Днепра) от Сулы; Владимир же выступил против них, и встретил их на Трубеже у брода, где ныне Переяславль. И стал Владимир на этой стороне, а печенеги на той, и не решались наши перейти на ту сторону, ни те на эту сторону. И подъехал князь печенежский к реке, вызвал Владимира и сказал ему: „Выпусти ты своего мужа, а я своего — пусть борются. Если твой муж бросит моего на землю, то не будем воевать три года; если же наш муж бросит твоего оземь, то будем разорять вас три года“. И разошлись. Владимир же, вернувшись в стан свой, послал глашатаев по лагерю, со словами „Нет ли такого мужа, который бы схватился с печенегом?“ И не сыскался нигде. На следующее утро приехали печенеги и привели своего мужа, а у наших не оказалось».

Но, как обычно в фольклоре, судьба помогает «нашим». «И стал тужить Владимир, посылая по всему войску своему, и пришел к князю один старый муж и сказал ему: „Князь! Есть у меня один сын меньшой дома; я вышел с четырьмя, а он дома остался. С самого детства никто его не бросил еще оземь. Однажды я бранил его, а он мял кожу, так он рассердился и разодрал кожу руками“. Услышав об этом, князь обрадовался, и послали за ним, и привели его к князю, и поведал ему князь всё. Тот отвечал: „Князь! Не знаю, могу ли я с ним схватиться, — испытайте меня: нет ли большого и сильного быка?“ И нашли быка, большого и сильного, и приказали разъярить его; возложили на него раскаленное железо и пустили. И побежал бык мимо него, и схватил быка рукою за бок и вырвал кожу с мясом, сколько захватила его рука. И сказал ему Владимир: „Можешь с ним бороться“. На следующее утро пришли печенеги и стали вызывать: „Есть ли муж? Вот наш готов!“ Владимир повелел в ту же ночь надеть вооружение, и сошлись обе стороны. Печенеги выпустили своего мужа: был же он очень велик и страшен. И выступил муж Владимира, и увидел его печенег и посмеялся, ибо был он среднего роста. И размерили место между обоими войсками, и пустили их друг против друга».

Печенег смеялся зря: как известно, смеется тот, кто смеется последним. «И схватились, и начали крепко жать друг друга, и удавил печенежина руками до смерти. И бросил его оземь. Раздался крик, и побежали печенеги, и гнались за ними русские, избивая их, и прогнали их. Владимир же обрадовался и заложил город у брода того, и назвал его Переяславлем, ибо перенял славу отрок тот. И сделал его Владимир великим мужем, и отца его тоже. И возвратился Владимир в Киев с победою и со славою великою»[594].

Перед нами топонимическое предание, объясняющее основание города Переяславля. Его легендарный характер становится особенно очевидным, если учесть, что Переяславль существовал намного раньше: он упомянут еще в договоре князя Игоря с греками 945 года. (Бытует, впрочем, и гипотеза, что название города было в этот договор вставлено задним числом — чтобы поднять его значение.) Но, поскольку сюжеты «Повести временных лет» часто проецируются на события библейской истории, сюжет о юноше-кожемяке соотносится и с ветхозаветным сказанием о победе юного Давида над исполином из народа филистимлян (1-я Книга Царств, глава 17, стихи 49–52).

Сравнение «Повести временных лет» и Начального свода приводит к выводу: «…текст ПВЛ показывает, что летописцы начала XII в. провели новые изыскания, им стали известны дополнительные сведения, как письменные, так и устные. Версия ПВЛ дает, безусловно, более масштабную картину начального периода русской истории»[595].

На первый взгляд мозаичное и не цельное, повествование Начальной летописи обладает несомненным единством. Оно скреплено мощными силовыми линиями — лейтмотивами и антитезами. Одна из ключевых антитез, держащих это величественное словесное сооружение, — контраст между временами языческими и христианскими. Все судьбы князей-язычников, кроме основателя династии полулегендарного Рюрика и его, видимо мифических, братьев, завершаются преждевременными насильственными смертями: Олег умирает от укуса змеи; алчного Игоря предают смерти обобранные до нитки древляне, его сын, самонадеянный Святослав, неосторожно, вопреки мудрому совету воеводы, двинувшийся через печенежские степи, убит кочевниками; Святославовы дети Ярополк и Олег гибнут в междоусобице. Первые князья-христиане — Ольга и ее внук Владимир — умирают в маститой старости своей смертью. Три жизни языческих властителей — три «варианта темы „гордыни“», «биографии „рока“, „судьбы“ или, точнее, „наказания“»[596]. Неупорядоченность, хаотичность языческого прошлого противопоставлена новой, христианской истории. Языческое и христианское времена противопоставлены и иным образом: до крещения Руси Бог мог возвещать истину и устами языческого кудесника, как это произошло с предсказанием, данным Олегу (статья под 912 годом). Но после принятия Христовой веры все предречения волхвов, как об этом свидетельствует статья 1071 года, оказываются ложными[597]. Вместе с тем сквозным мотивом, объединяющим всю историю, представлены благие и дурные советы, которым внимают или которыми пренебрегают князья, избирая тем самым добрую или злую участь.

Можно еще долго вглядываться в ткань текста, находя в ней всё новые и новые узоры, тематические нити. Но главным открытием Нестора было, видимо, не это. Начиная с 6360 (852) года в «Повести временных лет» идет сплошной поток дат. За IX и Х века многие из них «пустые» — даты без событий: «Въ лѣто» такое-то, а после года ничего. Порой «полупустые»: «мирно бысть» — ничего интересного, никто никого не убил, нигде город не сгорел, хлеб уродился… Часы Истории начали свой неумолчный и неостановимый отсчет. А вот в Начальном своде такой сплошной годовой сетки, похоже, еще не было. «Начальный свод, возможно, еще не был собственно летописью со сплошной погодной сеткой, ибо вслед за датой 6362 г. второй датой в Н<овгородской> 1 Л<етописи> М<ладшего извода> оказывается 6428 г., т. е. пропущено 66 лет, тогда как в ПВЛ за датой 6360 идет сплошная нумерация годов (с редкими исключениями, каждое из которых надо рассматривать отдельно). Перестройка предшествующего текста видна и в дальнейшем повествовании.

Рассмотренные дополнения и перестановки демонстрируют особое идейно-композиционное построение ПВЛ, автор которой размыкает нижние границы отечественной истории в глубь истории всемирной», — заключает исследователь[598].

Так что в каком-то очень важном смысле слова Нестор все-таки действительно был нашим первым Летописцем. Если греческого писателя Геродота называют «отцом истории» (конечно, только европейской), то Нестор с не меньшим правом заслужил имя отца истории русской, или восточнославянской.

Но писал ли Нестор историю? Разве события IX–X веков, описанные в «Повести временных лет», — это изложение исторических фактов? «…Летопись — Повесть временных лет — была создана в начале XII века. От событий, с которых она начинает свой рассказ, ее отделяют два с половиной века. Ее сообщения по большей части легендарны или вовсе выдуманы, и никакими достоверными источниками, которых мы не знали бы сегодня, летописец не располагал. Его рассказ выстраивается в характерную для средневековых хронистов „повесть о происхождении“: откуда пришла правящая династия и как обрела подвластный ей народ. Это выдающееся литературное произведение, но совершенно недостоверная история. Никаких причин продолжать основывать на нем наши знания о прошлом не существует», — категорично заявил о труде нашего героя современный ученый, считающий, впрочем, автором Начальной летописи не Нестора, а выдубицкого игумена Сильвестра[599].

В этом суждении есть доля правды. Мало того: на первый взгляд оно представляется абсолютно верным. Для того чтобы доказывать легендарное, мифологическое происхождение сюжета о смерти Вещего Олега от укуса змеи, не нужно ни напоминать, что осенью яд гадюки (а других опасных змей под Киевом не водилось и не водится) очень слаб. Или, проверяя достоверность сказания о сожжении княгиней Ольгой древлянской столицы, поджигать тряпочки, привязанные к лапкам несчастных голубей и воробьев, и следить, долетят ли пернатые до своих гнезд в ближайшем сарае. (Такие опыты действительно устраивались.) Как не нужно и указывать на удивительно похожие бродячие сюжеты в скандинавских сагах, отразивших древний северный фольклор.

Не менее очевидна и условность ранней хронологии «Повести временных лет». Вещий Олег и Игорь правят каждый ровно по тридцать три года: Олег с 879-го по 912-й, Игорь с 912-го по 945-й. Олег получает власть из рук Рюрика как регент при малолетнем Рюриковом сыне Игоре. Но получается, что Олегу обладать властью очень уж полюбилось: он зарегентствовался на целую треть столетия, хотя Игорь давно уже стал «дитятей изрядного возраста». Игорь женился на Ольге в 903 году, но их сын Святослав родился только в 940-м, когда мать уже должна была выйти из детородного возраста. И это не всё. А. П. Толочко обратил внимание на удивительную закономерность: между датами первых походов Олега, Игоря и Святослава на греков и заключенными с ними договорами прошло во всех трех случаях ровно по три года, а между заключением соглашений и смертями князей — по году. От первой летописной даты до смерти Рюрика — двадцать семь лет, от смерти Рюрика до кончины Олега — тридцать три, от этого события до гибели Игоря — тоже тридцать три, а от расправы древлян с Игорем до убийства Святослава печенегами — опять двадцать семь. Перед нами изящный числовой ряд, построенный на зеркальной симметрии. Среди всех указаний на годы достоверными должны быть только датировки договоров с Византией — их книжник позаимствовал из самих соглашений. Подозрения вызывают даже некоторые датировки за первую половину — середину XI века. Как показал А. П. Толочко, даты рождения сыновей Ярослава Мудрого и смертей его братьев разделены подозрительно равными временными промежутками — по три года. Похоже, что летописец или летописцы расставляли такие даты, не опираясь на источники, а используя счет с помощью символического числа три[600].

Всё это так. Однако, сказав «да», нужно произнести и очень серьезное и весомое «но». И предания (саги, песни) могут хранить память о реальных событиях. Всем известный летописный рассказ о том, как Вещий Олег поставил ладьи на колеса, чтобы подвести к стенам Константинополя, выглядит как легенда, а не как быль. Однако похожим образом, на катках, переправляли свои лодки казаки, и точно таким же образом турецкий султан Мехмед II Фатих переправил свой флот в залив Золотой Рог, когда осаждал столицу Византии в 1453 году. Некоторые историки доказывают, что сказание о призвании Рюрика с братьями не просто отражает воспоминание о реальном событии, но и содержит информацию, позволяющую воссоздать «пункты» реального договора между скандинавским конунгом и призвавшими его славянами и финно-уграми{123}. Может быть, это и неверная интерпретация[601]. Но какие основания для тотального скептицизма и заявления, что, например, «красочная летописная повесть о странствиях народа русь и его князей из Скандинавии в Киев должна быть сдана в архив»?[602] Фольклор, как о том, например, свидетельствуют древние предания, сохранившиеся в записях скандинавских саг, может отлично передавать факты: достоверны не только имена участников событий, но в большинстве своем и сами эти события. (Достоверность саг обычно можно проверить по другим сагам или источникам иного рода.) Спорность дат или указаний на родство действующих лиц — еще не основание для отрицания самих событий. Историчность Вещего Олега, а скорее всего и Рюрика, не вызывает сомнений; реальность существования Игоря, Ольги, Святослава подтверждается современными им византийскими источниками. Изумляющая симметрия дат в отдельных случаях может объясняться случайными совпадениями, а не планомерными вычислениями летописца. Представим себе, что историк отдаленного будущего, знакомый только с единственным сохранившимся от наших времен учебником истории, увидит, что и в начале XVII, и в первые два десятилетия XVIII, и XIX, и ХХ столетий Россия была вовлечена в большие войны или потрясена смутами. Или увидит, что на протяжении более полутораста лет в XV–XVI веках на московском престоле сменялись правители только с именами Василий и Иван. Не заподозрит ли он автора учебника в подгонке фактов под некую схему? Прочитав, что первый Романов был призван на царство из Ипатьевского монастыря, а последний был убит в Ипатьевском доме, въедливый читатель точно решит, что одно из этих известий ложно, так как они образуют явное и даже навязчивое символическое кольцо, подчиняя историю династии идее Судьбы, находя в ее начале и конце мистическую перекличку. Но бывают странные сближения, и не за все из них ответствен автор «Повести временных лет»…

В «Повести временных лет» первая точная дата (год, месяц и день) относится уже к 1015 году (15 июля — день смерти Владимира Святославича); она, очевидно, взята из помянника киевской Десятинной церкви. И наконец, «Повесть временных лет» — не только источник фактов (часто и правда недостоверных), но и свидетельство об историософских представлениях древнерусских книжников, о том, как они представляли историю.

Художественные же достоинства «Повести временных лет» никогда не вызывали сомнений. Выразительны и лаконичны диалоги: ограничусь лишь напоминанием о репликах Олега и предсказавшего ему смерть волхва или о беседе Владимира с отцом юноши-кожемяки. Замечательны и полны смысла детали: хотя бы горделивый жест Олега, опрометчиво поставившего ногу на конский череп. Исполнены остроты — неожиданности и притягательности — сюжеты: вспомним, к примеру, «новеллы» о печерских подвижниках. Замечателен «эффект присутствия» книжника при описываемых событиях — таких, как нападение половцев на Печерский монастырь. Автор «Повести…» не стремился прославиться литературным мастерством, но его творение — это не только исторический труд, но и опыт совершенной, в своем роде образцовой словесности.

За время, пока Нестор создавал свой труд, в обители появлялись новые подвижники. Инок Агапит, о котором рассказывали, что он исцелял страждущих молитвами, лишь для вида давая некие снадобья. Он уврачевал князя Владимира Мономаха. Он посрамил искусного в предсказании сроков смерти врача-армянина, прожив дольше времени, отведенного ему антагонистом. Он обратил этого врачевателя в православие и сподвигнул постричься в монахи Печерской обители. Монах Алимпий создавал прекрасные иконы. Говорили, что один из образóв написал за него ангел. А о прозорливом Пимене, многие годы страдавшем от тяжкой болезни, так что ухаживать за ним гнушались другие черноризцы, передавали, будто его постригли в монахи ангелы. А в 1107 году произошло прежде невиданное: монахом Печерской обители стал князь Никола, прозываемый в миру Святошей (Святославом), из рода черниговских правителей. «Три года Святоша пробыл в поварне, работая на братию; и своими руками он колол дрова для приготовления гороховой каши, и часто с берега на своих плечах носил дрова ‹…›. Однако этот истинный послушник с мольбою упросил, чтобы ему еще один год варить ягловую кашу на братию. И так как Святоша был искусным и совершенным во всем, потом приставили его к монастырским воротам; и здесь пробыл он три года, не отходя никуда, кроме церкви»[603].

Часто беседовал в эти годы Нестор с бывшим киевским воеводой Янем Вышатичем. Он приходил в обитель на службы, говорил с летописцем о былом: о доблестях, о подвигах, о минувшем, живо обступавшем нашего героя, как губка впитывавшего слова славного воителя. Здесь, в церковном притворе, Янь и был похоронен в июле 1106 года. Спустя четыре года в обители упокоилась дочь Всеволода Ярославича и сестра Мономаха Евпраксия.

Начальные годы нового века по счету от Рождества Христова стали для Руси если не счастливыми, то спокойными. Раз за разом войска, собранные из разных княжеств, громили половцев. В 1103 году князья вторглись глубоко в Степь. В поход пошли Святополк, Мономах, Давыд Святославич и правители младшего поколения, и даже Давыд Всеславич из Полоцкой земли, прежде жившей наособицу. Уклонился вновь лишь своевольный Олег. На сей раз повторились события двадцатилетней давности, но словно наизнанку. Теперь уже молодые половцы не послушались старого мудрого Урусобу и не пошли на мир. Разгром степняков был полным: погибли двадцать ханов. В 1106 году половцы были разбиты вновь, но не в таком большом походе. Одним из воевод на сей раз был Несторов знакомец Янь, умерший в тот же год. А годом позже на половцев, рискнувших напасть на Русскую землю, вновь двинулись и Святополк, и Владимир, и соединившийся с ними Олег. И вновь кочевники были разбиты, среди них и старый хан Шарукан, воевавший еще с сыновьями Ярослава Мудрого. Были походы и в 1109-м, и в 1110-м. Поход 1110 года не был удачным, и половцы осмелились вторгнуться в русские земли. Но потом было большое вторжение в половецкие кочевья в 1111-м, когда русичи спалили неприятельский город Сугров. Половецкая угроза на многие десятилетия отхлынула от южных пределов Руси.

Если Нестор дожил до года 1115-го, то он стал свидетелем великого торжества — перенесения в новый храм мощей Бориса и Глеба. В празднике участвовали сообща былые неприятели Владимир Мономах и Олег «Гориславич» и Олегов брат Давыд. Чинный обряд утверждал братский мир между князьями Руси. Пусть на время — но ведь, как сказал безымянный летописец в XII веке, «мир стоит до рати, а рать до мира». Нашему старому книжнику должен был припомниться такой же обряд полувековой давности, в 1072 году, на который тогда собрались тоже трое братьев, но родных — сыновья Ярослава Изяслав, столь чтимый Нестором, а также Святослав и Всеволод, отцы нынешних князей. И рядом с ними был тогда игумен Феодосий. Молодость словно повторилась, радуя озябшее сердце, плохо согретое скудной старческой кровью…

В эти сравнительно мирные и тихие годы Нестор заканчивал свой труд. Неизвестно, успел ли он довести его до смерти Святополка. Скорее всего, да. В трактовке А. А. Шахматова и М. Д. Присёлкова год 1113-й предстает горьким и трагическим для Летописца. «…Мы не знаем, долго ли жил он после завершения своей „Повести временных лет“. Но вероятнее думать, что ему, пережившему блестящую эпоху укрепления положения монастыря при Святополке против возможных домоганий митрополии, видевшему великое торжество обители в деле канонизации Феодосия, с которым сплелось его авторское удовлетворение, наконец, получившему почетную задачу увековечить в летописании и деятельность доброжелательного к общерусским задачам монастыря князя Святополка, и эту счастливую страницу монастырской истории, — ему пришлось пережить и время заката политической и общественной славы монастыря, принижение его церковно-иерархического значения и даже пресечения его литературной работы. Особенно горько (так! — А. Р.) должны были быть Нестору цензура и переделка его „Повести“ рукою игумена Выдубицкого монастыря, давно соперничавшего с Печерским и чуждого общерусской традиции последнего» — так рисует конец жизни Нестора историк[604]. А. А. Шахматов, считавший, что Нестор, скорее всего, закончил свой труд описанием событий 1112 года, предположил: «Старость, болезнь или смерть могли бы быть причиной того, что Нестор довел ПВЛ только до 6618 г. Но возможно, что окончание Несторовой летописи было иное, что она продолжалась и несколько дальше: Сильвестр по тем или иным соображениям мог опустить это окончание. Быть может, Несторова летопись прекратилась вследствие перемены игумена: в начале 1113 года ‹…› Феоктист был переведен на епископство в Чернигов, а на место его был избран игуменом Прохор Попин»[605]. Но это слишком мрачная картина. Неизвестно, было ли действительно перенесено летописание в Выдубицкую обитель, и если да, то дожил ли до этого времени наш герой. Если выдубицкий игумен Сильвестр и дописывал труд Нестора в 1116 году, а не просто копировал «Повесть временных лет», то следующий гипотетический свод 1117 года, видимо, составлялся вновь в обители преподобного Феодосия. И в этих редакциях летопись вовсе не потеряла общерусского смысла и звучания. Но Нестор был уже немолод. Летописец, работавший над «Повестью…» в 1117 году, за три года до того странствовал по северу, побывал в Ладоге. Для автора «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия такие утомительные путешествия были уже, наверное, тяжелы. Может быть, он и вправду умер в один год со своим последним героем князем Святополком.

Нестор был погребен в Ближней, или Антониевой монастырской пещере. Позднейшая печерская традиция приурочила поминовение Нестора к 27 октября старого стиля[606]. Из чего как будто бы следует, что Летописец скончался именно в этот день. Но в этот день празднуется память раннехристианского мученика — тезки нашего героя. Очевидно, что не знавшие точного дня кончины Летописца печеряне выбрали день его поминовения лишь по этой причине.

Смеем надеяться, Нестор скончался не от гнетущей досады. Просто он исполнил свое назначение. И потому, наверное, чувствовал не только радость, но и печаль: «Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. / Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня? / Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный, / Плату принявший свою, чуждой работе другой?» Делать ему больше было нечего, ему ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер.

Вместо послесловия

Наше повествование окончено. Бренная жизнь инока Нестора завершилась. На земле осталась память. Нестор был одним из создателей древнерусской, а тем самым и русской словесности. Автор одного из самых ранних восточнославянских мученических житий — повествования об убиении первых по времени прославления русских святых, князей Бориса и Глеба. Создатель первого на Руси монашеского жития, описавшего подвижничество третьего русского святого, Феодосия Печерского. Вероятный составитель «Повести временных лет» — первого русского исторического труда, дошедшего до нас почти в исконном виде. В 1643 году вместе с другими печерскими преподобными Нестор был причислен к лику святых киевским митрополитом Петром Могилой. В 1762 году он и другие подвижники Киево-Печерской обители были признаны общерусскими святыми указом Святейшего синода[607]. Но в памяти поколений Нестор остался именно Летописцем. По замечанию исследователя летописания и биографа нашего героя, «„Повесть временных лет“ Нестора ‹…› оказалась произведением необычайной жизненности: несмотря на недовольство ею и желания ее переделок, она сохранилась как целое произведение, не будучи закрыто или отстранено какой-либо последующей летописной работой. То начало несомненно общерусского летописания и оживляющее его чувство единой Русской земли, которым отмечено летописание поры разработки его в Печерском монастыре, постепенно исчезает и суживается, доходя в существе до киевского провинциализма и княжеского личного интереса.

Недаром поэтому наша древность так упорно держалась за „Повесть временных лет“, высоко ставя в ней не только литературный талант и широкое образование автора, но и высоко чтя ту общерусскую традицию, которая сложилась в Печерском монастыре, наполнила все изложения „Повести“, сделав ее той книгой, без знания которой не мог обойтись ни один образованный человек, на которой учились знать свое прошлое, не как набор фактов и сведений, а как живое национальное ощущение себя, как исторического народа. Когда всё больше и больше стала политически распадаться „Русская земля“ и уже заглохла общерусская традиция Печерского монастыря, „Повесть временных лет“ оставалась тем историческим памятником, который будил во всех углах рассыпавшегося единства Русской земли память о своем великом прошлом и о том, что все мы — общих дедов внуки»[608]. На протяжении столетий в самых разных княжествах, епархиях и городах Руси — в Киеве и Владимире-Залесском, в Галиче и Москве — летописи неизменно начинались трудом Нестора, пусть и отредактированным его преемниками на ниве историописания. И это не было случайностью, исторической прихотью: «По широте замысла и богатству материала труд этот свидетельствует о зрелом и много размышлявшем составителе, усвоившем все общерусские заветы великих основоположников Печерской обители, сумевшем углубить это наследие и дать ему широкую историческую перспективу. По отношению к своим предшественникам Нестор занял почетную позицию и без труда закрыл своим произведением их раннейшие попытки. Недаром исторический вкус древности остановился на „Повести временных лет“ с таким постоянством, и все последующие попытки, где бы и когда бы они не (так! — А. Р.) возникали, считали своим долгом примыкать к этому общерусскому наследству Нестора: „Повесть временных лет“ всегда переписывалась, чтобы с нее начинать даже позднейшие своды»[609].

Бессчетные поколения знали и знают историю Киевской Руси «по Нестору». Помнят увлекательные, страшные, печальные истории, им записанные. О Вещем Олеге, не избежавшем предначертанной судьбы и умершем от укуса змеи, выползшей из черепа любимого коня. Об Ольге, жестоко отомстившей неразумным древлянам и спалившей их город Искоростень. О простодушных печенегах, обманутых находчивыми белгородцами, убедившими степняков, что их земля родит из своего глубокого лона кисель и питает им. Найденная Нестором дата призвания варягов Рюрика, Трувора и Синеуса северными славянскими и финно-угорскими племенами — 862 год — на многие столетия сделалась начальной точкой восточнославянской и русской истории и государственности, и отмахнуться от нее, несмотря на условность, приблизительность не дано и современным высокоумным ученым. Из реальной личности Нестор превратился в символ первого историка — наивного, чуждого методам строгой науки, но пытливого, честного и искусного. Современный украинский историк, более чем критически относящийся к «Повести временных лет», тем не менее констатировал: «История Киевской Руси возникла как комментированный пересказ летописи. Преимущественно такой она остается и сегодня. Но ни в какой другой области наука не оказалась так зависима от летописной повести, как в суждениях о возникновении Киевского государства. Летопись рассказывает о расселении славян вдоль больших рек, о том, как они были „обидимы“ хазарами, как призвали на княжение варяжских князей, освободивших их от чужеземной дани; как Олег захватил Киев, убив Аскольда и Дира, как осаждал Царьград и отомстил неразумным хазарам; как древляне убили князя Игоря, а его жена Ольга жестоко отомстила за то; как ходил в походы Святослав и как крестился Владимир. Ту же историю, но более темным языком, рассказывает наука: о славянской колонизации Восточноевропейской равнины, о призвании скандинавского княжеского рода и заключении с ним „договора“, о возникновении государственного образования на севере с центром в Новгороде и объединении его с государственным образованием на юге, вокруг Киева, о расширении территории путем подчинения племенных княжений и внешнеполитическом противостоянии с Хазарским каганатом и Византийской империей. Эти научные проблемы (а на самом деле — эпизоды летописного рассказа) обсуждаются из книги в книгу, с различными, как кажется исследователям, толкованиями, но в порядке и контекстах, предложенных летописью. Даже историки, не склонные простодушно доверять ее свидетельствам, выстраивают свои аргументы как оппонирование древнему автору. Летописный рассказ, следовательно, служит своего рода стержнем, на который — соглашаясь или оспаривая — историки нанизывают свои интерпретации. Этому же способствует и традиция начинать историографические обзоры едва ли не с трудов XVIII века, но в любом случае — с толкования перелагателей летописи Карамзина и Соловьева (а в украинской традиции — Грушевского), неизбежно помещающая всякий новый разговор внутри воспроизводимой этими авторами повествовательной структуры летописи. Синтезы ранней истории Руси оказываются попросту переводом летописи на язык науки»[610].

Замечательный историк и публицист первой эмиграции Георгий Федотов горько посетовал однажды на то, что Древняя Русь в отличие от средневекового Запада не приобщилась к изысканным и бесценным плодам античной цивилизации — всё это богатство заменила ей одна, пусть и великая книга — Библия: «И мы могли бы читать Гомера, философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой христианской мыслью к самым истокам эллинского духа и получить, как дар („а прочее приложится“), научную традицию древности. Провидение судило иначе. Мы получили в дар одну книгу, величайшую из книг, без труда и заслуги, открытую всем. Но зато эта книга должна была остаться единственной. В грязном и бедном Париже XII века гремели битвы схоластиков, рождался университет, — в „Золотом“ Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, — ничего, кроме подвига печерских иноков, слагавших летописи и патерики». Но тут же гордо добавил: «Правда, такой летописи не знал Запад»[611].

Сюжеты «Повести временных лет», пришедшие из устной словесности, в XIX столетии вернулись обратно в фольклор. Так произошло с преданием о взятии Ольгой города Искоростеня с помощью голубей и воробьев[612]. А уже на рубеже XX и XXI столетий этот известный едва ли не каждому, хрестоматийный сюжет был использован в рекламном ролике налоговой полиции, снабженном лозунгом «Налоги надо платить» и признанием: «А птичек все-таки жалко». «Повесть временных лет» стала сокровищницей сюжетов, образов, пословиц и поговорок, а ее автор — героем мифа, первым, кто поведал потомкам о прошлом отечества…

И здесь героя моего, читатель, мы оставим, надолго… навсегда. Кто б ни был ты, о мой читатель, друг, недруг, я хочу с тобой расстаться нынче как приятель. Прости. Прощай же, книга! Радуется купец, прикуп створив, и кормчий, в тихое место пристав, и странник, в отечество свое придя, так же радуется и книжный списатель, дойдя до конца книгам… И ныне… если где… лишнее написал или не дописал, читайте, исправляя Бога ради, а не проклинайте.

Основные даты жизни и творчества Нестора Летописца и главных событий его времени

Не ранее 1050 — рождение Нестора.

1054, 20 февраля — смерть Ярослава Мудрого. Вокняжение в Киеве Изяслава Ярославича.

1072, 20 мая — перенесение мощей святых Бориса и Глеба в новый храм.

1073, 22 марта — изгнание Изяслава из Киева братьями Святославом и Всеволодом.

1074, 3 мая — кончина игумена Печерского Феодосия.

Не ранее мая 1074 — пострижение Нестора в монахи Киево-Печерской обители.

Между 1074–1078, видимо не раньше 1076 — возведение Нестора в сан диакона.

1076, 27 декабря — смерть Святослава Ярославича.

1077 — возвращение на киевский престол Изяслава Ярославича.

1078 — междоусобная война на Руси.

3 октября — гибель Изяслава Ярославича в битве на Нежатиной Ниве. Вокняжение в Киеве Всеволода Ярославича.

Конец 1077 — начало 1078 — изгнание по требованию братии Несторова учителя игумена Стефана.

1078–1088 — игуменство Никона в Печерском монастыре.

1081 или 1088 — наиболее вероятное время написания Нестором «Чтения о Борисе и Глебе».

1086, 22 ноября — убийство Ярополка Изяславича.

Между 1088 и августом 1091 — наиболее вероятное время написания Нестором Жития Феодосия Печерского.

1088/89 — возможно, по 1103, но не позже 1108 — игуменство Иоанна в Печерском монастыре.

1091, 14 августа — перенесение мощей Феодосия Печерского в новую монастырскую церковь Успения Богородицы.

1093, 13 апреля — смерть Всеволода Ярославича. Вокняжение в Киеве Святополка Изяславича.

26 мая — поражение Святополка, Владимира Мономаха и Ростислава Всеволодовича от половцев. Гибель Ростислава.

1093 (?) — завершение Начального свода, предшествовавшего «Повести временных лет».

1094, 27 апреля — смерть наставника Нестора епископа Владимирского Стефана.

16 мая — осада Олегом Святославичем Чернигова, занятого Владимиром Мономахом. Спустя восемь дней Владимир Мономах оставил город, вернувшись на княжение в Переяславль.

Середина 1090-х — конфликт игумена Иоанна с киевским князем Святополком Изяславичем. Ссылка Иоанна в Туров.

1096, 20 июля — нападение половцев на Киево-Печерский монастырь.

1096, сентябрь — 1097, конец февраля — война Олега Святославича с сыновьями Владимира Мономаха.

1097, октябрь — Любечский съезд князей.

6 ноября — ослепление Василька Теребовльского князем Давыдом Игоревичем при пособничестве Святополка Изяславича.

1098–1099 — междоусобная война, вызванная ослеплением Василька Теребовльского.

1100, август — княжеский съезд в Уветичах.

1102, 11 августа — смерть в киевской темнице князя Ярослава Ярополковича.

1103, весна — первый большой победоносный поход русских князей на половцев.

1106 — смерть Яня Вышатича — информатора Нестора Летописца.

1107, август — успешный поход русских князей на половцев.

Не ранее 1108 (по другим данным — с 1103) — до 12 января 1113 — игуменство Феоктиста в Печерском монастыре.

1108 — церковное прославление Феодосия Печерского.

1111, февраль — март — победоносный поход русских князей на половцев.

1112, 25 мая — смерть князя Давыда Игоревича.

1113, январь — поставление в игумены Печерского монастыря священника Прохора.

16 апреля — смерть киевского князя Святополка Изяславича.

Не ранее 1113 — завершение работы Нестора над «Повестью временных лет».

Не ранее 1113, возможно, 27 октября — смерть Нестора.

Сноски

1

Мнение Р. Ф. Тимковского, указавшего на противоречия между этими житиями и «Повестью временных лет» и признавшего Нестора автором только летописи (Тимковский Р. Ф. Краткое исследование о патерике преподобного Нестора, летописца Российского, предложенное в речи, читанной членом РФТ., по случаю открытия новой залы Общества // Записки и труды Общества истории и древностей российских, учрежденного при Императорском Московском университете. 1815. Ч. 1. С. 73), не получило признания в науке. Вслед за Р. Ф. Тимковским признал оба жития не Несторовыми лишь В. М. Перевощиков. В принадлежности Нестору «Повести временных лет» он сомневался. См.: Перевощиков В. М. О русских летописях и летописателях до 1240 г. СПб., 1836. С. 26–27.

2

Возраст, в котором умер преподобный, определяется по-разному: либо 70–80 лет (см.: Карпов А. Ю. Русская Церковь в Х — XIII вв.: Биографический словарь. 2-е изд. М., 2019. С. 312, ссылка на устную консультацию С. А. Никитина), либо 60–65 лет (Там же; Колпакова В. М., Кабанець Э. П. Комплекснi медико-антропологічнi дослідження святих мощей Киево-Печерськоï лаври // Дива печер лаврських. Київ 1997. С. 92). Рост — 163–164 сантиметра. Стоит, однако, учитывать, что за многие столетия существования Печерской обители мощи святых переносили на новые места. Так что нельзя исключать, что исследованные останки принадлежат не герою нашей книги.

3

Эткинд А. Внутренняя колонизация: Имперский опыт России / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. 4-е изд. М., 2018. С. 69 (серия «Библиотека журнала „Неприкосновенный запас“»).

4

Гимон Т. В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М., 2012. С. 26–27.

5

Успенский сборник XII–XIII вв. / Изд. подг. О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон; под ред. С. И. Коткова. М., 1971. С. 135, стб. 67б. Перевод мой.

6

<Новиков Н. И.> Опыт исторического словаря о российских писателях. Из разных печатных и рукописных книг, сообщенных известий и словесных преданий собрал Николай Новиков. В Санкт-Петербурге 1772 года. С. 148–149.

7

<Татищев В. Н.> История Российская с самых древнейших времен ‹…› собранная и описанная Васильем Никитичем Татищевым. Кн. 1. Ч. 1. [М.,] 1768. С. 51; ср. современное издание: Татищев В. Н. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 1: История Российская. М., 1994. С. 119–120.

8

Полное собрание русских летописей. Т. 38: Радзивиловская летопись. Л., 1989. С. 16, л. 8 об.

9

См.: <Шлёцер А. Л.> Нестор. Русские летописи на Древне-Славенском языке, сличенные, переведенные и объясненные Августом Лудовиком Шлёцером ‹…›. Ч. 1 / Перевел с немецкого Дмитрий Языков. В Санктпетербурге, 1809 года. С. 8 (второй пагинации, в издании обозначена церковнославянской цифирью как «И»).

10

<Евгений, митрополит Киевский и Галицкий (Болховитинов).> Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-Российской церкви. 2-е изд., испр. и умноженное. СПб., 1827. Т. 2. С. 83–84.

11

См.: Миллер Г. Ф. О первом Летописателе Российском преподобном Несторе, о его летописи и о продолжателях оныя // Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. 1755. Т. 1. Апрель. С. 275–283.

12

История Российская с самых древнейших времен ‹…› собранная и описанная Васильем Никитичем Татищевым. С. 51.

13

Нестор. Русские летописи на Древне-Славенском языке, сличенные, переведенные и объясненные Августом Лудовиком Шлёцером ‹…›. Ч. 1. С. 9 (второй пагинации, в издании обозначена церковнославянской цифирью как «И»).

14

<Евгений, митрополит Киевский и Галицкий (Болховитинов).> Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-Российской церкви. Т. 2. С. 83.

15

Патерик, или Отечник Печерский ‹…›. [Киев,] 1661. Л. 274 об.

16

Патерик, или Отечник Печерский ‹…›. [Киев,] 1661. Л. 275.

17

<Димитрий, митрополит Ростовский.> Книга житий святых. В Киево-Печерской лавре, 1764. Кн. 1: Сентябрь, октябрь, ноябрь. Л. 270 об. — 271 об.

18

Повесть временных лет / Подг. текста Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод. С. 308 (серия «Литературные памятники»).

19

См. об этих вставках, сделанных Кассианом: Ольшевская Л. А. Типолого-текстологический анализ списков и редакций Киево-Печерского патерика // Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик / Изд. подг. Л. А. Ольшевская и С. Н. Травников; отв. ред. А. С. Демин. М., 1999. С. 283, 290 (серия «Литературные памятники»).

20

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 323 (пер. Л. А. Дмитриева). Текст 2-й Кассиановской редакции.

21

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 317.

22

Ср.: «Нестор, написавший летопись» («Слово о Никите Затворнике, который потом был епископом Великого Новгорода») — Древнерусские патерики. С. 141, л. 35; «блаженный Нестор, написав в Летописи о блаженных отцах: о Демьяне, и Еремее, и Матфее, и Исакии» («Слово о блаженном Агапите целителе») — Там же. С. 146, л. 39. Текст так называемой Основной редакции. Сказание о Дамиане (Демьяне), Иеремии (Еремее), Матфее и Исакии (Исаакии) содержится в записи «Повести временных лет» под 5682 (1074) годом. Вопрос о том, была ли Основная редакция самой ранней, является дискуссионным. В отличие от Л. А Ольшевской, считающей эту редакцию первоначальной, Е. Л. Конявская полагает, что она вторичная, и ее аргументы достаточно весомы; см.: Ольшевская Л. А. Типолого-текстологический анализ списков и редакций Киево-Печерского патерика. С. 253–315; Конявская Е. Л. Древнейшие редакции Киево-Печерского патерика // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2006. № 1 (23). С. 32–45. Но, так или иначе, по отношению к Кассиановским редакциям Основная редакция, несомненно, более ранняя.

23

А. М. Кубарев, отметивший разноречие между свидетельством летописца в статье 1051 года о приходе в монастырь при Феодосии и сообщением в Житии Феодосия о приходе и постриге во время игуменства Стефана, попытался примирить их. Нестор якобы был принят как послушник в годы настоятельства Феодосия, а был пострижен при его преемнике: иначе трудно объяснить, как послушник без испытания почти тотчас стал диаконом. См.: <Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. <М., 1842>. С. 64–65. (Отдельный оттиск статьи из издания: Русский исторический сборник. М., 1842. Т. IV. Кн. 4. С. 386–436.) Но это объяснение несостоятельно: Нестор должен был в Житии Феодосия сказать о своем знакомстве с ним, а кроме того, автор Жития прямо сообщает, что при Стефане «приять быхъ» (был принят) в обитель, а затем удостоен пострига. На противоречие между известием летописной статьи «Повести временных лет» под 1051 годом и словами Нестора о себе в Житии Феодосия Печерского позднее обратил внимание историк Н. И. Костомаров, признавший, что летописный фрагмент принадлежит не Нестору, а другому книжнику: «Нестор пришел не при Феодосии, а при его преемнике Стефане, и следовательно, известие, помещенное под приведенным годом, принадлежит не Нестору, а какому-то другому летописцу, писавшему прежде его». — <Костомаров Н. И.> Лекции по русской истории профессора Н. И. Костомарова / Составлены по запискам слушателей П. Г[айдебуро]вым. Ч. 1: Источники русской истории. СПб., 1861. С. 31.

24

См.: Повесть временных лет. С. 107 (оригинал), 307 (перевод).

25

См.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 378 (оригинал), 379 (перевод). На это различие обратил внимание А. А. Шахматов в книге «Разыскания о древнейших русских летописных сводах» (1908); см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 1: Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 2002. С. 193. Историк Я. Н. Щапов склонен примирить два известия: от студийского монаха Михаила Феодосий будто бы получил «только часть нужного устава», а полную версию ему принес печерский черноризец Ефрем (Щапов Я. Н. Монашество на Руси в XI–XIII веках // Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки / Отв. ред. Н. В. Синицына. М., 2005. С. 15). Значительно раньше это же мнение высказывали митрополит Макарий (Булгаков) и Е. Е. Голубинский; см.: <Макарий, митрополит Московский [Булгаков]>. История Русской церкви. Макария, епископа Винницкого. Т. 2. СПб., 1857. С. 45; Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т 1: Период киевский, или домонгольский. Вторая половина тома. 2-е изд., испр. и доп. М., 1904. С. 372–373. Но если это и так, в летописи и в Несторовом Житии Феодосия всё же представлены разные версии обретения Студийского устава печерянами.

26

Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия (1896) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 19. Эта мысль повторена ученым в исследовании «Житие Антония и Печерская летопись» (1898); см.: Там же. С. 161, 164.

27

Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия. С. 19–20.

28

См.: Шахматов А. А. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 401; он же. О сочинениях преподобного Нестора (первая пробная лекция на заседании историко-филологического факультета Московского университета 1 марта 1890 г.) // Там же. С. 466, 472; он же. Повесть временных лет (1916) // Там же. С. 541, 577. Ко времени «около 1056–1057 г.» без каких-либо аргументов отнес рождение Нестора А. Н. Ужанков; см.: Ужанков А. Н. Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2000. № 2 (16). С. 47. По-видимому, это курьезный пример давно оставленного в науке мнения, которое первоначально разделял А. А. Шахматов.

29

Шахматов А. А. Нестор летописец (1914) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2. С. 421–422.

30

Абрамович Д. И. Нестор Летописец // Русский биографический словарь. [Т.] Нааке-Накенский — Николай Николаевич Старший. СПб., 1914. С. 254–255.

31

Стефан стал настоятелем после смерти Феодосия Печерского, произошедшей 3 мая 1074 года. Эта дата указана и в Житии Феодосия, и в «Повести временных лет» под 1074 (6582) годом. В настоятелях он пробыл недолго и был вынужден оставить игуменство под давлением монашеской братии, которая предпочла ему монаха Никона. Год, когда это произошло, источники не указывают. В литературе принято считать, что Стефан перестал быть настоятелем Печерской обители в 1078 году. См., например: <Амвросий (Орнатский).> История российской иерархии, собранная ‹…› Архимандритом Амвросием. Ч. 2. В Москве, 1810. Отд. II. С. 42; <Евгений, митрополит Киевский (Болховитинов).> Описание Киевопечерской лавры ‹…›. 3-е изд., испр. и умноженное. Киев, 1847. С. 130; <Строев П. М.> Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви / Сост. из достоверных источников Павел Строев ‹…›. СПб., 1877. С. 11; Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т I. Вторая половина тома. С. 597, примеч. 3, с. 584; Творогов О. В. Никон (Великий) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. I: (XI — первая половина XIV века) / Отв. ред. Д. С. Лихачев. Л., 1987. С. 280; Дмитриев Л. А., Ольшевская Л. А. Комментарии // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. С. 645; Ольшевская Л. А., Травников С. Н. Комментарии // Древнерусские патерики. С. 393; Жиленко I. Святиня: Iстория Киево-Печерьскоï лаври. Т. 1: XI–XVI ст. Року Божого 2001. Ч. 3. Печерський монастир в останнiй чвертi XI — на початку XII ст. // http://litopys.org.ua/synopsis/swjatynja.htm#_ednref293. Е. Е. Голубинский доказывает, что уход Стефана и начало игуменства Никона относятся к 1078 году, таким образом, «в 1078 г. по Патерику игуменом был уже преемник Стефана Никон (затворник Никита, после епископ Новгородский, при игумене Никоне предсказал смерть князя Глеба Святославича, а последний убит в 1078 г.)» — Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т I. Вторая половина тома. С. 507, примеч. 3. Историк подразумевает сказание о печерском монахе Никите, включенное в Киево-Печерский патерик. Е. Е. Голубинский полагал, что Никон сменил Стефана не позже 1078 года; примерной датой называет 1078 год и И. Жиленко. В «Повести временных лет» гибель Глеба Святославича действительно датирована 6586-м, то есть 1078 годом; см.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 132. Но в новгородском летописании (князь Глеб в это время правил в Новгороде) она отнесена к следующему, 6587 (1079) году; см.: Полное собрание русских летописей. [3-е изд.]. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 8, л. 5 (текст Синодального списка), с. 201, л. 98 об. (текст Комиссионного списка). Вопрос о том, какая дата верна, не решен. Исследователь хронологии русского летописания Н. Г. Бережков полагал, что дата «Повести временных лет» — 1078 год; см.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания / Отв. ред. М. Н. Тихомиров; подг. к печати Н. Н. Улащик. М., 1963. С. 217, 221, 228, 342, прим. 16. Ср., например, с одной стороны, осторожную позицию А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского, датирующих смерть Глеба 1078/1079 годом (Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в Х — XVI вв.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. С. 524), и категоричное признание истинной датой 1078 года, принадлежащее Л. В. Войтовичу, — с другой (Войтович Л. Княжа доба: Портрети елiти. Бiла Церква, 2006. С. 371).

Если связывать уход Стефана и начало игуменства Никона со сменой власти в Киеве, то эти события должны были произойти или в 1078-м, или даже еще раньше, в 1077 году. Ср. замечание Л. А. Ольшевской и С. Н. Травникова: «В 1077 г. на киевский стол вернулся Изяслав Ярославич, поддерживавший Никона, что предрешило изгнание Стефана». — Ольшевская Л. А., Травников С. Н. Комментарии. С. 393–394. Авторитетный польский историк А. Поппэ также относит изгнание Стефана ко второй половине 1077-го или к первой половине 1078 года; см.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 72.

Встречается, впрочем, в качестве времени ухода Стефана с игуменства и 1083 год; см. известие составленной в конце XVI — начале XVII века «Книги, глаголемой Описание о российских святых…» с дополнениями гр. М. В. Толстого: Чтение в Обществе истории и древностей российских. 1887. Ч. 4. Отд. II. С. 18. Однако эта дата обоснована недостаточно.

32

Польский историк А. Поппэ считает, что Нестор принял диаконский сан в возрасте не менее двадцати пяти лет, а в обитель пришел не меньше чем за три года до этого: «Чтобы быть рукоположенным в диаконы, следовало иметь как минимум полных 25 лет, пребывая в монашестве не менее 3 лет. Следовательно, Нестор вступил в Печерскую обитель не ранее середины 1074 г. и не позднее 1075 г., так как Стефан перестал игуменствовать к исходу 1077 — в начале 1078 гг.». — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 77. Соответственно, книжник должен был родиться не позже 1053 года. Слова Нестора о себе в Житии Феодосия Печерского «мьнии вьсех в монастыре» — «меньше всех в монастыре» ученый склонен считать не указанием на социальное положение и не проявлением смирения, но свидетельством об относительно молодом возрасте автора, написавшего это житие, по мнению исследователя, в 1080-х годах: «На 1107 г. Нестору было уже не менее 56, а, вероятнее, ок. 60 лет, т. е. он находился в весьма преклонных, старческих, по меркам средневековья, годах. В этом возрасте и у монаха мьнии вьсех в монастыре, высказанное в смысле положения, звучит претенциозно и более подходит к Нестору 35-летнему, каким он был ок. 1085 г. Но из слов самого Нестора следует, что Феодосий уже в сане игумена, т. е. лет сорока, а то и более, мьнии всех ся творя ‹…›. Так что уверенности и тут быть не может. Но она пробивается при от древьниих мене отець. Уже то, что Нестор говорил не о монашеской братии, а о отьцах, указывает на возрастной разрыв. По-видимому, этот момент кроется в данном случае в необычном употреблении древьниих — кальки от гр. archaios. Почтенное старци имело иную коннотацию, а старее мене веяло дряхлостью, тогда как древьниих звучало уважительным архаизмом, одновременно отмечая маститость свидетелей». — Там же. С. 73, прим. 139. И далее: «Наконец, самоопределение агиографа: аз грешьныи Нестор мьнии вьсех в монастыри можно признать самоуничижительным, но и нельзя упускать того, что в среде подобных себе подвизающихся в исповедании веры не следовало преумаляться. Он имел в виду свой возраст и иноческий стаж, и в обоих случаях мог действительно чувствовать себя как мний среди дольше монашествующих, критически оценивая собственную персону: груб сыи, невеглас». — Там же. С. 76–77. (Невеглас — невежда.) Но это спорное толкование. Скорее это именно пример самоуничижения. Абсолютно непонятно, почему исследователь считает такое самоумаление недолжным для монаха «в среде подобных себе». Такое умозаключение представляется не только несостоятельным, но и абсурдным.

33

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 34.

34

Ср. в этой связи о степенях монашества и о печерской традиции: Успенский Б. А. Антоний Печерский и начальная традиция русского монашества (Рясофор в Древней Руси) // Slověne. 2016. № 1. С. 70–113.

35

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 34–36.

36

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 37–38.

37

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 37.

38

Успенский сборник XII–XIII вв. С. 135, стб. 67б.

39

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т I. Вторая половина тома. С. 582.

40

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т I. Вторая половина тома. С. 672.

41

Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира и Руси и их данные (По поводу мнения проф. Соболевского) // Христианское чтение. 1890. № 5–6. С. 691.

42

См. об этих классификациях: Шляпкин И. А. Возрасты человеческой жизни (Из литературной истории человеческих понятий): Речь. СПб., 1909. С. 6–10.

43

Творогов О. В. Нестор // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. С. 275; ср. ту же примерную дату рождения в энциклопедических статьях о Несторе Ю. А. Артамонова: Артамонов Ю. А. Нестор Летописец (Большая Российская энциклопедия; электронная версия: https://bigenc.ru/domestic_history/text/2263288); он же. Нестор Летописец // Православная энциклопедия. Т. 49. М., 2018. С. 77.

44

Традиционно крещение Руси относят к 988 году: эта дата, восходящая к «Повести временных лет», указывается во всех энциклопедиях. Но более верным является 989 год. См. об этом, например: Васильев А. А. История Византийской империи. Время до Крестовых походов (до 1081 г.) / Вступ. ст., прим. науч. ред., пер. с англ. яз. и именной ук. А. Г. Грушевого. 2-е изд., испр. СПб., 2000. С. 426. О договоре Владимира с византийскими василевсами и о его крещении см. также, например: Поппэ А. Политический фон крещения Руси (русско-византийские отношения в 986–989 годах) // Как была крещена Русь. 2-е изд. М., 1989. С. 202–224: Сюзюмов М. Я., Иванов С. А. Комментарии // Лев Диакон. История / Пер. М. М. Копыленко; статья М. Я. Сюзюмова; комм. М. Я. Сюзюмова, С. А. Иванова; отв. ред. Г. Г. Литаврин. М., 1988. (Серия «Памятники исторической мысли».) С. 222, прим. 69, 70 (со ссылкой на работы О. М. Рапова и Н. М. Богдановой); Богданова Н. М. О времени взятия Херсона князем Владимиром // Византийский временник. 1986. Т. 47. С. 39–46; Карпов А. Ю. Владимир Святой. М., 1997 (серия «Жизнь замечательных людей». Вып. 738). С. 174–212; Петрухин В. Я. Христианство на Руси во второй половине X — первой половине XI в. // Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия / Отв. ред. Б. Н. Флоря. М., 2002. С. 79–80.

45

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 327.

46

Петрухин В. Я. Христианство на Руси во второй половине X — первой половине XI в. С. 90.

47

Вагнер Г. К., Владышевская Т. Ф. Искусство Древней Руси. М., 1993. С. 20–22.

48

См. исследования, в которых (с разной степенью категоричности и гипотетичности) проводится идея об актуальности ожидания конца света на Руси во второй половине XI — начале XII века: Данилевский И. Н. Замысел и название Повести временных лет // Отечественная история. 1995. № 5. С. 101–109; Gippius A. Millenialism and Jubilee Tradition in Early Rus’ History and Historiography // Ruthenica. T. 2. Киïв, 2003. С. 159–164; Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет // Вереница литер: К 60-летию В. М. Живова / Отв. ред. А. М. Молдован. М., 2006. С. 82–83; Карпов А. Ю. Об эсхатологических ожиданиях в Киевской Руси в конце XI — начале XII века // Отечественная история. 2002. № 2. С. 13; Андрейчева М. Ю. Образы иноверцев в Повести временных лет. СПб., 2019. 133–152. О «юбилейных» датах в «Повести временных лет» см. также: Гиппиус А. А. 6700 год от сотворения мира: Отмечались ли юбилеи в Древней Руси // Родина. 2002. № 11–12. С. 102–106. Для эсхатологических настроений XI века иногда ищется даже дохристианская основа; см.: Громов Д. В. Образ «эсхатологического нашествия» в восточнославянских поверьях в древности и современности // Этнографическое обозрение. 2004. № 5. С. 20–42.

49

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI — начало XII века. СПб., 1997. С. 353–355. Перевод О. В. Творогова.

50

Revelli G. Monumenti letterari su Boris e Gleb. Литературные памятники о Борисе и Глебе. Genova, 1993. Р. 610, стб. 91а.

51

Аверинцев С. С. Собрание сочинений / Под ред. Н. П. Аверинцевой и К. Б. Сигова. София — Логос. Словарь. Киев, 2006. С. 742.

52

Клосс Б. М. Избранные труды. М., 2001. Т. 2: Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. С. 189, лл. 211об. — 212.

53

Я придерживаюсь традиционной версии, согласно которой Борис и Глеб были убиты в 1015 году, а их губителем был князь Святополк, позднее прозванный Окаянным. Ставшая в последнее время популярной версия (основанная на тенденциозном прочтении скандинавской Пряди об Эймунде и немецкой латиноязычной Хроники Титмара Мерзебургского), что Борис или оба брата были убиты по приказанию Ярослава Мудрого, не представляется мне обоснованной. См. в моих книге и статье: Ранчин А. М. Борис и Глеб. М., 2013 (серия «Жизнь замечательных людей». Вып. 1630 (1430)). С. 169–182; он же. К вопросу о памятниках Борисоглебского цикла как исторических источниках // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 20. М., 2021. С. 85–119.

54

Рассказ о новгородском волхве содержится в подборке сказаний о волхвах, входящей в состав статьи «Повести временных лет» под 6579 (1071) годом. Но это событие может и не относиться именно к 1071 году; летописец, по-видимому, объединил под одним годом события нескольких лет. Историю о волхве, смутившем Новгород, книжник вводит словами: «Такой волхв явился при князе Глебе в Новгороде», очень неопределенно указывающими на время события. — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 321. Глеб Святославич княжил в Новгороде с неизвестного времени по 1078-й или 1079 год. Обычно начальным годом его новгородского княжения считают 1069-й, когда Глеб разгромил под Новгородом Всеслава Полоцкого (ср.: Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 17), но М. Х. Алешковский доказывает, что оно могло начаться еще в 1065 году и что Глеб точно правил здесь в 1067-м; см.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки / Отв. ред. Ф. Б. Успенский. М., 2015. С. 120. Бунт, поднятый кудесником, М. Х. Алешковский относит к 1076–1077 годам (Там же).

55

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 321.

56

Ср. обзор точек зрения: Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне: (Историко-филологические исследования). М., 2009 (Древнейшие государства Восточной Европы. 2007 г.). С. 408; Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1: Древняя Русь / Сост.: А. Д. Кошелев, В. Я. Петрухин. М., 2000. С. 288; он же. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011. С. 209–210; Русанова Н. П., Тимощук Б. А. Языческие святилища древних славян / Под ред. С. А. Плетневой. 2-е изд., испр. М., 2007. С. 125–140.

57

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 308.

58

Так трактует эти события М. Б. Свердлов; см.: Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 440. Но есть и иные мнения. О проблеме старшинства, о том, существовал или нет такой династический принцип на Руси до середины XI века, см.: Ранчин А. Борис и Глеб. М., 2013. С. 122–131.

59

См.: Библиотека Древней Руси. Т. 1. С. 354 (оригинал), 355 (перевод).

60

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т. I. Вторая половина тома. С. 574, прим. 1.

61

См. об этом: Успенский Б. А., Успенский Ф. Б. Иноческие имена на Руси. М.; СПб., 2017. С. 30–32, 82–99. Ср. более раннее напоминание В. И. Склярука: «В церковной практике во все времена известны случаи сохранения мирского имени по желанию постригаемого или монастырского начальства» — Склярук В. И. К биографии Феодосия Печерского // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. Т. XLI. Л., 1988. С. 319.

62

Этот обычай сохранялся на Руси до XV века; см.: Успенский Б. А., Успенский Ф. Б. Иноческие имена на Руси. С. 101–103.

63

См. о нем в переводном Житии Димитрия Солунского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 2: XI–XII века. СПб., 1999. С. 178–181.

64

См.: Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им / Приготовил Д. И. Абрамович. Пг., 1916. С. 19, л. 108в (Памятники древнерусской литературы. Вып. 2). Возможно, это свидетельство использования Нестором какого-то текста на греческом языке, посвященного Борису и Глебу. См. об этом: Айналов Д. В. Очерки и заметки по истории древнерусского искусства. IV. Миниатюры «Сказания» о свв. Борисе и Глебе Сильвестровского сборника // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. 1910. Т. XV. Кн.3. С. 42.

65

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 280.

66

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т. 1. Первая половина тома. С. 704.

67

В «Повести временных лет» под 1037 годом сообщается о сыне Владимира Ярославе Мудром: «И ‹…› церкви ставил он по городам и иным местам, поставляя попов и давая им из своей казны плату, веля им учить людей, потому что это поручено им Богом, и посещать часто церкви». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 303. В этих строках иногда видят свидетельство учреждения школ (см., например: Гимон Т. В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М., 2012. С. 39), причем с государственной поддержкой. Однако из этого известия, строго говоря, не следует, что священники должны были учить людей грамоте, а не просвещать их проповедями христианской веры. Плата священникам может быть именно формой поддержки духовенства, а не школ. Впрочем, свидетельство Новгородской четвертой летописи под 6538 (1030) годом о повелении Ярославом Мудрым собрать «отъ старостъ и отъ поповъ дѣтеи 300 учити книгамъ» как будто бы говорит именно о создании школы. — Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Императорскою Археографическою комиссиею. Т. 4. Ч. 1: Новгородская четвертая летопись. Вып. 1. Пг., 1915. С. 113, л. 63. Если под старостами подразумеваются представители городской администрации, то это значит, что князь стремился дать образование не только будущим священнослужителям, но и чиновникам. Так или иначе, но считать эту и ей подобные школы «духовными семинариями» и тем более представлять, будто на Руси в XI–XII веках были даже высшие школы, в том числе так называемая Академия Ярослава (см.: Грушевський М. С. Три академиï (1931) // он же. Твори: У 50 т. Т. 10. Кн. 1 / Упор. О. Юркова. Львiв, 2015. С. 409–412; Вернадский Г. В. Киевская Русь (1948) / Пер. с англ. Е. П. Беренштейна, Б. Л. Губмана, О. В. Строгановой; под ред. Б. А. Николаева. Тверь; М., 1999. С. 90, 299–301), нет оснований. Свидетельство самого Нестора о Феодосии Печерском: «попросил он отдать его учителю поучиться божественным книгам, что и сделали» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 357, перевод О. В. Творогова) — тоже не доказывает существования на Руси в XI веке школы как устоявшегося института: в роли наставника мог выступить и какой-то священнослужитель, формально не являвшийся педагогом.

68

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т. 1. Вторая половина тома. С. 570, прим. 1.

69

Федотов Г. П. Святые Древней Руси (1931) // он же. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 8: Святые Древней Руси. М., 2000. С. 32.

70

Помимо боярских сыновей, как Варлаам, первый игумен монастыря, выходцев из знати или богатых людей, как Феодосий, среди иноков был даже один князь из черниговской линии Рюриковичей — Святослав Давыдович (уменьшительное имя Святоша), в крещении и в монашестве Никола. Впрочем, он пришел в Печерскую обитель намного позже, в 1106 году.

71

Поппэ А. Студиты на Руси. С. 73, 59.

72

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 211.

73

В приведенном переводе Д. С. Лихачева и Б. А. Романова слово «сирии» (греческое «серы») в летописной цитате из Георгия Амартола истолковано как «сирийцы», что абсурдно, так как сирийцы живут вовсе не на краю света; это народ, прекрасно известный византийцам — Сирия долгое время входила в состав империи. Ошибка перевода перешла в научные работы о «Повести временных лет»; ср., например: Шайкин А. А. Поэтика начал и концовок в тексте «Повести временных лет» // он же. Поэтика и история: На материале памятников русской литературы XI–XVI веков: учебное пособие. М., 2005. С. 180. В действительности «сирии» — это китайцы; ср. комментарий В. А. Матвеенко и Л. И. Щеголевой, в котором эта ошибка перевода указана: Матвеенко В. А., Щеголева Л. И. Временник Георгия Монаха (Хроника Георгия Амартола). Русский текст, комментарий, указатели. М., 2000. С. 359.

74

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 211–212.

75

Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 104, л. 28. Текст по Комиссионному списку.

76

Там же. С. 105, л. 28–28об.

77

Такое утверждение, обоснованное отсутствием смыслового субъекта при слове «живяху», неоднократно высказывалось. См., например: Соболевский А. Древняя переделка Начальной летописи // Журнал Министерства народного просвещения. 1905. Ч. CCCLVIII. Март. Отдел наук (отд. 2). С. 102–103; Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 89. Замечание А. И. Соболевского, что в предложении нет подлежащего, неточно — в его функции выступает местоимение «кождо». Отсутствие соотнесенности в числе между подлежащим («кождо» — единственное число) и сказуемым («живяху» — множественное) часто в древнерусской письменности; ср. примеры с «кождо» (къжьдо, кожьдо): Материалы для словаря древнерусского языка по письменным источникам. Труд И. И. Срезневского. Т. 1: А — К. СПб., 1893. Стб. 1389.

78

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 12. Текст по Лаврентьевскому списку.

79

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 208.

80

А. А. Шахматов, считавший текст из Новгородский первой летописи первичным по отношению к «Повести временных лет», тем не менее признавал, что в нем перед ним было предложение о полянах, как в «Повести…», и признавал, что фраза, начинающая рассказ о славянских племенах, «несколько поражает». — Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 года // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 459–460. См. также: Творогов О. В. Повесть временных лет и Начальный свод (текстологический комментарий) // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. Т. ХХХ. Л., 1976. С. 6. А. А. Гиппиус первоначально вслед за А. А. Шахматовым считал, что вступительная часть в Новгородской первой летописи точно передает предисловие Начального свода, которое было заменено в «Повести временных лет» пространным космографическим введением — описанием происхождения и расселения народов; см.: Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб., 1997. С. 52–54. Позднее (см. указанную ниже статью) он признал, что в каком-то виде космографическое введение имелось еще в летописном своде, предшествовавшем Начальному. В. Я. Петрухин полагает: необычное строение фразы из Новгородской первой летописи объясняется тем, что она построена по образцу описаний из перечня (так называемой Таблицы) народов в Библии (Ветхий Завет, Книга Бытия, глава 10, стихи 5, 31); см.: Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI вв. Смоленск; М., 1995. С. 73–74. Это наблюдение принимает А. А. Гиппиус; см.: Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова / Отв. ред. А. М. Молдован. М., 2006. С. 71. Ср. также замечание: «Предполагаемый Начальный свод ‹…› подвергся переделкам в Новгородской летописи, что, видимо, привело к целому ряду последующих неясностей в летописном изложении»; «обе летописи использовали некий Начальный свод, но его текст подвергся трансформации и в Повести временных лет, и в Новгородской первой летописи». — Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. С. 72–73. О редактировании сюжета о Кие и его братьях см. также: Петрухин В. Я. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011. С. 147–156.

81

Толстой Н. И. Этническое самопознание и самосознание Нестора Летописца, автора «Повести временных лет» // Из истории русской культуры. Т. 1. С. 446.

82

Существует и мнение, что поляне не реальное восточнославянское племя, а плод творчества, конструкт летописцев; см.: <Середонин С. М.> Историческая география: лекции, читанные проф. С. М. Середониным в Императорском петроградском археологическом институте. Пг., 1916. С. 144–145; Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Киевская Русь (1915–1916) // он же. Княжое право в Древней Руси. Лекции по русской истории. Киевская Русь / Подг. текста, статьи и примеч. М. Б. Свердлова. М., 1993. С. 276 (серия «Памятники исторической мысли»). Но большинство ученых его не принимают. См., например: Седов В. В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 101–110.

83

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 209. В рассказе Новгородской первой летописи о Кие и его братьях этого фрагмента нет, зато во вступлении Кий одновременно назван и князем, и перевозчиком: «…в нашеи странѣ званъ бысть градъ великимъ княземъ во имя Кия, его же нарицаютъ тако перевозника быша». — Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 103, л. 1. Текст по Толстовскому списку (в Комиссионном, который выбран в издании в качестве основного, начало летописного текста утрачено). Это, по-видимому, поздняя вставка, а не фрагмент, предшествовавший тексту Нестора: во-первых, титул великий князь киевские правители, по-видимому, не носили до конца XI — начала XII века, то есть до времен Владимира Мономаха; во-вторых, высказывание неудачно скомпоновано на основе двух разных версий (о Кие-князе и о Кие-перевозчике): получается, что Кий словно одновременно был и правителем, и лодочником или паромщиком.

84

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 310.

85

См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I // Славяноведение. 2007. № 5. С. 25–26; он же. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X веках: Археологическая панорама / Отв. ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда, 2012. С. 40. М. Х. Алешковский в кандидатской диссертации 1967 года попытался доказать, что в Новгородской первой летописи младшего извода использована только авторская (исконная) редакция «Повести временных лет» и вообще нет фрагментов более ранней летописи; см.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки / Отв. ред. Ф. Б. Успенский. М., 2015. С. 75–99.

86

См.: Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. Первая половина тома. М., 1901. С. 780–781. Но А. А. Шахматов склонен считать автором этой записи неизвестного печерского монаха из круга будущего игумена Никона (сам Никон в это время, по выкладкам ученого, находился далеко от Киева — в Тмутаракани). Исследователь полагает, что запись сделана сразу или почти сразу после описанного в ней события, то есть несчастного уродца разглядывал не подросток мирянин, а монах. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 291.

87

См. об этом: Янин В. Л. Я послал тебе бересту. 3-е изд., испр. и доп. новыми находками / С послесловием А. А. Зализняка. М., 1998. С. 50–70; Чернов А. Хроники изнаночного времени: «Слово о полку Игореве»: текст и его окрестности. СПб., 2006. С. 99.

88

Повесть временных лет. / Подг. текста Д. С. Лихачева, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод. С. 307 (серия «Литературные памятники»).

89

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах (1908) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 1: Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 2002. С. 194.

90

См. об этом: Шахматов А. А. Житие Антония и Печерская летопись (1898) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 165–166, 170–171; он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С 192.

91

Я принимаю хронологию событий жизни Антония Печерского, изложенную в статье, опубликованной в «Православной энциклопедии»: Назаренко А. В., Турилов А. А. Антоний Печерский; электронная версия: https://www.pravenc.ru/text/115866.html. О соотношении житий Антония и Феодосия как исторических источников см.: Артамонов Ю. А. Княжеская власть и русская агиография XI–XII вв.: Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2001. См. также: он же. Проблема реконструкции древнейшего Жития Антония Печерского // Средневековая Русь. Вып. 3. М., 2001. С. 5–81; Heppen M. The «Vita Antonii», a Lost Source of the «Patericon» of the Monastery of Caves // Byzantinoslavica. Praha, 1952/53. Vol. 13. P. 46–58; Bosley R. D. A History of the Cults of SS. Theodosij and Antonij of the Kievan Caves Monastery, from the Eleventh to the Fifteenth Century. Dissertation. Yale, 1980; Thomson F. J. Saint Anthony of Kiev the Facts and the Fiction: The Legend of the Blessing of Athos upon Early Russian Monasticism // Byzantinoslavica. Praha, 1995. Vol. 56. P. 637–668.

92

В «Повести временных лет» под 1074 годом сказано: «…случилось прийти князю Изяславу из Польши, и начал гневаться Изяслав на Антония из-за Всеслава. И, прислав, Святослав ночью взял Антония в Чернигов. Антоний же, прийдя в Чернигов, облюбовал себе Болдины горы; выкопав пещеру, там он и поселился». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 329.

93

Древнейшая славянская рукопись устава относится к XII веку; издание славянского текста по списку XIII века: Пентковский А. М. Типикон патриарха Алексия Студита в Византии и на Руси: К изучению дисциплины. М., 2001. С. 229–421.

94

Федотов Г. П. Святые Древней Руси (1931) // он же. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 8: Святые Древней Руси. М., 2000. С. 50.

95

Там же. С. 36. О том, что отшельническое направление в монастыре восходило к Антонию, а общежительное — к Феодосию, писал еще Е. Е. Голубинский; см.: Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т 1: Период киевский, или домонгольский. Вторая половина тома. 2-е изд., испр. и доп. М., 1904. С. 652–656.

96

Там же. С. 629.

97

Там же. С. 629–630.

98

Там же. С. 631.

99

Там же. С. 626.

100

Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси: Историко-бытовые очерки XI–XIII вв. 2-е изд. / Отв. [ред.] Н. Е. Носов. М.; Л., 1966. С. 157.

101

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. Т I. Вторая половина тома. С. 739.

102

На этот факт обратил внимание М. В. Бибиков; см.: Бибиков М. В. «И прекладаша отъ грекъ на словеньскыи языкъ» // Ярослав Мудрый и его эпоха / Под ред. И. Н. Данилевского, Е. А. Мельниковой. М., 2008. С. 184. Однако он почему-то отнес это событие к середине XI века, хотя греческие мастера, принесшие эти книги, пришли расписывать Успенскую Печерскую церковь во времена игуменства Никона, то есть в 1078–1088 годах. Также неясно, почему исследователь ссылается на Арсениевскую редакцию патерика, причем по рукописи: это сказание имеется, например, и в так называемой Основной редакции; см.: Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик / Изд. подгот. Л. А. Ольшевская и С. Н. Травников. М., 1999. С. 15–16 (серия «Литературные памятники»).

103

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 63.

104

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 39.

105

Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 429. Перевод О. В. Творогова.

106

Ср. текст «Повести временных лет» под 6582 (1074) годом: «Феодосий же сказал им: „Если уж от меня хотите игумена получить, то я поступлю не по своему желанию, а по Божию устроению“. И назначил им Иакова пресвитера. Братии же это не любо было, говорили, что „не здесь пострижен“. ‹…› И стала братия просить Стефана деместника, бывшего тогда учеником Феодосиевым, говоря, что „тот вырос под рукой твоей и у тебя послужил, его нам и назначь“. Сказал же им Феодосий: „Вот я вам, по Божию повелению, назначил Иакова, а вы по своей воле хотите сделать“. Однако послушал их, дал им Стефана в игумены». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 325.

107

Из приведенного в «Повести временных лет» наставления умирающего Феодосия Стефану блюсти неукоснительно монастырский устав как будто бы следует, что тот был замечен в его нарушении. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 295–296.

108

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 389.

109

Щапов Я. Н. Монашество на Руси в XI–XIII веках // Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки / Отв. ред. Н. В. Синицына. М., 2005. С. 21.

110

См.: Житие Феодосия Печерского. С. 388, 408; Успенский сборник XII–XIII вв. / Изд. подг. О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон; под ред. С. И. Коткова. М., 1971. С. 134, л. 67б. Польский историк А. Поппэ подметил по этому поводу: «Подводя итог изложению жития и посмертных чудес св. Феодосия, Нестор вкратце характеризует судьбу монастыря в лицах его достойных продолжателей — более обстоятельно пишет о Стефане и вчетверо меньше о Никоне». — Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Киïв, 2011. С. 74 (Ruthenica. Supplementum 3).

111

См.: Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 19: (Пренебесный — присвѣдѣтельствовати). М., 1994. С. 24.

112

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 66.

113

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 67–68.

114

Подробно концепция ученого изложена в более ранней книге: Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб., 1913. С. 165–237.

115

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 132.

116

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 69–70.

117

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 70–71.

118

Житие Феодосия Печерского. С. 408.

119

Ольшевская Л. А., Травников С. Н. Комментарии // Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. С. 393–394.

120

Житие Феодосия Печерского. С. 429.

121

Ср. замечание Н. И. Милютенко: «В „Житии Феодосия“ Нестор, восторженно относившийся к Стефану, не упоминает об обстоятельствах его избрания игуменом. Он только кратко сообщает, что когда в 1078 г. вернулся из Тмутаракани Никон Великий, Стефан был изгнан братией. Нестор подробно рассказывает о его деятельности после изгнания, в том числе и об основании монастыря Влахернской Богоматери в Киеве». — Святые князья-мученики Борис и Глеб / Исслед. и подг. текстов Н. И. Мидютенко; отв. ред. Г. М. Прохоров. СПб., 2006. С. 251.

122

Преподобного отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица, в русском переводе. С алфавитным указателем. 7-е изд. Козельской Введенской Оптиной пустыни. Сергиев Посад, 1908. С. 46.

123

Преподобного отца нашего Иоанна, игумена Синайской горы, Лествица, в русском переводе. С алфавитным указателем. 7-е изд. Козельской Введенской Оптиной пустыни. Сергиев Посад, 1908. С. 47.

124

Относительно недавно историк А. Поппэ попытался доказать, что в Печерском монастыре Студийский устав был принят не в поздней редакции Алексия, константинопольского патриарха в 1025–1043 годах, а в более ранней, отражающей версию, составленную самим Феодором Студитом в IX веке; см.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 25–32. Однако его аргументы нельзя признать состоятельными; см. их убедительную критику Ю. А. Артамоновым: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ. Рецензия на книгу: Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря [Ruthenica. Supplementum 3]. Київ, 2011 // Вестник церковной истории. М., 2013. № 1–2 (29–30). С. 361–387. Впрочем, к биографии Нестора это не имеет прямого отношения.

125

Комеч А. И. Древнерусское зодчество конца X — начала XII в. М., 1987. С. 268.

126

Комеч А. И. Древнерусское зодчество конца X — начала XII в. М., 1987. С. 273.

127

Особенности работы древнерусских книжников детально описаны Л. В. Столяровой на основе их приписок и отчасти изображений на иконах и миниатюрах: Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000; Столярова Л. В., Каштанов С. М. История книги в Древней Руси XI–XVI вв. М., 2010.

128

Шахматов А. А. Киево-Печерский патерик и Печерская летопись (1897) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. С. 75–102; он же. Житие Антония и Печерская летопись. С. 146–174.

129

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 326.

130

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 326–327.

131

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 327.

132

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 327–328.

133

Шахматов А. А. Житие Антония и Печерская летопись. С. 172: он же. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись (1909) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 401. Ученый полагал, что в Киево-Печерском патерике это сказание оказалось приписано Нестору, потому что он в Печерской летописи был назван ее составителем, хотя написал лишь часть из включенных в нее сказаний.

134

Так, его нет в тексте так называемой Основной редакции; ср.: Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. С. 76–77. Нет его и в 1-й и 2-й Кассиановских редакциях; см.: Патерик Киевского Печерского монастыря / Издание императорской Археографической комиссии. СПб., 1911. С. 71, 244 (Памятники славяно-русской письменности, изданные императорскою Археографическою комиссиею); Библиотека литературы Древней Руси. Т. 2: XII. СПб., 1997. С. 350. В тексте Феодосиевской редакции осел заменен на беса — видимо, чтобы придать сцене более отчетливый смысл бесовского искушения; см.: Патерик Киевского Печерского монастыря. С. 256.

135

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 294–295. Американский ученый А. Тимберлейк заметил, что форма сообщения о кончине преподобного (обозначение дня в винительном падеже с предлогом «в»: «мѣсяця мая въ 3 день») не похожа на устойчивое выражение, предваряющее обозначение дат в соседних годовых статьях: дата и слово «день» неизменно ставятся в родительном падеже без предлога; см.: Timberlake A. Intervals of the Kiev Chronicle (1050–1110) // Zeitschrift für slavische Philologie. 2005. Bd. 64. S. 51–70. Это тоже свидетельствует о том, что рассказ о кончине Феодосия — позднейшая вставка.

136

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 125.

137

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 301–302.

138

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 131.

139

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 332.

140

См. аргументы ученого: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 302.

141

Существуют и иные мнения. Так, С. М. Михеев полагает, что сказания о четырех печерских монахах целиком написаны составителем так называемого Начального летописного свода первой половины 1090-х годов. См.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М., 2011 (Славяно-германские исследования. Т. 4). С. 116, 251, прим. 496. Но этим летописцем ученый тоже считает не Нестора.

142

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 328.

143

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 329–330.

144

О феномене юродства можно подробнее прочитать, например, в статье А. М. Панченко «Юродивые на Руси» (он же. О русской истории и культуре. СПб., 2000. С. 337–354) и в книге С. А. Иванова «Блаженные похабы: Культурная история юродства» (М., 2019).

145

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 331.

146

Немецкий филолог Л. Мюллер обратил внимание на то, что в рассказе об Исакии содержится противоречие: подвижник заявляет дьяволу, что больше не поселится в пещере, а потом всё же возвращается в ту самую пещеру, где обитал прежде. Ученый предполагает, что этот текст составлен из двух частей, принадлежащих разным авторам; см.: Мюллер Л. Рассказ об Исакии и сказание «что ради зовется Печерский монастырь» // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LIV. СПб., 2003. С. 66–69. Мысль Л. Мюллера, будто другое противоречие заключается в том, что здесь представлены две мотивировки падения монаха, поддавшегося бесовскому соблазну: опасное для души затворничество и простая неосторожность (Исакий забыл перекреститься, перед тем как поклониться лже-Христу), мне представляется неверной. Две мотивировки дополняют друг друга: уход в затвор питает грех гордыни, и дьявол пользуется этим, являясь монаху в облике Спасителя; забывчивость Исакия объясняется именно гордыней: он верит, что перед ним предстал сам Господь, оценивший подвиги инока.

147

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 331–332.

148

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 332.

149

Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. С. 140–141. Перевод Л. А. Ольшевской. Текст так называемой Основной редакции.

150

Письмо П. А. Плетневу (не позднее 14 апреля 1831 года). — Пушкин А. С. Полное собрание сочинений и писем: В 10 т. / Текст проверен и примечания составлены Б. В. Томашевским. 4-е изд. Т. 10: Письма. Л., 1979. С. 269.

151

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им / Приготовил к печати Д. И. Абрамович. Пг., 1916 (Памятники древнерусской литературы. Вып. 2). С. 1.

152

Это положение было убедительно доказано С. А. Бугославским; см.: Буголславский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе: историко-литературное исследование [диссертация на соискание ученой степени доктора филологических наук, 1939] // он же. Текстология Древней Руси. М., 2007. Т. 2: Древнерусские произведения о Борисе и Глебе / Сост. Ю. А. Артамонов. С. 211–220.

153

В пользу этого говорят также еще два факта: в Житии Феодосия Печерского Нестор называет ранее написанное «Чтение…» почти точно так, как звучит заглавие этого произведения; в приписке, расположенной в «Чтении…» вслед за описанием мученичества Бориса и Глеба, книжник также варьирует это заглавие. Поэтому сомнения В. К. Зиборова (см.: Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. СПб., 1995. С. 71) в том, что «Чтение о житии и о погублении блаженную страстотерпца Бориса и Глѣба» является авторским заглавием жития, представляются беспочвенными. В Житии Феодосия Печерского Нестор упоминает о «Чтении…»: «се бо испьрва писавъшю ми о житие и о погублении и о чюдьсех святою и блаженою страстотрьпьцю Бориса и Глѣба». — Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 352. Это упоминание почти полностью, за исключением замены «чтения» на более привычное «житие», совпадает с названием Несторова произведения о Борисе и Глебе в древнейшем списке, и это еще один аргумент в пользу того, что этот список содержит авторское название памятника.

154

Житие Феодосия Печерского. С. 353. Перевод О. В. Творогова.

155

Так, например, считал А. А. Шахматов; см.: Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия (1896) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 20. «Повесть временных лет» не указывает точной даты смерти Никона и дня недели, в который она произошла, называя лишь год — 6596-й. В монастырской традиции существует дата 23 марта старого стиля (5 апреля нового стиля) как день памяти игумена и, соответственно, его кончины; см., например: Патерик, или Отечник Печерский ‹…›. [Киев,] 1661. Л. 126. «Повесть временных лет» использует летоисчисление «от сотворения мира», в котором начальной точкой отсчета считался 5508 год до нашей эры. Простая арифметическая операция 6596 минус 5508 дает результат 1088 год. Однако в ранних русских летописях год отсчитывается не с января, как у нас, а с марта. Мартовский год «запаздывал» на два месяца по сравнению с январским, два последних месяца — январь и февраль, — соответственно, относятся уже к следующему январскому году. Но кроме мартовского в летописании применялся еще и ультрамартовский год, который был не «старше», а «моложе» январского на два месяца. Церковные события датировались по заимствованному из Византии сентябрьскому году. Кончина Никона, видимо, записана по мартовскому году. «…Мартовский год переводится вычитанием 5508 для марта — декабря ‹…› ультрамартовский — вычитанием 5509 для марта — декабря». — Бережков Н. Г. Хронология русского летописания / Отв. ред. М. Н. Тихомиров; подг. к печати Н. Н. Улащик. М., 1963. С. 9. Соответственно, он скончался в 1088 году.

156

Есть, впрочем, и иная точка зрения, согласно которой Нестор написал Житие Феодосия в начале XII века. О ней подробнее рассказывается в следующей главе. Историк С. М. Михеев, принимающий эту датировку, склонен считать, что «Чтение…» было написано Нестором тоже в начале двенадцатого столетия. См.: Михеев С. М. «Святополкъ сѣде въ Киевѣ по отци»: Усобица 1015–1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках. М., 2009 (Славяно-германские исследования. Т. 4). С. 95.

157

20 мая названо в «Сказании о чудесах Романа и Давыда» (Роман и Давид, в древнерусской огласовке Давыд, — крестильные имена Бориса и Глеба) и в «Чтении…» Нестора, а также в Ипатьевском списке «Повести временных лет». В «Повести временных лет» по Лаврентьевскому списку приведен другой день — 2 мая. А. А. Шахматов признал верной дату 20 мая (оно в 1072 году было воскресным днем, а торжественные перенесения мощей как будто бы было принято совершать в воскресные дни, так, в 1115 году мощи Бориса и Глеба были погребены в новом храме именно в воскресенье, 2 мая. Дата 2 мая в летописной статье под 1072 годом появилась ошибочно, под пером позднейшего переписчика, помнившего о более позднем перенесении мощей в 1115 году, которое действительно состоялось 2 мая. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах (1908) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1: Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 2002. С. 58, прим. 2; ср. реконструированный А. А. Шахматовым текст так называемой первой редакции «Повести временных лет» (составленной до 1115 года), в котором 2 мая заменено на якобы изначальную дату — 20 мая: Там же. Т. 1. Кн. 2. С. 809. Это мнение стало общепризнанным. См.: Лосева О. В. Русские месяцесловы XI–XIV веков. М., 2001. С. 105.

158

Святые князья-мученики Борис и Глеб / Исследование и подг. текстов Н. И. Милютенко; отв. ред. Г. М. Прохоров. СПб., 2006. С. 397. Перевод Н. И. Милютенко. В оригинале: «Видите ли, братие, коль высоко покорение, еже стяжаста святая к старѣйшу брату. Си аще бо быста супротивилася ему, едва быста такому дару чюдесному сподоблена от Бога. Мнози бо суть ныне детескы князи, не покоряющеся старѣйшимъ и супротивящеся имъ, и убнваеми суть: ти не суть такой благодѣти сподоблени, яко же святая сия». — Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 25, л. 115 б–115 в.

159

Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия. С. 20, прим. 1; ср.: он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 57.

160

Об этом сообщается, например, в записи «А се князи Великого Новагорода», предшествующей Комиссионному списку Новгородской первой летописи младшего извода; см.: Полное собрание русских летописей. [3-е изд.]. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 470, л. 14.

161

Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 57–58.

162

Ее, например, безоговорочно приняла Н. И. Милютенко; см.: Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 259.

163

См.: Присёлков М. Д. Нестор Летописец [2-е изд]. СПб., 2009. С. 79–80.

164

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 387. Перевод Н. И. Милютенко.

165

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 335.

166

Бугославский С. А. К вопросу о характере и объеме литературной деятельности преподобного Нестора (Посвящается академику В. Н. Перетцу). IV–VII // Известия Отделения русского языка и словесного Императорской Академии наук. 1914. Т. XIX. Кн. 3. С. 35–38; он же. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе: историко-литературное исследование. С. 275–278.

167

См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 133–155, 178–183.

168

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 387. С. 387–389.

169

Возражения такого рода принадлежат А. А. Шахматову; см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет (1916) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 572–577.

170

См. об этом: Ingham N. W. Czech Hagiography in Kiev: The Prisoner Miracles of Boris and Gleb // Die Welt der Slaven. 1965. Bd. 10. S. 166–182. Повествование о чуде Вячеслава см. в изданиях: Sborník staroslovanských literárhích památek o sv. Václavu a sv. Lidmile / Uspořádal J. Vajs. V Praze, 1929. S. 118–119; Сказания о начале Чешского государства в древнерусской письменности / Предисл., комм. и пер. А. И. Рогова; отв. ред. В. Д. Королюк. М., 1970. С. 84 (оригинал), 99–100 (перевод).

171

См.: Голубовский П. В. Служба святым мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее 1547–79 гг. // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. Т. 14. Вып. 3. Киев, 1900. С. 125–164.

172

Аргумент иного рода против предположения о написании «Чтения…» высказал А. Н. Ужанков: в Житии Феодосия Печерского Нестор пишет о себе, что он «мьнии вьсѣхъ въ манастыри», основным значением слова «мьнии» было возрастное — «младший», но если Нестор даже в более позднем своем сочинении указывает на свою молодость, то еще моложе он был, когда работал над «Чтением о Борисе и Глебе». Если бы он писал оба жития в начале XII века, когда ему было около шестидесяти лет, он не назвал бы себя молодым. — Ужанков А. Н. Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2000. № 2 (16). С. 46–48. Но, как признает сам А. Н. Ужанков, слово «мьнии» в древнерусских памятниках имеет не только возрастное значение. В Житии Феодосия Печерского это слово употреблено, конечно же, не в возрастном значении: в самом конце 1080-х годов Нестор, пришедший в Печерскую обитель лет на пятнадцать раньше, очевидно, не мог быть самым молодым из монашеской братии. Слово «мьнии» он использует для самоуничижения, самоумаления. «Статусное» («меньший»), а не возрастное значение этого слова характерно для его употребления в Евангелиях, где ему противопоставлены не слова со значением «старший», а слово «болии» («больший»); ср. примеры из церковнославянских Евангелия от Матфея и Евангелия от Марка: <Срезневский И. И.> Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам / Труд И. И. Срезневского. Т. 2: Л — П. СПб., 1902. Стб. 228. В «Чтении о Борисе и Глебе» в описании полуребенка Глеба и в Житии Феодосия Печерского в еще одном фрагменте слово «мьнии» употреблено, как принято считать, в значении статуса («низший по положению, рангу, достоинствам; самый низший по рангу» и «младшие по званию, должности»); см.: Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 9: (М). М., 1982. С. 89. А. Н. Ужанков это толкование отводит, называя «совершенно необоснованным» (Святые страстотерпцы Борис и Глеб: к истории канонизации и написания житий. С. 47, прим. 86) и считая, что в «Чтении…» слово «мьнии» («мний») в конструкции «бѣ мний въ братьи своей» означает юный возраст, а не статус Глеба-Давыда, ибо Глеб по социальному положению был равен своим братьям-князьям. Это, однако, неверно, так как «младшинство» Глеба лишало его преимуществ перед братьями в праве претендовать на более «высокие» княжеские престолы (по крайней мере по представлениям Несторова времени). Кроме того, необходимо учитывать, что эти слова являются реминисценцией из Библии, где так говорится о небесном покровителе княжича царе и пророке Давиде (Псалтирь, псалом 151, стих 1); слова «пас овец отца моего» в псалме указывают на низший в сравнении с братьями социальный статус юного Давида. По авторитетному толкованию библеиста, в исходном древнееврейском оригинале, как и в греческом тексте, с которого был сделан церковнославянский перевод, «имеется в виду, конечно, не только возраст, но и положение в семье». — Шифман И. Ш. Псалом 151 (Опыт текстологического исследования) // Письменные памятники Востока: Историко-филологические исследования: Ежегодник 1978–1979. М., 1987. С. 151.

Но есть и еще одна гипотеза, которая делает относительно точную датировку «Чтения…» попросту невозможной. Ее автор, петербургский историк В. К. Зиборов, пытается доказать, что описание посмертных чудес Бориса и Глеба и концовка жития написаны не Нестором, а каким-то другим книжником и лишь позднее присоединены к Несторову произведению. А ведь все датирующие признаки (упоминание о дне, когда была исцелена сухорукая женщина, и рассуждение автора о младших князьях, восстающих против старших) содержатся именно в этой, якобы не принадлежащей Нестору части жития Бориса и Глеба. Ученый напомнил, что создатель «Чтения о Борисе и Глебе» дважды пишет о себе — первый раз после завершения повествования об убиении святых братьев, а второй — вслед за повествованием об их посмертных чудесах, причем только во второй «приписке-концовке» называет свое имя: «„Чтение о житии Бориса и Глеба“ может быть разделено на несколько частей: 1) основная часть произведения; 2) первая приписка-концовка (с традиционным в конце ее „Аминь“); 3) описание различных чудес (количество и набор которых в разных списках различны), происходивших в разное время у гроба святых; 4) вторая приписка-концовка, где в отличие от первой анонимной сообщается имя автора „Жития“ — Нестора. Только один список, из привлеченных при публикации Д. И. Абрамовичем (В. К. Зиборов подразумевает книгу „Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им“ (Пг., 1916), подготовленную исследователем древнерусской словесности Д. И. Абрамовичем. — А. Р.), имеет все эти части, остальные не имеют 3-й и 4-й частей, иногда в некоторых отсутствует даже 2-я часть». — Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. С. 73. Исследователь отметил, что «часть текста второй приписки ‹…› дословно совпадает с первой» (Там же. С. 74), а также сходна с концовкой написанного Нестором Жития Феодосия Печерского. Он предположил, что отсутствие в целом ряде списков описания посмертных чудес и приписки с именем Нестора свидетельствует, что авторский, Несторов вариант «Чтения…» состоял только из повествования о жизни и кончине святых и в заключительной приписке автор не называл свое имя: «…в первоначальном виде свое первое Житие Нестор не подписал». — Там же. С. 75.

Это предположение принять невозможно. Какой-то редактор-переписчик действительно мог внести имя Нестора в текст — примеры такого рода в древнерусской словесности известны. Вспомним хотя бы печерского монаха XV века Кассиана, ничтоже сумняшеся вставившего имя Нестора в автобиографическое известие некоего книжника, описавшего возникновение Печерской обители. (Об этом казусе упоминалось в первой главе.) Поэтому утверждение Н. И. Милютенко, что Нестор точно является автором «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия Печерского, так как «имя автора надписано не в заголовках, а в самом тексте» (Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 249), само по себе отнюдь не аксиома. Просто мы можем объяснить, почему тот же Кассиан внес имя Нестора в текст сказания об основании Печерского монастыря, но невозможно предположить, кто и на каком основании приписал Нестору Житие Феодосия Печерского, если его имени не было в авторском тексте. Между тем, если Нестор — действительно автор этого Жития, то он должен быть автором «Чтения…», поскольку сам сообщает об этом факте в жизнеописании Феодосия. Но почему безымянный редактор решил, что Нестор написал именно это житие Бориса и Глеба? Ведь помимо «Чтения…» в Древней Руси существовали и были хорошо известны другое житие невинноубиенных братьев — «Сказание о Борисе и Глебе», а также «Сказание о чудесах Романа и Давыда», причем в списках обоих памятников имена авторов не были названы. Кроме того, неясно, для чего редактор объединил в один текст собственно житие и обстоятельный рассказ о чудесах: он мог просто присоединить свое повествование к произведению Нестора, но под отдельным заглавием. Между прочим, именно так к «Сказанию о Борисе и Глебе» было присоединено «Сказание о чудесах…»: два текста нередко переписывались вместе, но как две части цикла, а не одно сочинение. И наконец, в Житии Феодосия Нестор пишет: «се бо испьрва писавъшю о житие и о погублении и о чюдесьхъ святою и блаженою страстотрьпьцю Бориса и Глѣба» (Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 352), и название этого более раннего сочинения в точности (кроме замены редкого в качестве обозначения жанра слова «чтение» на понятное «житие» и слов «и о чюдесьхъ» — «и о чудесах») соответствует заглавию «Чтения о Борисе и Глебе» в самом раннем списке памятника, содержащем и собственно житие, и повествование о посмертных чудесах, и обе приписки. Слова «и о чюдесьхъ» подразумевают, конечно же, именно большую серию посмертных чудес, а не описание обретения светоносного нетленного тела Глеба и обобщенное упоминание о неких чудесах, содержащиеся в первой части «Чтения…», как предположил В. К. Зиборов. См.: Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. С. 75–76. В. К. Зиборов считает вставкой выделенные курсивом слова в приписке, завершающей первую часть «Чтения…»: «Се же списахъ аз грѣшный о житии и погублении святую блаженую страстотерпцю Бориса и Глѣба. Нъ аще Богу велящю, то и чюдес ею мало нѣчто исповѣмы, на славу, честь великому Богу, Спасу нашему Исусу Христу, с Ним же Отцю же славу и съ Пресвятымъ Духомъ и ныня и присно вѣкы вѣком. Аминь». — Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 15, л. 102 г–103 а. Он признает этот фрагмент более поздним, чем основной текст, из-за его якобы нелогичности: Нестор в начальной части уже сообщил о чудесах — об обретении нетленного тела Глеба и о том, что были и другие чудесные явления. Возражу еще раз: это описание и это упоминание — не полноценные повествования о чудесах: о многочисленных чудесах рассказывается как раз дальше, в третьей части Несторова жития.

173

Возможно, после смерти Вячеслава в 1060 году «Смоленск стал общей волостью трех старших Ярославичей, которые поделили его доходы ‹…› разделены были территории Смоленской земли ‹…› на три части был разделен город ‹…› разделены были не территории, а доходы от княжества, не между Ярославичами, а между Борисом Вячеславичем, Давыдом и Всеволодом Игоревичами — сыновьями правивших ранее в Смоленске князей». — Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская собственность на Руси в VI — первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 441–442, здесь же ссылки на источники (правда, поздние) и исследования. Но, так или иначе, полной власти над Смоленском после смерти отца Вячеслав не получил, и ко времени начатой им войны Смоленское княжество находилось под властью Владимира Мономаха.

174

Олег перед этим княжил на Волыни. О выводе его из Владимира-Волынского упоминает двоюродный брат Владимир Мономах в своем «Поучении»; см.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 159 (оригинал), 360 (перевод). На празднике Пасхи 8 апреля 1078 года в Чернигове были Всеволод, Владимир Мономах и Олег. Возможно, была предпринята попытка примирения, но «по-видимому ‹…› между князьями произошла ссора, имевшая роковые последствия». — Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015 (серия «Жизнь замечательных людей. Малая серия». Вып. 74). С. 39.

175

Слово о полку Игореве / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. С. 59–60 (серия «Литературные памятники»). С. 59–60. Перевод Д. С. Лихачева.

176

Повесть временных лет / Подг. текста Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод (серия «Литературные памятники»). С. 336.

177

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 377.

178

Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015. С. 41.

179

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 277.

180

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 337.

181

А. Поппэ отметил, что «печеряне явно симпатизировали Ярополку как законному наследнику Изяслава, что видно из содержания его некролога в летописной статье 1086 г.». — Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Киïв, 2011 (Ruthenica. Supplementum 3). С. 82–83. Это верно в отношении симпатий к Ярополку, выраженных в «Повести временных лет», но совершенно не очевидно, что такая точка зрения разделялась всеми монахами, в том числе Нестором. Предполагать, что у всех черноризцев должно было быть единое мнение по этому поводу, нет оснований. А утверждение польского историка, будто печерские монахи видели в Ярополке Изяславиче законного преемника отца на киевском престоле, не подтверждается источниками и является безосновательным: формировавшийся принцип наследования по старшинству давал право на киевский престол после смерти Изяслава его младшему брату Всеволоду Ярославичу, а не Изяславову сыну Ярополку — племяннику Всеволода. Что же касается Нестора, то он как твердый поборник принципа старшинства никак не мог считать Ярополка законным наследником Изяслава. В Несторовом Житии Феодосия действительно выражено благожелательное и почтительное отношение к Изяславу Ярославичу, но совершенно непонятно, почему оно должно распространяться и на его сына и тем более как-то свидетельствовать о признании его прав на киевский престол.

М. Д. Присёлков осторожно предположил, что, «защищая идею старейшинства, Нестор не защищает позиции Всеволода целиком, осуждая, по-видимому, пролитие крови „детских князей“, хотя и в прикрытой форме». — Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 86. Никаких оснований для этого предположения, по-моему, нет: во-первых, лишь Романа Святославича можно, и то лишь гадательно, считать жертвой козней Всеволода; Борис Вячеславич погиб в открытом бою, а к убийству Ярополка Изяславича Всеволод едва ли причастен. Во-вторых, Нестор не пишет о гибели «детских» князей именно в сражении и по вине старших, он лишь утверждает, что крамольников и противников старших князей Бог не прославляет как мучеников, даже если они оказались убитыми.

182

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 277. Сходное мнение высказал А. В. Каравашкин: Каравашкин А. В. Власть и слово в средневековой Руси. Смысловые уровни полемических текстов. М.; СПб., 2021. С. 278.

183

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 369, 371.

184

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 331. Перевод Л. А. Дмитриева.

185

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 371.

186

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 375.

187

Н. И. Милютенко заметила: «Герой Несторова „Чтения“ объясняет свой отказ не так, как традиционный святой. Не забота о своей душе, не заповеди Священного Писания выдвигаются им на первое место, а забота о людях ‹…› Примечательная особенность стиля Нестора ‹…› Борис не цитирует Священное Писание в обоснование своей позиции». — Там же. С. 271. Однако Борис, во-первых, не «традиционный святой», он не мученик за веру, а невинноубиенный. Такой тип святости был известен англосаксонскому, скандинавскому и славянскому миру, но практически отсутствовал в Византии. См. об этом: Ранчин А. М. Борис и Глеб. М., 2013 (серия «Жизнь замечательных людей». Вып. 1630 (1430)). С. 203–206, здесь же ссылки на исследования. Поэтому подвиг страстотерпца потребовал от Нестора особого обоснования. Что же касается евангельских заповедей, автор, вероятно, был уверен, что читателям такие речения хорошо известны и им не составит труда соотнести поступок князя-страстотерпца с этими заповедями.

188

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 373.

189

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 375, 377.

190

См. о понятии «вольная жертва в подражание Христу» на примере «Сказания о Борисе и Глебе»: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1: Первый век христианства на Руси. М., 1995. С. 490–507.

191

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 371.

192

Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. I: (Древняя Русь) / Сост.: А. Д. Кошелев, В. Я. Петрухин. М., 2000. С. 178.

193

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 273.

194

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 274.

195

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 132.

196

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. С. 465.

197

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 14.

198

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 377.

199

Lenhoff G. The Martyred Princes Boris and Gleb: A Socio-Cultural Study of the Cult and the Texts. Columbus, Ohio, 1989. Р. 91–93 (UCLA Slavic Studies. Vol. XVII). Н. И. Милютенко пишет о показательном отсутствии ссылок на пример поведения Бориса и Глеба при описании княжеских крамол в летописи и в «Поучении» Владимира Мономаха, делая вывод: «Это свидетельствует о том, что поклонение свв. Борису и Глебу имело исключительно нравственно-религиозные истоки и не играло вспомогательной роли в междукняжеской борьбе XI в.» — Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 8.

200

О природе почитания Бориса и Глеба в Древней Руси и его значимости в междукняжеских отношениях см.: Ранчин А. М. Борис и Глеб. С. 210–213, здесь же обзор исследований.

201

Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 2: Ипатьевская летопись. М., 1997. Стб. 305, л. 113.

202

Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 2: Ипатьевская летопись. М., 1997. Стб. 296, л. 110 об.

203

Полное собрание русской летописи. Т. 2. Стб. 573, л. 203–203 об.

204

Цитируется по: Лурье Я. С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного / Подг. текста Д. С. Лихачева и Я. С. Лурье; пер. и комм. Я. С. Лурье; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951 (серия «Литературные памятники»). С. 511.

205

Лурье Я. С. Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли Древней Руси // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским / Текст подг. Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. Л., 1979 (серия «Литературные памятники»). С. 243.

206

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 365.

207

См.: Житие Феодосия Печерского. С. 422 (оригинал), 423 (перевод).

208

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 369, 397.

209

Lenhoff G. The Martyred Princes Boris and Gleb: A Socio-Cultural Study of the Cult and the Texts. Р. 91–93 (UCLA Slavic Studies. Vol. XVII). Исследовательница предположила, что в «Чтении…» под влиянием монашеской среды Нестор акцентировал мотив подражания Христу. Похожее мнение высказал С. А. Бугославский на защите докторской диссертации «Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе» в 1940 году: «Чтение было написано для монастырской среды, для чтения во время трапезы». — Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 627. Вместе с тем он отмечал в «Чтении…» политическую тенденцию (Там же. С. 298).

210

Так обращается к своей дружине Глеб в «Сказании о Борисе и Глебе»: «Онъ же видѣвъ, яко не вънемлють словесъ его, начатъ глаголати сице: „Спасися, милый мой отьче и господине Василие, спасися, мати и госпоже моя, спасися и ты, брате Борисе, старѣйшино уности моея, спасися и ты, брате и поспѣшителю Ярославе, спасися и ты, брате и враже Святопълче, спасетеся и вы, братие и дружино, вьси спасетеся! Уже не имамъ васъ видѣти въ житии семь, зане разлучаемъ есмь отъ васъ съ нужею“». — Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 342. Слово «братие» входило в состав выражения «братие и дружино» (употребленного, например, в обращении князя Игоря Святославича к родичам и войску в «Слове о полку Игореве»), имевшего устойчивый характер и являвшегося «реальной формой обращения древнерусского военачальника к своему отряду». — Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М., 1995. С. 298. Выражение это, как указал А. А. Зализняк, встречается в книжных памятниках Киевского периода (Лаврентьевская летопись под 970 годом, Ипатьевская летопись под 1123, 1152, 1169, 1185 годами) и в новгородской берестяной грамоте № 724 (1160-е годы); см.: Там же. С. 295, 298.

211

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 359, 361.

212

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 83–84; ср.: Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 170–171. Точка зрения М. Д. Присёлкова вызвала критику; см., например: Мюллер Л. Понять Россию: историко-культурные исследования / Пер. с нем. М., 2000. 182–201; Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). 2-е изд., испр. и доп. для русск. пер. / Пер. А. В. Назаренко, под ред. К. К. Акентьева. СПб., 1996. С. 17–20. (Subsidia Byzantinorossica. Т. I); Чичуров И. С. «Хождение апостола Андрея» в византийской и древнерусской церковно-идеологической традиции // Церковь, общество и государство в феодальной России. М., 1990. С. 7–23; Грузнова Е. Б. Об особенностях изучения летописного предания об апостоле Андрее // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. Παλαιοωσια: εν χρονω, εν προσωπω, εν ειδει. Вып. 5. СПб., 2016. С. 323–338. Осторожно высказанное Е. Б. Грузновой мнение, что сказание об апостоле Андрее является не вставкой в первоначальный текст «Повести временных лет», а может относиться к более раннему, чем «Повесть…», летописному пласту (Там же. С. 325), недоказуемо. Действительно, отсутствие сказания в Новгородской первой летописи младшего извода, сохранившей, как принято считать, текст более раннего (так называемого Начального) свода, может быть непоказательным, поскольку в новгородской летописи вступительная часть свода могла быть сокращена. Однако это чисто гадательное предположение нельзя обосновать. Е. Б. Грузнова обратила внимание на противоречие между известием сказания о путешествии Андрея по Руси и сообщениями годовых статей 983 и 988 годов «Повести временных лет», утверждающих, что апостолы не бывали в стране. Исследовательница посчитала эту нестыковку косвенным свидетельством в пользу не более позднего (как обычно думают), а более раннего, чем эти сообщения, включения сказания в летопись. По ее мнению, если бы книжник вставлял сказание в текст, где были такие сообщения, он вычеркнул бы их, чтобы избежать противоречия; напротив, летописец (или летописцы), которому принадлежало утверждение, будто апостолы не бывали на Руси, полемизировал со своим предшественником, вписавшим легенду в летопись: такая «обратная ситуация» была бы «вполне логичной». Эта логика не очень ясна: противоречие всё равно осталось неустраненным, никакой явной полемики со сказанием в статьях 983 и 988 годов не ведется. Почему в первом случае предполагается, что редактор должен был ликвидировать возникавшее противоречие, а во втором — оставить, непонятно.

Высказывалась и гипотеза, что легенда об апостоле Андрее принадлежит не автору или редакторам «Повести временных лет» либо более раннему книжнику, а летописцу середины — второй половины XII века; см.: Малышевский И. И. Сказание о посещении русской страны св. апостолом Андреем. — В кн.: Владимирский сборник в память девятисотлетия крещения России. Киев, 1888. С. 32–35 (та же статья в изд.: Труды Киевской духовной академии. 1888. № 6); Седельников А. Д. Древняя киевская легенда об апостоле Андрее // Slavia. Ročník III, sešit 2 a 3. Praha, 1924. S. 316–335; см. также: Карташев А. В. Очерки по истории Русской церкви (1959). М., 1993. Т. 1. С. 47–48. Широкого распространения она не получила.

213

Наиболее адекватное, по моему мнению, толкование «Слова о Законе и Благодати» принадлежит С. Я. Сендеровичу; см.: Сендерович С. Слово о законе и благодати как экзегетический текст. Иларион Киевский и павлианская теология // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LI. СПб., 1999. С. 43–57.

214

См. о возможности утверждения Илариона Константинопольской патриархией на кафедре Киевской митрополии: Мюллер Л. Иларион и «Повесть временных лет» // он же. Понять Россию: Историко-культурные исследования. С. 155–158. Впрочем, как доказывает С. Ю. Темчин, у автора «Слова о Законе и Благодати» все же, хотя и в неявной форме, присутствует идея автокефалии Русской церкви; см.: Темчин С. Ю. «Слово о Законе и Благодати» киевского митрополита Илариона и Προθεωρία Николая Андидского // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 2009. Вып. 21: Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация. (XXI Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В. Т. Пашуто, Москва, 14–17 апреля 2009 г.: Материалы конференции); он же. О реакции Константинополя на поставление киевского митрополита Илариона // Именослов: История языка, история культуры / Отв. ред. Ф. Б. Успенский. СПб., 2010 (Труды Центра славяно-германских исследований. [Вып. 1]). Традиционный взгляд на «Слово о Законе и Благодати» и на поставление Илариона в киевские митрополиты как на акт провозглашения церковной независимости Руси см., например, в статье: Мильков В. В. Духовная дружина русской автокефалии: Иларион Киевский // Россия XXI. 2009. № 4. С. 112–155.

215

«Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни — устье Днепра, и захотел отправиться в Рим и проплыл в устье Днепровское и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: „Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет великий город и воздвигнет Бог много церквей“. И взошел на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев, и отправился по Днепру вверх». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 208. Поэтому суждение, что легенда — это «предание о Крещении Руси самим апостолом Андреем Первозванным» и что оно «утверждает идею богоизбранности и призванности русского народа в числе первых крещеных народов» (Моторин А. В. Святые апостолы Андрей и Петр в русской христианской историософии // Андрей Первозванный: Апостол для Запада и Востока: Сборник, посвященный 800-летию перенесения мощей в Амальфи (Италия) / Под ред. М. Г. Галалая и И. К. Языковой. М., 2011. С. 159), совершенно не соответствует действительности. Толкование Н. И. Петровым фрагмента сказания, сообщающего: «и приде в Римъ, и исповѣда, елико научи и елико видѣ» (см.: Петров Н. И. Святой апостол Андрей Первозванный: путешествие «по Днепру горе». Историко-археологические разыскания. СПб., 2010. С. 8), как известия о проповеди апостола на Руси ошибочно: фраза «относится ко всему путешествию от Синопии до Рима», а не к пребыванию в земле славян. См.: Грузнова Е. Б. Об особенностях изучения летописного предания об апостоле Андрее. С. 324.

216

См.: <Васильевский В. Г.> Труды В. Г. Васильевского. Т. 2. Вып. 1. СПб., 1909. С. 3–5.

217

Русский перевод цитируется по статье: Кузенков П. В. Византийско-русские связи при Михаиле VII Дуке в научном наследии В. Г. Васильевского // Российское византиноведение: Тезисы докладов XIX Всероссийской научной сессии византинистов. М., 2011. С. 137. На связь летописного сказания об апостоле Андрее с этим посланием впервые указал И. И. Малышевский; см.: Малышевский И. И. Сказание о посещении русской страны св. апостолом Андреем. С. 28–31.

218

Михаил VII Дука, видимо, собирался женить брата Константина на дочери Всеволода Ярославича.

219

Кузенков П. В. Византийско-русские связи при Михаиле VII Дуке в научном наследии В. Г. Васильевского. C. 137.

220

Кузенков П. В. «Русский вектор» византийской политики при Романе IV Диогене и Михаиле VII Дуке // Византийский временник. 2016. Т. 100 (75). С. 263–264. О русско-византийских отношениях в это время, в частности при Всеволоде Ярославиче см.: Там же. С. 254–278; см. также: Назаренко А. В. О династических связях сыновей Ярослава Мудрого // Отечественная история. 1994. № 4–5. С. 190.

221

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 47. В оригинале: «Како ти сердце разверзеся? Како въниде въ тя страхъ Божии? Како прилѣпися любъви его? Не видѣ апостола, пришедша въ землю твою и нищетою своею и наготою, гладомъ и жаждею сердце твое на съмѣрѣние клоняща. Не видѣ бѣсъ изъгонимъ именемь Исусовомъ Христовомъ, болящиихъ съдравѣють, нѣмыихъ глаголють, огня на хладъ прилагаема, мертвыих въстають. Сихъ всѣхъ не видѣвъ, како вѣрова?

Дивно чюдо! Ини царе и властеле, видяще вся си, бывающа от святыихъ мужь, не вѣроваша, нъ паче на мукы и страсти прѣдаша ихъ. Ты же, о блажениче, безъ всѣхъ сихъ притече къ Христу, токмо от благааго съмысла и остроумиа разумѣвъ, яко есть Богъ единъ творець невидимыимъ и видимыим, небесныимъ и земленыимъ, и яко посла въ миръ спасениа ради възлюбенаго Сына своего. И си помысливъ, въниде въ святую купѣль. И еже инѣмь уродьство мнится, тобѣ сила Божиа въмѣнися». — Там же. С. 46. На эту параллель указывал С. А. Бугославский; см.: Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе: историко-литературное исследование. С. 295. Однако, как справедливо отметила Е. Б. Грузнова, слова Илариона «не видѣ апостола, пришедша въ землю твою» относятся только к князю Владимиру и вовсе не отрицают возможности посещения Руси апостолами и даже конкретно апостолом Андреем, с которым, естественно, не мог встретиться князь — ее креститель, так как они жили в разные эпохи; см.: Там же. С. 326.

222

Сендерович С. Слово о законе и благодати как экзегетический текст. Иларион Киевский и павлианская теология // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LI. СПб., 1999. С. 53. О смысловой направленности произведения см. также: Темчин С. Ю. Слово о законе и благодати киевского митрополита Илариона и раннехристианская полемика. С. 30–40.

223

Таково мнение историка М. Б. Свердлова; см.: Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. С. 579–582.

224

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 361.

225

Е. Е. Голубинский писал, что «Чтение…» «хочет быть их настоящим житием» и «представляет собою совершенно первый у нас опыт настоящего жития» в противоположность «Сказанию о Борисе и Глебе», которое «есть именно только повесть об их убиении». — Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. Первая половина тома. М., 1901. С. 748–749. Так же считал С. А. Бугославский: «…Нестор решил создать настоящее житие, церковно-беллетристическое произведение, форму которого он хорошо изучил на образцах переводных византийских житий и патериков ‹…›». — Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 299.

226

На это указал В. М. Живов; см.: Живов В. М. Ранняя восточнославянская агиография и проблема жанра в древнерусской литературе // Язык. Личность. Текст: Сборник статей к 70-летию Т. М. Николаевой. М., 2005. С. 724. Частично эту лакуну Нестор заполнил топосами — «общими местами», характерными для агиографии: Борис усердно читает церковные книги, маленький Глеб его внимательно слушает. Писать о княжеских добродетелях братьев Нестор не мог, хотя был, очевидно, знаком с двумя славянскими житиями чешского князя Вячеслава (Вацлава), вероломно убитого младшим братом Болеславом в 929-м или 935 году: в одном из них подробно рассказывается о достоинствах Вячеслава как правителя-христианина. (Эти жития переписывали и читали на Руси.) Однако воспользоваться житием Вячеслава как образцом древнерусский книжник в полной мере не мог. Чешский князь проявил именно добродетели властителя: он был верховным правителем своей страны — в отличие от Бориса, бывшего князем-наместником при отце, и Глеба, который, согласно Нестору, по малолетству еще не был посажен на княжение. Но сходство с житиями Вячеслава у Нестора прослеживается, из них русский книжник мог заимствовать и некоторые характеристики святых братьев. Впрочем, сходство житий, на котором настаивает итальянская славистка Дж. Ревелли, на мой взгляд, преувеличено. См.: Revelli G. La Leggenda di Venceslao e lo La legenda di San Venceslao e lo «Skazanie o Borise i Glebe»: Alcune osservazioni sui rapporti agiografici medioevali // Ricerche Slavistiche. 1992–1993. Vol. XXXIX–XL. P. 209–247; Ревелли Дж. Старославянские легенды святого Вячеслава Чешского и древнерусские княжеские жития // Герменевтика древнерусской литературы. Вып. 9. М., 1998. С. 79–93; она же. Сказание о чудесах в Легендах о святом Вячеславе и в житиях Бориса и Глеба // Там же. С. 94–100; она же. Христианские воззрения в «Чтении» Нестора // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LIV. СПб., 2003. С. 74–77.

227

Там же.

228

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 258. Выражение в кавычках восходит к книге Д. С. Лихачева «Русские летописи и их культурно-историческое значение» (Л. 1947. С. 148–151). Не очень ясно, почему Н. И. Милютенко утверждает, что в «Чтении…» «вступительная часть характерна больше для летописи, чем для агиографического произведения» (Там же. С. 257). Такого рода вступление действительно необычно для житий, но оно несвойственно и летописанию (лишь отдаленные аналоги есть в переводных хрониках).

229

Помимо библейских образцов-прообразов это уподобление принятия Владимиром христианской веры обращению Евстафия Плакиды и сопоставление Бориса с автором церковных песнопений греком Романом Сладкопевцем, а Глеба с царем Давидом; ср.: Lenhoff G. The Martyred Princes Boris and Gleb: A Socio-Cultural Study of the Cult and the Texts. P. 92–93. Но эти аналогии поверхностны, не основываются на глубоком сходстве. Ср., однако, иное мнение О. В. Гладковой: Гладкова О. В. Житие Евстафия Плакиды в русской и славянской книжности и литературе IX–XX веков. М., 2013. С. 334.

230

Ср. трактовку Н. И. Милютенко: «Святополк у Нестора — прямой ученик и последователь Диавола. Недаром во вступлении к „Чтению“ Нестор уделил столько внимания Сатане, включив в свой рассказ даже апокрифическое предание о восстании ангелов. Особо подчеркивал писатель его непомерную гордыню ‹…›. Так же горд и самонадеян Святополк, желающий править всей страной один». — Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 273.

231

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 2, л. 89 в.

232

Указано в комментарии Н. И. Милютенко к тексту «Чтения…»: Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 400, прим. 2.

233

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 5, л. 92 г.

234

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 6–7, л. 94 в — 94 г. В оригинале: «Блаженый же Борисъ много показа милосердие во области своеи, не точью же къ убогымъ, нъ и къ всимъ людемъ, яко же всимъ чюдитися милосердию его и кротости. Бѣ бо блаженый кротокъ и смиренъ. Таче же того не терпя врагъ, нъ, яко же преже рекохъ, вниде въ сердьце брату его, иже бы старѣй, имя ему Святополкъ. Нача мыслити на правѣднаго, хотяше бо оканьный всю страну погубити и владѣти единъ». — Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 6–7, л. 94 в — 94 г. На то, что ненависть к благотворительности Бориса представлена Нестором как первопричина желания Святополка убить его, обратил внимание С. М. Михеев; см.: Михеев С. М. «Святополкъ сѣде въ Киевѣ по отци»: Усобица 1015–1019 годов в древнерусских и скандинавских источниках. М., 2009. С. 91, прим. 146. (Славяно-германские исследования. Т. 4.)

235

На эту особенность впервые обратил внимание Б. А. Успенский; см.: Успенский Б. А. Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней Руси. М., 2000. С. 33.

236

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 2, л. 89 в — 89 г. Известие о рождении Каина и Авеля восходит к славянскому тексту Киги Бытия (глава 4, стихи 1–2), отличаясь от передачи этого сообщения в переложениях Ветхого Завета в составе Речи философа («Повесть временных лет» под 6494 (986) годом) и в переводных хрониках Георгия Амартола и Иоанна Малалы, известных в Киевской Руси. У Нестора, как и в Библии, прямо указывается на первородство Каина, в то время как в упомянутых пересказах оно не отмечено непосредственно (Каин лишь упомянут раньше Авеля). Таким образом, категоричное утверждение С. А. Бугославского, что «весь фактический материал этого Несторова экскурса покрывается речью Философа» и что «ввиду же, притом некоторой текстуальной близости Чтения и летописи, можно думать, что Нестор пользовался только летописью, а не паремиями» (Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе: историко-литературное исследование С. 292–293), не соответствует действительности. (Паремии — книга фрагментов из Ветхого Завета, предназначенных для богослужебного чтения.) Такое же утверждение принадлежит Н. И. Милютенко; см.: Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 258–259. Более обоснованным представляется мнение А. А. Шахматова, утверждавшего: «Я думаю, что мысль внести в сказание такой экскурс в историю человечества дана была Нестору знакомством с Речью философа ‹…›….Сопоставление более внимательное показывает, что в распоряжении Нестора была не одна Речь, но также и другие источники и между ними ‹…› книга Бытия (едва ли не по паремийным чтениям и Евангелие ‹…›). В виду этого возможно, что Несторово ‹…› сказание ‹…› извлечено из какой-нибудь более обширной компиляции, совпадающей местами с Речью философа». — Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 1: Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 2002. С. 64.

237

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 357.

238

Об осмыслении убиения братьев Святополком в памятниках Борисоглебского цикла и о соотнесенности этого события с первым, согласно Библии, убийством не Земле — лишением жизни Авеля братом Каином — см. в книге Б. А. Успенского «Борис и Глеб»; см. также: Лотман Ю. М. «Звонячи в прадѣднюю славу» // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 3. Таллинн, 1993. С. 107–110; Ранчин А. М. К интерпретации небиблейских паремийных чтений Борису и Глебу: образ Святополка Окаянного // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2020. № 3. С. 83–94.

239

На «фонетическую близость» эпитета Святополка и имени Каин обратил внимание Б. А. Успенский; см.: Успенский Б. А. Борис и Глеб: Восприятие истории в Древней Руси. С. 34.

240

См. об этом подробнее в моей статье: Ранчин А. М. Каин и Святополк: прецедентные имена в древнерусской культуре // Россия XXI. 2021. № 1. С. 136–147.

241

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 365.

242

Этот пример — одно из свидетельств против мнения о чисто риторическом, «украшающем» и поверхностном характере библейских уподоблений в «Чтении…», высказанного М. Ю. Парамоновой; см.: Парамонова М. Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: Сравнительно-исторический анализ вацлавского и борисоглебского культов. М., 2003. С. 302–303, 306–307. Также нельзя согласиться с Н. И. Серебрянским, считающим, что «сравнения Глеба с царем Давидом, обоих братьев с Иосифом и Вениамином ‹…› слишком общие места, применимые и к характеристике других святых». — Серебрянский Н. И. Древнерусские княжеские жития: (Обзор редакций и тексты). М., 1915. С. 17.

243

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 26.

244

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 399.

245

Детальный обзор исследований и изложение моей гипотезы по этому поводу см. в книге: Ранчин А. М. Памятники Борисоглебского цикла: Текстология, поэтика, религиозно-культурный контекст. М., 2017. С. 17–53.

246

В «Сказании о Борисе и Глебе» убиение Бориса совершается дважды. В летописном сказании его удвоение менее заметно, но всё же говорится, что злодеи повезли его тело, «убивъше» святого. Н. И. Милютенко убеждена, что «никакой нелогичности в летописи нет. ‹…› Глагол „убить“ в древнерусском языке имел значение не только „умертвить“, но и „избить, ударить, оглушить“. Следы этого сохранились в русском языке по сей день в выражении, звучащем теперь как плеоназм: „убиться до смерти“. Перед нами самостоятельная версия судьбы Бориса ‹…› совершенно логичная и внутренне не противоречивая». — Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 144. Действительно, указанные Н. И. Милютенко значения у глагола «убити» были. Однако во всех других случаях в тексте летописной повести об убиении Бориса и Глеба этот глагол используется только в современном значении, и предполагать его единичное употребление в ином значении нет оснований; см. примеры в моей книге: Ранчин А. М. Памятники Борисоглебского цикла. С. 38, прим. 51. Кроме того, в летописном рассказе о смерти Бориса есть еще одна неувязка, на которую обратил внимание А. А. Шахматов: Святополк почему-то не велит добить князя своим посланцам, сопровождавшим его тело, а посылает вместо этого двух варягов; у Нестора этой несообразности нет и нет никакого «удвоения» убийства. «Итак, оказывается, что убийцы не заметили, что Борис не испустил еще духа; как же мог узнать об этом Святополк? Весьма вероятно, что Бориса повезли в Вышегород те самые лица, которые убили его по поручению Святополка, ибо, по свидетельству летописи, его принесли в Вышегород „отай“; самое избрание Вышегорода местом погребения для Бориса показывает, что его тело доставлено туда вышегородцами, которым было поручено убийство. Почему же убийцы, заметив, что Борис дышит, не прикончили его сами, а послали к Святополку, и почему последний, не желавший разглашать своего участия в убийстве, не поручил прикончить Бориса тем же преданным ему вышегородцам, Путьше и его дружине, а послал на это дело еще двух варягов? Вижу объяснение недоуменному месту летописного сказания в предположении, что эпизод с нанесением Борису смертельного удара варягами заимствован в летописное сказание из какой-нибудь легенды, сложившейся вокруг того или иного места, признанного благочестивыми почитателями святых мучеников местом кончины Бориса». — Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 69. Соображения А. А. Шахматова можно развить: странно уже то, что убийцы не предали смерти раненого Бориса сами, без всякого уведомления Святополка. Ведь приказ их господина был совершенно недвусмысленным, и сомнения были здесь неуместны. С. М. Михеев признает, что «летописному повествованию об убиении Бориса, где сначала говорилось о произошедшем „около“ шатра нападении на Бориса, находившегося в шатре, а затем об убиении Бориса, которого везли с места первого нападения, одним из двух варягов, в „Чтении“ соответствует более логичный рассказ об убийстве Бориса, выскочившего из шатра после нападения, одним из убийц ‹…›». — Михеев С. М. «Святополкъ сѣде въ Киевѣ по отци». С. 88. Но для Михеева «совершенно очевидно, что Нестор (1) исправил путаницу своего источника с убийством то ли в шатре, то ли „около“ него, (2) исправил путаную историю с повторным посыланием убийц, (3) убрал конкретику, заменив „варягов“ на „губителей“». — Там же. (Он развивает наблюдение С. А. Бугославского; см.: Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 267.) Теоретически это возможно. Однако объяснение, предложенное С. А. Бугославским и С. М. Михеевым, намного сложнее простого и логичного предположения, принадлежащего А. А. Шахматову.

247

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 57–83.

248

Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 263.

249

Михеев С. М. «Святополкъ сѣде въ Киевѣ по отци». С. 92.

250

С. М. Михеев ссылается на наблюдение американского ученого А. Тимберлейка; см.: Timberlake A. The Origins of Anonymous’s Skazanie and Nestor’s Chtenie o svv. muchenikakh Borise i Glebe // Русский язык в научном освещении. 2006. № 1 (11). C. 173–174.

251

Так, П. В. Голубовский утверждал, что причиной незначительного интереса древнерусских читателей к «Чтению…» было его несовершенство; см.: Голубовский П. В. Служба святым мученикам Борису и Глебу в Иваничской минее 1547–79 г. С. 126, и это мнение стало почти общепризнанным. На этом фоне разительно выделяется оценка памятника С. А. Бугославским, писавшим, что в произведении «не мало художественно-реалистических черт, творчески эмоционально воссоздающих образ или целую картину», и называвшим Нестора «крупным мастером, темпераментным, талантливым художником» (Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 298–299). Восторженную оценку труду Нестора дала Дж. Ревелли, писавшая не только о «глубине и широте мышления», но и о «стилистическом совершенстве» произведения. — Ревелли Дж. Христианские воззрения в «Чтении» Нестора // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LIV. СПб., 2003. С. 70. Высоко оценил мастерство Нестора А. А. Шайкин; см.: Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. М.; СПб., 2019. С. 362–372.

Н. И. Милютенко объясняла малое распространение написанного Нестором жития его ангажированностью и отчасти простотой стиля: «Произведение Нестора насыщено глубоким пафосом, но сиюминутность политических параллелей в сочетании с нарочито простой разговорной интонацией мешали современникам его оценить по достоинству». — Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 277. Однако политическую злободневность жития не стоит преувеличивать. Что же касается языка, Нестор пишет на чистом книжном — на стандартном церковнославянском; см. об этом: Пичхадзе А. А. Языковая редактура в Сказании о Борисе и Глебе и в Чтении о Борисе и Глебе Нестора // Труды Института русского языка имени В. В. Виноградова. Вып. 16: Лингвистическое источниковедение и история русского языка. 2016‒2017 / Отв. ред. выпуска М. С. Мушинская. М., 2018. С. 296–316; Петрухин П. В. Конструкция ‘быти с причастием настоящего времени’ в житиях Бориса и Глеба (к вопросу о соотношении «Сказания» и «Чтения») // Труды Института русского языка имени В. В. Виноградова. Вып. 10: Материалы международной конференции «Грамматические процессы и системы в синхронии и диахронии» (30 мая — 1 июня 2016 г.) / Гл. ред. А. М. Молдован. М., 2016. С. 489–498. Нестор употребляет более простой синтаксис, чем автор «Сказания…». Впрочем, это впечатление требует подтверждения с помощью анализа синтаксических структур в обоих памятниках.

С. М. Михеев объясняет меньший интерес к труду Нестора в сравнении со «Сказанием…» иначе: «Популярность „Сказания“, по моему мнению, следует объяснять тем, что это произведение было создано именно для древнерусской аудитории и включило в себя много интересных для древнерусского читателя подробностей из летописного рассказа о междоусобице Владимиричей, опущенных Нестором при написании „Чтения“». — Михеев С. М. «Святополкъ сѣде въ Киевѣ по отци». С. 102, прим. 160. Думаю, однако, что для восприятия жития были важны отнюдь не исторические подробности.

252

С. А. Бугославский в 1939 году рассмотрел 19 списков «Чтения…»; см.: Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 211; Дж. Ревелли в 1993 году указала 26 списков; см.: Revelli G. Monumenti letterari su Boris e Gleb. Литературные памятники о Борисе и Глебе. Genova, 1993. Р. 581–590. При этом С. А. Бугославским был учтен 171 список «Сказания» (Бугославский С. А. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. С. 15), а Дж. Ревелли привела сведения о 226 списках (Revelli G. Monumenti letterari su Boris e Gleb. Литературные памятники о Борисе и Глебе. Р. 1–82).

253

Абрамович Д. И. Исследование о Киево-Печерском патерике как историко-литературном памятнике. СПб., 1902. С. XI–XII.

254

Живов В. М. История языка русской письменности. М., 2017. Т. 1. С. 217.

255

Святые князья-мученики Борис и Глеб. С. 357.

256

Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. С. 362.

257

Повесть временных лет / Подг. текста Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод (серия «Литературные памятники»). С. 340.

258

См., например: Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Киïв, 2011. С. 57–67. (Ruthenica. Supplementum 3.)

259

Ср. напоминание об этом, принадлежащее историку А. Ю. Виноградову: «В домонгольской Руси причисление к лику святых происходило в рамках византийской, а не западноевропейской практики. В Византии же никакой „уставной“ канонизации не существовало: причисление к лику святых начиналось с локального почитания, установления праздника в честь святого, а также почитания и использования его останков как святых мощей. В случае распространения культа святого его память вносилась в календарь литургических книг Константинопольской Церкви, получая тем самым общецерковное и общеимперское признание. Остальные элементы: чудеса, составление жития и службы, были желательны, но не обязательны». — Виноградов А. Ю. Особенности борисоглебских торжеств в свете византийской традиции // Slověne = Словѣне: Interational Journal of Slavic Studies. 2012. Vol. 1. № 2. С. 132.

260

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 339–340.

261

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 341.

262

«Обращение игумена Иоанна к Нестору с ответственным поручением было вполне естественно, если Нестор был жизнеописателем Феодосия». — Шахматов А. А. Повесть временных лет (1916) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 544.

263

Ср., например, его замечание: «В Житии нет ни одной черты, обличающей время после 1088 г., ввиду этого признаю Чтение о Борисе и Глебе и Житие составленными между 1081 и 1088 гг.». — Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 578.

264

См.: Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000 г.: Проблемы источниковедения. / Отв. ред. Л. В. Столярова. М., 2003. С. 252–273. В дальнейшем, излагая содержание этой статьи, я не даю ссылок на страницы.

265

Впервые резонное соображение, что здравствовавший Никон не мог быть назван одним из трех светил наряду с покойными Антонием и Феодосием, высказал А. М. Кубарев: «Вероятно, это сказано о Никоне уже умершем». — Кубарев А. О Патерике Печерском // Журнал Министерства народного просвещения. 1838. Ч. ХХ. № X: Декабрь. Отд. II: Науки. С. 12.

266

Этот довод Ю. А. Артамонов заимствовал у С. А. Бугославского. См.: Бугославский С. А. К вопросу о характере и объеме литературной деятельности преподобного Нестора. (Посвящается академику В. Н. Перетцу). I–III // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. 1914. Т. XIX. Кн. 1. С. 174–176.

267

См.: Timberlake A. The Origins of Anonymous’s Skazanie and Nestor’s Chtenie o svv. Muchenikakh Borise i Glebe // Русский язык в научном освещении 2006. № 1 (11). С. 185–188. В Житии сообщается о праздновании печерянами памяти Феодосия: «его же и дьнь успение нынѣ праздьнующе, память творимъ». — Успенский сборник XII–XIII вв. / Изд. подг. О. А. Князевская, В. Г. Демьянов, М. В. Ляпон; под ред. С. И. Коткова. М., 1971. С. 72, л. 26 б.

Два других аргумента А. Тимберлейка, якобы доказывающие, что Житие Феодосия Печерского было написано после смерти Никона, то есть после 1088 года, таковы. Первый. Книжник упоминает, что Стефан после изгнания из Печерской обители и настоятельства в другом монастыре стал епископом, а это произошло в 1091 году, потому что в летописной статье 1091 года о перенесении мощей Феодосия о нем сказано: «в се же время бысть епископъ» (Повесть временных лет. Ч. 1. С. 138). Второй. Житие Феодосия Печерского в рассказе о прозорливом монахе Дамиане (Демьяне) вторично по отношению к похожему рассказу о нем в «Повести временных лет» под 1074 годом, а этот рассказ был составлен не раньше начала 1090-х годов. Оба довода разбиты польским историком А. Поппэ: выражение «в се же лето бысть епископ» значит лишь, что Стефан в этот год был епископом, а не стал; первичность летописного рассказа о Дамиане (Демьяне) неочевидна, не вполне ясно и когда он был составлен; другой исследователь, В. Н. Русинов, доказывал, что его автором тоже был Нестор. См.: Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря. Киïв, 2011. С. 77–80. (Ruthenica. Supplementum 3); ср.: Русинов В. Н. Житие Феодосия Печерского и проблемы его научной критики // Проблемы происхождения и бытования памятников древнерусской письменности и литературы, Нижний Новгород 1995. С. 20–23. Позднее В. Н. Русинов приписал все случаи повествования от первого лица в «Повести временных лет» Василию — автору Повести об ослеплении Василька Теребовльского, включенной в летопись под (6605) 1097 годом; см.: Русинов В. Н. Летописные статьи 1051–1117 гг. в связи с проблемой авторства и редакций «Повести временных лет» // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия История. 2003. Вып. 1 (2). С. 111–147.

268

Вслед за С. А. Бугославским Ю. А. Артамонов видит в Житии указание на долгий срок между временем Феодосия и временем создания памятника: это якобы выражение «и до нынѣ есть» (Успенский сборник XII–XIII вв. С. 86, л. 35 б) об основанном Никоном Успенском монастыре в Тмутаракани; см.: Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения. С. 262. А. Поппэ справедливо возразил, что большим можно было считать и срок, прошедший от примерно 1061 года, когда Никон основал обитель, до середины 1080-х годов или приблизительно до 1088 года, когда Нестор завершил свой труд; см.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 69–70. Аргументом за написание Жития Феодосия после кончины Никона Ю. А. Артамонов считает тот факт, что Нестор называет Стефана епископом, а тот был, видимо, поставлен в епископы только в 1090 году; см.: Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения. С. 264. Однако точная дата рукоположения Стефана неизвестна: о том, что это событие произошло в 1090 году, сообщает только историк XVIII века В. Н. Татищев, причем его источник неизвестен. Татищев не только использовал поздние недостоверные сведения, но не чурался и откровенного домысла; см. об этом, например: Толочко А. «История Российская» Василия Татищева: Источники и известия. М., 2006. (Попытки некоторых исследователей доказать, что Татищев действительно пользовался уникальными древними источниками, позднее утраченными, не отменяют бесспорного факта, что он прибегал к откровенным измышлениям.) Другое основание для довода Ю. А. Артамонова — отсутствие Стефана среди епископов на освящении Успенской Печерской церкви в 1088 году, о чем свидетельствует «Повесть временных лет». Однако неизвестно, какие обстоятельства или соображения могли помешать Стефану быть на освящении. Также ученый считает, что именование Стефана в Житии Феодосия Печерского дважды преподобным будто бы свидетельствует о том, что тот ко времени написания произведения уже скончался. А Стефан умер в 1094 году. А. Поппэ резонно возразил на это, что «применение эпитета преподобныи в известных нам памятниках касается не только покойных, но и живых праведников ‹…› ставших святыми, и тех монашествующих, образ жизни которых обращал на себя внимание верующих». — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 70 (здесь же примеры из памятников киевского периода). Еще одним доводом в пользу того, что Нестор писал о Стефане как о покойном, для Ю. А. Артамонова является оборот «бѣ ‹…› творя» («долгое время или неоднократно творил»), с помощью которого автор Жития Феодосия описывает службы на праздник Богородицы Влахернской, которые совершал Стефан (Успенский сборник XII–XIII вв. С. 134, л. 66 г). А. Поппэ справедливо указал, что выражение не свидетельствует о том, что на момент составления текста епископ умер, и привел пример из «Повести временных лет»; см.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 74. С большинством из этих возражений Ю. А. Артамонов согласился; см.: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ. Рецензия на книгу: Поппэ А. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря [Ruthenica. Supplementum 3]. Київ, 2011 // Вестник церковной истории. М., 2013. № 1–2 (29–30).

Нестор в Житии Феодосия пишет, что монахи после изгнания Стефана «в манастыри блаженааго Феодосия и съ съвѣта вьсѣхъ великааго Никона игумена себѣ поставиша, бе бо тъ по усьпении блаженааго от мѣста своего пришьлъ въ манастырь тъ. Се же яко же мьню по Божию изволению быти, того мьню поставлению, яко же тому старѣишю сущю вьсѣхъ. Се бо и блаженыи отьць наш Феодосии от того руку пострижения сподоби ся и прият святаго и ангьльскаго образа мьнишьскааго. То же многашьды окушааше ся враг, тако же паки тѣмь съмятъше и на того крамолу възложити, но не възможе». — Успенский сборник XII–XIII вв. С. 134, л. 67а. (То есть: «в монастыре блаженного Феодосия и по согласию всех великого Никона игуменом себе поставили, ибо тот после успения блаженного от прежнего места пришел в монастырь тот. Это же, думаю, поставление по Божьему изволению было, ибо тот был старше всех. Ведь и блаженный отец наш Феодосий от его руки пострижения сподобился и принял святой и ангельский образ монашеский. Много раз покушался враг (дьявол) того в смятение привести и на него крамолу возвести, но не смог».) Ю. А. Артамонов предположил, что Нестор мог написать о победе Никона над «врагом», то есть дьяволом, «только после его смерти». А. Поппэ, предложивший перевод «Тот самый враг [т. е. сатана] многократно подобно тому пытался раз за разом, вызывая в нем душевное смятение, погрузить того в раздоры, но оказался не в силах», так его прокомментировал: «Кто же этот (темь, того) тот? Для моего оппонента, вне всякого сомнения, — Никон, и не просто игумен Никон, а покойный игумен Никон. Желательный результат достигнут путем изъятия рассматриваемого предложения из его контекста. Предлагаю рассматривать на его фоне обе возможности, учитывая и другую: тот — это Феодосий». — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 71–72. Ю. А. Артамонов возразил: местоимением «тот» в начале этого фрагмента обозначается Никон, и логично считать, что и далее этим словом именуется он, а не Феодосий. См. эти и другие его возражения в статье: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ. С. 361–387. Польский ученый не настаивает на своей абсолютной правоте. Однако даже если признать, что прав его российский коллега, сам по себе аргумент едва ли можно признать действенным: Нестор всего лишь хотел подчеркнуть одоление дьявольских козней врага Никоном. Да, рассуждая логически, «торжествует тот, кто торжествует последним», и сатана еще мог бы напакостить Никону, если тот еще здравствовал, когда Нестор писал эти строки. Значит, Никон уже скончался? Но строки автора Жития — это своего рода этикетная восхваляющая гипербола. И не более того.

269

На противоречивость рассказа обратил внимание А. Г. Кузьмин; см.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 158–159; относительно недавно нестыковки и неувязки в нем отметил С. М. Михеев, признавший верность наблюдений А. Г. Кузьмина и Ю. А. Артамонова; см.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М., 2011. С. 116. (Славяно-германские исследования. Т. 4.)

270

Артамонов Ю. А. К вопросу о времени и истории написания летописного рассказа статьи 6599 (1091) г. о перенесении мощей преподобного Феодосия Печерского // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2008. № 3. С. 12.

271

Артамонов Ю. А. К вопросу о времени и истории написания летописного рассказа статьи 6599 (1091) г. о перенесении мощей преподобного Феодосия Печерского // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2008. № 3. С. 12.

272

«Игумен требовал от всех участников предстоящего обретения хранение отаи, тайны, неразглашения до времени. Это и понятно, ибо исход обретения трудно было предвидеть — в каком состоянии окажутся останки после более чем 17 лет, позволит ли оно их обретение, перенесение и успешное прославление, или же они будут в состоянии разложения и праха?». — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 62.

273

Ср., например: Голубинский Е. История канонизации святых в Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. М., 1903. С. 35–37.

274

См.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 76. Соответствующий фрагмент Жития: Успенский сборник XII–XIII вв. С. 131, л. 65 а. Менее убедительно замечание, что Нестор упоминает в Житии ветхую деревянную церковь, в которой по повелению Стефана совершаются службы по покойным монахам, а она сгорела во время того же половецкого набега 1096 года; см.: Поппэ А. Студиты на Руси. С. 75–76. Фрагмент Жития см.: Успенский сборник XII–XIII вв. С. 133, л. 66 б–66 в; летописный текст: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 151–152. Ю. А. Артамонов отвел это доказательство создания Жития до 1096 года, верно отметив, что из летописного рассказа неясно, во-первых, сгорела старая Успенская церковь или только обгорела, и, во-вторых, была ли подожжена она или степняки подожгли двери в новом каменном Успенском соборе; см.: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ.

Польский ученый также заметил: Нестор, сообщающий в Житии о прозорливости Феодосия, должен был написать о его сбывшемся предсказании жене воеводы Яня Вышатича. Преподобный предсказал, что она будет погребена рядом с ним — на новом месте, где он и был перезахоронен. (О предсказании сообщает «Повесть временных лет» под 1091 годом.) Он этого не сделал, значит, завершил свой труд до 16 августа 1091 года, когда Янева супруга Мария упокоилась в Успенском храме (Там же. С. 63, 76.) Эти рассуждения вполне логичны, но мы не знаем, было ли Нестору известно это предсказание. Известие «Повести временных лет» о нем, возможно, принадлежит другому автору, и время включения его в летопись точно не установлено.

Кроме того, польский историк как будто логично предположил, что для 1107–1108 годов сан диакона, в котором пребывал Нестор во время написания Жития, был достойным и почетным для относительно молодого книжника в 1080-х годах, но был слишком низким для него в начале XII века; см.: Там же. С. 77. Но мы не знаем обстоятельств жизни Нестора в обители и всех тонкостей его отношений с монастырским начальством. Так или иначе, следующим за диаконским был сан священника (пресвитера), однако не все черноризцы становились монахами-священниками (иеромонахами).

Еще одно соображение в пользу написания Жития Феодосия не позже начала 1088 года А. Поппэ высказал в своей статье 1965 года: в Житии упоминается как здравствующий игумен Выдубицкого монастыря Софрония, а он умер до 1088 года или в его начале — первой половине, так как в торжественном освящении Успенского Печерского храма участвовал, по известию «Повести временных лет», уже другой выдубицкий настоятель; см.: Poppe A. Chronologia utworów Nestora-hagiografa // Slavia Orientalis. Warszawa, 1965. T. 14. S. 292–297, 305. Однако текст Жития не дает бесспорных оснований считать, что ко времени его написания Софрония был жив: «И бѣ видѣти на земли человѣкы, житиемь акы ангелъмь тъчьны, и манастырь тъ подъбьнъ небеси, и въ немь блаженый отець нашь Феодосий паче солнца въсиявъ добрыими дѣлы, якоже се явися игумену манастыря святаго архистратига Михаила, Софронию же именьмь. Ѣдущю бо ему въ манастырь свой, нощи же сущи тьмьнѣ, и се видѣ свѣтъ надъ манастырьмь тъкъмо блаженаго отьца нашего Феодосия. И якоже чюдяся ему, славяаше Бога, глаголя: „О, колико благостыня твоея, Господи, яко показалъ еси такъ свѣтильникъ въ мѣстѣ семь — преподобьнааго сего мужа, иже, тако свѣтяся, просвѣти манастырь свой!“ Сице же ини мнози, видѣвъше се многашьды, сповѣдаху се». — Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 384; ср. перевод О. В. Творогова: «И были видны на земле люди словно бы уподобившиеся ангелам, и монастырь тот был подобен небу, и в нем блаженный отец наш Феодосий ярче солнца сиял добрыми деяниями, как это было явлено игумену монастыря святого архистратига Михаила по имени Софроний. Как-то он ехал в монастырь свой, а ночь была темная, и вдруг увидел свет только над монастырем блаженного отца нашего Феодосия. И удивился он и, прославив Бога, возгласил: „О, сколь велика благостыня твоя, Господи, что показал ты такой свет на месте сем — преподобного этого мужа, который, так сияя, озарил и монастырь свой!“ О том же рассказывали не раз и иные многие». — Там же. С. 385. Нестор считал нужным указать только на то, что он был выдубицким игуменом во время описываемых событий. Кроме того, к 1088 году он мог не скончаться, а, например, оставить настоятельство по немощи или быть переведен на новое место. Случаи последнего рода были в то время весьма многочисленны: достаточно вспомнить судьбу первого и третьего печерских настоятелей — Варлаама и Стефана.

Доводом в пользу написания Жития Нестором до местного церковного прославления 1091 года А. Поппэ считает также тот факт, что Феодосия автор именует святым «очень редко (раза три-четыре)». — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 80. Однако Нестор называет его еще и блаженным, причем многократно, а это именование могло употребляться как полный синоним слова «святой». См.: Соболевский А. И. «Память и похвала» св. Владимиру и «Сказание о свв. Борисе и Глебе» (По поводу статьи г. Левитского) // Христианское чтение. 1892. Т. 202. Ч. 1. Январь — февраль. С. 792; Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Труд И. И. Срезневского. Т. 1: А — К. СПб., 1903. Стб. 110; Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.): В 10 т. / Гл. ред. Р. И. Аванесов, И. С. Улуханов. Т. 1: (А — Възаконѧтисѧ). М., 1988. С. 223–224. Показательно, что в «Чтении…» Нестор предпочитает называть Бориса блаженным, а Глеба святым. Это дало повод предположить, будто ко времени завершения этого жития святым был признан только младший из братьев; см.: Биленкин В. «Чтение» преп. Нестора как памятник «глебоборисовского культа» // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. 47. СПб., 1993. С. 54–64. Однако такая гипотеза недостаточно обоснованна.

275

Возражения А. Поппэ по этому поводу (Поппэ А. Студиты на Руси. С. 68–69) опровергнуты Ю. А. Артамоновым. См.: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ. Отсутствие ссылок на Никона как информатора автора и заимствование из Жития Саввы Освященного в описании совершенного Никоном пострижения Феодосия убедительными аргументами не являются: Нестор мог и не упоминать о рассказах Никона, если братия знала, что тот сообщил ему многое о жизни преподобного; а описание событий с помощью заимствований из более ранних житий традиционно для агиографии.

276

Эту мысль высказал А. Поппэ, напомнивший, что принятый в монастыре Студийский устав предписывал поминать умерших монахов («память творити умрьшая братия»). — Поппэ А. Студиты на Руси. С. 80.

277

Как давно заметил В. А. Яковлев, при этом из текста Жития следует, что Святослав почитал монастырь и заботился о нем больше, чем его старший брат: <Яковлев В. А.> Древнекиевские религиозные сказания, исследование В. Яковлева. Варшава, 1875. С. 97. Подразумевается угроза Изяслава разорить Печерский монастырь, вызванная постригом одного из его людей и сына его боярина и не исполненная по совету жены-полячки, предостерегшей супруга от смуты, которая возникла на ее родине из-за обид, чинимых духовенству. Также В. А. Яковлев говорит об обличении Феодосием Святослава за узурпацию власти в Киеве. Подсчеты Ю. А. Артамонова показали, что Изяслав в Житии неизменно именуется «христолюбцем» и «боголюбцем» (всего 35 раз), Святослав назван «благым» 4 раза, хотя его имя упоминается 7 раз, а Всеволода Нестор упомянул всего 1 раз, также назвав «благым»; см.: Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения. С. 247. Очевидно, свержение Святославом старшего брата и захват киевского престола определили различие в отношении Нестора к нему и к свергнутому Изяславу. Попытка А. Поппэ связать составление Жития Феодосия, в котором благожелательно описан князь Изяслав, с серединой 1080-х годов, когда сын Изяслава Ярополк якобы мог претендовать на киевское княжение, совершенно несостоятельна. Во-первых, нет никаких свидетельств таких притязаний на Киев со стороны Ярополка. (В «Повести временных лет» симпатия к Ярополку прослеживается, но ни о каком одобрении его «намерений» занять киевский престол нет и речи.) Во-вторых, Нестор, приверженный принципу старшинства как условию для претензий на киевское княжение, не мог видеть в Ярополке законного кандидата на киевский престол. А. Поппэ, как и его оппонент Ю. А. Артамонов, чрезвычайно преувеличивает ангажированность и агиографии, и Жития Феодосия в частности.

278

Присёлков М. Д. Нестор Летописец. С. 139.

279

Житие Феодосия Печерского // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 361. В оригинале: «И се начатъ матерь его поущати, да ему възбранить отъ таковааго дѣла. Мати убо, не тьрпящи сына своего въ такой укоризнѣ суща, и начатъ глаголати съ любъвию к нему: „Молю ти ся, чадо, останися таковааго дѣла, хулу бо наносиши на родъ свой, и не трьплю бо слышати отъ вьсѣхъ укаряему ти сущю о таковѣмь дѣлѣ. И нѣсть бо ти лѣпо, отроку сущю, таковааго дѣла дѣлати“. Таче съ съмѣрениемь божьствьный уноша отъвѣщавааше матери своей, глаголя: „Послушай, о мати, молю ти ся, послушай! Господь бо Исусъ Христосъ самъ поубожися и съмѣрися, намъ образъ дая, да и мы его ради съмѣримъся. Пакы же поруганъ бысть и опльванъ и заушаемъ, и вься претьрпѣвъ нашего ради спасения. Кольми паче лѣпо есть намъ трьпѣти, да Христа приобрящемъ“». — Там же. С. 360.

280

См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. 2-е изд. Т. 4: (Т — Ящур). М., 1987. С. 143.

281

Федотов Г. П. Святые Древней Руси (1931) // он же. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 8. М., 2000. С. 34.

282

Церковнославянский перевод Послания к ефесянам цитируется по списку Геннадиевской Библии 1499 года в издании: Библия 1499 года и Библия в синодальном переводе: В 10 т. Т. 8: Деяния святых Апостолов. Послания святых Апостолов Иакова, Петра, Иоанна, Иуды. Послания святого Апостола Павла. Апокалипсис. М., 1992. С. 280, л. 849.

283

Житие Феодосия Печерского. С. 354.

284

Это наблюдение принадлежит А. А. Шайкину; см.: Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. М.; СПб., 2019. С. 373.

285

Житие Феодосия Печерского. С. 353.

286

Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя (1961) // он же. Литература Древней Руси: (Этюды и характеристики). М.; Л., 1966. С. 30.

287

Житие Феодосия Печерского. С. 421. В тексте «Повести временных лет» под 6527 (1019) годом похожее высказывание вложено в уста взывающего к Богу Ярослава Мудрого перед решающей битвой со Святополком Окаянным; см.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 98.

288

Вот лишь несколько примеров: «Искусно и пространно составил ‹…› Нестор ‹…› „Житие преп. отца нашего Феодосия игумена Печерского“. ‹…› Указано много сопоставлений и применений из различных греческих житий, какие Нестор внес в свой труд о жизни Феодосия. Тем не менее, труд этот имеет неоспоримые историко-литературные достоинства: он знакомит нас с бытом, с нравами, с воззрениями той отдаленной эпохи, довольно отчетливо обрисовывает высокий нравственный облик Феодосия и вместе с тем касается в связи с жизнью Феодосия жизни его современников, истории Печерского монастыря», — писал П. В. Владимиров в 1901 году См.: Владимиров П. В. Древняя русская литература Киевского периода XI–XIII веков. Киев, 1901. С. 190. «Несомненно, что Житие Феодосия имеет значительные литературные достоинства ‹…›; хороший язык (т. е. хорошо выдержанный церковнославянский стиль), толковое и по местам занимательное изложение, сравнительно немного того „добрословия“ и „плетения словес“, которое так претит при чтении позднейших житий, — это всё дает нашему Житию выдающееся место в ряду однородных произведений», — заметил Д. И. Абрамович: Абрамович Д. И. Исследование о Киево-Печерском патерике как историко-литературном памятнике. СПб., 1902. С. VII–VIII. (Отдельный оттиск из «Известий Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук». 1901. Т. 6. Кн. 3–4, 1902. Т. 7. Кн. 1–4.) «Сила и авторитет литературной традиции в творчестве Нестора значительны; но он умеет и чужое пересказать по-своему ярко, живо, с новыми художественными деталями. ‹…› Нестор был писатель не только начитанный; он умел критически пользоваться своими литературными источниками, сочетая их с устными преданиями и легендами. Он строил крупные целостные композиции, сочетая занимательность с нравоучительными задачами» — так отозвался о Житии Феодосия С. А. Бугославский: Бугославский С. А. Жития // История русской литературы: В 10 т. Т. I: Литература XI — начала XIII века. М.; Л., 1941. С. 331. По характеристике И. П. Еремина, Житие Феодосия — «наглядный показатель высокого уровня, которого художественная повествовательная проза древней Руси достигла уже во второй половине XI в.». — Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя. С. 41. См. также: Баташова Н. Н. «Житие Феодосия Печерского» в оценке литературоведов XIX в. и советских исследователей // Литература Древней Руси: (Межвузовский сборник научных трудов.) М., 1086. С. 34–41.

Эти утверждения разделяются, впрочем, не всеми учеными. Так, известный историк Русской церкви Е. Е. Голубинский довольно сдержанно отозвался о художественных достоинствах Жития Феодосия Печерского: «…хотят сказать, что житие, не будучи холодным реторическим произведением, написано с душой и с теплотой сердечной. Мы с своей стороны не находим, чтобы это мнение могло быть признано совсем справедливым. ‹…› Исключительная личность преп. Феодосия так интересна, что повествование о ней, тепло или не особенно тепло составленное, не могло не стать занимательным и поучительным, не по вине повествователя, а по самому предмету повествования. ‹…›…Не выдаваясь из ряда других житий какими-нибудь особенными достоинствами внутренними — художественными, житие не страдает особенными недостатками внешними — просто литературными; по этому последнему качеству в ряду наших житий ему бесспорно должно быть отдано одно из первых мест». — Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1: Первая половина тома. М., 1901. С. 755–756. Современный немецкий медиевист и историк церкви Г. Подскальски также характеризует Житие Феодосия как литературный памятник весьма сдержанно; см.: Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). 2-е изд., испр. и доп. для русск. пер. / Пер. А. В. Назаренко под ред. К. К. Акентьева. СПб., 1996. С. 209, 214. (Subsidia Byzantinorossica. Т. I).

289

О подражании Нестора переводным преподобническим (монашеским) византийским житиям и о заимствованиях из одного из них, Жития Саввы Освященного, можно прочитать в исследованиях: <Яковлев В. А.> Древнекиевские религиозные сказания. С. 71–90: Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия (1896) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 19–30; Абрамович Д. И. Исследование о Киево-Печерском патерике как историко-литературном памятнике; Бугославский С. А. К вопросу о характере и объеме литературной деятельности преподобного Нестора. (Посвящается академику В. Н. Перетцу.) IV–VII // Известия отделения русского языка и словесного Императорской Академии наук. 1914. Т. XIX. Кн. 3. С. 18–25; Siefkes F. Zur Form des Žitije Feodosija. Vergleichende Studien zur byzantinischen und altrussischen Literatur. Bad Homburg; Berlin; Zürich, 1970. S. 149–164. (Osteuropastudien der Hochshulen des Landes Hessen. Reihe III. Frankfurter Abhandlungen zur Slavistik. 12. Bd.); Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения. С. 189–196, 206–207; Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. С. 382–406.

О так называемом каноне преподобнического жития см., например: Лопарев Хр. М. Греческие жития VIII и IX веков: Опыт научной классификации памятников агиографии с обзором их с точки зрения исторической и историко-литературной. Пг., 1914. Ч. I: Современные жития. С. 15–36; Руди Т. Р. Топика русских житий (вопросы типологии) // Русская агиография: Исследования. Публикации. Полемика. Т. 1 / Отв. ред. С. А. Семячко. СПб., 2005. С. 78–94.

290

Тем не менее расхожее представление о том, что Житие Феодосия в полной мере соответствует так называемому агиографическому канону, не вполне верно: как напомнил В. М. Живов, повествование о монашеской жизни Феодосия не подчинено хронологии, обязательной в биографическом тексте, а составлено из ряда самостоятельных новелл; см.: Живов В. М. Ранняя восточнославянская агиография и проблема жанра в древнерусской литературе // Язык. Личность. Текст: Сборник статей к 70-летию Т. М. Николаевой. М., 2005. С. 728–729.

291

Баташова Н. Н. «Житие Феодосия Печерского» как литературный памятник Киевской Руси: (Проблематика, принципы изображения исторических лиц, структура и стилевое своеобразие). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1988. С. 5.

292

Флоренский П. Иконостас: Избранные труды по искусству. СПб., 1993. С. 62. (Серия «Классика искусствознания»).

293

Здесь и далее при цитировании по этому изданию сделанного О. В. Твороговым перевода Жития ссылки не приводятся, чтобы облегчить чтение текста моей книги; см.: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 353–453.

294

См. об этом: Аверинцев С. С. Другой Рим: Избранные статьи. СПб., 2005. С. 350–351.

295

См. об этом подробнее: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1: Первый век христианства на Руси. М., 1995. С. 651–658.

296

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 37.

297

Душечкина Е. В. Нестор в работе над Житием Феодосия: Опыт прочтения текста // Ученые записки Тартуского государственного университета. Вып. 266. Тарту, 1971. С. 4–15. (Труды по русской и славянской филологии. Т. 18: Литературоведение.)

298

Сама по себе ситуация непонимания святого родителями и мотив бегства подвижника из их дома довольно часто встречаются в византийской агиографии, известной в переводах на Руси. См. об этом, например: Семенюк Ю. В. Сюжетно-композиционная структура славянорусской переводной агиографии Киевского периода. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Орел, 2009. С. 11. Но глубина противостояния и ярость матери, изображенные в Житии Феодосия, по-своему исключительны. Об изображении отношений преподобного и матери см.: Дорофеева Л. Г. Человек смиренный в агиографии Древней Руси (XI — первая треть XVII века) // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 16–17 / Отв. ред. М. В. Первушин. М., 2014. С. 285–292.

299

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 32. Ср. характеристику, принадлежащую И. П. Еремину: «Мать Феодосия — человек, как все. Поступки ее, даже взрывы неукротимой ярости, так картинно описанные Нестором, всегда вызываются ходом событий и не таят в себе ничего противоречащего человеческой природе. Речь ее проста и часто у Нестора окрашена отчетливыми „бытовыми“ интонациями». — Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя. С. 33. Простота речи матери святого обманчива — в ней встречаются книжные глагольные формы и синтаксические конструкции. Но ее реплики, как и вообще многие диалоги в Житии, весьма выразительны.

300

Г. П. Федотов подчеркнул отличие Феодосиева идеала общежительного монашества и заботы о христианизации «мира» от отшельничества и крайней аскезы Антония; см.: Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 37. В. Н. Топоров предполагает, что уподобление Феодосия Антонию Великому как бы скрывает под собою другую параллель: «Антоний Печерский — Антоний Великий»; см.: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 799, прим. 7. Действительно, тяготевший к отшельничеству Антоний Печерский ближе к египетскому аскету, нежели приверженец общежительства Феодосий. Но для Нестора — автора Жития важно само указание на преемственность Феодосия — основателя русского монашества (по версии Жития) по отношению к прославленному святому — Антонию Великому, а не реальная близость Феодосиева идеала к монашеской практике Антония.

301

Житие преподобного отца нашего Антония, описанное святителем Афанасием в послании к инокам, пребывающим в чужих странах // Афанасий Великий, святитель. Творения: В 4 т. М., 1994. Т. 3. С. 219. (Репринт изд.: Творения, иже во святых отца нашего Афанасия Великого, архиепископа Александрийского. 2-е изд., испр. и доп. Ч. 3. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1903.) Церковнославянский текст: Лённгрен Т. П. Соборник Нила Сорского. Ч. III Соборник Нила Сорского. М., 2004. С. 201–202, л. 122об.

302

Великие Минеи Четии. Декабрь, дни 1–5. М., 1901. Стб. 444, л. 122а. (Памятники славяно-русской письменности, изданные Археографическою комиссиею. I.) Перевод мой.

303

См., например: Абрамович Д. И. Исследование о Киево-Печерском патерике. С. 151; Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 29–30.

304

Великие Минеи Четии. Декабрь, дни 1–5. Стб. 453, л. 124б — 124 в.

305

Великие Минеи Четии. Декабрь, дни 1–5. Стб. 462–463.

306

Ср. наблюдение И. П. Еремина: «Феодосий у Нестора почти не творит чудес». — Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя. С. 39.

307

Великие Минеи Четии. Декабрь, дни 1–5. Стб. 521.

308

О существенных различиях двух монашеских идеалов — «Антониева» и «Феодосиева» и о вероятном существовании в Печерском монастыре XI века двух традиций, одна из которых связывала создание обители с Антонием, а другая — с Феодосием, см.: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 674–681, 757–768 и прим.; здесь же — литература вопроса.

309

Абрамович Д. Киево-Печерський патерик: Вступ. Текст. Примiтки. У Киевi, 1930. С. 21. (Пам’ятки мови та письменства давньоï Украïни. Т. IV.) Текст 2-й Кассиановской редакции.

310

Ср.: Артамонов Ю. А. Житие Феодосия Печерского: проблемы источниковедения. С. 178–182.

311

Великие Минеи Четии. Январь. Тетрадь 1, дни 6–11. М., 1910. Стб. 569, л. 548 в.

312

Промыслительное значение неудачи Феодосия Печерского, которому воспрепятствовала уйти в Палестину мать, подчеркнуто и в Житии Феодосия, и в службе печерскому игумену: «Видѣти въжелѣ (возжелал. — А. Р.) Гробъ Господень, но свыше бысть (был. — А. Р.) възбраненъ Божиимь смотреньем». — Голубинский Е. Е. История русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1: Вторая половина тома. М., 1904. С. 514.

313

Великие Минеи Четии. Январь. Тетрадь 1, дни 6–11. Стб. 568, л. 548б.

314

Великие Минеи Четии. СПб., 1897. Ноябрь, дни 1–12. Стб. 364–365, л. 137а. В сходных словах объясняет матери свой труд по приготовлению просфор Феодосий в житии, написанном Нестором. О мотиве кенозиса, самоуничижения в Житии Феодосия см. подробнее: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 681–742.

315

Абрамович Д. И. Исследование о Киево-Печерском патерике… С. 153; Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 34.

316

Великие Минеи Четии. Т. 1: Сентябрь, дни 1–13. СПб., 1868. Стб. 12–13; более ранний изданный список — в составе Соборника Нила Сорского (Лённгрен Т. П. Соборник Нила Сорского. М., 2000. Ч. 1. С. 39–193 (лл. 4–95об.); русский пер. С. В. Поляковой греческого Жития Симеона: Жизнь и деяния блаженного Симеона Столпника // Византийские легенды / Изд. подг. С. В. Полякова. Л., 1972. С. 28–29. (Серия «Литературные памятники».)

317

См.: Буслаев Ф. О народной поэзии в древней русской литературе // Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Сочинение Ф. Буслаева. Т. II: Древнерусская народная литература и искусство. СПб., 1861. С. 53.

318

Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя. С. 37.

319

Синайский патерик / Изд. подг. В. С. Голышенко, В. Ф. Дубровина; под ред. С. И. Коткова. М., 1967. С. 75–76. Перевод мой.

320

Баташова Н. Н. «Житие Феодосия Печерского» как литературный памятник Киевской Руси. С. 14.

321

<Чаговец В. А.> Преподобный Феодосий Печерский, его жизнь и сочинения (с приложением текстов поучений по новым данным): Историко-литературный очерк В. А. Чаговца. Киев, 1901. С. 7.

322

Ср. о семантике и структуре пространства в Житии Феодосия: Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 625–638.

323

Успенский сборник XII–XIII вв. С. 133, л. 66 в.

324

Житие Феодосия Печерского. С. 364. Само по себе это выражение — заимствование из Жития Саввы Освященного, как давно указал А. А. Шахматов; см.: Шахматов А. А. Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия. С. 22. Кирилл Скифопольский писал так о Савве, возжелавшем уйти в монастырь Евфимия Великого. Он также уподоблял монахов птицам. Но в Житии Феодосия выражение приобретает особенный, дополнительный смысл. В частности, потому что Нестор подчеркивает стремительность движения, как бы полет святого («устрьмися»), в то время как в славянском переводе жития, написанного Кириллом Скифопольским, употреблен совсем иной глагол, лишенный такого значения, — «пожада» («возжаждал»).

325

Житие Феодосия Печерского. С. 360.

326

И. П. Еремин (К характеристике Нестора как писателя. С. 35) и Дж. Феннелл и Э. Стоукс (Fennell J., Stokes A. Early Russian Literature. London. 1974. P. 33–34) отметили, что повествование о Феодосии-монахе распадается на самостоятельные, не связанные друг с другом рассказы патерикового типа.

327

Весьма искусно построен и такой элемент произведения, как вступление; см. об этом: Börtnes J. Frame Technique in Nestor’s Life of St. Theodosius // Scando-Slavica. 1967. T. 13. P. 5–16.

328

Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. С. 403.

329

Житие Феодосия Печерского. С. 428.

330

Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. С. 390.

331

«Житийный шаблон требовал говорить, что святой в юношеском возрасте не любил ни детских игр, ни зрелищ, ни конских ристалищ, ни светских песен, ни плясок, а усердно изучал псалтирь и вообще св. Писание, и наука давалась ему очень легко. Шаблон этот шел вразрез с природою дитяти». — Лопарев Хр. М. Греческие жития VIII и IX веков. С. 25.

332

См. об этом, например: Курциус Э. Р. Европейская литература и латинское Средневековье / Пер. с нем., коммент. Д. С. Колчигина; под ред. Ф. Б. Успенского. 2-е изд. М., 2021. Т. 1. С. 194–198.

333

Об этом, со ссылкой на работу А. Камерон, напомнил В. М. Живов; см.: Cameron A. On Defining the Holy Man // The Cult of Saints in Late Antiquity and the Early Middle Ages. Essays on the Contribution of Peter Brown / Ed. by J. Howard-Johnson and P. A. Hayward. Oxford, 1999. P. 27–43; Живов В. Post scriptum к поэтике бытового поведения и к посвященному ей «круглому столу» // Новое литературное обозрение. 2006. № 82 (6). С. 127. Ср. в этой связи интерпретацию П. Паскалем параллели между сказанием из Пролога под 27 декабря о монахе, обуреваемом похотью и жгущем себе пальцы, и аналогичным эпизодом из «Жития» протопопа Аввакума: «Было бы нелепо сомневаться в подлинности этого факта, ссылаясь на то, что нечто аналогичное описано в Прологе. Христианин подражает христианину, а не писатель прославляет себя. Примерно в то же время молодая игуменья, мать Анжелика, в наказанье себе пустила расплавленный воск на свои голые руки». — Паскаль П. Протопоп Аввакум и начало раскола / Пер. с фр. С. С. Толстого; науч. ред. перевода Е. М. Юхименко. М., 2010. С. 165.

334

Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. С. 643, 641–642.

335

См. об этом: Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. С. 383.

336

Как заметила Е. Л. Конявская, из сравнения «формул самоуничижения», используемых Кириллом Скифопольским и Нестором, следует, что «проблема недостатка литературного мастерства волновала именно древнерусского книжника». — Конявская Е. Л. Авторское самосознание древнерусского книжника (XI — середина XV в.). М., 2000. С. 31.

337

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. С. 29.

338

Так, М. В. Ломоносов в сочинении, посмертно изданном в 1766 году под названием «Древняя российская история ‹…›», вместо названия «Повесть временных лет» попросту использовал имя Нестора как ее создателя; см.: Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. Т. 6: Труды по русской истории, общественно-политическим вопросам и географии. 1747–1765. М.; Л., 1952. С. 175, 177, 181, 182 и др. Г. Ф. Миллер («О первом летописателе российском преподобном Несторе и его летописи и о продолжателях оныя» // Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие. 1755. Апрель. С. 275–298), хотя и не считал Нестора первым древнерусским летописцем, признавал его создателем «Повести временных лет». (О его позиции см.: Каменский А. Б., Медушевская О. М. Примечания // Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России: Избранное / Сост., ст. А. Б. Каменского, прим. А. Б. Каменского и О. М. Медушевской. М. 1996. С. 417, прим. 1.) Все случаи, когда летописец говорит о себе от первого лица, обычно приписывались Нестору; так, М. М. Щербатов отождествил с ним автора так называемой Повести об ослеплении Василька Теребовльского, включенной в состав «Повести временных лет» под 1097 годом. Рассказывая о присылке автора с дипломатическим поручением от князя Давыда Игоревича к Васильку, историк, хотя в другом месте этой повести названо имя книжника — Василий, пишет: «Давыд Игоревич послал в едину нощь по Нестора». — <Щербатов М. М.> История российская от древнейших времян. Сочинена Князь Михайлом Щербатовым. Т. II: От начала царствования Изяслава Ярославича до покорения России Татарами. СПб., 1771. С. 64 (курсив оригинала). Несколько иначе считал В. Н. Татищев, приписывавший Нестору лишь часть «Повести временных лет» по 1093 год, а последующие записи признававший Сильвестровыми; см.: Татищев В. Н.> История Российская с самых древнейших времен ‹…› собранная и описанная Васильем Никитичем Татищевым. Кн. 1. Ч. 1. [М.,] 1768. С. 58–57; ср. современное издание: Татищев В. Н. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 1: История Российская. М., 1994. С. 119–122.

339

Погодин М. Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. М., 1839. С. 73.

340

Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки / Отв. ред. Ф. Б. Успенский. М., 2015. С. 193–194.

341

См. посмертное издание: Приселков М. Д. Троицкая летопись: Реконструкция текста. М.; Л., 1950.

342

См. подробнее об этих рукописях: Клосс Б. М. Предисловие к изданию 1997 г. // Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 1: Ипатьевская летопись. М., 1997. С. H — N; он же. Предисловие к изданию 1998 г. // Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 2: Ипатьевская летопись. М., 1998. С. E — N.

343

Повесть временных лет / Подг. текста Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод. С. 9. (Серия «Литературные памятники».) Ср. в научном издании, передающем особенности орфографии и пунктуации оригинала: Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 1, л. 1об.

344

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 1, варианты, вариант 4 (заглавие в Радзивиловском и Московско-Академическом списках).

345

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 2, л. 2об.

346

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 2, варианты, вариант 23.

347

Ср., например, утверждение Д. Островски, считающего, что имя Нестора — это вставка, сделанная именно писцом Хлебниковского списка: The Povest’ vremennykh lět. An Interlinear Collation and Paradosis. Comp. and ed. by D. Ostrowski. Ass. еd.: D. J. Birnbaum. Senior Consultant: H. G. Lunt. Harvard Library of Early Ukrainian Literature. Texts. Vol. X. Pt. 1. Cambridge (MA), 2003. Р. LXI.

348

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 627, 628.

349

См., например: Толочко А. П. О заглавии Повести временных лет // Ruthenica. T. V. Киïв, 2006. С. 251; Tolochko O. On ‘Nestor the Chronicler’ // Harvard Ukrainian Studies. 2007. Vol. 29. № 1–4. P. 54, note 20.

350

См.: Толочко А. П. О заглавии Повести временных лет С. 248–251. В другой работе (Tolochko O. On ‘Nestor the Chronicler’. Р. 53, note 20) А. П. Толочко высказывает предположение, что указание на принадлежность автора «Повести временных лет» к печерянам (без указания имени Нестора) появилось в так называемой третьей редакции этого свода.

351

Жих М. И. Два автора Повести временных лет и проблема объема летописной работы Нестора // Вестник «Альянс-Архео». Вып. 29. М.; СПб., 2019. С. 26, прим. 91.

352

Ср.: «Указание „черноризца Феодосиева монастыря Печерского“ предполагает, что должно быть названо его имя. Утрата имени в части списков выглядит гораздо логичнее предположения, что его изначально не было». — Там же. С. 24.

353

Истрин В. М. Книгы временньныя и образныя Георгия мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славяно-русском переводе: Текст, исследование и словарь. Т. 1: Текст. Пг., 1920. С. 27. (Название Хроники — первая часть заглавия книги В. М. Истрина приводится в упрощенной орфографии.)

354

Tolochko O. On ‘Nestor the Chronicler’. P. 40. Тот факт, что писец Хлебниковского списка безосновательно приписал Нестору сказание об основании Печерского монастыря в «Повести временных лет» под 6559 (1051) годом, внеся имя нашего героя на поле рядом с этой годовой статьей, вопреки мнению ученого, нимало не свидетельствует о том, что этот же переписчик вставил имя Нестора в заглавие.

355

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 9 (оригинал), 205 (перевод).

356

А. А. Шахматов и Д. Островски, находившие в тексте «Повести временных лет» Лаврентьевского и Хлебниковского списков мелкие совпадения (одинаковые слова, формы слов и т. п.), отсутствующие в других рукописях летописи, считали, что писец Хлебниковского списка, копируя более раннюю рукопись, правил ее по еще одной. См.: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. М.; Л., 1938. С. 105–118; The Povest’ vremennykh lět. An Interlinear Collation and Paradosis. Р. XXXIX–XLI. В таком случае теоретически можно было бы предположить, что переписчик выправил заглавие по рукописи, близкой к Лаврентьевской. Однако, во-первых, смысл такой правки заглавия неясен, а во-вторых, общие варианты Лаврентьевского и Хлебниковского списка, видимо, являются случайными совпадениями и никаких исправлений по дополнительному тексту «Повести временных лет» копиист не делал. См.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 41–45.

А. А. Шахматов полагал, что вариант со словом «повести», а не «повесть» более ранний; см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет (1916) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2: Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 579. С. А. Бугославский считал первоначальным вариант со словом «повесть», не признавая авторства Нестора и утверждая: «Позже в русских летописных сборниках мы не найдем такого четкого, такого конденсированно-выразительного определения историко-публицистического, научного и в то же время беллетристического жанра. В заглавии, созданном неизвестным автором или редактором одного из ранних сводов XI — начала XII в., определяется единство композиции (повесть) и ее хронологическая структура (временные лета)». — Бугославский С. А. «Повесть временных лет» (Списки, редакции, первоначальный текст) (1940) // он же. Текстология Древней Руси. М., 2006. Т. 1: Повесть временных лет / Сост. Ю. А. Артамонов. С. 281. В своей реконструкции текста «Повести временных лет» он, выбирая для заглавия вариант «Повесть», ошибочно указывает, что в Хлебниковском списке якобы это слово тоже было употреблено в единственном числе. См.: Бугославский С. А. Повесть временных лет (1939) // он же. Текстология Древней Руси. Т. 1. С. 81. В действительности в рукописи «Повести» — во множественном числе. Ср. текст рукописи: Отдел рукописей Российской национальной библиотеки, F. IV, № 230, л. 2. Цифровая копия: сайт «Национальная электронная библиотека», https://kp.rusneb.ru/item/reader/hlebnikovskiy-spisok-ipatevskoy-letopisi.

357

См. наблюдения Н. Ф. Котляра и В. Ю. Франчук: Котляр Н. Ф. Предисловие // Галицко-Волынская летопись: Текст. Комментарий. Исследование. СПб., 2005. С. 6; Франчук В. Ю. Хлебниковский список Галицко-Волынской летописи как исторический источник // Там же. С. 61.

358

Иногда, учитывая смирение, которое должно было отличать средневекового книжника-монаха, считают, что он сам не мог вписать его в заглавие собственного труда. Так думал, например, историк М. П. Погодин: «Без всякого сомнения в надписи или заглавии подлинника не было имени сочинителя: это было несогласно с его скромностию, несогласно с обычаем; мы не видим имен и в позднейших летописях, да и в других сочинениях»; «Имя сочинителя летописи начали вставлять переписчики»; «Я думаю, что настоящее, собственное Несторово заглавие сохранилось в Ипатьевском и Кенигсбергском списках: Повесть временных лет черноризца Феодосиева монастыря Печерского! Как ясно выражается в ней смирение, простота Печерского отшельника XI века». — Погодин М. Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. С. 66. Тем не менее ученый был уверен в достоверности известия об авторстве Нестора, содержащегося в послании печерского монаха Поликарпа игумену Акиндину: «Все предложенные показания списков о сочинении летописи именно Нестором, монахом Киево-печерским, сами по себе уже очень важны, достаточны, но они еще более утверждаются лицами близкими к его времени, не подверженными никакому сомнению и принятыми от всех единогласно. Там находим мы уже окончательные, удовлетворительные доказательства». — Там же. С. 67. Примерно так же думал и А. М. Кубарев: «Итак, надписания имени сочинителя в заглавии Несторовых сочинений принадлежат временам позднейшим, а не древним». — Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. <М., 1842>. С. 2. (Отдельный оттиск статьи из издания: Русский исторический сборник. М., 1842. Т. IV. Кн. 4. С. 386–436.)

359

См. об этом: Конявская Е. Л. Авторское самосознание древнерусского книжника (XI — середина XV в.). М., 2000. С. 31; Живов В. М. История языка русской письменности. М., 2017. Т. 1. С. 217; Шайкин А. А. Древнерусская словесность XI–XII вв. М.; СПб., 2019. С. 362.

360

См.: Лённгрен Т. П. Соборник Нила Сорского. Ч. III. М., 2004. С. 147, л. 89 («Житие преподобнаго отьца нашего Антония Великаго, списано Афанасием, архиепископом Александрииским»); Великие Минеи Четии. Декабрь. Дни 1–5. М., 1901. Стб. 444, л. 122 а («Житие святаго отьца нашего и наставника пустыньнаго Савы Освящаннаго. Списано бысть Кирилом монахомъ»).

361

Ср. соображения Ю. А. Артамонова, допускающего возможность написания послания Поликарпа в 1232 году (так считал А. А. Шахматов), но предлагающего и другую вероятную дату — 1234 год: Артамонов Ю. А. Биографические штрихи к портрету инока Поликарпа — одного из авторов Киево-Печерского патерика // Электронный научно-образовательный журнал «История». 2020. Вып. 6 (92) [электронный ресурс]. URL: https://history.jes.su/S207987840010080-7-1 (дата обращения: 11.10.2021).

362

Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик / Изд. подгот. Л. А. Ольшевская и С. Н. Травников; отв. ред. А. С. Демин. М., 1999. С. 141, 38, л. 35. (Серия «Литературные памятники»). Текст так называемой Основной редакции.

363

Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 200. Археолог и историк считал, что текст Нестора (фрагменты которого, по его мнению, сохранились в исконном виде не в списках «Повести временных лет», а в Новгородской первой летописи младшего извода), назывался, скорее всего, «Русский временник» и уж точно не «Повесть временных лет»: «Во всяком случае он не мог называться ‹…› Повестью временных лет, так как Сильвестр в своей записи просто называет его „книгой-летописцем“. Летописец — не что иное, как синоним хронографа, временника. Собственно же Повестью временных лет, как это давно предположили исследователи, называлась в древности только вступительная, лишенная абсолютных дат часть этого летописца-хронографа». — Алешковский М. Х. «Повесть временных лет»: Судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971. С. 29. Непонятно, почему переписчик или редактор «Повести временных лет» Сильвестр, оставивший свою приписку под 1116 годом, был обязан приводить полное название скопированной или переработанной им летописи, а не назвать ее летописцем по жанровому признаку. Также неясно, исходя из логики ученого, почему этот книжник не назвал в своей записи «настоящее» Несторово заглавие — например, «Русский временник».

М. П. Погодин, признававший, что имя Нестора могло появиться в Хлебниковском списке и в нескольких других, известных по ссылкам на них историка XVIII века В. Н. Татищева, заметил: «Спрашиваю: как могли все сии переписчики, жившие в разные времена, в разных местах, поставить на своих списках имя Нестора, если б оно не дошло до них по общему, повсеместному живому преданию». — Погодин М. Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. С. 64.

364

Жих М. И. Два автора Повести временных лет и проблема объема летописной работы Нестора. С. 24.

365

<Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 1–2.

366

Летописец Нестор [интервью с А. Ю. Карповым, беседовала Р. Костомарова] // Историк. 2020. № 71. Ноябрь. — https://xn-h1aagokeh.xn-p1ai/journal/71/letopisec-nestor.html (дата посещения: 13.11.2021).

367

См.: Tolochko O. On ‘Nestor the Chronicler’. Р. 38–39.

368

Так и считал А. А. Шахматов; см.: Шахматов А. А. Нестор Летописец. // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 421.

369

См. о ней, например: Ольшевская Л. А. Типолого-текстологический анализ списков и редакций Киево-Печерского патерика // Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. М., 1999. (Серия «Литературные памятники») С. 253–259. Здесь же указаны исследования по этой теме. Правда, Е. Л. Конявская доказывает, что Основная редакция — поздняя. Но при этом она считает, что эта редакция, как и Арсениевская, восходит к древней версии текста патерика, намного более ранней, чем Кассиановские редакции. См.: Конявская Е. Л. Древнейшие редакции Киево-Печерского патерика // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2006. № 1 (23). С. 32–45.

370

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 205.

371

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 216–217, л. 72.

372

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 216–217, л. 336.

373

Полное собрание русских летописей. Т. 1. Стб. 216–217, л. 188 (оригинал), с. 390 (перевод).

374

Сторонники версии об авторстве Сильвестра ссылаются на то, что в его записи нет обращения к будущим читателям не бранить писца за неискусность, а исправить его описки, за что переписчик будет молить о них Бога. Они отмечают также, что в записи выдубицкого игумена нет указания времени, потребовавшегося для исполнения его труда — а такие сведения обычно указываются переписчиками. Именно такие слова содержатся в приписке монаха Лаврентия, в 1377 году скопировавшего текст, известный как Лаврентьевская летопись. Лаврентий был одним из писцов рукописи, возможно, частично редактором, но точно не автором. См.: Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. // Ruthenica. Т. VII. Киïв, 2008. С. 155; Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 32. Однако известны записи XI — начала XII века, принадлежащие, несомненно, простым переписчикам, но не содержащие подобных обращений к читателям. Такова, например, сохранившаяся в нескольких копиях конца XV–XVI века приписка 1047 года на рукописи ветхозаветных пророческих книг с толкованиями, принадлежащая священнику, называющему себя колоритным дохристианским именем-прозвищем «Упырь Лихой», или первая из двух записей 1057 года писца Григория в самой ранней датированной древнерусской рукописи — богослужебном Евангелии, получившем название Остромирова. Указания срока работы над книгой нет в записи Иоанна, трудившегося над переписыванием Изборника князя Святослава 1073 года, нет ни обращения к читателям, ни указания сроков работы в приписке книжника Матфея, содержащейся в книге богослужебных текстов — Служебной Минее 1090-х — 1110-х годов, нет этих признаков в записи безымянного копииста в Архангельском Евангелии 1092 года, в приписке Домки, скопировавшего книги Апостол и Евангелие в 1092–1115 годах. См.: Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. С. 11, 13–14, 26, 33, 38. Доказательство авторства Сильвестра А. П. Толочко видит также в заключительных словах книжника: «…это выдержанное в твердых выражениях и даже несколько самоуверенное утверждение. И почему бы не авторства? Обратим внимание на окончание приписки: а иже чтеть книгы сия, то буди ми в молитвах. Это несколько неожиданно. Переводить фразу следует так: „а тот, кто станет читать эти книги, пусть будет мне в молитвах“ или даже: „а того, кто будет читать эту книгу, я буду поминать в молитвах“. Это ровно противоположно тому, чего просили бы писцы: они, наоборот, призывали читателя поминать их, писцов, в молитвах за выполненный труд. Сильвестр же поощряет читателя и благословляет его. На самом деле приписка Сильвестра настолько скандально отличается от приписок писцов, что удивительно, как это осталось незамеченным и непрокомментированным в литературе». — Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. С. 155–156 (цитата из приписки Сильвестра передана мною в упрощенной орфографии и в современной пунктуации). Однако такой перевод не является обязательным. Ср. перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова: «А кто читает книги эти — помолись за меня». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 390. Но приписка Сильвестра действительно уникальна в том отношении, что в ней нет проявления смирения книжника. А демонстрация смирения и скромности была характерна не только для переписчиков, но и для древнерусских авторов.

375

Полное собрание русских летописей, издаваемое Российскою Археографическою комиссиею Российской академии наук. 2-е изд. Т. 15. Вып. 1: Рогожский летописец. Пг., 1922. Стб. 185, л. 362об.

376

В. О. Ключевский решил, что первый летописец в этом рассуждении не Нестор, а другой книжник, и сделал вывод: «Значит, Сильвестр не считался в начале XV в. начальным летословцем киевским». — Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. / Под ред. В. Л. Янина; вступ. ст. В. Л. Янина, В. А. Александрова; послесл. и коммент. сост. В. А. Александров, В. Г. Зимина. Т. 1: Курс русской истории. Часть I. М., 1987. С. 95. Но даже если это так, создание «Повести временных лет» автор этого размышления связывает именно с выдубицким игуменом.

377

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Императорскою Археографическою комиссиею. Т. 18: Симеоновская летопись. СПб., 1913. С. 159, л. 332об.; там же. Т. 11: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1897. С. 211; там же. Т. 9: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1862. C. 149.

378

Ср. мнение А. А. Гиппиуса, заметившего, что «атрибуция текста перу „черноризца Федосьева монастыря Печерского“» «явно» восходит «к архетипу лаврентьевской и ипатьевской групп». — Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I // Славяноведение. 2007. № 5. С. 26. Правда, при этом А. А. Гиппиус не склонен считать, что в первоначальном заглавии «Повести временных лет» упоминалось имя Нестора как ее автора.

379

См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 545. В трудах ученого разных лет отражены его колебания по поводу происхождения и достоверности известия об авторстве Нестора. В пробной лекции на заседании историко-филологического факультета Московского университета «О сочинениях преподобного Нестора» (1890) он назвал принадлежащими Нестору сказания о Печерском монастыре в составе «Повести временных лет», но затруднился определить объем и характер Несторовой летописи, ограничившись выводом: «Мы довольствуемся пока тем результатом, что лучшие страницы ПВЛ, те страницы, где виден прочувствованный рассказ современника, принадлежат нашему древнейшему летописцу — Нестору». (Там же. С. 475.) В статье «Исследование о Несторовой летописи» (1890) текстолог признал Нестора автором, но не первой редакции «Повести временных лет», а отличной от нее по составу Печерской летописи, содержавшей целую серию сказаний о монахах Печерской обители, позднее пересказанных Поликарпом и вошедших в ее патерик. (Там же. С. 492–493, 498–500. Позднее А. А. Шахматов полагал, что эти сказания входили в Несторову редакцию «Повести…»; см.: он же. Повесть временных лет. С. 535–536.) В статье «Несколько слов о Несторовом Житии Феодосия» (1896) А. А. Шахматов признавал Нестора автором «Повести временных лет»; см.: Там же. С. 19–20. В книге «Разыскания о древнейших русских летописных сводах» (1908) исследователь также посчитал его автором «Повести…», однако Несторову редакцию оценил как совсем непохожую на дошедший до нас текст летописи. В работе «Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись» (1909) ученый назвал нашего героя автором Печерской летописи, отличая ее от «Повести временных лет», приписанной им Сильвестру, но, по существу, определял эту летопись как первую, не дошедшую до нас редакцию «Повести…»; см.: Там же. С. 400–405. Позднее он вновь вернулся к идее авторства Нестора. См.: Нестор-летописец (1914) // Там же. С. 412–427. В материалах к курсу лекций 1913/14 учебного года он счел вариант заглавия с именем Нестора в Хлебниковском списке поздней вставкой, первоначально появившейся в митрополичьем своде 1423 на основании свидетельств Киево-Печерского патерика. Но вместе с тем он здесь же утверждал: «Представляется вполне естественным предположить, что сообщения Поликарпа в XIII в. и Кассиана в XV в. имели источником своим один общий факт: наличность в их распоряжении ПВЛ с заглавием, содержащим имя Нестора. Это обстоятельство, подкрепляемое заглавием Хлебниковского списка, служит для меня достаточным основанием, чтобы признать Нестора составителем ПВЛ, ибо, с одной стороны, никаких данных, противоречащих этому утверждению, я не нахожу, а с другой — я не могу себе представить, чтó именно могло бы побудить редактора ПВЛ (хотя бы и XIII в.) вставить имя Нестора в заглавие, если бы не наличие его имени в старшем списке или не наличность традиции, связавшей имя Нестора с ПВЛ». — Он же. Несторова летопись (материалы к лекциям, читанные на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета в 1913/14 учебном году) // Там же. С. 515, 526.

380

См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 539.

381

См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 539.

382

См. об этом: Шахматов А. А. Обозрение русских летописных сводов XIV–XVI вв. С. 62–64. А. А. Шахматов считал, что различия между текстом «Повести временных лет» в Лаврентьевской летописи, с одной стороны, и в Радзивиловской и Московско-Академической — с другой, связаны с тем, что в первой из них «Повесть…» восходит к владимирскому своду конца XII века, а в двух других — к владимирскому своду начала XIII века. Среди известий Радзивиловской и Московско-Академической летописей, совпадающих с сообщениями Ипатьевского и Хлебниковского списков, особенно интересно свидетельство в знаменитом сказании о призвании варягов под 6370 (862) годом. Согласно Лаврентьевской летописи, Рюрик, приглашенный править новгородскими словенами, кривичами и финно-угорскими народами, вокняжился в Новгороде. А Радзивиловская, Московско-Академическая и Ипатьевская летописи утверждают, что он сел на престол в Ладоге. Так как еще в одной летописи, Новгородской первой, которая, как доказывал ученый, сохранила текст более ранний, чем «Повесть временных лет», тоже назван Новгород, вариант Лаврентьевской — более ранний. Ладога появилась потому, что книжник-редактор в 1114 году там побывал (об этом он сообщает под тем же годом, запись содержится в списках Ипатьевской летописи) и, видимо, познакомился с местным преданием о княжении здесь Рюрика; см.: Там же. С. 63. Об общих вариантах известий Радзвиловской, Московско-Академической и Ипатьевской летописей см. также: Назаренко А. В. Новый труд известного слависта: к выходу в свет немецкого перевода Повести временных лет // Славяноведение. 2002. № 2. С. 131–132; Гиппиус А. А. О критике текста и новом переводе-реконструкции Повести временных лет // Russian Linguistics. 2002. Т. 26. Р. 79–80, 85–87; он же. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X веках: Археологическая панорама / Отв. ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда, 2012. С. 39–49; Жих М. И. О соотношении «Новгородской» и «Ладожской» версий сказания о призвании варягов в начальном русском летописании // Вестник «Альянс-Архео». Вып. 24. М.; СПб., 2018. С. 23–26. Принципиально иной была позиция С. А. Бугославского, который считал, что у текста «Повести временных лет» по Радзивиловскому и Московско-Академическому спискам не было общего источника с версией летописей ипатьевской группы. См.: Бугославский С. А. Повесть временных лет (1939) // он же. Текстология Древней Руси. Т. 1. С. 12–13; он же. «Повесть временных лет» (Списки, редакции, первоначальный текст) (1941) // Там же. С. 300–301, 308–309, 310–311. См. также: Ostrowski D. The Načal’nyj Svod Theory and The Povest’ Vremennyx Let // Russian Linguistics. 2007. Vol. 31. № 3. Р. 292.

383

См., например: Толочко П. П. Русские летописи и летописцы X–XIII вв. СПб., 2003. С. 61; он же. Редакция Повести временных лет игумена Сильвестра: историческая реальность или ученая фикция? // Ruthenica. T. VII. Киïв, 2008. С. 130–139: Русинов В. Н. Летописные статьи 1051–1117 гг. в связи с проблемой авторства и редакций «Повести временных лет» // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия История. 2003. Вып. 1 (2). С. 111–147 (исследователь считает священника Василия — автора основной части так называемой Повести об ослеплении Василька Теребовльского в ПВЛ под 1097 г. — составителем всей летописи); Гиппиус А. А. К проблеме редакций «Повести временных лет». II // Славяноведение. 2008. № 8. С. 22. Особенная точка зрения выражена в диссертации М. Х. Алешковского: по его мнению, в Лаврентьевской летописи сохранилась копия редакторского текста «Повести временных лет» 1119 года, «копия, доведенная Сильвестром до середины статьи 1110 г., копия, оканчивающаяся записью Сильвестра с воспоминанием о подобной работе, уже проделанной им в 1116 году для Выдубицкого монастыря». — Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 40, ср. С. 28–41. Однако такое объяснение, усложняющее взаимосвязь между версиями «Повести временных лет» в летописях лаврентьевской и ипатьевской групп, основывается на сомнительном допущении, будто книжник мог в своей записи упоминать о копировании не той рукописи, в которой такую запись делал, а о своей более ранней работе. Кроме того, выражения из его приписки «мнѣ в то время игуменящю у святаго Михаила» вовсе не означает, что на момент составления приписки ее автор уже не был выдубицким игуменом, а стал переяславским епископом (что произошло в 1118 году). «Тогда» здесь не означает «в прошлом», что доказывается примерами из древнерусской письменности, запись Сильвестра сделана именно в 1116 году; см.: Поппэ А. В. О записи игумена Сильвестра // Культура средневековой Руси. Л., 1974. С. 51–52.

384

Сильвестра считали автором «Повести временных лет» лингвист И. И. Срезневский, исследователь древнерусской книжности И. П. Хрущов, церковный историк Е. Е. Голубинский; см.: Срезневский И. И. Статьи о древних русских летописях (1853–1866). СПб., 1903. С. 111–114; Хрущов И. П. О древнерусских исторических повестях и сказаниях. Киев, 1878. С. 101–102; Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. Первая половина тома. М., 1901. С. 781. В книге 1908 года «Разыскания о древнейших русских летописных сводах» А. А. Шахматов признал, но осторожно и не безусловно, Нестора автором первой редакции «Повести временных лет», а Сильвестра — составителем ее второй редакции, якобы сохранившейся в составе Лаврентьевской летописи; в 1916 году он уже твердо назвал нашего героя создателем «Повести…», исконная версия которого в первоначальном виде до нас не дошла; см.: Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 1: Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 2002. С. 21, 24, 151; он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 537–541, 547–554. Позднее авторство Сильвестра доказывали А. Г. Кузьмин, С. М. Михеев, М. И. Жих, В. Ю. Аристов, А. П. Толочко; см.: Кузьмин А. Г. Индикты Начальной летописи (К вопросу об авторе Повести временных лет) // Славяне и Русь. М., 1968. С. 305–313; он же. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 132–183; Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С 140–146; Аристов В. Ю. Свод, сборник или хроника? (о характере древнерусских летописных памятников XI–XIII вв.) // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana. 2013. № 1. Январь — июнь. С. 105–111; он же. Василий-Сильвестр (о личности автора «Повести временных лет») // Ruthenica. Т. XII. Киïв, 2013. С. 118–121 (автор заметки доказывает, что Василий — крестильное имя Сильвестра); Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. С. 154–165.

385

Впрочем, одна такая запись, отражающая именно взгляд выдубицкого насельника, в «Повести временных лет» вроде бы все-таки имеется. А. А. Гиппиус (Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 27, прим. 6) отметил, что в статье под 6604 (1096) годом размышление печерского летописца по поводу богохульных насмешек половцев, ворвавшихся в его обитель, разрывается вставкой о поджоге степняками двора на Выдубицком холме, поставленного князем Всеволодом Ярославичем — основателем и покровителем Выдубицкого монастыря: «И ина словеса хулная глаголаху на святыя иконы, насмихающеся, не вѣдуще, яко Богъ кажеть рабы своя напастми ратными, да явятся яко злато искушено в горну: хрестьяномъ бо многыми скорбьми и напастьми внити в царство небесное, а симъ поганым и ругателем на семь свѣтѣ приимшим веселье и пространство, a на ономь свѣтѣ приимуть муку, дьяволом уготовани огню вѣчному. Тогда же зажгоша дворъ Красный, его же поставилъ благовѣрный князь Всеволодъ на холму, нарѣцаемѣмъ Выдобычи: то все оканнии половци запалиша огнемь. Тѣм же и мы, послѣдующе пророку Давыду, вопьемъ: „Господи Боже мой! положи я яко коло, яко огнь пред лицемь вѣтру, иже попаляеть дубравы, тако поженеши я бурею твоею, исполни лица ихъ досаженья“. Се бо оскверниша и пожгоша святый дом твой, и манастырь матере твоея, и трупье рабъ твоихъ». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 152. Перевод: «…и иными бранными словами обращали хулу на святые иконы, насмехаясь, не ведая, что Бог наказывает рабов своих бедствиями войны, чтобы делались они как золото, испытанное в горне: христианам ведь через множество скорбей и напастей предстоит войти в царство небесное, а эти поганые и оскорбители, которым на этом свете досталось веселие и довольство, на том свете примут муку, дьяволом они обречены огню вечному. Тогда же зажгли двор Красный, поставленный благоверным князем Всеволодом на холме, зовомом Выдобичи: это всё окаянные половцы запалили огнем. Потому-то и мы, вслед за пророком Давыдом, взываем: „Господи, Боже мой! Поставь их колесом, как огонь на самом ветру, пожирающий дубравы, так погонишь их бурею твоею, искази лица их обидой“». — Там же. С. 353. (Цитируется библейская книга Псалтирь, 82-й псалом, стихи 14–17.) С. М. Михеев фрагмент от слов «Тогда же зажгоша» до «запалиша огнемь» тоже считает вставкой; см.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 146.

386

Кажется, впервые об этом написал Е. Е. Голубинский; см.: Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. С. 781. С. М. Михеев напомнил, что в некрополе Печерского монастыря был захоронен черноризец по имени Сильвестр: «О Сильвестре нам известно, что он, вероятно, был воспитанником Печерского монастыря, так как именно там, в Ближних (Антониевых) пещерах почитаются его мощи». — Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 141; Ср. в описании печерских захоронений: «СИЛЬВЕСТР. Память Генваря (января. — А. Р.) 2». — <Евгений, митрополит Киевский (Болховитинов).> Описание Киевопечерской лавры ‹…›. 3-е изд., испр. и умноженное. Киев, 1847. С. 110.

387

«Несторов миф» — выражение украинского исследователя В. Ю. Аристова; см.: Аристов В. Ю. Свод, сборник или хроника? (о характере древнерусских летописных памятников XI–XIII вв.). С. 111, прим. 22. См. также: Толочко О. П. Нестор-лiтописець: бiля джерел однiеï iсторiографiчноï традициï // Киïвська старовина. 1996. № 4–5. С. 11–35; Tolochko O. On ‘Nestor the Chronicler’. P. 31–59.

388

Вилкул Т. Л. Летопись и хронограф: Текстология домонгольского киевского летописания. М., 2019. С. 64.

389

См.: Жих М. И. Два автора Повести временных лет и проблема объема летописной работы Нестора. Приложение. Реконструкция летописи Нестора. С. 48–60.

390

Тезка «нашего» Нестора Нестор Некнижный упомянут в плане 1825 года среди монахов, погребенных в Дальних пещерах Киево-Печерской обители; см.: <Евгений, митрополит Киевский (Болховитинов).> Описание Киевопечерской лавры ‹…›. С. 294. На этот факт обратил внимание еще М. П. Погодин. См.: Погодин М. Нестор, историко-критическое рассуждение о начале русских летописей. С. 69.

391

Древнерусские патерики. С. 32, л. 39 об. Текст так называемой Основной редакции.

392

См.: Перевощиков В. М. О русских летописях и летописателях до 1240 г. СПб., 1836. С. 26–27.

393

Казанский П. С. Еще вопрос о Несторе. Можем ли думать, что писателя Жития преподобного Феодосия Печерского и летописи, известной под именем Несторовой, есть одно и то же лицо // Временник Общества истории и древностей Российских. М., 1849. Отд. I. С. 30, 23. В другой статье он утверждал: «Для славы Нестора, как писателя, лучше будет, если мы отнимем у его имени одно произведение, нежели припишем ему разногласия с самим собой». — Казанский П. Разбор ответа г-на П. Б. на новый вопрос о Несторе // Отечественные записки. 1851. Т. 74. № 1. Отд. VIII. С. 80.

394

См.: Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. С. 781.

395

См.: Билярский П. С. Замечания о языке Сказания о св. Борисе и Глебе, приписывемого Нестору, сравнительно с языком летописи // Записки Императорской Академии наук. СПб., 1862. Т. II. С. 109–120.

396

См.: Соболевский А. И. В каком году крестился св. Владимир? // Журнал Министерства народного просвещения. 1888. № 6. Июнь. С. 398; он же. Год крещения Владимира Св. // Чтения в историческом обществе Нестора Летописца. Киев, 1888. Кн. 2 / Издана под ред. Н. П. Дашкевича и А. И. Соболевского. Отд. II. С. 5 («Нестор-дьякон» — «лицо, отличное от Нестора-летописца»); Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира и Руси и их данные. (По поводу мнения проф. Соболевского) // Христианское чтение. 1890. № 5–6. С. 688–697.

397

См.: Гудзий Н. К. История древней русской литературы. 7-е изд., испр. и доп. М., 1966. С. 107.

398

Поликарп имел «другой источник сведений, гораздо полнейший, чем та скудная летопись, которая дошла до нас и которая сама, может быть, черпала сведения из того же источника». — Казанский П. С. Критический разбор свидетельств Патерика Печерского и Летописи Нестора // Временник Императорского московского Общества истории и древностей российских. М., 1850. [Кн. 7]. С. 4.

399

См., об этом, например: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 129–131.

400

В. Н. Русинов привел доказательства в пользу мнения, что эти сказания не могли входить в первую, не дошедшую в изначальном виде (предположительно принадлежащую Нестору) редакцию «Повести временных лет»; см.: Русинов В. Н. Послание инока Поликарпа к игумену Акиндину и его источники // Проблемы происхождения и бытования памятников древнерусской письменности и литературы. Нижний Новгород, 1997. С. 4–23.

401

Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. С. 146. Оригинал: Там же. С. 42, л. 39 об. (Текст так называемой Основной редакции.)

402

<Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 66–67.

403

Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 527–578. Ср. изложение концепции А. А. Шахматова М. Д. Присёлковым: Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. (1940) / Подг. к печати В. Г. Вовиной. СПб., 1996. С. 48–84. (Studiorum slavicorum monumenta. T. 11).

404

См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 579–971.

405

См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 20–44; он же. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 3–24. Печерским монахом Василия считал еще раньше французский славист А. Вайан, с которым А. А. Гиппиус соглашается; см.: Vailllant A. La chronique de Kiev et son Auteur // Прилози за књижевност, језик, историју и фолклор. Књ. 20. Београд, 1954. С. 169–183; так же полагал и В. Н. Русинов; см.: Русинов В. Н. Летописные статьи 1051–1117 гг. в связи с проблемой авторства и редакций «Повести временных лет». С. 142–146.

406

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 172; Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 2: Ипатьевская летопись. М., 1998. Стб. 184, л. 71 об.

407

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 128 (оригинал), 328–329 (перевод).

408

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 173.

409

См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 8–9.

410

В Лаврентьевской летописи сказано, что на слова преподобного Антония затворившийся в пещере Исакий не ответил: «И не бысть отвѣта». — Повесть временных лет. Ч. 1. С. 173. В Ипатьевской версии: «И не бысть гласа, ни послушания; и многажды глаголя Аньтонии, и не бысть отвѣта». — Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 2. С. 184, л. 71 об. Тот же текст, что и в Ипатьевской, в Радзивиловской и Московско-Академической, но с отличием «ничтоже» («ничего») вместо «отвѣта»; см.: Полное собрание русских летописей. [4-е изд.]. Т. 1: Лаврентьевская летопись. М., 1997. Стб. 193–194, вариант 14.

411

Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 20–21.

412

См. об этом: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах; он же. Повесть временных лет. С. 543–544; Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 51–54; Лихачев Д. С. «Устные летописи» в составе Повести временных лет // Исторические записки. Т. 17. [Б. м.], 1945. С. 202–222; он же. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 97–99; 102–114.

413

Как давно напомнил Д. С. Лихачев, слово «девяносто» могло употребляться и употреблено здесь не буквально, а как условное обозначение преклонного возраста. В самом деле, согласно «Повести временных лет» Янь в год своей смерти участвовал в походе на половцев — для девяностолетнего старца это было бы затруднительно. См.: Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. С. 102–103.

414

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 388.

415

Янь Вышатич мог быть информатором о значительно большем числе событий. Например, не исключено, что именно он поведал о походе на Византию 1043 года, одним из воевод в котором был его отец; см. об известиях летописи, вероятно основанных на его рассказах: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 135.

416

Такое оправданное предположение было высказано М. Х. Алешковским; см.: Там же.

417

См.: Гиппиус А. А. До и после Повести временных лет. С. 57; А. А. Гиппиус на этом основании отвергает принадлежность записи о волхвах автору еще более раннего гипотетического свода 1076 года, полемизируя с К. Цукерманом; ср.: Цукекрман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи // Борисо-Глебский сборник / Ред. К. Цукерман. Paris, 2009. С. 278–279. (Collectanea Borisoglebica. Вып. 1). М. Х. Алешковский также считал, что все записи рассказов Яня Вышатича сделаны одним летописцем; см.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 135–137. Д. А. Добровольский предполагал, что это вставки, сделанные составителем «Повести временных лет»: «именно с работой составителя Повести временных лет необходимо, судя по всему, связывать внесение в состав Начальной летописи всех рассказов, имеющих отношение к фигуре Яня Вышатича, чья кончина отмечена под 6614 (1106) г.». — Добровольский Д. А. Этническое самосознание древнерусских летописцев XI — начала XII в. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2009. С. 14.

418

См.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 200–201. В более поздних работах он был склонен приписывать Нестору создание самой ранней редакции «Повести временных лет» 1115 года, считая, что тот продолжил и отредактировал более ранний свод 1091 года, автором которого тоже был. Но ее фрагменты он находил не в известной нам «Повести временных лет», а в Новгородской первой летописи младшего извода, то есть частично отождествлял с так называемым Начальным сводом, который традиционно считается более ранним этапом летописания. См.: он же. Первая редакция «Повести временных лет» // Археографический ежегодник за 1967 год. М., 1969. С. 13–40; он же. «Повесть временных лет»: Судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971. С. 21–31, 104–105.

419

Так предполагал еще А. А. Шахматов; см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 305–307. Он думал, что автором рассказов о волхвах был Никон — составитель предполагаемого летописного свода 1073 года. В. К. Зиборов и К. Цукерман считают, что рассказы о волхвах принадлежат летописцу, составившему гипотетический свод 1077-го (мнение В. К. Зиборова) или 1076 года (точка зрения К. Цукермана); см. Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. СПб., 1995. С. 144–148; Цукерман К. Наблюдения над сложением древнейших источников летописи. С. 278–279. На мой взгляд, для таких предположений нет достаточных оснований; эти рассказы могли быть вставлены в летопись намного позднее. Но при этом К. Цукерман, как представляется, совершенно прав, когда отказывается видеть в «пророчествах» волхва, явившегося в Киеве, что Днепр потечет вспять, а Русская земля поменяется местами с Греческой, связь с какими-либо конкретными историческими событиями 1060-х годов, как это делал, например, М. Х. Алешковский: летописец ведь прямо утверждает, что ни одно предсказание кудесника не сбылось.

Как показал В. А. Кучкин, опиравшийся на данные дендрохронологии, свидетельствующие об угнетенном состоянии деревьев из-за сильнейшей засухи, беда, вызвавшая неурожай и возглавленное волхвами восстание в Ростовской земле, была осенью 1073 — весной 1074 года; см.: Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х — первой трети XIII в.: (Центры и границы). М., 1984. С. 63–65. Так что бунт должен был произойти, видимо, осенью 1074 года, оказавшегося неурожайным.

420

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 116, 117, 119, 120.

421

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 143.

422

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 344–345.

423

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 298–299.

424

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. С. 52–54.

425

См.: Timberlake A. Intervals of the Kiev Chronicle (1050–1110) // Zeitschrift für slavische Philologie. 2005. Bd. 64. S. 65–66.

426

См., например, записи в Киевской (Ипатьевской) летописи под 1111–1140 годами, хотя иногда в летописи за эти годы встречаются и иные формулы введения дат. См.: Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 290–302. При этом под одним и тем же годом встречаются разные устойчивые выражения, вводящие ту или иную дату. См., например, разные выражения перед датами в статье 1115 года. — Там же. Стб. 290–291. Словесные формулы, с помощью которых вводятся даты в Лаврентьевской летописи спустя много десятилетий после завершения «Повести временных лет», обычно совпадают с теми выражениями, которые предшествуют указанию дат в «Повести…»; с другой стороны, разные словосочетания могут использоваться в летописании даже в пределах одной годовой статьи. См.: Полное собрание русских летописей. Т. 2. Ч. 1. Стб. 484–485 (статьи 1295–1296 годов). Естественно, по крайней мере в отдельных случаях, различия в выражениях, вводящих те или иные даты, могут объясняться использованием разных источников. Но, так или иначе, очевидно, что одинаковые выражения в этих случаях не являются свидетельством их принадлежности руке одного книжника — они могли появиться в результате подражания летописцам-предшественникам.

427

Мысль о принадлежности одному летописцу этих трех годовых статей с автобиографическими известиями была традиционной еще для текстологии XIX века, она отразилась в «Курсе русской истории» (1902) В. О. Ключевского, писавшего, что рассказы, «помещенные в летописи под 1051 и 1074 гг., вместе с третьим рассказом под 1091 г. о перенесении мощей преподобного Феодосия представляют разорванные части одной цельной повести, написанной постриженником и учеником Феодосиевым, который, как очевидец, знал о Феодосии и о монастыре его времени больше Нестора, писавшего по рассказам старших братий обители». — Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 1. С. 94–95.

428

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 108.

429

Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 196.

430

Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Императорскою Археографическою комиссиею. Т. 9: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб., 1862. С. 85.

431

Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 134.

432

См.: <Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 33.

433

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 328 (оригинал), 329 (перевод).

434

Раньше считали и порой считают и сейчас, что это сочинение об отце святых мучеников — «Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха. Однако почти общепризнанным стало представляющееся совершенно правильным мнение об абсолютной непохожести «Сказания…», отличающегося виртуозным использованием разнообразных синтаксических приемов и тропов, и «Памяти…», написанной очень простым языком.

435

Так, А. А. Шахматов считал, что в статье 1051 года местоимением множественного числа «мы» обозначает себя один летописец, а местоимением единственного числа «я» — его редактор; см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 187–195. Впрочем, это предположение очень спорно. Также он признавал двуслойный характер годовой статьи 1091 года, приписывая один слой автору (которым осторожно назвал Нестора), а другой — позднейшему редактору; см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 544. А. М. Кубарев (см.: <Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 62–63), а одно время, в 1890 году, и А. А. Шахматов (см.: Шахматов А. А. О сочинениях преподобного Феодосия // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 467) считали, что сообщение летописца о намерении рассказать о жизни Феодосия — это отсылка Нестора к его Житию. Реальных оснований для такого предположения нет.

436

См.: Русинов В. Н. Летописные статьи 1051–1117 гг. в связи с проблемой авторства и редакций «Повести временных лет». С. 111–147. Как и В. Н. Русинов, Василия считает автором «Повести временных лет» историк А. Л. Никитин; см.: Никитин А. Л. Инок Иларион и начало русского летописания: Исследования и тексты. М., 2003. С. 163.

437

Вслед за В. Н. Русиновым употребление индиктов приметой работы одного летописца счел А. П. Толочко (для него это Сильвестр Выдубицкий). См.: Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. С. 161–164.

438

См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 21–22.

439

Это предположение высказал еще А. А. Шахматов в 1916 году; см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 548.

440

Обстоятельства биографии Василия, насколько ее можно реконструировать на основании Повести об ослеплении Василька, противоречат и гипотезе, согласно которой Василий — это крестильное имя Сильвестра Выдубицкого, — гипотезе, сторонниками которой являются В. К. Зиборов и В. Ю. Аристов; см.: Зиборов В. К. Игумен Сильвестр и поп Василий — одно лицо // Древняя Русь во времени, в личностях, в идеях. Вып. 5. СПб., 2016. С. 133–142; Аристов В. Ю. Василий-Сильвестр (о личности автора «Повести временных лет»). С. 118–121. Василий явно обитал во владениях теребовльского князя, находился рядом с ним, как и следовало духовному отцу. Кроме того, оставление духовником своего духовного сына (что должно было произойти в случае поселения Василия-Сильвестра в Выдубицком монастыре) возбранялось, хотя порой и случалось.

441

Смирнов С. Древнерусский духовник. Исследование с приложением: Материалы для истории древнерусской покаянной дисциплины. М., 1913. С. 50–51.

442

См.: Войтович Л. Княжа доба: Портрети елiти. Бiла Церква, 2006. С. 330 (данные Лаврентьевской и Ипатьевской летописей).

443

Как давно было замечено, в Повести об ослеплении Василька Теребовльского описаны события не только 1097-го, но и 1098 и 1099 годов. А далее в отдельных статьях «Повести временных лет» под этими годами об уже изложенных событиях рассказано еще раз. См.: <Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 18; Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV века. 1. Повесть временных лет. 2. Летописи южнорусские. СПб., 1868. С. 2–4. Дублирование сообщений об одном и том же — явный признак вставки. По аргументированному предположению А. А. Гиппиуса, в Повести о Васильке соединены два разновременных пласта, принадлежащие разным книжникам, при этом к более раннему слою текста относится описание событий, лишь немного выходящих за пределы 1097 года, а в это описание внесены дополнения, в том числе повествующие о том, что произошло в 1098 и 1099 годах. См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 8–9. Таким образом, как полагает исследователь, основной текст Повести об ослеплении принадлежит первоначальной версии «Повести временных лет» и вставкой не является. Сложный характер статьи 1097 года, содержащей Повесть об ослеплении Василька, отмечал и А. А. Шахматов, хотя и несколько иначе выделял ее пласты. См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 550–555, 878–896.

444

См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 8–9. Утверждение исследователя, что Василий мог быть одновременно духовником Василька Теребовльского и печерским монахом-летописцем (Там же. С. 11, прим. 7), принять невозможно по тем же причинам, по которым невозможно признать верными предположения В. К. Зиборова и В. Ю. Аристова о тождестве Василия и Сильвестра (см. прим. 103 к этой главе). Не случайно А. А. Шахматов, допускавший причастность Василия к летописанию, полагал, что тот перерабатывал Несторову редакцию «Повести временных лет», находясь во владениях своего духовного сына — в Перемышле или Теребовле; см.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 554.

445

См.: Присёлков М. Д. Летописание Западной Украины и Белоруссии // он же. История русского летописания XI–XV веков. Приложение. С. 283–289. Как небезосновательно предполагает ученый, эта летопись могла быть лишена разбивки на годы, как и позднейшая, Галицко-Волынская XIII века. Чисто теоретически можно предположить, что Повесть об ослеплении Василька была изначально отдельным памятником. Правда, А. А. Гиппиус по этому поводу заметил: «…допущение внелетописного происхождения этого рассказа нужно признать абсолютно нереалистичным: невозможно представить, в какой форме мог бы существовать рассказ Василия помимо летописи: в литературной системе своего времени места для него как самостоятельного сочинения не находится. С другой стороны, в контексте ПВЛ этот выдающийся по своим литературным достоинствам текст не представляет собой изолированного явления, но находит яркие параллели в рассказах, имеющих бесспорно киево-печерское происхождение». — Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 8. Такая логика не безупречна. Неизвестно, какого рода не дошедшие до нас тексты могли создаваться и бытовать в Древней Руси в первые века ее существования. Если бы не было обнаружено в конце XVIII века «Слово о полку Игореве» или если бы не сохранилось в единственном списке уникальное «Поучение» Владимира Мономаха, если бы не уцелело «Слово Даниила Заточника», в котором комически обыгрываются реминисценции из библейской Книги Песни Песней, мы никогда бы не поверили в возможность существования таких произведений. Повесть об ослеплении Василька теоретически могла быть составлена как «заготовка» для летописи. Однако, скорее всего, это все-таки фрагмент, взятый в «Повесть временных лет» из другой летописи.

446

Как появились эти ошибки, объяснил А. А. Шахматов; см.: Шахматов А. А. Исходная точка исчисления Повести временных лет (1897) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 71–74; он же. Хронология древнейших русских летописных сводов (1897) // Там же. С. 7; он же. Толковая Палея и русская летопись (1904) // Там же. С. 275–276; он же. «Повесть временных лет» и ее источники // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. [T.] IV. М.; Л., 1940. С. 64–69.

447

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 213, ср. оригинал (с. 17).

448

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 433. Ср. оригинал (с. 432). Текст 2-й Кассиановской редакции. Конфликт Святополка с игуменом Иоанном относится к середине 1090-х годов, примирились они не раньше 1098 года; см.: Дмитриев Л. А., Ольшевская Л. А. Комментарии // Там же. С. 662. См. об этом конфликте подробнее: Шахматов А. А. Предисловие к Начальному своду и Киевская летопись (1909) // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 385–386. Обоснование даты примирения: Там же. С. 401–402.

449

См.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 187.

450

См.: Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 104–105.

451

См.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 389. Ср. оригинал (с. 186–187).

452

Утверждение В. М. Истрина, что в тексте «Повести временных лет» нет ни особого нерасположения к Святополку, ни расположения к Мономаху, не вполне точно. Ученый, полемизировавший с А. А. Шахматовым — автором версии о «просвятополковской» редакции Нестора и «промономаховской» редакции Сильвестра, пришел к выводу: «Итак, мы не можем говорить, 1) что Несторова „Повесть“ была написана в духе, особенно благоприятном к Святополку; 2) что Сильвестр переделывал эту повесть в духе, благоприятном для Мономаха». — Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. По поводу исследований А. А. Шахматова. Л., 1924. С. 235 второй пагинации. (Отдельный оттиск из т. XXVI и XXVII «Известий Отделения русского языка и словесности» Российской академии наук.) Действительно, в «Повести…» тональность рассказов о Святополке не изобличающая, но вот в рассказах о Владимире Мономахе прослеживается и симпатия, и возвеличивание. Упомянутый В. М. Истриным в качестве противоположного примера рассказ о вероломном убийстве Мономахом половецких послов Итларя и Кытана едва ли может однозначно дискредитировать князя: во-первых, половцы — язычники, принесшие много горя Руси; во-вторых, Владимир поддался на уговоры дружины, а сам сначала не хотел убивать послов. Ничего похожего по эмоциональному воздействию на такое преступление, как Святополкова причастность к ослеплению князя-родича, за Мономахом в «Повести временных лет» не числится. А вот и его стремление примирять враждующих князей, и решающая роль в организации походов в Степь, освободивших Русь от половецкой угрозы, отмечены. Мнение К. Н. Бестужева, на которое ссылается В. М. Истрин: «Вообще в „Повести не заметно ‹…› нерасположения к Святополку ‹…› ни особого расположения к Мономаху, если исключим похвалу ему в рассказе об ослеплении Василька“» (Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV века. 1. Повесть временных лет. 2. Летописи южнорусские. С. 29), лишь отчасти соответствует действительности.

453

В. М. Истрин, считавший дошедший до нас текст «Повести временных лет» первоначальной (и единственной) ее редакцией, принадлежащей перу самого Нестора, отрицал ее «просвятополковскую» направленность и думал, что именно Нестор вставил в летопись Васильеву Повесть об ослеплении Василька; см.: Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. По поводу исследований А. А. Шахматова. С. 243–244 второй пагинации. Однако грубый повтор в дальнейшем летописном повествовании уже рассказанных в сочинении Василия событий, а главное — выявленный А. А. Гиппиусом составной характер самой Повести о Васильке опровергают это смелое предположение.

454

Присёлков М. Д. История русского летописания XI–XV веков. С. 73.

455

Буланин Д. М. Текстология древнерусской литературы: ретроспективные заметки по методологии // Русская литература. 2014. № 1. С. 24.

456

Буланин Д. М. Текстология древнерусской литературы: ретроспективные заметки по методологии // Русская литература. 2014. № 1. С. 25.

457

См.: Милов Л. В. Очерк I. Кто был автором «Повести временных лет» // От Нестора до Фонвизина: Новые методы определения авторства / Под ред. Л. В. Милова. М., 1994. С. 40–69.

458

См. об этом: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 25, 90–91.

459

Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 113, л. 34. Текст по Комиссионному списку.

460

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 43.

461

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 240.

462

См.: Гиппиус А. А. Языковая гетерогенность и качество нарратива в «Повести временных лет» // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2007. № 3 (29). С. 29–30.

463

См.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 145.

464

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 187.

465

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 389.

466

Ср.: ПСРЛ. 2-е изд. Т. 1. Вып. 1. Стб. 283, л. 95 об.; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 259–260, л. 97 об.

467

Вот пример из «Чтения о Борисе и Глебе»: «Благовѣрный же князь, видя блаженаго Бориса преспѣвша верстою (возрастом. — А. Р.), въсхотѣ бракъ створити ему. А блаженый же худѣ рачаше о томъ, но умоленъ бывъ отъ бояръ, да не ослушается отца, створи волю отцю. Се же блаженый створи не похоти ради телесныя — не буди то, — но закона ради цесарьскаго и послушания ради отца. Таче посла и потомъ отець и на область Владимеръ, юже ему дасть, а святого Глѣба у себе остави, единаче бо бѣ унъ тѣломъ. Блаженый же Борисъ много показа милосердие во области своей, не точью же къ убогымъ, нъ и къ всимъ людемъ, яко же всимъ чюдитися милосердию его и кротости». — Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им / Приготовил к печати Д. И. Абрамович. Пг., 1916. С. С. 6, л. 94б — 94 в. (Памятники древнерусской литературы. Вып. 2). Здесь помимо частицы «же» есть и союз «же» в функции связи между частями сложного предложения, и повтор «створити» — «створи». А вот фрагмент из Жития Феодосия: «Родиста же блаженаго дѣтища сего, таче въ осмый дьнь принесоста й къ святителю Божию, якоже обычай есть крьстияномъ, да имя дѣтищю нарекуть. Прозвутеръ же, видѣвъ дѣтища и сьрьдьчьныма очима прозьря, еже о немь, яко хощеть измлада Богу датися, Феодосиемь того нарицаетъ»; «Они же обѣщашася пояти й съ собою и допровадити и до святыхъ мѣстъ. Таче се слышавъ блаженый Феодосий, еже обѣщашася ему, радъ бывъ, иде въ домъ свой». — Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1: XI–XII века. СПб., 1997. С. 354, 358. Перевод: «Родили они блаженное чадо свое и затем, на восьмой день, принесли его к священнику, как это подобает христианам, чтобы дать ребенку имя. Священник же, взглянув на отрока, провидел сердечными очами, что смолоду тот посвятит себя Богу, и назвал его Феодосием»; «Они пообещали взять его с собой и проводить до святых мест. Услышав обещание их, блаженный Феодосий радостный вернулся домой». — Там же. С. 355, 359. И здесь встречаем «же» в роли не только частицы, но и союза, обозначающего смену грамматического субъекта (родители — священник) и повторы «нарекут — нарицаетъ» и «обѣщашася».

468

Полное собрание русских летописей. Т. 2. Стб. 224, л. 86.

469

Принимаю, как, на мой взгляд, наиболее убедительную, точку зрения А. А. Гиппиуса: см.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 29–36. А. А. Гиппиус уточняет наблюдения А. А. Шахматова, относившего создание этой редакции к 1118 году; ср.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 551–554. Неоднократно, особенно в последнее время, предпринимались попытки доказать несостоятельность отсчета четырех лет от 1114 года; см.: Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. По поводу исследований А. А. Шахматова. С. 225–226, 240–242 второй пагинации; Müller L. Die «dritte Redaktion» der sogenannten Nestorchronik // Festschrift für Margarete Woltner zum 70. Geburtstag. Heidelberg, 1967. S. 171–186 (русский перевод Л. И. Сазоновой: «Третья редакция» «Повести временных лет» // Мюллер Л. Понять Россию: Историко-культурные исследования. Пер. с нем. М., 2000. С. 165–182); Творогов О. В. Существовала ли третья редакция «Повести временных лет»? // In memoriam: Сборник памяти Я. С. Лурье. СПб., 1997. С. 203–209; Данилевский И. Н. «Сии 4 лѣта»: когда они наступили? // Ruthenica. Т. IX. Киïв, 2010. С. 7–16; Толочко А. П. «Слышахомъ преже треи лѣтъ» // Ruthenica.Т. X. Киïв, 2011. С. 224–228. Л. Мюллер признал справедливость доводов А. А. Гиппиуса и в своей последней работе по этой теме согласился, что редакция ПВЛ 1117 г. (датировка по А. А. Гиппиусу) существовала. См.: Müller L. Die Herkunft des Textes der Erzählung über Boris und Gleb im Chronikartikel über das Jahr 6523 (1015) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2008. № 3. С. 87. Аргументированное опровержение позиции критиков шахматовской гипотезы см. в статье: Гиппиус А. А. Гюрята Рогович и его роль в русской эсхатологии (к интерпретации летописной статьи 6604 г.) // Академик А. А. Шахматов: жизнь, творчество, научное наследие. Сборник статей к 150-летию со дня рождения ученого / Отв. ред. О. Н. Крылова, М. Н. Приемышева. СПб., 2015. С. 215–264. Т. Л. Вилкул, попытавшаяся в свой черед опровергнуть эти возражения, на мой взгляд, этого сделать не смогла; см.: Вилкул Т. Л. «Преже сихъ 4 лѣтъ» 1096 г. Бестужева-Рюмина, Шахматова и составителя Повести временных лет // Palaeoslavica. 2017. Vol. 25. № 2. С. 229–247.

470

См.: Черепнин Л. В. «Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей своды // Исторические записки. Т 25. [Б.м.], 1948. С. 293–333; Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 53, 74–75, 85–86, 98–99, 219–234; Timberlake A. Redactions of the Primary Chronicle // Русский язык в научном освещении. 2001. № 1. С. 215; Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 39; он же. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 2, 22; он же. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции. С. 61; Толочко А. Перечитывая приписку Сильвестра 1116 г. С. 162–164.

471

А. А. Шахматов считал, что Нестор закончил свой труд статьей 1111 года, работа над «Повестью временных лет» была им завершена в начале 1112 года, возможно в связи со сменой игумена в Печерском монастыре. Расчет княжений киевских князей в первой годовой статье «Повести временных лет» он приписал позднейшему редактору. См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 541, 554. Несколько раньше ученый высказал мысль, что наш герой довел летопись до статьи под 1113 годом — до некролога князя Святополка Изяславича. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 24.

472

Бестужев-Рюмин К. Н. О составе русских летописей до конца XIV века. 1. Повесть временных лет. 2. Летописи южнорусские. С. 27.

473

См.: Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. По поводу исследований А. А. Шахматова. С. 230–231, 246 второй пагинации.

474

См: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 534–543, 554. Исследователь указал, что в завещании Ярослава Мудрого, изложенном в «Повести временных лет» под 6562 (1054) годом, не указано княжение, данное одному из младших сыновей Игорю (Владимиро-Волынское), причем этот пропуск имеется во всех списках, кроме испытавших влияние Начального свода. Причину этого пропуска он усмотрел в притязаниях на Владимир Волынский, захваченный Святополком, со стороны Давыда Игоревича. «Скорее всего, он сделан в угоду политике Святополка, удержавшего Володимер для себя, посадившего в нем сына Ярослава и опасавшегося притязаний на Володимер со стороны Давыда Игоревича; последние основывались, конечно, на завещании Ярослава». — Там же. С. 543. Давыд, согласно известию Ипатьевской летописи, скончался 25 мая 1112 года, по указанию Лаврентьевской — 25 мая 1113 года, в Лаврентьевской здесь отставание на год. См.: Там же. С. 549. Из этих соображений как будто бы следует, что Нестор писал еще при жизни Давыда, а указание на смерть Святополка Изяславича в статье 6360 (852) года действительно принадлежит составителю позднейшей редакции, то есть, по А. А. Шахматову, не Нестору. Однако, строго говоря, это может свидетельствовать лишь о том, что завещание Ярослава могло редактироваться между концом 1090-х годов, когда Святополк отнял у Давыда Владимир-Волынский, и маем 1112 года, то есть о том, что в 1112 году велась работа над «Повестью временных лет», а не о том, что работа до 25 мая 1112 года была завершена. Кроме того, на Владимиро-Волынское княжение, после смерти Святополка оказавшееся во владении его сына Ярослава, а потом Мономаховичей, могли претендовать сыновья Давыда (для которых это была и отчина, и дедина), так что умолчание о наделении этим княжением Давыдова отца могло быть значимо и после кончины Святополка. (О сыне и вероятном сыне Давыда Игоревича см.: Войтович Л. Княжа доба: Портрети елiти. Бiла Церква, 2006. С. 331–332.) Но главное: нет достаточных оснований считать, что княжеские счеты и притязания основывались на летописных известиях или исключительно на них. Вместе с тем княжение Игоря во Владимире зависело от воли старших братьев: после смерти еще одного брата, Вячеслава, они вывели Игоря из Владимира в Смоленск, где прежде княжил покойный. То есть фактически Игорь был не владетельным, а подручным князем. А на Любечском съезде право Давыда Игоревича на Волынское княжение обосновывалось не отчинным владением, а распоряжением покойного Всеволода Ярославича. См.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 109, 171. Так что притязания Давыда Игоревича на Владимир как на отчину в глазах современников (даже если забыть о том, что он оказался наказан лишением княжения за ослепление Василька) не были бы вполне справедливыми. Умолчание о наделении Игоря владимирским престолом по завещанию Ярослава едва ли что-либо значило. Почему известие об этом выпало, не очень ясно. Нельзя полностью исключить, что это не целенаправленное изменение, а следствие дефекта (пропуска по невнимательности, механической порчи) в общем источнике — архетипе всех списков «Повести временных лет».

475

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 197.

476

В выборе в качестве начальной точки отсчета воцарения Михаила III, а в качестве конечной — смерти его тезки Святополка-Михаила иногда усматривают эсхатологический смысл: оба правителя якобы соотносятся с князем «последних времен» Михаилом из ветхозаветной Книги пророка Даниила и из пользовавшегося авторитетом византийского сочинения «Откровение Мефодия Патарского», переведенного на церковнославянский язык. (Епископ Мефодий Патарский его автором не был.) См.: Данилевский И. Н. Замысел и название Повести временных лет // Отечественная история. 1995. № 5. С. 101–109; он же. Повесть временных лет: Герменевтические основы изучения летописных текстов. М., 2004. С. 196, 228–232; Gippius A. Millenialism and Jubilee Tradition in Early Rus’ History and Historiography // Ruthenica. Т. II. Киïв, 2003. С. 159–164; он же. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет. С. 82–83; Котышев Д. М. Царь Михаил и Михаил Архангел летописной статьи 6619 г. Повести временных лет // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2012. № 1 (47). С. 47–51; Isoaho M. The Last Emperor in the Primary Chronicle of Kiev // Past and Present in Medieval Chronicles. Collegium. Studies across Disciplines in the Humanities and Social Sciences. 17. Helsinki, 2014. P. 43–81; Исоахо М. Последний царь и «сынове Измаилеви»: Апокалипсис в «Повести временных лет» // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2016. № 4 (66). С. 5–19. На мой взгляд, достаточных оснований для утверждения о прямой связи упоминания о Михаиле III и Святополке в статье 852 года с эсхатологией (и в частности с «Откровением Мефодия Патарского») нет, но символические ассоциации между крестильным именем Святополка и именем «царя последних времен» Михаила могли быть для летописца действительно значимыми. О возможной эсхатологической направленности «Повести временных лет» подробнее речь пойдет в следующей главе.

477

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 17.

478

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 23–31; он же. Хронология древнейших русских летописных сводов (1897) // Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 6–8; он же. О Начальном Киевском летописном своде // Там же. С. 31–70; он же. Начальный Киевский летописный свод и его источники (1900) // Там же. С. 175–184; он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 23–31, 90; он же. Предисловие к Начальному своду и Несторова летопись (1909) // Там же. С. 300–412; он же. Киевский Начальный свод 1095 г. С. 428–465. См. также: Творогов О. В. Повесть временных лет и Начальный свод (текстологический комментарий). С. 3–6.

479

Полное собрание русских летописей. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. [3-е изд.]. М., 2000. С. 103, л. 1. Текст по Толстовскому списку.

480

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 29.

481

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 39.

482

Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 107, л. 20об. Текст по Комиссионному списку.

483

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 20. Правда, именно в этом месте в Новгородской первой летописи младшего извода употреблен глагол в форме множественного числа «приидоша». — Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 107, л. 30. Текст по Комиссионному списку. Но, скорее всего, замена двойственного числа на множественное принадлежит позднейшему новгородскому переписчику: в XII–XIII веках двойственное число в древнерусском языке отмерло, и поэтому писцы, копируя древние рукописи, начали употреблять его непоследовательно.

484

А. А. Шахматов колебался в отождествлении упомянутых в летописи «Александра и Исакья» (в другом варианте — «Олекси Исакья»; см.: Там же. С. 104, л. 28, с. 512, л. 2, варианты Комиссионного и Троицкого списков). Сначала ученый отождествлял их с императорами конца XI века Алексеем I Комнином и его соправителем Исаакием Севастократором, то есть не находил здесь позднейшей вставки, считая это упоминание исконной частью вступления к Начальному своду. Позднее, после 1916 года, он признал их царями начала XIII века из династии Ангелов — Алексеем III и Исааком II Ангелом или Исааком II и его сыном Алексеем IV. См.: Шахматов А. А. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись. С. 68. 390–394; он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 29; он же. Повесть временных лет. С. 542; он же. Киевский Начальный свод 1095 г. С. 462. Вторая точка зрения была господствующей еще в XIX веке; см. перечень ее приверженцев у А. А. Шахматова: Шахматов А. А. Предисловие к Начальному Киевскому своду и Несторова летопись. С. 388. Она осталась преобладающей и в позднейшее время; см., например: Алешковский М. Х. Новгородский летописный свод конца 1220-х гг. // Летописи и хроники. 1980. М., 1981. С. 104; Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи. С. 68.

485

Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 г. С. 458.

486

Так, В. М. Истрин в обстоятельном разборе книги А. А. Шахматова «Разыскания о древнейших русских летописных сводах» попытался доказать неправомерность как шахматовской реконструкции Начального свода (прежде всего, отличий от более раннего, тоже гипотетического Древнейшего свода 1037–1039 годов), так и самой идеи о его существовании. См.: Истрин В. М. Замечания о начале русского летописания. По поводу исследований А. А. Шахматова. С. 49–64. Но если в целом ряде конкретных случаев критика В. М. Истрина убедительна, а шахматовское предположение относительно Древнейшего свода действительно слабо аргументировано, то его категоричное декларативное утверждение об изначальном присутствии в летописи договоров с греками (см.: Там же. С. 63, 66 второй пагинации) и уверенность в том, что в Новгородской первой летописи находится текст «Повести временных лет», подвергшийся сокращению (см.: Там же. С. 78 второй пагинации), бездоказательны. Это же относится и к идее существования Древнейшего свода (иначе — первой редакции «Повести временных лет») середины — второй половины 1050-х годов. Возражения, близкие к истринским, принадлежат В. З. Завитневичу — автору рецензии на книгу М. Д. Присёлкова, основанную в значительной степени на результатах исследований А. А. Шахматова; см.: Завитневич В. З. [Рец. на кн: ] Приселков М. Д. Очерки церковно-политической истории Киевской Руси Х — ХII вв. СПб., 1913 // Труды Киевской Духовной академии. Киев, 1914. Апрель. С. 628–651. Гипотезу о Начальном своде позднее отрицал С. А. Бугославский, считавший, что текст, сохранившийся в Новгородской первой летописи младшего извода, восходит к тексту «Повести временных лет» ипатьевской группы; см.: Бугославский С. «Повесть временных лет» (1941). С. 309–312. В наше время существование Начального свода отрицал в кандидатской диссертации М. А. Алешковский, не признаёт его существования А. П. Толочко; см. их неоднократно цитированные или упомянутые выше работы, а также статью: Tolochko O. P. Christian Chronology, Universal History, and the Origin of Chronicle Writing in Rus’ // Historical Narratives and Christian Identity on a European Periphery: Early History Writing in Northern, East-Central, and Eastern Europe (c. 1070–1200) / Edited by I. H. Garipzanov. Turnhout, 2011. P. 205–227. (Medieval Texts and Cultures of Northern Europe, 26).

Историк и летописевед А. Г. Кузьмин и историк, антрополог и археолог В. Я. Петрухин, признавая существование Начального свода, посчитали вступление в Новгородской первой летописи младшего извода плодом работы какого-то новгородского книжника XIII века, использовавшего как источник размышления киевского летописца в статье 1093 года. Упоминание о разорении, причиненном язычниками, они истолковывают как отклик на нашествие Батыя в 1237–1240 годах. См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 97–98; Петрухин В. Я. К ранней истории русского летописания: о предисловии к Начальному своду // Слово и культура. Памяти Н. И. Толстого. Т. 2. М., 1998. С. 354–363; он же. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. I: (Древняя Русь) / Сост. А. Д. Кошелев, В. Я. Петрухин. М., 2000. С. 70–77. Однако, как аргументированно показал А. А. Гиппиус, реалии во вступлении (упоминание гор и златоверхих храмов) соотносятся именно с Киевом, с его холмами и известными здесь уже в XI веке храмами, купола которых были покрыты золотом, а отнюдь не с низменным, равнинным ландшафтом Новгорода, в котором златоверхих церквей до XV века не было. Пафос торжества христианства над язычеством и связанная с ним перекличка со «Словом о Законе и Благодати» Илариона тоже более уместны в XI, а не в XIII столетии. Разорения, причиненные «погаными», вовсе не оценены летописцем как катастрофа — в отличие от того, как древнерусские книжники восприняли завоевание Руси монголо-татарами; см.: Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет // Вереница литер: К 60-летию В. М. Живова / Отв. ред. А. М. Молдован. М., 2006. С. 60–83. Автор статьи частично повторяет и развивает аргументы А. А. Шахматова; см.: Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 г. С. 454. Ученый справедливо отмечал также, что во вступлении князья обличаются в алчности, «несытости», а не в развязывании междоусобиц. Такое осуждение соотносится с упреками в адрес покойного Всеволода Ярославича и прямо не названного, но подразумеваемого Святополка Изяславича в статье «Повести временных лет» под 1093 годом и в воспоминаниях о Святополковой жадности в сказаниях Киево-Печерского патерика. Князей позднейшего времени книжник скорее обвинил бы в развязывании междоусобиц. См.: Шахматов А. А. Предисловие к Начальному своду и Несторова летопись. С. 382–387. В пользу раннего происхождения предисловия в списках Новгородской летописи свидетельствует также такой аргумент, как архаичная форма глагола «быти» — «будяше». См. о ней: Мустафина Э. К. Редкая форма имперфекта глагола быти в литературном языке Древней Руси // Исследования по глаголу в славянских языках: История славянского глагола. М., 1991. С. 55–61; Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб., 1997. С. 54, прим. 139.

Несоизмеримо более радикальная критика шахматовской гипотезы о Начальном своде была недавно высказана украинским исследователем Т. Л. Вилкул, которая приписала все фрагменты Новгородской первой летописи младшего извода, отличающиеся от «Повести временных лет», руке новгородского летописца XIV или XV века. Доказательством для такого предположения она усмотрела в том, что первая дата — 854 год — в новгородской летописи вычислена (как установил еще А. А. Шахматов) на основании переводных сочинений, известных в древнерусских рукописях не раньше XIV века. Ср.: Шахматов А. А. Хронология древнейших русских летописных сводов // он же. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. С. 6–7; он же. Начальный Киевский летописный свод и его источники // Там же. С. 177, прим. 1; он же. Толковая Палея и русская летопись // Там же. С. 276; он же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 83–84. Другим аргументом Т. Л. Вилкул являются якобы найденные заимствования из Хроники Георгия Амартола. (Напомню, по мнению А. А. Шахматова, эти извлечения из Амартола были сделаны автором «Повести временных лет», в Новгородской первой летописи их нет, и это свидетельствовало, что в Новгородской летописи сохранились фрагменты текста более раннего, чем «Повесть…».) Исследовательница доказывает, что в Новгородской первой летописи эти заимствования имеются, причем они взяты из «Повести временных лет» и соединены с дополняющими их извлечениями из так называемого Хронографа по великому изложению, составленному из фрагментов византийских хроник. Кроме того, она обосновывает мысль, что этот Хронограф был составлен не раньше начала XII века, а скорее даже в XIII столетии и потому не мог быть использован в Начальном своде; следовательно, этого свода попросту не существовало. См.: Вилкул Т. Л. Летопись и хронограф: Текстология домонгольского летописания. С. 98–231, 416, 418–422, 424–425. Построения исследовательницы частично основываются на датировке рукописей, в которых сохранились переводные исторические сочинения. Однако время составления рукописей каких-либо произведений — это вовсе не обязательно время их создания или осуществления перевода. Достаточно напомнить, что сама «Повесть временных лет» дошла до нас в рукописях не раньше 1370-х годов, а самый ранний список «Слова о Законе и Благодати» датируется XV веком. Отнесение составления Хронографа по великому изложению к более позднему времени, чем это принято считать, основывается на не бесспорных аргументах. Один из них — отсутствие цитат из Хронографа в Киевской летописи конца XII — начала XIII века. Но это так называемое доказательство «от умолчания» (на ученой латыни — «ex silentio») — очень слабое, так как мы не знаем намерений летописца, не можем попасть «внутрь» его сознания. И почему книжник должен был непременно цитировать Хронограф, даже если к этому времени он и был уже создан? Между прочим, он не проявил почти никакого интереса и к точно существовавшему переводу Хроники Георгия Амартола: Т. Л. Вилкул указала на многочисленные случаи «микроцитат» из Амартола в Киевской летописи, но из них лишь один можно признать реальным заимствованием (это редкое выражение «вередити серьдьце» — «вредить сердце, огорчать»), а все остальные — совпадения единичных словосочетаний и даже отдельных слов, причем отнюдь не раритетных; см.: Там же. С. 282–293. О ранней истории перевода и бытования византийских исторических сочинений на Руси можно лишь гадать. (Хронограф по великому изложению — плод ученой реконструкции, а не произведение, дошедшее до нас в виде самостоятельного и целостного текста.) Сама Т. Л. Вилкул оговаривает вероятность, но не абсолютную правоту своих выводов.

Что касается заимствований из Георгия Амартола в Новгородской первой летописи, то они отнюдь не очевидны: исследовательница считает ими совпадения отдельных выражений и даже слов. Например, получается, что безвестный новгородец, имея перед собой рассказ о событии из переводного хронографа, обратился к повествованию о том же событии в Хронике Георгия Амартола (точнее, в ее фрагментах, цитируемых в «Повести временных лет»), чтобы позаимствовать одно слово «корабль»… Критики точно отметили субъективизм исследовательницы в обнаружении заимствований. См.: Жих М. И. «Взгляд историка Древней Руси» (https://sverc.livejournal.com/560875.html, дата посещения 15.10.2021); Несин М. А. Стоит ли пропускать древнерусские летописи через «антиплагиат»? Взгляд историка на некоторые проблемы современного источниковедения // Valla. 2018. Т. 4. № 4 (16). С. 80–96 (рецензия на украинское издание книги Т. Л. Вилкул 2015 года).

Но главное: изыскания Т. Л. Вилкул никак не объясняют, почему некий новгородский книжник в XIV или XV веке решил переработать «Повесть временных лет», сломав устоявшуюся и авторитетную хронологию, и при этом об одних и те же событиях писал, обращаясь к двум дублирующим друг друга источникам: к цитатам из Хроники Амартола в «Повести временных лет» и к Хронографу по великому изложению. Ради того, чтобы извлечь из Хроники не новые факты, а отдельные выражения или даже слова? Ситуация, рисующаяся на основании выводов исследовательницы, представляется абсурдной.

Кроме того, Т. Л. Вилкул не рассматривает большинство аргументов А. А. Шахматова в пользу существования Начального свода: ни различие вступлений в Новгородской первой летописи и «Повести временных лет», ни разный статус Олега Вещего в двух летописях, ни отсутствие в Новгородской первой договоров русских князей с греками. Убедительно звучит утверждение А. А. Шахматова, что в тексте Новгородской первой летописи младшего извода обнаруживаются отличия от «Повести…», носящие систематический характер: «Так, в нем нет ни одного заимствования из Амартола, нет ни одного договора с греками, нет нескольких сказаний». — Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 27. В отличие от Т. Л. Вилкул, внятно не объясняющей, почему в Новгороде произошло «отречение» от «Повести временных лет» (отказ от ее концепции и хронологии), хотя новгородский летописец при этом якобы пользовался ее текстом, А. А. Шахматов предположил, по какой причине новгородский книжник обратился к своду, созданному прежде «Повести…»: причиной была дефектность другого, основного источника-протографа. Причем этот источник действительно существует: это Синодальный список старшего извода Новгородской первой летописи. См.: Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 г. С. 432–438. (Ранее ученый предполагал, что дефектным источником для новгородского летописца-редактора был не сам Синодальный список, а утраченная рукопись, скопированная в этом списке; см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 26–29.) Правда, объяснение замечательного текстолога, по-видимому, несостоятельное: как показал А. А. Гиппиус, Синодальный список или его протограф не могли быть основными источниками младшего извода Новгородской первой летописи, в списках которого содержатся фрагменты Начального свода. См.: Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи. С. 12–17. По его предположению, обоснованному текстологическими доказательствами, Начальный свод был использован в новгородском летописании при составлении так называемого свода новгородского князя Всеволода Мстиславича, Мономахова внука, в 1115 году. См.: Там же. С. 48–56, 69; Гиппиус А. А. Новгородская владычная летопись XII–XIV вв. и ее авторы (История и структура текста в лингвистическом освещении) // Лингвистическое источниковедение и история русского языка. <2004–2005> / Отв. ред. А. М. Молдован, А. А. Плетнева. М., 2006. С. 208. Так или иначе, использование Начального свода новгородскими книжниками может быть объяснено — в отличие от странного и невероятного редактирования-сокращения «Повести временных лет», которое будто бы предпринял новгородский книжник XIV или XV века, как утверждает Т. Л. Вилкул.

Сопоставление Новгородской первой летописи младшего извода и «Повести временных лет», предпринятое Т. Л. Вилкул в более ранней статье, почти полностью ограничивается известиями за XI век. Исследовательница доказывает, что безымянный новгородский летописец опирается здесь на текст «Повести…», подвергая его сокращению, а иногда соединяя с заимствованиями из других источников. Но если это и так, то эти наблюдения нисколько не опровергают гипотезы А. А. Шахматова о существовании Начального свода, которая основывается прежде всего на анализе вступления и известий Новгородской первой летописи за IX–X века. Единственное как будто бы ставящее шахматовскую концепцию под сомнение замечание — указание на слова «В то же лѣто ркоша дружина ко Игоревѣ» (Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 110, л. 31) в сказании Новгородской первой летописи об убийстве Игоря древлянами под 6453 годом: они действительно как будто бы свидетельствуют, что под тем же годом раньше содержался еще какой-то фрагмент (а в Новгородской первой летописи это начало годовой статьи). В «Повести временных лет», где это сказание начинается аналогичной фразой «В се же лѣто», перед ним под тем же годом сообщалось о заключении договора с Византией и приводился его текст; см.: Повесть временных лет. Ч. 1. С. 34–39. Из этого факта и правда вроде бы следует, что в источнике новгородца по крайней мере один договор с греками имелся и новгородский редактор его сократил. Также, по мнению исследовательницы, он выбросил и все другие договоры с греками, переписывая и переделывая текст «Повести временных лет». См.: Вилкул Т. Новгородская первая летопись и Начальный свод // Palaeoslavica. Cambridge (Mass.). 2003. Vol. 11. P. 5–35. (Версию статьи 6453 года Новгородской первой летописи младшего извода считает вторичной по отношению к версии «Повести временных лет» и Д. Островски; см.: Ostrowski D. The Načal’nyj Svod Theory and The Povest’ Vremennyx Let. Р. 269–308.) Однако А. А. Шахматов и А. А. Гиппиус предлагали свои (несовпадающие) объяснения этого казуса, хотя и спорные (особенно шахматовское). См. Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 88–89; Гиппиус А. А. Ркоша дружина Игореви… К лингвистической стратификации Начальной летописи // Russian Linguistics. 2001. Vol. 25. № 2. P. 175, прим. 21. А С. М. Михеев достаточно убедительно предположил, что эта несуразность — следствие вставки, сделанной еще летописцем XI века (составителем так называемого свода Никона) в более ранний летописный текст, еще лишенный разбивки на годовые статьи; см.: Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? С. 105–106, 208, 216. Иными словами, перед нами пример редактирования, но не значительно более позднего, чем время создания «Повести…», а, наоборот, более раннего. В «Повести временных лет» здесь нет вставки целой серии кратких годовых записей, имеющейся в Новгородской первой летописи младшего извода. Объяснение Т. Л. Вилкул, что какой-то поздний новгородский летописец изъял все договоры киевских князей с греками, чтобы выдвинуть на первый план договор Ярослава Мудрого с новгородцами — раннюю редакцию «Русской правды», включенную в Новгородскую первую летопись младшего извода под 6524 (1016) годом, абсурдно: договоры с Византией — это соглашения дипломатические, с другими государствами, а «Русская правда» — свод законов для внутреннего использования. С равным успехом можно было бы предположить, что новгородский книжник должен был бы выбросить всё повествование о киевских князьях, чтобы сделать акцент на новгородских событиях. В любом случае объявление Т. Л. Вилкул Начального свода фикцией выглядит слишком смелым и необоснованным. Зато, как продемонстрировал А. А. Шахматов, в тексте «Повести временных лет» есть явные свидетельства того, что один из договоров с греками — соглашение, заключенное князем Святославом Изяславичем, — является вставкой автора в текст более раннего летописного свода. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 25,

Детальное сопоставление фрагментов Новгородской первой летописи младшего извода и «Повести временных лет», давно проведенное О. В. Твороговым, подтвердило гипотезу А. А. Шахматова и осталось не опровергнутым. См.: Творогов О. В. Повесть временных лет и Начальный свод (текстологический комментарий). С. 3–26; он же. Повесть временных лет и Хронограф по великому изложению // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. Т. XXVIII. Л., 1974. С. 99–113. След знакомства с заглавием «Повести временных лет» в тексте Предисловия к Новгородской первой летописи младшего извода, относительно недавно обнаруженный Г. М. Прохоровым, может свидетельствовать лишь о редакторской работе позднейшего книжника (знакомого с «Повестью…»), но отнюдь не о том, что Начального свода не существовало. См.: Прохоров Г. М. Древнерусское летописание как жанр // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы Российской академии наук. Т. LVII. СПб., 2006. С. 7. Впрочем, слова «о началѣ Русьския земля и о князехъ, како, откуду быша» (были. — А. Р.), по моему мнению, отнюдь не являются явной перефразировкой заглавия «Повести временных лет». С равной вероятностью можно было бы предположить, что автор «Повести…» использовал в заглавии выражение из Предисловия к Начальному своду.

Солидарность с подходом и выводами Т. Л. Вилкул выразил украинский историк В. Ю. Аристов в книге, целью которой фактически является опровержение шахматовской концепции истории раннего древнерусского летописания и якобы существующего «шахматовского культа»; см.: Аристов В. Ю. Алексей Шахматов и раннее летописание: Метод, схема, традиция. Киев, 2018. Автор монографии отрицает, как и в своих более ранних работах, причастность Нестора к составлению «Повести временных лет», считая построения А. А. Шахматова «подгонкой фактов» под задачу «спасти Нестора». Не признаёт он и существование Начального свода. См.: Там же. С. 169–193, 222–232. Ср. сходную позицию российского историка-дилетанта А. В. Горовенко: Горовенко А. В. Алексей Шахматов: человек-метод или прелюбодей мысли? // Novogardia. 2020. № 2. С. 125. См. также: Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. С. 40–43. Украинский историк А. П. Толочко, считающий всю «Повесть временных лет» творением одного книжника — игумена Сильвестра, приводит особенные аргументы в пользу вторичности текста Новгородской первой летописи младшего извода: «Да и что заставило бы его переделывать всю начальную часть переписываемой летописи? Почему бы он мог думать, что она неверна или недостаточно авторитетна? Не просто ведь свойственное всем летописцам XI века в „мире по Шахматову“ гипертрофированное чувство авторства понуждало коверкать труд предшественника до полной неузнаваемости. Если Сильвестр узнал что-то из „Начального свода“, то почему никак не обозначил источник своих знаний, ведь ссылался же он на то, что „уведал из летописания греческого“? А если противоречил авторитету, то почему смолчал? Ведь автор Повести временных лет — полемист, ищущий случая и с удовольствием вступающий в спор с мнениями, не совпадающими с его собственным (о Кие-перевозчике, о месте погребения князя Олега, о месте крещения Владимира, о материале привезенных из Корсуня скульптур и др.). Поразительно, но ни одному отвергнутому утверждению „Начального свода“ он не оппонирует (хотя бы в свойственной ему манере: „иные же несведущие утверждают, но“). Он полемизирует с каким-то другим набором мнений, как будто „Начального свода“ не существует». — Там же. С. 40. Эти рассуждения основываются на странном представлении о летописи как своего рода подобии диссертации на соискание ученой степени кандидата или доктора исторических наук. Летописец вовсе не обязан обосновывать и отмечать все свои расхождения с источниками. Да, в «Повести временных лет» упоминаются разные мнения о происхождении князя Кия и о месте крещения Владимира. Однако в этих случаях для автора «Повести временных лет» было особенно важно утвердить свою версию: Кий — основатель его родного города — столицы Руси, Владимир — ее креститель, признаваемый летописцем равноапостольным. Причем, называя Кия князем и отвергая свидетельство, что он был перевозчиком, летописец, вероятно, полемизирует именно с информацией Начального свода (о том, что Кия называли перевозчиком, сообщается как раз в Новгородской первой летописи младшего извода). Реальные, фактические расхождения «Повести временных лет» и Новгородской первой летописи младшего извода не столь уж значительны. Что касается ссылки автора «Повести…» на «летописанье греческое» в статье 6360 (852) года, то она важна для него как доказательство признания существования Руси-страны и руси-народа во внешнем мире, в его главном государстве — Византийской империи. Ведь именно это событие становится для летописца точкой отсчета, началом русской истории.

Обосновывая свою точку зрения, А. П. Толочко замечает: «Странно, что, предпринимая радикальный пересмотр истории, Сильвестр совершенно не оглядывается на них, даже на довольно свежий опыт автора „Начального свода“. Сильвестр, похоже, не опасался и не предполагал самой возможности, что кто-нибудь сравнит две летописи и обнаружит между ними вопиющие противоречия». — Там же. С. 41. Но это доказательство обоюдоострое: оно может быть обращено против самого исследователя. А разве не «странно», что безвестный новгородский книжник XIV или XV века «исковеркал» «Повесть временных лет»? Причем если во времена Нестора и Сильвестра канонической, общепризнанной версии истории первых веков существования Руси еще не было, то спустя два-три столетия она уже сложилась. Не случайно практически все летописи и XIV, и XV веков начинались «Повестью временных лет». И нужны были какие-то экстраординарные обстоятельства, чтобы отклониться от «генеральной исторической линии». Сторонники гипотезы о Начальном своде на такие причины указывают; А. П. Толочко, как и Т. Л. Вилкул, — нет. Отличия «Повести временных лет» от Начального свода объясняются различием идейных установок. Подробнее об этом рассказывается в следующей главе.

487

Творогов О. В. Повесть временных лет и Начальный свод (текстологический комментарий). С. 6–7.

488

См.: Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет. С. 75–76. М. Х. Алешковский считал, что рассказ о разделении земли между сыновьями Ноя принадлежал первой редакции «Повести временных лет». См.: Алешковский М. Х. Первая редакция «Повести временных лет» // Археографический ежегодник за 1967 год. С. 33. О связи сказания о разделении земли сыновьями Ноя, завещания Ярослава под 1054 годом и рассказа об изгнании из Киева двумя Ярославичами старшего брата Изяслава («Повесть временных лет» под 6581 (1073) годом) см. также, например: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 153–156; Гиппиус А. А. Ярославичи и сыновья Ноя в Повести временных лет // Балканские чтения–3: Лингво-этнокультурная история Балкан и Восточной Европы. Тезисы и материалы симпозиума. М., 1994. С. 136–141; Ранчин А. М. Тернарные структуры в Повести временных лет // он же. Вертоград златословный: Древнерусская книжность в интерпретациях, разборах и комментариях. М., 2007. С. 138–145. (Научная библиотека «Нового литературного обозрения». Вып. 60). См. также: Timberlake A. «Не преступати предѣла братнѧ». The Entries of 1054 and 1073 in the Kiev Chronicle // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова. P. 97–112. На взаимосвязь завещания Ярослава Мудрого и повествования об изгнании Изяслава указывали еще Н. В. Шляков и А. А. Шахматов, считавшие, что они принадлежат одному и тому же летописцу. См.: Шляков Н. 850 лет со дня кончины вел. кн. Ярослава I Мудрого // Журнал Министерства народного просвещения. 1907. Ч. IX. Июнь. Отдел наук. С. 370–375; Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 274.

489

См.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки.

490

См.: Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 года. С. 459; А. А. Шахматов считал, что это фрагменты Начального свода — летописного свода более раннего, чем «Повесть временных лет», он полагал, что эта серия известий начинается с 6560 (1052) года. Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 26. По мнению А. А. Гиппиуса, это заимствование из «Повести временных лет» было осуществлено в новгородском архиепископском своде 1160-х годов; серия заимствованных известий начинается с 6553 (1045) года. См.: Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи. С. 35–37, 45–48, 56.

491

См.: Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Из истории создания и редакционной переработки. С. 76–99.

492

Добровольский Д. А. Где заканчивался Начальный свод? // Писменото наследство и информационните технологии: Материали от V международна научна конференция (Варна, 15–20 септемвря 2014 г.). София; Ижевск, 2014. С. 330. Д. А. Добровольский считает границей между Начальным сводом и «Повестью временных лет» 1097–1100 годы, относя к Начальному своду ядро Повести об ослеплении Василька Теребовльского. Это едва ли так: в исконном тексте Повести обнаруживается явное свидетельство, что она завершена спустя значительное время после этого преступления (замечание о том, что рана видна на лице несчастного князя и по сей день). Надежду автора в решении проблемы на компьютерные технологии разделить трудно, так как летописание во многом традиционалистично, книжники используют одни и те же конструкции и подражают предшественникам, что признаёт и сам Д. А. Добровольский.

493

Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 201, л. 98. На это обстоятельство обратил внимание В. К. Зиборов, признавший не только эту характеристику, но и всю статью 1074 года в версии Новгородской первой летописи, принадлежащей Нестору. Однако исследователь считает, что эта годовая статья в исходном варианте, дошедшем до нас в Новгородской первой летописи младшего извода, входила в свод Нестора, составленный намного раньше, в 1077 году. См.: Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. С. 149–152.

494

Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. С. 14, л. 102б.

495

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. С. 374.

496

См. примеры: Материалы для словаря древнерусского языка по письменным источникам. Труд И. И. Срезневского. Т. 3: Р — Я и дополнения. СПб., 1912. Стб. 265; Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 29: (Сулегъ — Тольмиже). М., 2011. С. 356.

497

Кузьмин А. Г. Начальные этапы русского летописания. С. 134–135.

498

Древнерусские патерики. С. 74, л. 74 об. (оригинал), с. 179 (перевод). Текст Основной редакции.

499

Древнерусские патерики. С. 27, л. 23 об.

500

См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 536–537.

501

А. А. Шахматов возможность такой ошибки отрицает, но без объяснений. См.: Там же. С. 537, прим. 1.

502

Впрочем, не исключено, что знамение в первоначальной редакции «Повести…» вообще никак не связывалось со смертями печерских монахов. См.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 19, прим. 10.

503

Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 535, 537.

504

Версия Ипатьевской летописи — более поздняя, что доказывает прежде всего серия известий за вторую половину XI — начало XII века, отсутствующая в списках лаврентьевской группы. Это сведения, относящиеся к князю Всеволоду Ярославичу и его сыну Владимиру Мономаху. См. об этих сообщениях: Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 552, прим. 2; Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. I. С. 36–39; Гимон Т. В. «Ипатьевские» дополнения к «Повести временных лет» // Академик А. А. Шахматов: жизнь, творчество, научное наследие: (К 150-летию со дня рождения). С. 279–294. Объяснить их отсутствие в Лаврентьевской летописи и близких ее рукописях сокращением невозможно: так последовательно оно не могло быть проведено. Но в Ипатьевской летописи в отдельных случаях сохранились более ранние версии текста.

505

Там же. С. 546–547.

506

Ср. объяснения, как возник этот дефект: Лихачев Д. С. Повесть временных лет: Историко-литературный очерк // Повесть временных лет. Т. 2. С. 543; Мюллер Л. «Третья редакция» «Повести временных лет». С. 167–168; Timberlake A. Redactions of Primary Chronicle. С. 209–210.

507

Немецкий славист Л. Мюллер, развивая наблюдения В. М. Истрина, заметил: «…не очень вероятно, чтобы летописец оборвал изложение пятью годами ранее момента завершения своего труда. В особой мере это касается игумена Сильвестра. Было бы трудно понять, почему бы ему, по-видимому, близкому Владимиру Мономаху человеку, не сообщить о его восшествии на престол и первых годах его правления в Киеве?». — Мюллер Л. «Третья редакция» «Повести временных лет». С. 166.

508

См. в этой связи гипотезу Д. М. Котышева: Котышев Д. М. О заголовках статей 6611-го и 6619 гг. и гипотезе А. А. Шахматова // Вестник Челябинского университета. Сер. 1: История. 2002. № 1. С. 23–26.

509

Предположение А. А. Гиппиуса; см.: Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II. С. 18, прим. 9.

510

<Кубарев А. М.> Нестор, первый писатель российской истории, церковной и гражданской. Сочинение А. Кубарева. С. 23.

511

См.: Зиборов В. К. О летописи Нестора: Основной летописный свод в русском летописании XI века. С. 99–156.

512

См. об этом: Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи. С. 45–48, 64–68; Гимон Т. В., Гиппиус А. А. Новые данные по истории текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. <Вып. > 7 (17). СПб., 1999. С. 46.

513

См.: Гиппиус А. А. До и после Повести временных лет. С. 57, прим. 23.

514

Повесть временных лет / Подг. текста Д. С. Лихачева и Б. А. Романова, пер. Д. С. Лихачева и Б. А. Романова; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1950. Ч. 1: Текст и перевод. С. 144. (Серия «Литературные памятники».) На это обыгрывание имен Владимира и Святополка обратил внимание С. Я. Сендерович; см.: Сендерович С. Я. Святой Владимир: к мифопоэзису // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. XLIX. СПб., 1996. С. 301–304.

515

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 345.

516

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 348.

517

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 348.

518

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 349.

519

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 351.

520

См.: Истрин В. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические Видения Даниила в византийской и славяно-русской литературах: Исследование и тексты. М., 1897. С. 87 второй пагинации (текст первого славянского перевода). См. также: Мильков В. В. Древнерусские апокрифы / Под ред. Р. А. Симонова. СПб., 1999. С. 694, 696. (Серия «Памятники древнерусской мысли: исследования и публикации». Вып. 1.) Перевод текста поздней Интерполированной редакции. Цитаты из «Откровения Мефодия Патарского» или отсылки к нему неоднократно встречаются в «Повести временных лет»; см. об этом Шахматов А. А. «Повесть временных лет» и ее источники // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. Т. IV. М., Л., 1940. С. 92–103.

521

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 352.

522

Об их восприятии на Руси см.: Чекин Л. С. Безбожные сыны Измаиловы // Из истории русской культуры. М., 2000. Т. 1: (Древняя Русь) / Сост.: А. Д. Кошелев, В. Я. Петрухин. С. 691–716.

523

Там же. С. 352–353. Нет достаточных оснований полагать, что составитель начальных известий статьи 1096 года, выдержанных в нейтральном тоне и будто бы отражающих взгляд военного профессионала, и автор эмоционального, «лирического» рассказа о нападении на Печерский монастырь, — разные лица, как иногда осторожно предполагают. Ср. примеры таких мнений: Пауткин А. А. Батальные описания Ипатьевской летописи: (Проблемы жанра и стиля). Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук. М., 1982. С. 35–36; Шайкин А. А. «Повесть временных лет»: История и поэтика. М., 2010. С. 170–171; Иванайнен О. В. «Азъ» летописца в «Повести временных лет», его варианты и способы выражения // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 16–17 / Отв. ред. М. В. Первушин. М., 2014. С. 403–404. Естественно, страшное событие, затронувшее самого летописца и произошедшее прямо перед его глазами, было воспринято им эмоционально. А в описании войны с половцами Святополка и Мономаха не отражены какие-либо специальные военные знания и не используются какие бы то ни было термины.

524

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 353.

525

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 353.

526

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 353.

527

Там же. Об эсхатологических (связанных с представлениями о конце света) мотивах в этом фрагменте см. прежде всего: Андрейчева М. Ю. Образы иноверцев в Повести временных лет. СПб., 2019. С. 133–152.

528

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 362.

529

Мавродин В. В. Очерки истории левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). СПб., 2002. С. 252. Сложно согласиться с утверждением, что Мономах «уступил не силе (хотя и силе тоже), но праву, и тем самым избавился от возможных упреков в несправедливом владении тем или иным княжеским столом». — Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015. С. 63. Все-таки уступил Владимир именно силе, до осады Чернигова Олегом Мономах не проявлял никакого желания уступить ему черниговский стол.

530

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 350.

531

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 351.

532

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 370.

533

О части из рассказанных здесь событий в статье (6604) 1096 года сообщается дважды: сначала сказано, что Олег пошел к Смоленску, но его не приняли горожане и князь направился в Рязань. После этого повествуется о половецких набегах и о разорении Печерского монастыря (в Лаврентьевской летописи дальше еще вставлен цикл сочинений Владимира Мономаха), а потом сообщается о приходе Олега к брату в Смоленск, о походе на Муром и о сражениях с Изяславом и Мстиславом. Очевидно, что частичный повтор в повествовании — свидетельство редактирования текста. Но каким он был изначально и что можно приписать Нестору — не очень ясно. Эта годовая статья подвергалась, видимо, редактированию неоднократно, о чем упоминалось в предыдущей главе. Не исключено, что повествование о походе Олега на Муром и о войне с Мстиславом принадлежит составителю поздней редакции «Повести временных лет», то есть не Нестору. См. об этом: Шахматов А. А. Повесть временных лет (1916) //он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2; Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 553; Милютенко Н. И. Летописание Мстислава Владимировича // Староладожский сборник. Вып. 2. СПб.; Старая Ладога, 1999. С. 63–64; Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II // Славяноведение. 2008. № 2. С. 4–6. Повтор сообщений о приходе Олега в Смоленск и походе на Рязань (Муром) этой гипотезой прямо не объясняется: в одном и другом случаях об одних и тех же событиях говорится совсем по-разному: сначала утверждается, что Олег хотел закрепиться в Смоленске, но его не приняли горожане и он двинулся на Рязань. Потом же сообщается, что он сам ушел из города, где княжил его брат, причем собрав войска, то есть получив поддержку смолян, и пошел не на Рязань, а на Муром. Но можно предположить, что здесь отражены две версии событий — принадлежащая автору «Повести временных лет» и редактору. Но что сохранилось от первоначального (Несторова) текста в повествовании о войне Олега с сыновьями Мономаха, установить невозможно. Как невозможно объяснить и то, почему два летописца по-разному представляют факты.

534

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 366–367.

535

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 372.

536

Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. С. 84.

537

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. С. 484.

538

Грушевский М. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. Киев, 1891. С. 121.

539

Предположение об этом высказал еще С. М. Соловьев; см.: Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. 1 (Т. 1–2). С. 400.

540

Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. С. 496. Среди негативных характеристик Святополка Изяславича историками выделяется прямо противоположная оценка его М. Д. Присёлковым, называющим Святополка «во многом замечательным правителем и политиком начала XII в.» и противопоставляющим ему грекофила Владимира Мономаха — «опасного, сильного и богатого землями соперника», якобы «за всё время княжения Святополка» ведшего «игру против него, чтобы, скинув с киевского стола, занять его место», «большого самовластца», «недоверчивого к подчиненным и вообще к людям». — Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 128–130. Можно допустить, что роль Владимира Мономаха в организации коалиционных походов в Степь (на долгие годы избавивших Русь от половецких набегов) несколько преувеличена: по крайней мере, в середине 1090-х годов решающее значение Мономаха в этом отношении в сравнении со Святополком летопись никак не отмечает. Но на чем основана панегирическая характеристика последнего историком, какие (кроме родства Владимира с императорской династией Мономахов и византинофобии самого ученого) основания уличать Мономаха в грекофильстве, противоречащем неким «общерусским интересам» и откуда М. Д. Присёлкову ведомо, что автор «Поучения» вел против Святополка тайную игру да и еще был недоверчив к людям? В конце концов, в преступлении, подобном ослеплению Василька, Владимир не повинен, на чужие владения он не посягал так откровенно, как Святополк. Заслуга Святополка в церковном прославлении Феодосия несомненна, но нет никаких оснований полагать, что Владимир, если бы он был в то время киевским князем, не поддержал идею печерян и не убедил бы митрополита прославить подвижника. Позднейшая печерская традиция, отраженная в сказаниях Киево-Печерского патерика, явно исполнена большей симпатии к нему, а не к его двоюродному брату.

541

Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. (1940) / Подг. к печати В. Г. Вовиной. СПб., 1996. С. 48–84. С. 73. (Studiorum slavicorum monumenta. T. 11.)

542

Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 537–538.

543

По этой причине трудно согласиться с пессимистическим заключением А. А. Шахматова: «Преемник Святополка Владимир Мономах не мог не обратить самого серьезного внимания на этот памятник предшествующего княжения. Необходимо было восстановить события последних двух десятилетий в ином освещении; политический интерес требовал изъятия из обращения многих частей киево-печерского Летописца; возможно, что у Мономаха явилась мысль о совершенном устранении ПВЛ. Для этого он обратился к игумену монастыря, тесно связанного с именем его отца и сохранявшего преданность дому Всеволода и во время княжения Святополка, Сильвестр взялся за порученный ему труд и выполнил его в 1116 году. Возможно, повторю еще раз, что основная редакция ПВЛ при переделке ее Сильвестром исчезла совсем». — Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 538. Столь же сложно признать правоту схожей точки зрения, принадлежащей М. Д. Присёлкову, который, впрочем, в отличие от А. А. Шахматова предполагает, что общее представление о Несторовой редакции «Повести временных лет» составить можно: «…имея в виду, что по всем данным переработка Сильвестра коснулась почти исключительно времени Святополка, где всё благоприятственное Святополку или опущено вовсе, или перенесено на Мономаха (походы на половцев), или заменено другим изложением, сочувствующим Мономаху (вставка большой повести об ослеплении Василька), мы получаем основание довольно отчетливо представлять так называемую „Повесть временных лет“ 1-й редакции». — Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 144. Но как мы можем судить, что именно опустил в Несторовой редакции «Повести…» Сильвестр или другой книжник, если текст Нестора в исконном виде до нас не дошел?

544

По поводу времени включения договоров с греками в летопись высказывались и иные мнения. Например, А. Г. Кузьмин предполагал, что они были внесены в нее только в 1120-х годах, так как отсутствуют в Новгородской первой летописи младшего извода, использовавшей до 1115 года киевскую летопись. См.: Кузьмин А. Г. Облик современного норманнизма // Сборник Русского исторического общества. М., 2003. № 8 (156). С. 241. Однако, как показал А. А. Шахматов, в руках у новгородского книжника был дефектный экземпляр «Повести временных лет» и известия о войнах и соглашениях русских князей с Византией ему пришлось излагать по более раннему киевскому своду (так называемому Начальному), в котором договоров не было. Подробнее об этом говорилось в предыдущей главе. Предположение П. П. Толочко, что договоры были еще в гипотетическом киевском своде 996 года, а новгородец их изъял по соображениям местного (новгородского и, тем самым, антикиевского) патриотизма, ничем не обосновано. См.: Толочко П. П. Русско-византийские договоры и время их включения в летопись // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LVII / Отв. ред. О. В. Творогов. СПб., 2006. С. 47–49. Если предположить у новгородского летописца такие поползновения, столь далеко зашедшие, неясно, зачем он вообще стал переписывать подробный рассказ киевской летописи о событиях ранней русской истории. Кроме того, эти соображения совершенно не учитывают наблюдения А. А. Шахматова, обратившего внимание на то, что в Новгородской первой летописи Олег представлен всего лишь воеводой Игоря, в то время как в «Повести временных лет» Олег изображен полноправным князем, а этот факт летописец мог установить из его договора или договоров с византийскими императорами (соглашение 907 года часто считают составленным самим книжником на основании документа 911 года). Очевидно, что договоры Олега с греками (и, скорее всего, также договоры Игоря и Святослава) появились в летописи одновременно с повествованием, в котором Олег представлен полноправным властителем. Замечание П. П. Толочко, что если бы копии договоров или их переводы хранились в княжеском архиве, а не были бы издревле включены в летопись, то они погибли бы в пожаре 1017 года во время борьбы за Киев между Святополком Окаянным и Ярославом Мудрым, вызывает удивление и никак не может быть аргументом в пользу присутствия соглашений в самом раннем киевском летописном своде. Рукописи, как известно, горят, но непонятно, почему печальная судьба должна была постигнуть только договоры, но избавить от гибели исторический труд, хранившийся, видимо, в том же архиве либо в митрополичьей канцелярии неподалеку. К тому же масштаб киевского пожара и связанных с междоусобицей разорений нам точно не известен. Что касается сообщения о дани воинам Олега в тексте Новгородской первой летописи, восходящего, как утверждает П. П. Толочко, к свидетельству одного из договоров, то этот факт нисколько не доказывает древность включения соглашения в летопись: проще предположить, что какой-то новгородский редактор, знакомый с «Повестью временных лет», пополнил рассказ этим известием, позаимствованным из текста договора. Это предположение вполне согласуется с серьезно обоснованной гипотезой А. А. Шахматова. К тому же не исключено, что славянский перевод договоров с греческого был сделан только в начале XII века. См.: Каштанов С. М. К вопросу о происхождении текста русско-византийских договоров Х в. в составе Повести временных лет // Восточная Европа в древности и средневековье: Политическая структура Древнерусского государства. VIII Чтения памяти В. Т. Пашуто. Тезисы докладов. М., 1996. С. 39–42. Об источниках славянского перевода договоров см.: Малингуди Я. Русско-византийские договоры в X в. в свете дипломатики (окончание) / Пер. с нем. Д. А. Коробейникова // Византийский временник. Т. 57 (82) / Отв. ред. Г. Г. Литаврин. М., 1997. С. 79–87.

545

Еремин И. П. Лекции по древней русской литературе. Л., 1968. С. 37–38.

546

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 127.

547

Полное собрание русских летописей. Т. 3: Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000. С. 103, л. 1. Текст по Толстовскому списку.

548

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 9.

549

См.: Полное собрание русских летописей. Т. 1: Лаврентьевская летопись. Вып. 1: Повесть временных лет. 2-е изд. Л., 1926. Стб. 1–2; Полное собрание русских летописей. Т. 2: Ипатьевская летопись. 2-е изд. СПб. Стб. 2.

550

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 9, 206.

551

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 206.

552

См.: Полное собрание русских летописей, изданное по высочайшему повелению Археографическою комиссиею. Т. 15: Летописный сборник, именуемый Тверскою летописью. Стб. 16. На это толкование обратил внимание лингвист Ф. П. Филин; см.: Филин Ф. П. Лексика русского литературного языка древнекиевской эпохи (по материалам летописей) // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. Т. 80. Л., 1949. С. 109.

553

Лихачев Д. С. Комментарии // Повесть временных лет / Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. Ч. 2: Приложения / Статьи и коммент. Д. С. Лихачева. М.; Л.,1950. С. 203–204.

554

Голубинский Е. Е. История Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. Т. 1. Первая половина тома. М., 1901. С. 783–784. Первое издание труда Е. Е. Голубинского было в 1880 году.

555

См.: Материалы для словаря древнерусского языка по письменным источникам. Труд И. И. Срезневского. Т. 1: А — К. СПб., 1893. Стб. 319. Так же понимал слово «временных» филолог С. А. Бугославский. См.: Бугославский С. «Повесть временных лет» (Списки, редакции, первоначальный текст) (1940) // он же. Текстология Древней Руси. М., 2006. Т. 1: Повесть временных лет / Сост. Ю. А. Артамонов. С. 281.

556

См.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LXI. СПб., 2010. С. 398–401. Исследователь утверждает, что «временник» означает «погодник», поскольку в Новгородской первой летописи младшего извода «временник» употребляется как синоним слова «летописание». Однако, например, в «Повести временных лет» под 6360 (852) годом «летописанием» именуется Хроника Георгия Амартола, в которой рассказ ведется по царствованиям, а не по годовым статьям. Точнее, видимо, определять «временник» как повествование в хронологической последовательности, но не обязательно в форме годовых записей.

557

См.: Мурьянов М. Ф. Время (понятие и слово): К 600-летию Лаврентьевской летописи // Вопросы языкознания. 1978. № 2. С. 60; Прохоров Г. М. Древнерусское летописание как жанр // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LVII. СПб., 2006. С. 6. См. также: Ужанков А. Н. Русское летописание и Страшный Суд («совестные книги» Древней Руси) // www.pravoslavie.ru/archiv/letopis.htm.

558

Материалы для словаря древнерусского языка по письменным источникам. Труд И. И. Срезневского. Т. 1. Стб. 319.

559

См.: Lunt H. Повѣсть врѣменьныхъ лѣтъ or Повѣсть врѣменъ и лѣтъ // Palaeoslavica. 1997. Vol. V. P. 317–326; Гиппиус А. А. «Повесть временных лет»: о возможном происхождении и значении названия // Из истории русской культуры. Т. 1: (Древняя Русь) / Сост.: А. Д. Кошелев, В. Я. Петрухин. М., 2000. С. 448–460.

560

Гиппиус А. А. «Повесть временных лет»: о возможном происхождении и значении названия. С. 449–453. Эту трактовку, в том числе предположение об эсхатологическом смысле заглавия, поддержал В. Я. Петрухин; см.: Петрухин В. Я. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. М., 2011. С. 145.

561

См.: Данилевский И. Н. Замысел и название Повести временных лет // Отечественная история. 1995. № 5. С. 101–109; он же. Повесть временных лет: Герменевтические основы источниковедения летописных текстов. М., 2004. С. 234–265. Ср.: Палея Толковая по списку, сделанному в г. Коломне в 1406 году. Труд учеников Н. С. Тихонравова. М., 1892. Л. 35 об (с. 70, стб. 139).

562

Это предположил Г. М. Прохоров; см.: Прохоров Г. М. Древнерусское летописание как жанр. С. 7.

563

См.: Истрин В. М. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской письменности. М., 1897. С. 180–183. (Чтения в Обществе истории и древностей российских. Кн. 2.)

564

См., например, об этом: Петрухин В. Я. Древняя Русь. Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. С. 96–99 (здесь же литература).

565

Васильев А. А. История Византийской империи / Вступит. ст., примеч. научн. редакция, пер. с англ. яз. и именной указатель А. Г. Грушевого. 2-е изд., испр. СПб., 1998. [Т. 1]. Время до Крестовых походов (до 1081 г.). С. 365. (Серия «Византийская библиотека».)

566

Успенский Ф. И. История Византийской империи. М., 1997. [Т. 2]: Период Македонской династии (867–1057). С. 19, 21.

567

Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / Изд. подг. Я. Н. Любарский. М., 1992. С. 66–90. (Серия «Литературные памятники».)

568

Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т. / Отв. ред. А. Н. Сахаров; подг. текста: В. Ю. Афиани, В. М. Живов, В. П. Козлов. Т. 1. М., 1989. С. 96.

569

См. обзор мнений и интерпретацию известий об этом императоре: Васильев А. А. История Византийской империи. [Т. 1]. Время до Крестовых походов (до 1081 г.). С. 365; Любарский Я. Н. Сочинение Продолжателя Феофана. Хроника, история, жизнеописания? // Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей. С. 250–258.

570

См.: Летописец Еллинский и Римский. СПб., 1999. Т. 1: Текст / Подгот. текста О. В. Творогова и С. А. Давыдовой. С. 454–455, 463–464, 465, л. 259в–259 г, 265в–266а, 267б.

571

См.: Истрин В. М. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской письменности. С. 183–188, 193–195.

572

Этот факт напомнил А. А. Шайкин, полемизируя с гипотезой А. А. Гиппиуса об эсхатологической направленности «Повести временных лет». См.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 405, прим. 47. На этой же странице — критические соображения по поводу концепции И. Н. Данилевского.

573

См.: Gippius A. Millenialism and Jubilee Tradition in Early Rus’ History and Historiography // Ruthenica. Т. II. Киïв, 2003. С. 159–164. См. в связи с эсхатологическими ожиданиями в Киевской Руси работы, указанные в прим. 139 к предыдущей главе, а также: Карпов А. Ю. Об эсхатологических ожиданиях в Киевской Руси в конце XI — начале XII века // Отечественная история. 2002. № 2. С. 3–14.

574

Ср. замечания В. В. Милькова: «Укоренение в сознании апокалипсического мировоззрения само по себе еще не возбуждает ожидания скорого конца мира. Примером служит освоение древнерусскими книжниками Мефодия Патарского. Если возникновение апокрифического „Откровения“, равно как и периоды наибольшего интереса к нему со стороны византийского общества были вызваны непосредственными эсхатологическими чаяниями, то древнерусские летописцы XII–XIV вв. воспроизводили заложенный в произведении эсхатологический принцип в качестве постулата, к которому они относились с доверием, но реализацию которого соотносили с отдаленным будущим»; «Переживания скорой кончины мира вовсе не занимали первых отечественных интерпретаторов Мефодия Патарского». — Мильков В. В. Осмысление истории в Древней Руси. М., 1997. С. 81–82, 83.

575

Об этом подробно пишет А. А. Шайкин; см.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 403.

576

Это обстоятельство тоже подметил А. А. Шайкин; см.: Там же. С. 405–407. Он резонно не согласился с трактовкой С. Я. Сендеровича, считающего тему христианского призвания Руси главной в «Повести временных лет»; ср.: Сендерович С. Я. Метод Шахматова, раннее летописание и проблема начала русской историографии // Из истории русской культуры. Т. 1. С. 461–499. Е. А. Мельникова считает, что выражение «стала есть» в названии «Повести временных лет» указывает на тему становления Руси именно как христианской державы. См.: Мельникова Е. А. Заглавие Повести временных лет и этнокультурная самоидентификация летописца // Восточная Европа в древности и средневековье: Х Чтения к 80-летию В. Т. Пашуто. М., 1998. С. 68–71. Естественно, Русь после крещения — страна христианская, и для летописца это аксиома, тема эта особенно значимая в «Повести…». Но всё же в заглавии она не обозначена, и такая трактовка является необязательной.

577

Топоров В. Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1: Первый век христианства на Руси. М., 1995. С. 265.

578

См.: Петрухин В. Я. Славяне и Русь в «Иосиппоне» и «Повести временных лет». К вопросу об источниках начального русского летописания (с публикацией источника) // Славяне и их соседи. Вып. 5: Еврейское население в Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе. Средние века — Новое время / Отв. ред. Л. В. Заборовский. М., 1994. С. 44–56.

579

См. об этом, например: Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия. С. 122–130; он же. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. С. 132–134. См. также работы, указанные в прим. 151 к главе пятой.

580

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 170.

581

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 10.

582

Это установил английский ученый С. Франклин; см.: Franklin S. Some Apocryphal Sources of Kievan Russian Historiography // Oxford Slavonic Papers. 1982. Vol. 15. P. 1–25. Перекличку рассказа о разделении земли Симом, Хамом и Иафетом и повествования о Любечском съезде 1097 года отметил А. А. Шайкин; см.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 409–410.

583

Однако нельзя исключить того, что и составитель Начального свода тоже полемизировал с версией о Кие-перевозчике, просто в тексте здесь утраты. Ср.: Творогов О. В. Повесть временных лет и Начальный свод (текстологический комментарий) // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Академии наук СССР. Т. ХХХ. Л., 1976. С. 8. Ср. мнение М. Х. Алешковского, считающего, что в известном нам тексте «Повести временных лет» ведется полемика с версией сказания, отраженной в Новгородской первой летописи: Алешковский М. Х. «Повесть временных лет»: Судьба литературного произведения в Древней Руси. С. 43. Напомню, что автором этой ранней версии, якобы созданной в 1115 году, исследователь осторожно называл Нестора, а составителем известной нам «Повести временных лет» — книжника Василия.

584

О роли сюжета о строительстве вавилонской башни и разделении языков писал А. А. Шайкин; см.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 410.

585

О роли сюжета о строительстве вавилонской башни и разделении языков писал А. А. Шайкин; см.: Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 411.

586

М. Б. Свердлов предположил, что родство Олега с Игорем составитель Начального свода подразумевает; см.: Свердлов М. Б. Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 126–127. Однако, как справедливо отметил А. А. Шайкин, «прямо из текста ‹…› этого вывести нельзя». — Шайкин А. А. Олег и Игорь в Новгородской первой летописи и «Повести временных лет» // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской академии наук. Т. LVIII. СПб., 2007. С. 607, прим. 5.

587

См. об этом подробнее: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 204, 220–224. Ср.: Петрухин В. Я. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. С. 149. Рассказ этот в Новгородской первой летописи младшего извода содержит следы позднейшего редактирования и свидетельства непонимания древнего источника новгородским переписчиком, но в своей основе он первичен в сравнении с текстом «Повести временных лет». См. об этом: Шайкин А. А. Олег и Игорь в Новгородской первой летописи и «Повести временных лет». С. 610–611.

588

Менее убедительно предположение А. А. Шахматова, что включение руси в космографическом введении в перечень народов — потомков Иафета вслед за варягами, шведами, норманнами и готами и отождествление в сказании о призвании варягов под 6370 (862) годом варягов с народом русь — это две одновременные вставки составителя Повести временных лет; см.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 233–234. Русь в космографическом введении упоминается дважды, но, как показал В. Я. Петрухин, это не основание считать приведенный пример вставкой: просто два перечня с упоминанием руси ориентированы на библейскую Таблицу народов — потомков сыновей Ноя (Книга Бытия, глава 10, стихи 1–5) и, возможно, на ее вариант в еврейской средневековой хронике «Иосиппон». См.: Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. С. 69, 76–80; он же. «Русь и вси языци»: Аспекты исторических взаимосвязей: Историко-археологические очерки. С. 13–16. Пояснение в статье 862 года действительно принадлежит автору «Повести временных лет». Но считать на этом основании, что впервые именно Нестор отождествил варягов Рюрика со скандинавским народом русь, нельзя: неизвестно, каким было космографическое введение в летописи, предшествовавшей Начальному своду. Скандинавского народа русь в действительности не существовало, слова с корнем рутс— (древнескандинавский корень *rōþ-) обозначали гребцов на военных кораблях викингов — драккарах. (Значок * указывает на то, что слово или его часть не найдены в каких-то источниках и не существуют в современных языках, а реконструированы лингвистами.)

589

Полное собрание русских летописей. Т. 3. С. 109, л. 31. Текст по Комиссионному списку.

590

См.: Мельникова Е. А. Сюжет смерти героя «от коня» в древнерусской и древнескандинавской традициях // От Древней Руси к новой России: Юбилейный сборник, посвященный члену-корреспонденту РАН Я. Н. Щапову. М., 2005. С. 95–108. Краткую характеристику основных работ последнего времени, посвященных фольклорно-мифологической основе сказания, см. в книге: Шайкин А. А. Повесть временных лет: История и поэтика. М., 2011. С. 372–373.

591

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 227. По мнению М. Х. Алешковского, сказание появилось впервые в поздней (не Несторовой) редакции «Повести временных лет»; см.: Алешковский М. Х. Первая редакция Повести временных лет // Археографический ежегодник за 1967 г. М., 1969. С. 20. Однако это предположение недостаточно обосновано. Нельзя, однако, исключать и того, что в Новгородской первой летописи разные версии смерти Олега как отражающие северные предания были изложены позднейшим новгородским книжником.

592

Это предположение (как и утверждение о принадлежности автору «Повести временных лет» сказания о юноше-кожемяке) было высказано А. А. Шахматовым. Оно основывается на том факте, что в Новгородской первой летописи младшего извода этих сказаний нет. См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 27.

593

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 286–287.

594

Повесть временных лет. Ч. 1. С. 283–284.

595

Шайкин А. А. Олег и Игорь в Новгородской первой летописи и «Повести временных лет». С. 625.

596

Шайкин А. А. Повесть временных лет: История и поэтика. М., 2011. С. 86. Подробнее см. об этих судьбах: Там же. С. 62–86.

597

См. об этом подробнее в моей статье: Ранчин А. М. Предсказания волхвов в структуре Повести временных лет // Герменевтика древнерусской литературы. Вып. 18. М., 2019. С. 307–323.

598

Шайкин А. А. Заглавия и вводные тексты двух старших русских летописей: Идеология и повествование. С. 417–418.

599

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. С. 10.

600

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. С. 60–64.

601

Трактовка «исторического ядра» сказания о призвании Рюрика с братьями как реального приглашения скандинавского конунга славянами и финно-уграми, заключившими с правителем договор, положения которого можно реконструировать, принадлежит Е. А. Мельниковой и В. Я. Петрухину. См. прежде всего: Мельникова Е. А., Петрухин В. Я. «Ряд» легенды о призвании варягов в контексте раннесредневековой дипломатии // Мельникова Е. А. Древняя Русь и Скандинавия: Избранные труды / Под ред. Г. В. Глазыриной и Т. Н. Джаксон. М., 2011. С. 190–200. Ср. критическую оценку этой интерпретации: Королев А С. «Сказание о призвании варягов»: в поисках «исторического ядра» // Россия XXI. 2018. №. 1. С. 110–131. Моя позиция изложена в статье: Ранчин А. М. «Сказание о призвании варягов»: факты, гипотезы, домыслы // Россия XXI. 2018. №. 1. С. 132–161.

602

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. С. 19.

603

Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик. С. 131.

604

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. С. 131–132.

605

Шахматов А. А. Повесть временных лет. С. 542.

606

См.: Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. М., 1903. С. 204.

607

См.: Голубинский Е. Е. История канонизации святых в Русской церкви. 2-е изд., испр. и доп. М., 1903. С. 210, 202.

608

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 153–154.

609

Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. [2-е изд.] СПб., 2009. С. 128–129.

610

Толочко А. П. Очерки начальной Руси. Киев; СПб., 2015. С. 9–10.

611

Богданов Е. <Федотов Г. П. > Трагедия интеллигенции // Версты. 1927. № 2. С. 153.

612

См.: Карпов А. Ю. Княгиня Ольга. М., 2012 (серия «Жизнь замечательных людей»). С. 107.

Комментарии

1

Агиография — слово, производное от греческих агиос — святой и графо — пишу.

2

И, к слову, совсем не случайно и явно в честь историка-летописца герой известного советского многосерийного фильма Алексея Коренева «Большая перемена» (1972–1973), снятого по сценарию Георгия Садовникова (основанному на его же повести «Иду к людям»), учитель истории в вечерней школе (роль Михаила Кононова) назван Нестором Петровичем. Режиссер и сценарист, несомненно, были уверены, что эта аллюзия будет замечена и понята зрителями.

3

Архимандрит — высший титул настоятеля монастыря.

4

Анналы (от латинского annus — год) — средневековые западноевропейские хроники в виде годовых записей, аналог древнерусских летописей.

5

Ее переиздание: Присёлков М. Д. Нестор Летописец: Опыт историко-литературной характеристики. [2-е изд.] СПб., 2009.

6

Преподобный — здесь: монах (в другом значении: монах, причисленный к лику святых). Игумен — титул настоятеля монастыря.

7

В Древней Руси, в том числе при ведении летописных записей, счет велся от «сотворения мира», которое было приурочено к 5508 году до нашей эры. В переводе на современное летоисчисление это 862 год (6370 минус 5508).

8

Патерик — отечник; от греческого pater — «отец» (подразумеваются святые отцы).

9

Имеющий только (церковнославянский).

10

Один такой список, правда поздний, сохранился. Следы вероятного присутствия имени Нестора имеются и в заглавии еще нескольких рукописей «Повести временных лет». Подробнее об этом рассказывается ниже, в главе пятой.

11

Диакон (дьякон) — священнослужитель низшей степени, участвующий в богослужении и помогающий священнику, но сам богослужения не совершающий.

12

Монастырь в Константинополе.

13

Чернец (черноризец) — монах, называемый так за свои одеяния темного, обычно черного цвета (черные ризы).

14

Это прозвание связано с греческим происхождением Максима.

15

То есть страстности, ярости, гордыни, безумия отрицатель.

16

Согласно «Повести временных лет», это произошло в 970 году. Но неясно, наделил ли Ярополка отец верховной властью над братьями Олегом и Владимиром. Вероятно, Ярополк был возведен на киевский престол как наместник отца.

17

Так названа киевская Богородичная Десятинная церковь, первоначально бывшая митрополичьим кафедральным храмом — главным храмом Русской Церкви.

18

Студийские киновии — общежительные монастыри — обители, в которых все черноризцы участвовали в выполнении тех или иных обязанностей; распорядок в этих монастырях определялся Студийским уставом.

19

Например, современник Нестора Исакий (Исаакий) Печерник был в миру богатым купцом, а не принадлежал к аристократии.

20

Их реальный прообраз — сословие брахманов, являющихся духовными наставниками среди индийцев, исповедующих индуизм.

21

Этот летописный памятник принято называть Начальным сводом (реже — вторым Киево-Печерским, или сводом игумена Иоанна, или Ивана) и датировать примерно 1093–1095 годами.

22

Жили.

23

Были.

24

«Русское» здесь употребляется, конечно, в значении «восточнославянское», а не в современном смысле.

25

Казалось бы, было бы заманчиво установить, откуда родом был Нестор, отыскав в «Повести временных лет» диалектные особенности полянского либо какого-то иного ареала. Однако это затруднительно сделать: во-первых, летопись не сочинение одного автора, к тому же дошла до нас в довольно поздних списках; во-вторых, она написана на книжном церковнославянском языке, пусть и не чистом, а гибридном — с вкраплениями древнерусского; в-третьих — и это главное, — все данные о диалектных особенностях Киевской земли относятся к намного более позднему периоду, когда здесь формировался украинский язык.

26

Какой — размышления об этом впереди.

27

Поприще — единица длины, равная примерно 1480 метрам.

28

Инок — то же, что и слово греческого происхождения «монах» («одинокий»).

29

Житие Антония было утрачено еще в Средневековье, но послужило источником для Киево-Печерского патерика — сборника сказаний о насельниках Феодосиева монастыря.

30

Правда, Алимпий треть золота и серебра, вручаемого за иконы, отдавал монастырю, треть тратил на новые образа и только треть оставлял себе на потребу, а Марк раздавал всё полученное нищим. Однако Студийскому уставу взимание платы всё же противоречит.

31

О любви Феодосия к книгам сообщает «Повесть временных лет» в некрологической статье под 6582 (1074) годом. В Житии Феодосия Нестор пишет об иноке Дамиане, усердно читавшем книги и в этом подражавшем игумену, и о монахах Иларионе и Никоне, «делавших» книги — видимо, переписывавших и переплетавших.

32

Четии — предназначенные для небогослужебного чтения.

33

Город на Таманском полуострове в районе нынешней Тамани, в то время находившийся под властью русских князей.

34

Лествица — лестница (церковносл.).

35

Неф — вытянутая с запада на восток часть храма, отделенная от других нефов рядом колонн или столбов.

36

Гипотеза о Несторе — авторе Печерской летописи подробно рассмотрена в пятой главе настоящей книги.

37

Здесь во всех списках «Повести временных лет» пропуск — утрачен какой-то фрагмент.

38

Эпитемия (епитимия, епитимья, греч. «наказание») — церковное наказание, налагаемое на согрешившего для духовного исправления, заключающееся в дополнительном посте, поклонах, молитвах, иногда — во вре´менном отлучении от причастия (вкушения на литургии тела и крови Христовых под видом хлеба и вина).

39

Лепок — видимо, цветок растения ясменника (по-украински липка). Иногда название цветка переводят как «репей» или «чертополох».

40

Келейник — монах или послушник при уважаемом, почитаемом монахе (старце).

41

То есть самовольно покинул монастырь, перелезши через ограду.

42

Для современной науки вопрос существования жанров в древнерусской словесности является предметом споров. Но я за неимением другого, более приемлемого обозначения, а также поскольку эта специальная филологическая проблема не имеет отношения к теме книги, буду употреблять этот термин.

43

Блаженную страстотерпца — форма двойственного числа.

44

Гибель Романа была в интересах Всеволода и его сына Владимира Мономаха, однако доказательств, что половцы были Всеволодом подкуплены, нет.

45

Отрок — здесь: младший дружинник. Нестор подразумевает дружинника Бориса, который погиб, закрывая своего господина от копий убийц; из летописи и другого жития, «Сказания о Борисе и Глебе», известно его имя — Георгий.

46

Их прообраз — чудесное освобождение ангелом из темницы апостола Петра (Деяния апостолов, глава 12, стихи 1–12). Как и у русских узников, у Петра «цепи упали ‹…› с рук».

47

В оригинале текст испорчен. В переводе Д. С. Лихачева предложено одно из его возможных прочтений. Упоминаются покойный Ярослав Мудрый, его сын Всеволод и сын Всеволода Владимир Мономах.

48

Паполома — погребальное покрывало.

49

Некоторые ученые полагают, что эти слова относятся не к Олегу, а к Борису.

50

Борис и Глеб, с одной стороны, и Святополк Окаянный — с другой, были сыновьями Владимира от разных жен. «Сказание о Борисе и Глебе» называет истинным отцом Святополка Владимирова старшего брата Ярополка, убитого Владимиром в междоусобной войне. Нестор называет Святополка сыном Владимира. В действительности братоубийца, видимо, был сыном Ярополка; см. об этом: Ранчин А. М. Борис и Глеб. М., 2013 (серия «Жизнь замечательных людей»). С. 35–45. Но, поскольку Владимир его усыновил, кто был его физическим отцом, не имело значения.

51

«Захария, сын Вараахин, которого ‹…› убили между храмом и жертвенником» (Евангелие от Матфея, глава 23, стих 35), — сын первосвященника Иодая, убитый нечестивым иудейским царем Иоасом за обличение его грехов (Ветхий Завет, 2-я Книга Паралипоменон, глава 24, стихи 20–22).

52

Слово «блаженный», по-видимому, употребляется Нестором как полный синоним слова «святой».

53

«Кесарский» — цесарьский, царский. В оригинале: «цесарьскаго».

54

Автокефалия — по-гречески: «самовозглавление».

55

Это было во время русско-византийской войны 1043 года.

56

Позднее эта черта древнерусского писателя проявится и в Житии Феодосия Печерского, где Нестор будет обыгрывать значение имени Феодосий в греческом языке.

57

Цитата из библейской книги Псалтирь (псалом 151, стих 1), приписываемой Давиду.

58

Цитата из 151-го псалма, стих 7.

59

Еще одним отличием обычно считают сообщение о княжении Бориса во Владимире на Волыни. Но оно, как предполагают некоторые ученые, возникло из-за неудачной синтаксической конструкции в тексте (Владимир — это имя Борисова родителя, оторвавшееся от слова «отец») по недосмотру переписчика или вмешательства редактора.

60

Это тот самый бывший печерский игумен Стефан, ставший епископом во Владимиро-Волынской епархии на юго-западе Руси, при котором пришел в монастырь Нестор.

61

Индикт — пятнадцатилетний период, употребляемый при датировке событий. Был заимствован из Византии, на Руси использовался мало.

62

Иногда считают, что летописная статья 1091 года составлена несколькими книжниками — в таком случае среди них могло бы найтись место и Нестору. Об этом мнении я скажу дальше.

63

Бедствие описано в «Повести временных лет» печерским монахом от первого лица. Не исключено, что это наш Нестор Летописец. Подробнее об этом будет рассказано в последней главе.

64

В каноническом синодальном переводе: «Итак, подражайте Богу, как чада возлюбленные, и живите в любви, как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу».

65

Речение Христа из Евангелия от Матфея (глава 19, стих 30).

66

Мужеподобной (лат.).

67

Арианство — учение IV–VI веков, утверждавшее сотворенность Бога-Сына, а позднее — его неравенство по сущности (неединосущность с Богом-Отцом). Получило название от имени египетского священника Ария; было признано господствующей в Римской империи (Византии) церковью еретическим.

68

Перевод неточен. В оригинале вместо маловыразительного и делового «направился» употреблен глагол «устрьмися» — «устремился».

69

Эти чудеса в Житии Феодосия — обнаружение муки`, необходимой для печения хлебов, в пустом сусеке; внезапная присылка в монастырь кувшинов с вином, нужным для литургии, и корчаги с маслом, потребным для лампад, обретение меда, чтобы угостить князя, в сосуде, который был перед тем перевернут и положен набок. Они являются воплощением речения Иисуса Христа: «…говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. ‹…› Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? ‹…› Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? ‹…› Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Евангелие от Матфея, глава 6, стихи 25–26, 31, 34).

70

Цитируется Евангелие от Матфея, глава 18, стих 20.

71

Послужили.

72

То есть получили воздаяние от родившегося от Богородицы Иисуса Христа.

73

Клирик — священно— или церковнослужитель.

74

Бессловесное — животное. Здесь: осел.

75

Причетник — духовное лицо низшего ранга (дьячок, псаломщик, парамонарь, или пономарь).

76

Умножалось.

77

Современный перевод О. В. Творогова «окрыленный надеждой» нельзя признать верным. Правильным был бы отказ от перевода: «окрылатев умом» или, скорее, вариант: «окрылившись умом, окрылив ум свой».

78

Речение Христа (Евангелие от Матфея, глава 26, стихи 26, 28).

79

В переводе О. В. Творогова: «с радостью ‹…› в смиренном молчании» не сохранена структура ряда однородных членов, число которых — три — исполнено, конечно, символического смысла, напоминая о триедином христианском Божестве — Святой Троице.

80

Келарь — монах, в ведении которого находились монастырский стол, кладовая с припасами и их предоставление для нужд кухни.

81

Перевод: «мать… схватив его за волосы, и повергла его на землю, и своими ногами пихала его»; «гневом одержима»; «бить его, пока не изнемогла». «И» со знаком ударения: местоимение «его».

82

Летопись названа так по имени одного из трех писцов — Лаврентия, упомянувшего о себе в отдельной приписке в конце рукописи.

83

Название связано с тем, что рукопись находилась когда-то в библиотеке Московской духовной академии.

84

Галицкое (со столицей в городе Галиче) и Волынское (со столицей в городе Владимире-Волынском) княжества были расположены на юго-западе Руси (территория современной Западной Украины).

85

Назван по Ипатьевскому монастырю в Костроме, где некогда хранился.

86

Название происходит от фамилии одного из прежних владельцев — купца П. К. Хлебникова.

87

О свидетельствах Поликарпа и об этих сказаниях уже говорилось во второй главе.

88

Гибридный церковнославянский язык — церковнославянский, книжный язык с элементами живого древнерусского.

89

Именно по ее тексту цитировались выше свидетельства Поликарпа.

90

Из упомянутых выше рукописей, содержащих «Повесть временных лет», ее нет только в Ипатьевском и Хлебниковском списках.

91

Слово «летописец» здесь употреблено в значении: «летопись».

92

При этом М. И. Жих считает этим летописцем не «нашего» Нестора, а какого-то его тезку. Гипотеза М. И. Жиха будет разобрана и оценена чуть ниже.

93

Мартовский год начинался на два месяца после привычного нам январского, «запаздывал»; ультрамартовский — «обгонял» наш январский на десять месяцев.

94

В отличие от А. А. Шахматова он относит составление Начального свода к более раннему времени — 1091 году — и несколько иначе определяет его состав, первую редакцию «Повести временных лет» датирует не 1112-м, а 1114-м или 1115 годами, Сильвестра считает простым копиистом, а редакцию «Повести…» в составе Ипатьевской летописи датирует не 1118-м, а 1117 годом.

95

Выражение встречается в Ветхом Завете (в 3-й Книге Царств, глава 18, стих 26; в 4-й Книге Царств, глава 4, стих 31).

96

Например: «мѣсяца августа въ 27 день».

97

Лишь два случая можно счесть исключениями: это летописец, изложивший под 6604 (1096) годом рассказ новгородца Гюряты Роговича о неведомом народе, заточенном за высокими горами на северо-востоке; и это книжник, сообщивший о посещении Ладоги под 6624 (1114) годом (второе известие есть только в списках ипатьевской группы). А. А. Шахматов считал оба сообщения принадлежащими одному автору — составителю третьей редакции «Повести временных лет». Но и этот книжник (книжники) мог быть постриженником Киево-Печерского монастыря.

98

Например, в одном предложении (части сложносочиненного предложения) это подлежащее «древляне», а в следующем (в следующей части) — «Ольга».

99

Синодик — книга для поминовения усопших. В случае с Феодосием внесение в синодик означало установление церковного почитания, официального признания святым.

100

В летописях лаврентьевской группы о кончине Святополка, тоже названного Михаилом, сказано под следующим, 1114 годом. Но это краткая запись. Внесена она была в текст этой редакции позднее, она заполняла лакуну, образовавшуюся из-за обрыва более ранней версии летописи на статье 1110 года, вызванного, видимо, утратой концевых листов и вмешательством редактора-переписчика.

101

Понелиже — потому что (он).

102

В Лаврентьевском списке явная ошибка переписчика — 13. В Ипатьевском верно указано: 33.

103

«Последнее время» — христианская эпоха, последняя в истории, или же (что менее вероятно) время перед концом света.

104

В списках Новгородской первой летописи младшего извода этой годовой статьи нет, а имеется лишь краткая запись о событиях 1093 года.

105

Поганый значило в языке Древней Руси «язычник» (от латинского paganus — первоначально «сельский житель, невежда», затем — «язычник»).

106

Стратификация — выделение разных слоев летописного текста, сводов, составленных разными летописцами.

107

Ср., например: Книга Притчей Соломоновых, глава 22, стих 9; Книга премудрости Иисуса сына Сирахова, глава 25, стих 22; Евангелие от Луки, глава 2, стих 25; Деяния святых апостолов, глава 10, стих 22.

108

Рассказ «Повести временных лет» под 6618 годом. Событие датируется 13 февраля, оно приводится в летописи по мартовскому стилю. По современному исчислению, начинающему год с января, это 1111 год.

109

Ученый, хотя и наделил нашего героя почетной ролью зачинателя, создателя «Основного свода» в русском летописании, «отъел» у него текст, повествующий примерно о сорока годах — с 1074-го по начало 1110-х.

110

«Откровение» было написано в VI или VII веке. Епископ Патарский Мефодий, живший несколькими веками раньше, не был его автором. Поэтому создателя этого сочинения иногда называют Псевдо-Мефодием.

111

Чермное море — Красное море.

112

Трубеж — река, левый приток Днепра.

113

Половцев считали потомками Измаила — сына праотца Авраама от наложницы Агари.

114

Цитата из библейской книги Псалтирь (псалом 78, стих 10).

115

Цитата из Псалтири (псалом 82, стихи 14–17).

116

Впрочем, принадлежность этого размышления автору «Повести временных лет» спорна. Содержащийся несколько дальше в этой же годовой статье рассказ новгородца Гюряты Роговича о заточенном в горах диком народе завершается разъяснением, что это нечестивцы, отгороженные от мира Александром Македонским. Обычно принято считать, что это вставка, сделанная составителем последней (так называемой третьей) редакции «Повести…». (Об этом говорилось в главе пятой.) Предположение небезосновательное. Но если оно верно, то логично заключить, что и предыдущее рассуждение о нечестивых народах тоже вписано этим редактором. А. А. Шахматов полагал, что вставка начинается с завершающих приведенную цитату строк о восьми народах, заточенных в горах Александром Македонским. См.: Шахматов А. А. Повесть временных лет (1916) // он же. История русского летописания. Т. 1: Повесть временных лет и древнейшие русские летописные своды. Кн. 2; Раннее русское летописание XI–XII вв. СПб., 2003. С. 871.

117

Год, когда Иоанн перестал быть настоятелем Печерского монастыря (видимо, скончавшись), точно неизвестен, но это случилось не позже 1108 года, так как под этим годом «Повесть временных лет» упоминает другого игумена — Феоктиста.

118

Галич и Перемышль — города на юго-западе Руси (в нынешней Западной Украине), где добывалась соль.

119

Куна — древнерусская денежная единица.

120

Каждый.

121

В Начальном своде убийцей Аскольда и Дира представлен Игорь.

122

Словом «могила» могли называть не только место погребения, но и поминальный курган, в котором останки не были захоронены.

123

Сказание о призвании варягов вошло в летопись еще до Нестора, наш герой лишь переписал его и, может быть, отредактировал. Но я привожу его как пример легендарного сюжета, способного сохранить память о реальных событиях.

Content

Андрей Ранчин
Нестор Летописец

Предисловие

Глава первая. Явление героя

Глава вторая. «…Слезами, пощеньемь, молитвою, бдѣньемь». Печерская обитель

Глава третья. «От многых мала въписахъ. да почитающе славят Бога». «Чтение о Борисе и Глебе»

Глава четвертая. «…Понудихъ ся и на другое исповѣдание приити». Житие Феодосия Печерского

Глава пятая, читать которую не обязательно. Как создавалась «Повесть временных лет», или Немного текстологии

Глава шестая. «Исполнен долг, завещанный от Бога…»

Вместо послесловия

Основные даты жизни и творчества Нестора Летописца и главных событий его времени

Сноски