Элеонора Рузвельт

Леди мира. Автобиография Элеоноры Рузвельт

© Наумова В.С., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Я ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ тем, кто будет избавлен от необходимости читать все три тома моей автобиографии и кому она покажется более легкой и приятной для чтения.

Пролистывая страницы, я думаю, что эта книга позволяет глубже изучить мой образ жизни и годы моего замужества, а все, что расширяет понимание, надеюсь, имеет ценность.

Э. Р.

В этой книге я хочу выразить особую благодарность мисс Элинор Деннистон. Одна я бы не справилась с долгой и утомительной, но необходимой работой по сокращению трех томов до одного и добавлению необходимых частей, а также приведению книги в более современное состояние.

Мисс Деннистон – самый терпеливый, талантливый и полезный напарник. Без нее это издание не появилось бы на свет. Я со всей теплотой благодарю ее и хочу выразить здесь свою глубокую признательность и удовольствие от работы с ней на всех этапах.

Э. Р.

Предисловие

Это одновременно и сокращенная, и дополненная версия моей автобиографии. Сокращенная потому, что малоинтересный материал был удален. Дополненная – благодаря добавлению новой информации, которая делает эту книгу более актуальной. Когда я впервые взялась рассказывать историю своей жизни, мне было сложно решить, что в нее стоит включить. Теперь же мне пришлось думать, что из нее убрать. В обоих случаях труднее всего было попытаться взглянуть на себя и события своей жизни со стороны. Подобного угла обзора добиться нелегко, потому что для меня, как и, полагаю, почти для всех остальных людей, самыми важными оказывались не большие, важные события, а нечто маленькое, более личное.

Никто, как мне кажется, не способен увидеть свою жизнь отчетливее и яснее, чем это могут сделать его друзья или враги. Это невозможно ни с нравственной, ни с физической точки зрения. Максимум, что дано человеку, – постараться быть настолько честным, насколько это возможно.

Свою цель я изложила в конце главы «Это моя история».

Порой я задаюсь вопросом, откуда у людей берется столько мужества или, как многие, наверное, думают, тщеславия, чтобы написать автобиографию.

Анализируя собственные мотивы, я пришла к выводу, что у меня было две цели. Одна из них – попытка показать, в каком мире я выросла и как этот мир изменился на сегодняшний день. Другая – дать наиболее правдивое представление о себе как о человеке. Подлинная картина жизни любой личности интересна сама по себе. Но особый интерес дает наблюдение за игрой других людей, которые оставили след в характере этого человека, и за обществом того времени. Большая разница между миром 1880-х годов и современностью[1], как мне кажется, проявилась в необычайном ускорении нашего мира.

Долгие годы я выступала в роли резонатора учений и влияния моего непосредственного окружения. Я научилась мыслить самостоятельно лишь после того как встала на ноги, поэтому в юности меня нельзя было назвать настоящей личностью. У современной молодежи все будет иначе. Они должны повзрослеть в гораздо более раннем возрасте из-за нынешних реалий. Моя бабушка жила в мире устойчивых традиций и привычек, которые менялись более или менее медленно. Современный мир мгновенно принимает нечто новое, и за два года это становится обыденным, устаревает.

Для тех из нас, кто любит изучать людей, художественная литература интереснее любой другой формы, потому что здесь автор может говорить правду, не причиняя никому вреда и не слишком унижая себя. Он может открыто рассказать о своем опыте и о том, что узнал, наблюдая за душами человеческими и их работой. В автобиографии это сложно сделать, как ни старайся. Но, чем честнее вы будете относиться к себе и другим людям, тем ценнее в будущем окажется ваша рукопись. Она станет отражением людей и их проблем в период времени, который охватывает автобиография.

Каждый человек в своей жизни сталкивается с проблемами и по-разному реагирует на обстоятельства. Люди уникально воспринимают одни и те же вещи, поэтому у каждого будет свой опыт и свои жизненные уроки.

Для меня, так много мечтавшей в детстве, жизни людей всегда отчасти напоминали сюжеты книг. Я узнала одну истину, которая много раз сослужила мне хорошую службу: самое главное в любых отношениях не то, что ты получаешь, а то, что ты отдаешь.

Наша семья Холлов была довольно типичной для 1900-х годов. Где-то в прошлом остались те люди, которые усердно трудились, работая руками и головой. В наше время такой потребности уже не было, а материальные условия жизни казались стабильными.

Мой дедушка Холл был типичным представителем группы, успевшей достичь цели. Этот праздный джентльмен любил вести интеллектуальные беседы в приятном обществе и не считал необходимым работать. Его дети утратили многие качества своих закаленных, твердолобых предков, хотя мир был уже не таким стабильным, каким казался, и деньги стали ускользать из рук. Сегодня, спустя два поколения, все настолько изменилось, что молодежи часто приходится начинать с нуля, и я с интересом наблюдаю, как многие развивают те же способности, которыми обладали их работящие прародители.

Я наблюдала этот цикл в своей семье, поэтому меня всегда забавляет, когда определенная группа людей воспринимает как должное то, что имеет, лишь потому, что пользовалась привилегиями несколько поколений. Эти люди абсолютно далеки от мужчин и женщин, которые работают не покладая рук, чтобы держаться на плаву. Лишь везение позволяет им вести прежний образ жизни, но вскоре фортуна может от них отвернуться и опустить на базовый уровень потребностей.

Такая мысль никогда и в голову не приходила моей бабушке, считавшей мир довольно стабильным, а наши дети и внуки принимают это как простую банальность, не поведя и бровью.

Многих упомянутых мною людей гораздо лучше и полнее опишут другие люди, за исключением отца, чья короткая и счастливая молодость так трагически оборвалась. В моей памяти он навсегда остался ярким и живым, как персонажи из «Синей птицы», и продолжал делиться своей нежностью и добротой.

Чем сильнее ускоряется мир, тем острее встает вопрос выхода из комфортного, привычного прошлого. В том числе это и отказ от спокойствия, такого редкого в наше время. Возможно, для его обретения необходимо определенные периоды жизни провести в более или менее спокойном окружении. Не так давно в книге Дэвида Грейсона «Год из жизни крестьянина» я прочитала следующие слова: «За спокойствием всегда скрывается побежденное несчастье». Возможно, нашим бабушкам и дедушкам было легче победить несчастье, потому что их жизнь не проходила в постоянном напряжении. Вне всяких сомнений, всем нам приходится сталкиваться с бедами на своем жизненном пути.

В конце концов, автобиографии полезны лишь тем, что описания жизней, которые вы изучаете и анализируете, могут предложить вам нечто полезное, что пригодится в будущем. Я, конечно, не жду, что кто-то обязательно столкнется с теми же переживаниями, ошибками или удовольствиями, с которыми столкнулась я, но, возможно, одно мое безрассудство окажется полезным! Ошибки, которые я совершила, когда мои дети были совсем еще маленькими, могут как-то помочь или утешить встревоженную и неопытную мать. Из-за неуверенности в своих силах человек бывает более строг с детьми, сильнее раздражается по пустякам и пытается доказать свою власть над единственным беззащитным существом, оказавшимся в поле его зрения.

Думаю, все мы в долгу перед своими друзьями и родственниками. Я понимаю, что без друзей не стала бы нынешней собой, и многое так бы и осталось для меня закрытой книгой.

Мои годы брака кажутся более тесно связанными с той жизнью, которую все мы знаем сегодня. Они были яркими, активными и интересными. Я научилась адаптироваться и приспосабливаться к возникающим обстоятельствам, стала самостоятельным человеком и состоялась как личность, что должен сделать каждый.

Я вкратце описала небольшую поездку в Европу после Первой мировой войны и думаю, что она имела далеко идущие последствия. Я довольно хорошо знала Европу и особенно Францию с ее аккуратным и замысловатым деревенским ландшафтом. Картина опустошения породила во мне неугасающую ненависть к войне, которая до того момента не была окончательно сформирована в моей голове. Убежденность в бесполезности войны для решения международных проблем становилась все сильнее и сильнее, пока я слушала разговоры людей. В то время я мало говорила об этом, но впечатление было настолько сильным, что с годами не угасало, а укоренялось в моей памяти все глубже и глубже.

В части «Это моя история» я описала первые годы своей жизни, исчезающий мир, в котором я росла, веяния и ценности, преобладавшие в тот период.

В части «Я помню об этом» я вспоминаю более масштабный и судьбоносный период, связанный главным образом с политической жизнью моего мужа в одну из самых трагических и насыщенных событиями эпох в истории человечества, а также с постепенным расширением моей собственной деятельности.

В части «Сама по себе» я попыталась изложить картину меняющегося мира, каким я его видела в последние годы, и описать то, чем я занималась в надежде искоренить такое ужасное и глупое явление, как война, и заменить его, пускай медленно и болезненно, эпохой братства.

В последней части книги, «В поисках понимания», я добавила новый материал о последних нескольких годах. Они были очень насыщенными: каждая минута моего дня была чем-то занята, и работа нередко продолжалась с восьми утра до глубокой ночи. Эти перегруженные часы были интересными и плодотворными. Надеюсь, они были кому-то полезны. Как минимум я прожила их до предела.

Автобиография ценна только в том случае, если выполняет одну из двух задач или желательно обе. Она помогает сохранить воспоминания об исчезнувшем образе жизни или о людях, которые сыграли исторически важную роль в свою эпоху, глазами конкретного человека и, пускай и немного, расширить наше представление о прошлом. Или, в более личном плане, она способна помочь читателям решить свои проблемы. В истории жизни нет ничего особенно интересного, если только люди, читая ее, не скажут: «Это похоже на то, через что мне пришлось пройти. Возможно, все-таки есть способ со всем этим справиться».

Поспешу добавить, что я не даю советов и рекомендаций, а просто хочу показать, что даже без особых даров можно преодолеть препятствия, которые кажутся непосильными; что, несмотря на неуверенность, страх и отсутствие ярких талантов, можно найти способ жить свободно и полноценно.

Наверное, самым важным в моей жизни было осознание, что надо любыми средствами, какими бы скудными они вам ни казались, как можно лучше готовиться к каждому событию. Тогда у вас получится ухватиться за ближайшую возможность и пережить более глубокий опыт. Без подготовки этого сделать нельзя. Самое фатальное – отказаться от такого шанса. Жизнь задумана для того, чтобы ее проживали, и важно при этом не терять любопытство. Ни в коем случае нельзя отворачиваться от жизни.

Э. Р., Гайд-парк,

декабрь, 1960 г.

Часть I

Это моя история

Глава 1

Воспоминания из детства

Моя мама была одной из самых красивых женщин, что я когда-либо видела. Ее отец, мой дедушка Холл, не утруждал себя делами. Он жил на то, что досталось ему от родителей.

У него был дом под номером 11 в Нью-Йорке, расположенный на 37-й Западной улице, а на реке Гудзон, примерно в восьми километрах к северу от деревни Тиволи, на земле, которая была частью старого поместья канцлера Ливингстона, он построил еще один. Мать моей бабушки носила фамилию Ливингстон, поэтому мы были родственниками Ливингстонов, Кларксонов и Де Пейстеров, которые жили в домах вдоль по Ривер-роуд.

Дедушка Холл обожал теологию, и в его библиотеке хранилось бесчисленное количество книг о религии. Большинство из них не представляли для меня большого интереса в детстве, но Библия с иллюстрациями Доре отняла много часов времени и подарила множество кошмаров!

К моей невероятно красивой бабушке Холл, которая в девичестве носила фамилию Ладлоу, относились как к любимому, но несколько избалованному ребенку. От нее ждали рождения детей, и она стала матерью семерых чад, воспитание которых не планировали возлагать на ее плечи. Дедушка совсем не учил ее ведению дел и умер, не оформив завещания и оставив бабушку, которая не умела даже выписать чек, с шестерыми детьми младше семнадцати лет. К такой ответственности она была совершенно не готова.

Двое старших детей, моя мама и Тисси (ее настоящее имя было Элизабет; позже она стала миссис Стэнли Мортимер), характером походили на отца. Они были глубоко религиозны, умны и дисциплинированны. За городом они несколько раз в день ходили от дома до главной дороги, держа за спиной в сгибе локтей палку, чтобы улучшить осанку. Мой дедушка строго следил за тем, что они читают и пишут, как выражают себя, и прививал им самые высокие стандарты поведения. Результатом этого стал сильный характер с четкими представлениями о добре и зле и строгое соблюдение традиционного этикета настоящих леди, который им преподнесли как единственно правильный.

Внезапно этой сильной руки не стало, и младшие дети – два мальчика и две девочки – выросли без отцовской дисциплины. Ведь как могла инфантильная женщина вдруг взять на себя бремя воспитания?

Мне рассказывали, что в первый год после смерти деда мама была путеводным духом семьи, но в девятнадцать лет она вышла замуж за моего отца.

Моя мама принадлежала к числу представителей нью-йоркского общества, которые считали себя крайне важными людьми. Старый мистер Питер Мари, который устраивал вечеринки для избранных и чье одобрение ставило клеймо успеха на молодых девушках и новоиспеченных женах, назвал ее королевой и склонился перед ее очарованием и красотой, а для нее это было очень важно.

В этом обществе было принято проявлять доброту к малоимущим, не пренебрегать филантропией, помогать больницам и нуждающимся. Приглашения пообедать и потанцевать обычно принимали только от нужных людей. Жить необходимо было в окружении себе подобных. А еще – серьезно задумываться об образовании детей, читать книги, которые читали все, знакомиться с хорошей литературой. Короче говоря, придерживаться привычного паттерна.

Происхождение и воспитание моего отца, Эллиота Рузвельта, очаровательного человека, который влюблял в себя каждого на своем пути, отличалось от маминого. Он был физически слаб, что сам, вероятно, никогда до конца не осознавал. В пятнадцать лет он покинул стены школы им. Св. Павла спустя год обучения из-за болезни и отправился в Техас. Там он подружился с офицерами пограничного Форта Мак-Каветт и остался у них. Он охотился за дичью и ходил в разведку в поисках враждебно настроенных индейцев. Он любил жизнь и был прирожденным спортсменом, хорошим стрелком и отменным наездником. Думаю, такая жизнь оставила на нем неизгладимый след. К своей семье, в Нью-Йорк, он вернулся здоровым и сильным, но, похоже, детская болезнь постепенно истощала внутренние запасы сил, к которым все мы обращаемся время от времени.

Дедушка Рузвельт умер до того, как моему отцу исполнился двадцать один год. В то время как его старший брат Теодор, позднее ставший президентом Соединенных Штатов, долечивал последствия детской астмы и посещал Гарвардский колледж, Эллиот, с согласия снисходительной матери и двух обожающих сестер, принял часть отцовского наследства и отправился в кругосветное путешествие. Он охотился в Индии в те времена, когда очень немногие жители нашей страны могли позволить себе подобное.

Мой отец вернулся из путешествия как раз к празднованию свадьбы сестры Коринн и своего друга, Дугласа Робинсона. Затем он женился на Анне Холл, после чего трагедия и счастье шли, по очереди наступая друг другу на пятки.

Папа обожал мою маму, а она, всегда более сдержанная и менее спонтанная, была преданна ему. Сомневаюсь, что их семьи могли бы разниться еще больше. Семью отца волновало не столько Общество (именно с большой буквы «О»), сколько люди, среди которых были и мальчишки-газетчики с улиц Нью-Йорка, и калеки, коих пытался вылечить доктор Шефер, один из самых известных первых хирургов-ортопедов.

Моя бабушка со стороны отца и молодая жена его брата Теодора по имени Элис Ли умерли с разницей в несколько дней. Последняя оставила после себя лишь малышку Элис на утешение скорбящему молодому отцу. Мой папа очень тяжело переживал эти потери. Но вскоре, в октябре 1884 года, на свет появилась я, по общему мнению гораздо более морщинистая и некрасивая, чем среднестатистический младенец, но ставшая для отца чудом с небес.

Я была застенчивой и серьезной уже в два года и даже во время танцев не улыбалась. Самые ранние воспоминания из детства – эпизоды, когда меня наряжали и отправляли потанцевать перед группой джентльменов, которые хлопали в ладоши и смеялись, пока я выписывала перед ними пируэты. В конце концов отец хватал меня и высоко поднимал. Он занимал самое большое место в моей судьбе до конца своих дней и был любовью всей моей жизни еще долгие годы после смерти.

В компании отца я была абсолютно счастлива. У нас до сих пор осталась деревянная картина, на которой изображена строгая девочка с прямой челкой на весь лоб, назидательно поднявшая палец. Папе нравилась эта картина, он называл ее «Маленькая Нелл ругает Эллиота». У нас был загородный дом в Хемпстеде, Лонг-Айленд, где отец мог охотиться и играть в поло. Он обожал лошадей и собак, поэтому в нашем хозяйстве всегда были и те, и другие. Папа занимался бизнесом, и, вдобавок к работе и спорту, они с мамой вели насыщенную общественную жизнь. Отец был центром моего мира, и все окружающие его очень любили.

Была ли это детская травма, которую усугубляло напряжение его жизни, или боль, которую он пережил после перелома ноги – ее пришлось вправить, переломать и снова вправить, – я не знаю. Папа начал выпивать, и для моей матери, дяди Теодора и их сестер начался период мучительной тревоги, который продлился до папиной смерти в 1894 году.

В 1890 году мы с родителями и младшим братом отправились зимовать в Италию, чтобы помочь папе вылечиться и взять себя в руки. Помню, как он изображал гондольера, возил меня по венецианским каналам, пел вместе с другими лодочниками к моей огромной радости. Я любила его голос и больше всего то, как он ко мне относился. Он называл меня Малышкой Нелл в честь героини «Лавки древностей» Диккенса, и я никогда не сомневалась, что занимаю первое место в его сердце.

Но иногда я его раздражала, особенно когда разочаровывала в таких вопросах, как смелость, что бывало довольно часто. Помню, мы поехали в Сорренто, и мне дали осла, на котором я ездила по красивым дорогам. Однажды меня обогнали все остальные и предложили следовать за ними, но на первом крутом спуске, где они соскользнули вниз, я побледнела и предпочла остаться на большой дороге. До сих пор помню этот осуждающий тон в папином голосе, хотя сами слова упрека давно растворились.

Помню поездку на Везувий с отцом, как мы бросали монетки в вулкан, а они отпрыгивали назад, окутанные в лаву, и бесконечное путешествие вниз по склону. Мне было трудно идти, и я помню, как старалась не заплакать, чтобы отец меня не ругал.

Мама сняла дом в Нейи, недалеко от Парижа, и поселилась там на несколько месяцев: в конце июня она ожидала малыша. Отец отправился в санаторий, а его старшая сестра Анна, наша тетушка Бай, приехала побыть с моей матерью. Меня решили отправить в монастырь для изучения французского языка и заодно пристроить куда-нибудь к моменту рождения ребенка.

Время в монастыре было не самым счастливым. Мне еще не исполнилось шести, и я была очень чувствительной девочкой с непомерной жаждой любви и похвалы. Наверное, так я пыталась компенсировать простоту своей внешности и отсутствие манер. Мою маму беспокоило, что я недостаточно красива, и я чувствовала это, потому что дети всегда чувствуют такие вещи. Мама изо всех сил старалась воспитывать меня так, чтобы манеры компенсировали внешность, но ее усилия лишь заставляли меня еще острее осознавать свои недостатки.

От маленьких девочек моего возраста, с которыми я оказалась в монастыре, вряд ли можно было ожидать повышенного интереса к ребенку, который не говорит на их языке и не исповедует их религию. У них был свой маленький алтарь, и они усердно трудились над его обустройством. Я мечтала, чтобы мне разрешили присоединиться к ним, но неизменно оставалась в стороне и блуждала одна в огороженном саду.

Наконец, я пала жертвой искушения. Одна из девочек проглотила монету, и все внимание было приковано к ней. Мне так хотелось побывать на ее месте, что я пошла к одной из сестер и соврала, будто проглотила монетку. Было очевидно, что я это сочинила, поэтому сестры вызвали мою маму. Она забрала меня, сгорая от стыда. Сейчас я понимаю, каким ужасным был для такой хорошо воспитанной женщины тот факт, что ее ребенок соврал.

Поездка домой была сплошным страданием, потому что быстрое наказание я переносила гораздо легче, чем долгие ругательства. Я с радостью обманывала, чтобы избежать их, но, если бы знала, что меня просто уложат в постель или отшлепают, наверное, говорила бы правду.

Привычка врать осталась со мной на долгие годы. Мама не понимала, что ребенок может лгать из-за страха. Я сама не понимала этого до тех пор, пока не выросла и не осознала, что бояться нечего.

Отец приехал к моменту рождения моего брата и, хотя вызывал большое беспокойство, он был единственным, кто не относился ко мне как к преступнице!

Малышу Холлу исполнилось несколько недель, когда мы отплыли домой, оставив папу в санатории во Франции, откуда его брат, Теодор, должен был забрать его немного позже.

Ту зиму мы прожили без отца. Я спала в маминой комнате. До сих пор вспоминаю чувство трепета в те моменты, когда я наблюдала, как мама наряжается для посещения очередного мероприятия. Она была так прекрасна, что я была рада, когда мне разрешали просто прикоснуться к ее платью, к ее драгоценностям или к чему-либо, что составляло образ, которым я бесконечно восхищалась.

Те летние месяцы, когда папа был в отъезде и пытался восстановить свое здоровье, мы проводили в основном в доме бабушки в Тиволи, который позже стал домом и для нас с Холлом.

Отец отправил нам одну из своих лошадей – старую охотницу, на которой ездила моя мама, – и я помню, как каталась вместе с ней. Еще живее воспоминания о тех временах, когда меня отправляли в гости к двоюродной бабушке, миссис Ладлоу, чей дом находился неподалеку от нас, но ближе к реке и почти вне поля зрения: в этой части реки все дома были довольно далеко друг от друга.

Миссис Ладлоу была уверенной в себе красавицей и отличной домохозяйкой. Помню один незабываемый случай, когда она решила выяснить, что я знаю и умею. Увы, я даже читать не могла! Тогда бабушка попросила свою подругу, Мадлен, давать мне уроки чтения. Потом она узнала, что я не умею ни шить, ни готовить и вообще не знаю ничего из того, что положено девушке. А мне, кажется, было шесть лет.

Думаю, после этого маму здорово пристыдили, ибо Мадлен стала играть важную роль в моей жизни и начала учить меня швейному делу.

Я все еще ночевала в комнате мамы, и каждое утро мне приходилось зачитывать ей наизусть отрывки из Ветхого и Нового Завета. Жаль, что сегодня я не могу вспомнить все, что выучила тем летом.

Иногда я просыпалась из-за маминых разговоров с сестрами и с огромной жадностью подслушивала беседы, не предназначенные для моих ушей. Я получала странное, искаженное представление о проблемах, творящихся вокруг меня. С отцом что-то было не так, а с моей точки зрения, с ним ничего не могло быть «не так».

Если бы только люди понимали, какая война происходит в голове и душе ребенка в такой ситуации, думаю, они бы попытались объяснить мне больше, чем объясняли тогда.

Осенью, когда мне было семь лет, мы вернулись в Нью-Йорк, в дом на 61-й Восточной улице, в двух кварталах от тетушки Бай, жившей на пересечении Мэдисон-авеню и 62-й Восточной улицы. Мама купила этот дом и навела в нем порядок. С ней была маленькая дочь дяди Теда, Элис, и той зимой состоялось наше первое настоящее знакомство. Элис уже казалась намного старше и умнее, и я всегда ее побаивалась, хотя и восхищалась, и даже когда мы подросли, ничего не изменилось, ведь она стала «Принцессой Элис» в Белом доме.

Той зимой мы подружились с юным Робертом Манро-Фергюсоном – молодым человеком, которого старший брат отправил из Англии в Америку, чтобы тот проложил себе дорогу в мир. Мои родители были знакомы с его старшим братом Рональдом (впоследствии лордом Новаром) и с тетушкой Бай. Мальчика приняли в ее дом, устроили в офис Дугласа Робинсона, и так он стал дорогим и близким другом всей семьи.

Вечерами мою маму всегда сопровождали трое детей. Мой младший брат Элли обожал ее и был настолько хорош, что его никогда не приходилось ругать. Малыша Холла все называли Джошем, и он был слишком мал для всего, кроме сидения на коленях с довольным видом. Я ощущала любопытный барьер между собой и этой троицей. Мама прилагала огромные усилия, воспитывая меня: читала мне книги и заставляла рассказывать стихи, учила меня после того, как мальчики уходили спать, и я до сих пор помню, как стояла в двери, частенько держа палец во рту, и слышала мамин голос: «Заходи, старушка». Если в этот момент с ней рядом кто-нибудь находился, она иногда поворачивалась и говорила: «Такая забавная девочка, такая старомодная, мы постоянно зовем ее “старушкой”». От стыда мне хотелось провалиться под землю.

Внезапно все изменилось! Нас, детей, увезли из дома. Я уехала погостить к крестной маме, миссис Генри Пэриш, а мальчики поехали к маминой тете, миссис Ладлоу. Бабушка покинула свой дом и семью, чтобы ухаживать за моей мамой: она заболела дифтерией, а тогда еще не было антитоксина. За папой послали человека в Вирджинию, но он приехал слишком поздно. В те дни дифтерия быстро справлялась со своей задачей.

Помню, как стояла у окна, когда кузина Сюзи (миссис Пэриш) сообщила мне, что мама умерла. Это было 7 декабря 1892 года. Смерть ничего для меня не значила, и один факт перекрывал все остальное. Мой папа вернулся, и вскоре я должна была его увидеть.

Позже я узнала, какой трагедией для него было это событие. Он понял, что никогда не возместит маме годы печали, которые навлек на нее. Она оставила меня с братьями на попечение своей матери, и у папы не осталось ни жены, ни детей, ни надежды.

Теперь я понимаю, какие перемены это означало для семьи бабушки Холл, и восхищаюсь добротой двух моих дядей и двух тетушек, которые все еще жили в бабушкином доме, ибо ни единым словом или поступком никто из них не заставил нас почувствовать себя чужими.

После того как мы устроились, ко мне приехал папа, и я помню, как спустилась в темную библиотеку с высокими потолками на первом этаже дома на 37-й Западной улице. Отец сидел на большом стуле, одетый во все черное, и выглядел очень подавленным. Он протянул руки и прижал меня к себе. Потом он начал объяснять мне, что мамы больше нет, что она была для него целым миром, а теперь у него остались только мои братья и я, что мои братья еще очень маленькие и что мы с ними должны держаться друг за друга. Когда-нибудь мы с папой воссоединимся, будем путешествовать вместе и делать много замечательных вещей, которых я с нетерпением ждала от будущего.

Почему-то в моем воображении всегда были только я и папа. Я не понимала, будем ли мы воспитывать моих братьев, или же они отправятся в школу, а потом станут независимыми.

В тот день появилось ощущение, которое никогда меня не покидало, что мы с папой очень близки и когда-нибудь у нас будет своя жизнь. Он попросил меня почаще писать ему, быть хорошей девочкой, не доставлять хлопот, усердно учиться, вырасти женщиной, которой он сможет гордиться, и обещал приезжать ко мне, когда сможет.

Когда он ушел, я осталась совсем одна, храня наш секрет взаимопонимания и привыкая к новому образу жизни.

Мои братья жили в комнате с Мадлен, а мне досталась маленькая спальня в холле рядом с ними. Я была достаточно взрослой и могла о себе позаботиться, правда по вечерам мне приходилось расчесывать волосы. Меня сопровождали, водили на занятия и любые послеобеденные мероприятия гувернантки – служанки из Франции и Германии. Из-за меня они с ног сбивались и всегда пытались поговорить со мной, а я хотела, чтобы меня оставили в покое, позволили жить в придуманном мире, где я буду главной героиней, а папа – главным героем. Я удалялась в этот мир, как только засыпала, и пряталась там, когда гуляла или когда мне кто-нибудь надоедал.

Я была здоровым ребенком, но время от времени зимой у меня болело горло и развивался тонзиллит, поэтому холодные ванны стали ежедневным утренним ритуалом – и как же я ловко выкручивалась, чтобы не принимать эти ванны! Мадлен не всегда была рядом в этот момент, из-за чего в воду попадало больше кипятка, чем нужно.

Бабушка хотела, чтобы я учила французский. Отец мечтал, чтобы я занялась музыкой. До восемнадцати лет я развивала свою музыкальную сторону, но никто и никогда не тренировал мой слух! Наблюдая за игрой тети Пусси, я научилась наслаждаться музыкой. Тетя была очаровательным, прекрасным созданием, а ее игра – одной из незабываемых радостей моего детства.

Я бы все отдала, чтобы стать певицей. Мне казалось, что так можно доставлять людям массу удовольствия и – да – получать внимание и восхищение! Все свое детство я мечтала именно о внимании и восхищении, потому что мне довольно четко дали понять, что в моей внешности нет никакой изюминки.

Вспоминая этот дом на 37-й улице, я понимаю, как по-разному в те дни протекала жизнь в Нью-Йорке. В городе было несколько больших и красивых зданий, по большей части на Пятой авеню. Мэдисон-сквер все еще был почти полностью жилым районом, а с 14-й по 23-ю улицу располагалась коммерческая зона.

На улицах не было автомобилей. Их место занимали лошади и шикарные экипажи. На Пятой авеню трудились омнибусы, а по другим авеню и перекресткам ходили конки. Пролетные дрожки и двухколесные экипажи в те времена выполняли роль такси.

Наш старомодный дом, отделанный темно-коричневым песчаником, как и все другие дома в переулках, был довольно большим и уютным, с высокими потолками. В его темном подвале располагались служебные помещения с такими условиями труда, которые сегодня никто в своем уме не стал бы терпеть. Прачечную освещало единственное маленькое окошко с видом на задний двор, и, конечно же, у нас не было электричества. Современным наш дом делал проведенный газ!

В комнате для прислуги не имелось вентиляции и удобной мебели. Их ванная комната находилась в подвале, так что в каждой крошечной спальне стояли таз и кувшин.

У нас работали повар, дворецкий, горничная, которая также была служанкой моих юных тетушек, и прачка. Семья состояла из моей бабушки, Пусси и Мод, которая была самой младшей до нашего приезда, Валли – моего старшего дяди – и временами Эдди, который был примерно на два года младше. Эдди предпочитал кочевой образ жизни и, насколько я помню, однажды совершил долгое путешествие в Африку.

В этот дом я переехала вместе с двумя младшими братьями и их няней.

Бабушка казалась мне очень старой дамой, хотя теперь я понимаю, что она была еще совсем молодой. Она почти все время проводила в своей спальне и спускалась вниз, когда к ней приходили гости. Их она принимала в гостиной с массивной мебелью, покрытой позолотой и обитой голубым дамаском. Ее дочери заняли библиотеку, которая представляла собой большую переднюю комнату, где стояло пианино, а большой эркер с выходом на улицу впускал в помещение много света.

Столовая в пристройке в задней части здания была довольно светлой благодаря трем окнам. Позади нее находилась кладовая, где я проводила много времени, – там добрый дворецкий Виктор учил меня мыть посуду и вытирать ее. Иногда, когда я попадала в немилость и отправлялась в постель без ужина, он или горничная Китти приносили мне что-нибудь поесть.

Годы изменили мою бабушку. Она старалась растить детей в любви, а дисциплину оставила дедушке. После его смерти она все еще стремилась окружить детей самой большой любовью, но позже обнаружила, что не может контролировать ни Валли, ни Эдди, ни Пусси, ни Мод. Она была твердо убеждена, что внуки, которые сейчас находятся под ее опекой, должны обладать той дисциплиной, которой не хватает ее собственным детям, и нас воспитывали по принципу, что «нет» сказать проще, чем «да».

Оглядываясь назад, я понимаю, что всегда чего-то боялась: темноты, неприятных людей, провалов. Все, чего я достигала, приходилось делать вопреки страхам. Помню один случай, когда мне было около тринадцати лет. У Пусси сильно болело горло, и ей нравилось, когда я что-нибудь делала за нее, чем я очень гордилась. Она позвала меня однажды ночью. Вокруг было темно, и я с трудом пробралась в ее комнату. Она спросила, не могу ли я сходить в подвал и принести немного льда из холодильника. Это означало пройти три лестничных пролета. После одного из них мне предстояло закрыть дверь и оказаться в полном одиночестве, а потом пробраться в кромешной темноте к холодильнику на заднем дворе!

У меня дрожали колени, но я не видела иного выбора, кроме как выполнить поручение. Я пошла и вернулась со льдом, еще раз продемонстрировав, что дети превыше всего ценят возможность быть по-настоящему полезными.

С ранних лет я осознала, что вокруг меня есть люди, которые так или иначе страдают. Мне было пять или шесть лет, когда папа взял меня помогать с сервировкой ужина в честь Дня благодарения в одном из журналистских клубных домов, который основал мой дедушка, Теодор Рузвельт. Кроме того, много лет он был попечителем организации Children’s Aid Society (Общество помощи детям). По словам папы, у многих из этих маленьких сорванцов не было своего дома, поэтому они жили в деревянных лачугах на пустых участках, спали в вестибюлях домов, общественных зданий или в любом другом месте, где получалось хоть немного согреться. Но в то же время они жили независимо и сами зарабатывали себе на пропитание.

Каждое Рождество бабушка брала меня в Госпиталь последипломного образования, чтобы я помогала нарядить елку для детского отделения больницы. Бабушка испытывала особый интерес к такого рода благотворительности.

Тетушка Грейси брала нас в ортопедическую больницу, которую мой дедушка Рузвельт помог основать доктору Ньютону Шеферу. Судьба этой больницы была глубоко интересна семье. Там я видела бесчисленное множество маленьких детей в гипсе и шинах. Некоторым из них приходилось месяцами терпеливо лежать в странных и любопытных позах. Меня они особенно интересовали, потому что у меня самой было искривление, и некоторое время я носила очень неудобный ортопедический аппарат, который не давал свободно нагибаться.

Даже мой дядя Валли, который в это время занимался бизнесом в Нью-Йорке, чемпион по теннису и популярный в обществе молодой человек, брал меня с собой, чтобы я помогала наряжать рождественскую елку для группы детей в районе под названием «Адская кухня». Долгие годы это была одна из самых бедных и страшных частей Нью-Йорка. Помимо этого, мы с Мод и Пусси ходили петь в Bowery Mission, службу помощи бездомным. Так что я знала, насколько резки контрасты между разными социальными слоями, несмотря на то что нам самим во многом повезло.

Отец занимал ведущее место в моей жизни в тот период, хотя проводил с нами не так уж много времени. Подсознательно я всегда ждала его приездов. Они не отличались регулярностью, и папа редко отправлял весточки перед тем как приехать, но все равно не было ни одного случая, чтобы я, находясь в своей комнате, в двух длинных лестничных пролетах от входной двери, не услышала его голос в ту самую минуту, как он заходил домой. Спускаться пешком было слишком долго. Я соскальзывала по перилам и обычно катапультировалась в его объятия, прежде чем он успевал повесить шляпу на гвоздь.

Отец всегда привозил нам подарки, так что Рождество было замечательным днем, и я до сих пор помню одно из них, когда мне досталось два рождественских чулка: один наполнила бабушка, а другой привез утром папа, находившийся в Нью-Йорке.

В ту зиму, когда умерла моя мама, он пережил очередное горе. Мой младший брат Элли так и не оправился после ее смерти. И он, и малыш Джош подхватили скарлатину, а меня отправили к кузине Сюзи и, конечно же, поместили в карантин.

Джош поправился без осложнений, а вот Элли заболел дифтерией и умер. Время от времени папа приходил погулять со мной, но слишком сильно переживал из-за сыновей и не мог уделять мне много внимания.

14 августа 1894 года, незадолго до моего десятого дня рождения, пришли новости о том, что папа умер. Тети мне обо всем рассказали, но я просто отказывалась в это поверить. Я долго плакала, лежа в постели, но в конце концов заснула и на следующий день, как обычно, начала жить в мире своей мечты.

Бабушка решила, что нам, детям, не стоит идти на похороны, поэтому я не соприкоснулась ни с чем, что сделало бы смерть реальной для меня. Я знала, что папы больше нет, но все равно мысленно жила с ним, наверное, даже ближе, чем когда он был жив.

Мои родители любили встречи с тетей Грейси. Ее обожали все двоюродные племянники и племянницы. Насколько я помню, она была среднего роста, стройная, с четкими чертами лица и всегда выглядела хрупкой и изящной. В те дни дамы носили длинные платья, которые собирали всю пыль, если не приподнимать их при ходьбе, и я припоминаю образ тети в общих чертах. Она ходила в обтягивающих лифах, типичных для того времени, с высокой спинкой и квадратным вырезом спереди, с неизменно безукоризненным воротником из белого кружева или плиссированной ткани на шее.

Она складывала руки на коленях, когда рассказывала истории, и мне нравилось смотреть на ее ладони. По субботам я часто проводила время со своей милой и любезной двоюродной бабушкой. Мы с Элис Рузвельт и Тедди Робинсоном наслаждались теми днями больше всех.

После смерти папы традиция проводить субботы у тети Грейси оказалась под запретом. Бабушка считала, что мы должны как можно больше времени проводить дома, и, возможно, опасалась, что мы ускользнем из-под ее влияния, если будем часто общаться с активными родственниками по линии Рузвельтов.

Следующие несколько лет моей жизни были довольно однообразными. Зимой – Нью-Йорк со школьными занятиями и частными уроками, а иногда и с развлечениями в виде ужина и игр с парой ребятишек по субботам. Бабушка выступала за поддержание моего юного образа, а тети – за то, чтобы наряжать меня соответственно возрасту, но не размеру. Я была очень высокой, очень худой и очень застенчивой. На уроки танцев и вечеринки меня наряжали в платья, которые были мне выше колена, в то время как большинство девушек моего роста предпочитали длину до колена. Теперь мне кажется, что вся моя одежда была весьма неудобной.

Я одевалась во фланель от шеи до лодыжек с 1 ноября по 1 апреля, независимо от погоды. Конечно же, в комплект входила фланелевая юбка и длинные черные чулки. Как же в них было жарко! А еще к ним прилагались высокие ботинки на пуговицах либо со шнуровкой. Они якобы стройнили лодыжки.

Мы, дети, проводили лето в Тиволи с сиделкой и гувернанткой, даже когда все остальные уезжали. В самые жаркие дни, когда было трудно дышать и мои пальцы прилипали к клавишам фортепиано, я не снимала ни одного из многочисленных предметов одежды. Стоило скатать чулки вниз, и мне тут же говорили, что леди не показывают ноги, и заставляли немедленно натянуть их обратно!

В Тиволи был большой дом с высокими потолками и огромным множеством комнат, по большей части просторных. Дедушка обставил первый этаж в довольно формальном стиле. Там были чудесные подсвечники и мраморные камины. Мы жили без газа и электричества и, хотя у нас были керосиновые лампы, частенько уходили спать при зажженных свечах. Еще в доме было несколько застекленных шкафов с прекрасными резными фигурками из слоновой кости, крошечный набор столов и стульев, которыми мне нравилось любоваться, а также серебряные украшения и фарфоровые и эмалированные скульптурки, собранные в разных уголках земного шара.

Библиотека была заполнена стандартным набором книг, помимо дедушкиной религиозной литературы. Солидная часть художественных томов попадала в дом благодаря моим молодым тетям и дядям. Поразительно, сколько произведений Диккенса, Скотта и Теккерея они читали и перечитывали, особенно Эдди.

На втором и третьем этажах располагались девять основных спален и четыре двухместные комнаты для прислуги, а еще одна одноместная. Эти комнаты выглядели намного лучше тех, что в городском доме, но никому не казалось странным, что у прислуги не было своей ванной.

На весь большой дом было всего две ванные комнаты, но нам и в голову не приходило, какие неудобства это доставляет, вынуждая пользоваться тазами и кувшинами с водой у себя в спальнях.

Мы, дети, принимали две горячие ванны в неделю, хотя, думаю, бабушка все еще помнила эпоху субботних купаний. Кроме того, я обтиралась холодной губкой каждое утро.

Бабушка разрешала мне сопровождать ее спозаранку, когда она занималась хозяйственными делами, и я несла повару запасы муки, сахара и кофе, которые она тщательно взвешивала в кладовой.

Сегодня немногие слуги были бы довольны готовкой в полумраке, который царил в той большой, старомодной кухне посреди каменного подвала, над которым располагалась пьяцца, оставлявшая лишь небольшие оконца для света. В обеденной комнате прислуги была одна дверь, ведущая в подвальный коридор. Прачечная выглядела немного лучше, потому что в ней было две двери, которые вели на террасу. Там я провела не один час.

Нашими вещами – и что это были за вещи! – занималась всего одна женщина, миссис Оверхолс, без помощи электрических стиральных машин или утюгов. У нее была стиральная доска, три ванны, пресс и маленькая печка, на которой стояли утюги разного веса. Печку топили дровами либо углем.

Миссис Оверхолс была жизнерадостной, здоровой, душевной женщиной и прирожденной хозяйкой. Она приходила и весь день стирала нашу одежду, а потом возвращалась поздно вечером домой и заканчивала работу на своей ферме. У нее было несколько детей. Она научила меня стирать и гладить, и, хотя мне не разрешали прикасаться к более деликатным вещам, носовые платки, салфетки и полотенца часто выпадали на мой жребий, и мне нравилось проводить время с этой веселой женщиной.

Пусси обладала нежной творческой натурой, поэтому бывали дни, когда я шла к Мод за утешением, потому что Пусси ни с кем не хотела разговаривать. Постепенно я приняла эту часть ее характера и была благодарна за все прекрасное, что Пусси сделала, терпеливо ожидая, пока пройдет очередной шторм.

Однажды летом она взяла меня и гувернантку на остров Нантакет на пару дней – это была увлекательная поездка для ребенка, который никуда не ездил, кроме как вверх и вниз по Гудзону. Через несколько дней, думаю, тете стало с нами скучно. Она уехала, а у гувернантки не хватило денег, чтобы отвезти нас домой. Пусси совсем забыла про нас и в конце концов обратилась к бабушке, которая прислала достаточно денег, чтобы оплатить счета и отвезти нас домой.

Когда мои молодые тети и дяди куда-нибудь уезжали, я оставалась совсем одна. Это одиночество выработало у меня привычку брать книгу с собой в поле или лес и, сидя или лежа в тени дерева, совсем забывать о времени. Никто не пытался контролировать, что я читаю, хотя однажды, когда я наткнулась на книгу, которую не могла понять, и начала задавать людям сложные вопросы, она неожиданно исчезла. Это случилось с диккенсовским романом «Холодный дом». Я целыми днями за ним охотилась.

Бабушка настаивала на определенных вещах. По воскресеньям я не могла читать те книги, которые читала в будние дни. По воскресеньям мне приходилось давать уроки маленькой дочери кучера. Я задавала ей учить стихи, слушала, как она их рассказывает, а затем проверяла, как она запомнила гимны и краткие молитвы, а также катехизис. И мне самой надо было выучить все это и рассказать бабушке.

Каждое воскресенье ко входу подъезжала большая «Виктория», и мы ехали в церковь. Обычно я сидела на маленьком сиденье напротив бабушки. Дорога длиной в шесть с половиной километров казалась мне слишком длинной, и меня почти всегда укачивало еще до того, как мы добирались до церкви, как и на обратном пути.

В воскресенье мне нельзя было играть в игры, а по вечерам нас все еще ждал холодный ужин, хотя мы и не соблюдали дедушкино правило холодного приема пищи в середине дня.

Мадлен действительно удалось научить меня шить. Я подрубила бесчисленное множество кухонных полотенец и заштопала нескончаемое количество чулок. Мадлен неоднократно доводила меня до слез, потому что я безумно ее боялась. Раньше мне нравилось кататься по заросшей мхом крыше нашего ледника, и мои белоснежные подштанники покрывались зеленью. Я ходила к бабушке до того, как пойти к Мадлен, зная, что бабушка будет меньше ругаться.

Мне не разрешалось читать в постели до завтрака, но поскольку летом я просыпалась в пять часов почти каждое утро и была, боюсь, весьма своевольным ребенком, то обычно прятала книжку под матрасом. Горе мне, когда Мадлен ловила меня за чтением!

Уже и не помню, почему ее так боялась. Оглядываясь назад, я осознаю, что это выглядит нелепо, но даже бабушка не знала о моем страхе, пока в четырнадцать лет я, всхлипывая, не призналась ей, когда мы гуляли по лесу. Каким же глупым это все кажется сегодня.

В те дни я отчаянно желала нескольких вещей. Помню, когда мне было около двенадцати, мистер Генри Слоан предложил отправиться в путешествие на запад с его дочерью Джесси. Я этого очень хотела, потому что Джесси мне нравилась и я мечтала о путешествиях. Но бабушка была непреклонна и не отпускала меня. Она это никак не объяснила. Достаточно было того, что она не считала это мудрым решением. Она так часто говорила нет, что я научилась жить под девизом «на самом деле мне этого не хочется», чтобы снова не сталкиваться с отказами и не испытывать разочарований.

Бабушка считала, что я должна научиться танцевать, и я начала посещать уроки хореографии у мистера Додсуорта. Такие занятия были обязательным атрибутом долгих лет, и многие маленькие мальчики и девочки учились польке и вальсу, аккуратно выстраиваясь на сияющих квадратах полированного паркета.

Бабушка решила, что из-за моего роста и, возможно, неловкости, мне не помешают уроки балета, поэтому я раз в неделю ходила к штатному преподавателю на Бродвее и училась танцевать на кончиках пальцев с четырьмя или пятью другими девочками, которые выходили на сцену, с нетерпением ждали возможности выступить и почти ни о чем другом не говорили, кроме балета, вызывая у меня сильную зависть.

Мне все нравилось, я усердно тренировалась и до сих пор ценю усилия, вложенные в некоторые танцы, которые выглядят так легко, когда их исполняют на сцене.

Глава 2

Юность

Я полюбила театр, и однажды Пусси взяла меня с собой посмотреть на великую итальянскую актрису Дузе, когда та впервые посетила нашу страну. Затем мы встретились лично, что тоже устроила тетя, – это волнение мне не забыть никогда. Очарование и красота Дузе олицетворяли собой все, что я только могла себе представить! Еще мне позволяли смотреть несколько пьес Шекспира и время от времени ходить в оперу, но мои юные тети и их друзья постоянно обсуждали те постановки, которые я ни разу не видела. В итоге однажды зимой я совершила преступление, которое долгое время лежало тяжелым бременем на моей совести.

Бабушка отправила меня на благотворительный базар вместе с одной из моих подруг. Я сказала служанке, что не надо со мной идти: мою подругу будет сопровождать ее помощница, которая и отведет меня домой. Вместо базара мы пошли на пьесу «Тесс из рода д’Эрбервиллей», которую обсуждали старшие и которую я совсем не поняла. Мы сидели на галерке и тряслись от страха, боясь встретить кого-то из знакомых. Не дождавшись окончания, мы покинули театр, зная, что иначе вернемся домой слишком поздно. Мне пришлось врать, и я так никогда и не созналась, что с радостью бы сделала из-за чувства вины, но тогда проблемы появились бы у моей подруги.

После смерти отца бабушка все реже и реже разрешала мне проводить время с его родственниками, Рузвельтами из Ойстер-Бей, так что с кузенами по папиной стороне я виделась редко. Но пару раз летом я ненадолго ездила в гости к тете Эдит и дяде Теду.

Элис Рузвельт, с которой мы были примерно одного возраста, была настолько утонченной и взрослой, что я относилась к ней с большим трепетом. Она добилась бо́льших успехов в спорте, а у меня было так мало друзей ровесников, что я оказалась в очень невыгодном положении по сравнению с другими молодыми людьми.

Помню первый раз, когда мы пошли поплавать в Ойстер-Бей. Плавать я не умела, и дядя Тед сказал мне спрыгнуть с причала и хотя бы попытаться. Тогда я была настоящей трусихой, но все равно сделала это. Брызги полетели во все стороны, я нырнула и очень испугалась. С тех пор я больше никогда не решалась остаться без почвы под ногами.

Любимым занятием по воскресеньям было ездить к высокому песчаному утесу Купера с пляжем у подножья. Во время прилива вода почти доходила до обрыва. Дядя Тед выстраивал нас в линию, возглавлял нашу компанию, и мы спускались вниз, держась друг за друга, пока кто-нибудь не падал или не начинал так спешить, что цепь разрывалась. В каком-то смысле мы добирались до дна, скатываясь или разбегаясь.

В первый раз я безумно испугалась, но поняла, что все не так плохо, а потом мы долго шли обратно – на каждые два шага вперед приходился один шаг назад.

Я вспоминаю эти прогулки отчасти как большую радость, потому что мне нравилось бегать со всеми от дяди Теда среди стогов сена в сарае и подниматься в оружейную на верхнем этаже дома в Сагаморе, где он читал вслух, главным образом, стихи.

Иногда он брал нас на пикник или в поход и преподавал множество ценных уроков. Например, что поход – отличный способ узнать характер человека. Эгоисты очень быстро проявляли себя тем, что требовали лучшее спальное место или лучшую еду и не хотели выполнять свою часть работы.

Мой брат наслаждался всем этим больше, чем я, ведь он был того же возраста, что и Квентин Рузвельт, и после моего отъезда за границу бабушка разрешила ему чаще навещать дядю Теда и тетю Эдит. Моим поводом пообщаться с семьей Рузвельт были только ежегодные рождественские визиты, когда бабушка разрешала мне провести несколько дней с тетушкой Коринн.

Это был единственный период в году, когда я видела мальчиков своего возраста. Такие вечеринки приносили мне больше боли, чем радости. Все ребята хорошо знали друг друга и часто виделись. Все были лучше знакомы с зимними видами спорта. Я редко каталась с горки и никогда – на коньках, потому что мои щиколотки были очень слабы.

Танцевала я тоже неважно, а кульминацией любой вечеринки были танцы. Какие же неподходящие платья я носила: они все были выше колена. Конечно, я знала, что отличаюсь от остальных девочек, и даже если бы не знала, они бы честно об этом рассказали! До сих пор помню, как на одной из таких вечеринок я была благодарна своему кузену Франклину Рузвельту, когда он подошел ко мне и пригласил потанцевать с ним.

Думаю, я была большим испытанием и огромной ответственностью для тети Коринн, которая так старалась, чтобы каждый из нас приятно провел время. Но что она могла поделать с племянницей, которой не разрешали видеться с мальчиками в промежутках между этими вечеринками и которая была одета как маленькая девочка, хотя выглядела взрослой?

Внезапно моя жизнь начала меняться. Бабушка решила, что для пятнадцатилетней девочки дома стало слишком весело, и вспомнила, как мама хотела отправить меня учиться в Европу. Так начался второй период моей жизни.

Летом 1899 года я поехала в Англию вместе с тетей, миссис Стэнли Мортимер, и ее семьей. Она взяла меня в свою каюту и сказала, что плохо переносит морские путешествия, поэтому всегда сразу ложится спать, оказавшись на борту. Я подумала, что так и надо делать, поэтому последовала ее примеру. В итоге я не получила никакого удовольствия от поездки, большую ее часть проведя в каюте. Приплыв в Англию, я заметно покачивалась на ногах, потому что никогда до этого не оставалась в закрытом помещении так долго!

Я не знала свою прекрасную тетю Тисси так же хорошо, как и двух младших тетушек, но она мне нравилась и всегда хорошо ко мне относилась. Думаю, даже тогда ей было комфортнее в Европе и Англии, чем в США. У нее было много друзей в той маленькой лондонской компании, также известной под названием «Души». Она была одной из тех людей, которых лучше всего описывает слово «изысканный».

Меня отправили в школу мадемуазель Сувестр, «Алленсвуд», в небольшом местечке под названием Саутфилдс недалеко от Уимблдонской общины и чуть дальше от Лондона. Эту школу выбрали потому, что сестра моего отца, миссис Коулз, ходила в другую школу, основанную мадемуазель Сувестр в Ле Руш, что недалеко от Парижа, еще перед Франко-прусской войной. Осада Парижа была настолько тяжелой, что мадемуазель Сувестр покинула Францию и переехала в Англию.

Семья хотела убедиться в том, что директор школы хорошо присмотрит за мной, ведь меня оставят одну. Тисси отвезла меня к мадемуазель Сувестр, и я осталась с обещанием, что проведу с ней Рождество в Лондоне. Когда тетя уехала, я чувствовала себя потерянной и очень одинокой.

В школе было много правил, и первое заключалось в том, что всем следовало говорить по-французски, и если кто-то использовал хоть одно английское слово, то в конце дня сам должен был в этом признаться.

Моей первой няней была француженка, и я заговорила по-французски до того, как выучила английский, так что для меня это правило оказалось довольно легкой задачей, но для многих девочек-англичанок, которые до поступления почти не изучали французский язык, оно стало ужасным испытанием.

На внутренней стороне двери каждой ванной комнаты находились правила принятия ванны, и я была в шоке от того, что нам приходилось отвоевывать право мыться трижды в неделю всего по десять минут, если, конечно, не доставался последний промежуток, когда можно было урвать еще пять минут до того, как прозвучит: «Отбой!»

Утром, прежде чем выйти из комнат, мы должны были заправить кровати. После пробуждения полагалось снять постельное белье и повесить его на стул для проветривания. После завтрака происходил осмотр наших комнат, и нас оценивали по опрятности и тому, как мы заправляем кровати. Нередко проверяли наши комоды и шкафы, и любая девочка, которая не следила за порядком, вернувшись в свою комнату, могла увидеть все содержимое ящиков на своей кровати для дальнейшей расстановки. Я видела, как с кроватей срывают покрывала и заставляют перестилать их заново.

День начинался с раннего завтрака – кофе с молоком, шоколада или молока, булочек и масла. Тем, кто хотел, давали еще яйца.

Мадемуазель Сувестр, седоволосая женщина в возрасте со слабым здоровьем, никогда не приходила на завтрак, но за нами хорошо присматривала мадемуазель Самайя, подвижная маленькая женщина, которая обожала мадемуазель Сувестр и прислуживала ей, не покладая рук. Она руководила всеми делами школы и давала уроки итальянского.

Чтобы расположить к себе мадемуазель Самайю, нужно было продемонстрировать деловые качества. Девочки, которых она выделяла и которым доверяла, были надежными, могли делать своими руками почти все что угодно, умели руководить и вести за собой сокурсниц.

Я долго завоевывала расположение мадемуазель Самайи, ибо была большой мечтательницей и американкой, что для нее было чем-то неизведанным.

Мадемуазель Сувестр, напротив, испытывала слабость к американцам и любила видеть их среди своих учеников. Несколько ее учениц выросли выдающимися женщинами. Тетушка Бай, например, была одной из самых интересных женщин, которых я когда-либо знала.

Мой дедушка Рузвельт впервые заинтересовался калеками и инвалидами, когда консультировался со множеством врачей, пытаясь хоть как-то помочь своей старшей дочери, тетушке Бай. У нее был не то чтобы горб, но довольно любопытная фигура, толстая в плечах, что, видимо, было вызвано искривлением позвоночника. Еще я помню ее красивые мягкие и волнистые волосы. Ее поистине прекрасные глаза были глубоко посажены и заставляли окружающих забыть обо всех остальных чертах лица.

Тетушка Бай мыслила как любой рассудительный человек. Ее переполняла жизнь, она всегда становилась центром внимания в любой компании и брала на себя бремя разговоров. Дожив до средних лет, она уже потеряла слух, и артрит причинял ей сильную боль, но недуги ни на секунду не могли пошатнуть ее дух. Чем сильнее они наседали, тем тверже тетя возвышалась над всеми трудностями, а обаяние и яркость ее личности, где бы она ни жила, превращали дом в место встречи людей из всех уголков земного шара.

Она была уравновешенна, обладала превосходными управленческими качествами и здравым смыслом, а ее влияние ощущали не только сестра и братья, но и все ее друзья. Она была источником вдохновения для молодых людей, с которыми общалась, и одним из самых мудрых советников, которых я когда-либо знала. Она слушала больше, чем говорила, но то, что она говорила, стоило услышать!

С самого начала мадемуазель Сувестр заинтересовалась мной из-за любви к Анне, и мой интерес к ней рос с каждым днем. Это переросло в теплую привязанность, которая продолжалась до самой ее смерти.

Мадемуазель Сувестр была низенькой и довольно коренастой женщиной с белоснежными волосами. У нее была красивая голова с четкими мощными чертами, властным лицом и широким лбом. Линия роста волос выступала вниз маленьким треугольником, а сзади ее локоны лежали натуральными волнами и собирались на затылке. Она видела людей насквозь и всегда знала больше, чем ей сообщали.

После завтрака нас всех обычно выводили на прогулку и, чтобы ее избежать, нужно было иметь веский повод! В ноябре становилось холодно и довольно туманно, ветер пронизывал до самых костей, но мы все равно шли гулять!

Дома я сбрасывала с себя некоторые предметы нижнего белья, которые бабушка заставляла меня носить с детства, но здесь, в Англии, опять начала носить одежду из фланели и, хотя у нас было непривычное мне центральное отопление, приходилось почти сидеть на батарее, чтобы хоть немного согреться. Лишь у немногих в спальнях были камины, и все остальные им завидовали.

Помню, как мы толпились в столовой, чтобы как можно ближе подобраться к батарее, прежде чем сесть за стол. Почти все девочки из Англии большую часть зимы страдали от обморожения рук и ног.

Занятия начинались сразу же после прогулки, и у каждой из нас было расписание на весь день: уроки, часы практики, время на подготовку – ни у кого не оставалось ни секунды на безделье. Сразу после обеда мы проводили два часа на тренировках, а в зимние месяцы большинство из нас играли в хоккей с мячом.

В спортивных играх я была неуклюжа, как обычно. До этого я никогда не видела, как играют в хоккей, но мне нужно было играть хоть во что-нибудь, и со временем я даже попала в команду. Тот день был одним из самых гордых моментов в моей жизни. Теперь я понимаю, что время, отданное хоккею, стоило посвятить игре в теннис, ибо потом это пригодилось бы мне больше.

Возвращаясь в четыре часа, мы видели на школьном столе большие ломти хлеба толщиной больше сантиметра, иногда с малиновым вареньем, чаще – с простым маслом. Тем, кто не отличался крепким здоровьем, давали стакан молока.

Затем мы учились до тех пор, пока не прозвенит звонок, который торопил нас переодеться к ужину. На то, чтобы сменить туфли, чулки и платье, давалось пятнадцать минут.

Один раз в неделю после четырех часов дня мы занимались починкой одежды – разумеется, под присмотром – в классной комнате.

По вечерам мы снова работали, хотя иногда нам разрешали спуститься в спортзал на танцы. Большинство уроков проходили на французском, хотя мисс Стрейчи, которая происходила из известной литературной семьи, давала нам уроки по Шекспиру. И конечно, у нас были немецкий язык, латынь и музыка.

Мадемуазель Сувестр вела уроки истории в своей библиотеке – чарующей и уютной комнате со стеллажами, заставленными книгами и цветами. Окна выходили на широкую лужайку, где деревья отбрасывали тень летом и служили удобными жердочками для грачей и ворон зимой.

Мы сидели на маленьких стульях по обе стороны от камина. Мадемуазель Сувестр держала в руках длинную указку, а на стене обычно висела карта. Мадмуазель расхаживала туда-сюда, читая лекцию. Мы вели конспект, но куда больше читали и искали информацию самостоятельно. Мы делали доклады по заданным темам и усердно трудились, готовя их. Эти занятия мы любили больше всех остальных.

Иногда некоторых из нас приглашали к мадемуазель Сувестр, и это были памятные вечера. Она обладала удивительным даром чтеца и читала нам стихи, пьесы и рассказы, причем всегда на французском языке. Если стихи ей нравились, она могла перечитывать их по два-три раза, а потом требовала, чтобы мы читали их ей по очереди. Здесь моя натренированная дома память сослужила мне хорошую службу, и этот способ провести вечер казался мне восхитительным.

Я не знала, что бабушка и тети писали обо мне до моего приезда, поэтому мне казалось, что я начинаю новую жизнь, свободную от всех былых грехов. Впервые в жизни меня покинули страхи. Я жила по правилам и говорила правду, ведь стало нечего бояться.

У меня была вредная привычка кусать ногти. Вскоре это заметила мадемуазель Самайя и решила меня вылечить. Это казалось безнадежной задачей, но однажды я перечитывала письма отца, которые всегда носила с собой, и наткнулась на то, в котором он говорил о пользе хорошего внешнего вида, и с того дня моим ногтям было позволено расти.

К первым рождественским каникулам я начала чувствовать себя в школе как дома и была счастлива. Сочельник и само Рождество я провела с семьей Мортимеров в лондонском отеле «Кларидж». У них было только маленькое рождественское деревце на столе в гостинице, и это казалось мне неправильным. Дома у нас всегда была большая елка, но тетушка Тисси позаботилась о том, чтобы у меня был свой праздничный чулок и много подарков и чтобы день в целом прошел удачно.

Меня пригласили провести несколько дней с миссис Вулрич-Уиттмор и ее семьей на севере Англии. Ее муж работал настоятелем церкви в Бриджнорте, что в Шропшире. У них было пять маленьких дочерей, и одна или две из них примерно моего возраста. Миссис Вулрич-Уиттмор приходилась сестрой Дугласу Робинсону и крепко держалась за свои американские связи, так что я чувствовала себя настоящей родственницей: меня тепло приняли и обращались со мной как с родной дочерью. Я наслаждалась каждой минутой этого визита, который позволил мне впервые взглянуть на английский быт.

На завтрак на одном из буфетов выставляли еду на тарелках под крышками. Они стояли на подставках со свечами, чтобы еда дольше оставалась горячей, и каждый угощался тем, что пожелает. Полдник подавали в классной комнате около половины пятого. Иногда к нам присоединялся отец детей, и все вместе мы ели хлеб, варенье, пирожные и пили чай. Самые голодные могли взять яйцо. Долгие прогулки и поездки, бесконечные игры и книги под рукой в любую свободную минуту наполняли мою жизнь в те дни, что я провела в гостях.

Я приехала одна, и возвращаться мне предстояло одной. Мы долго обсуждали, как мне добраться до Парижа, чтобы еще раз повидаться с тетушкой Тисси, прежде чем она уедет в Биарриц. До конца каникул я должна была жить во французской семье, чтобы изучать язык.

В конце концов решили воспользоваться одним из английских изобретений – приглашенной служанкой с хорошими рекомендациями, которая сопроводила бы меня из Лондона в Париж. Я никогда ее не видела, но без труда узнала на вокзале, и мы поехали в Париж.

Сегодня я искренне удивляюсь своей уверенности и независимости, потому что в той новой фазе жизни была абсолютно бесстрашна. Путешествие через Ла-Манш оказалось недолгим, и мне удалось найти продуваемый ветром уголок, чтобы избежать морской болезни, но я была так рада, пройдя таможню и оказавшись на французской земле, что свернулась калачиком в купе поезда, а после пила кофе с молоком из больших банок, которые носили взад и вперед по платформам.

В Париж мы приехали рано утром. Служанка сопровождала меня до отеля, в котором остановилась тетя. Я провела с ней несколько часов, после чего меня забрала мадемуазель Берто. На самом деле мадемуазелей Берто было две, а еще с ними пришла их мать. Они жили в простой, но удобной квартире в одной из не самых фешенебельных частей Парижа, и это стало моей первой возможностью познакомиться с бытом французов.

Мебель, насколько я помню, была мягкой и совершенно неизвестного периода. Ванной комнаты, конечно же, не оказалось, а горячую воду приносила bonne à tout faire – «служанка на все руки» – по утрам и вечерам. При желании можно было воспользоваться маленьким круглым жестяным тазом.

Кормили очень хорошо, но эта еда отличалась от всего, что я пробовала раньше. Супы были восхитительны, а дешевое мясо приготовлено так замечательно, что его вкус не уступал нашим более дорогим отрезам. Овощи подавали как самостоятельное блюдо. Все места за столом сервировали маленькой стеклянной подставкой для ножа и вилки, которые не уносили вместе с тарелкой после каждого блюда. Хозяйство велось крайне бережливо, но все равно семья жила хорошо. Две мадемуазели Берто были превосходными гидами и очаровательными интеллигентными женщинами.

Широкие проспекты, красивые общественные здания и церкви – все это делало Париж самым восхитительным городом, в котором я когда-либо бывала. Бо́льшую его часть я посмотрела с мадемуазель Берто во время первого визита, но в основном мы делали то, что положено делать туристам, а не то, что потом стало олицетворять для меня истинную прелесть Парижа.

Мадемуазель Сувестр позаботилась, чтобы в Англию я отправилась под надзором мадемуазель Самайи, и после восхитительных каникул я вернулась в школу с надеждой, что у меня будет еще один шанс остановиться у семьи Берто.

Сама школьная жизнь не отличалась разнообразием, но во внешнем мире царило великое волнение. Я почти не помнила об Испано-американской войне 1898 года, хотя много слышала о гибели крейсера «Мэн», о дяде Теде и его «Мужественных всадниках». Бабушка и ее семья жили вне политических кругов того времени и мало интересовались общественными делами. Но я помню радость и волнение, когда вернулся дядя Тед и отправился в Олбани в статусе губернатора Нью-Йорка.

В газетах писали о скандалах и сражениях, но эта война едва ли затронула мою повседневную жизнь.

Англо-бурская война 1899–1902 гг. носила для англичан более серьезный характер, и волнение страны вскоре отразилось на школе. Сначала все были уверены в быстрой победе, но затем последовали месяцы беспокойства и упорного «наступления» перед лицом неожиданного и успешного противостояния со стороны буров.

Многие люди не верили в праведность дела англичан, и мадемуазель Сувестр входила в их число, но никогда не навязывала свое мнение ученицам из Англии. С нами она не обсуждала ни хорошие, ни плохие аспекты войны. Победы отмечали в спортзале, и праздники не были под запретом, но мадемуазель Сувестр не принимала участия ни в одной демонстрации. Она оставалась в библиотеке, собирая вокруг себя девушек из США и других стран. Им она излагала свои теории о правах буров или малых народов в целом. Эти долгие беседы были интересны, а их отголоски до сих пор живы в моей памяти.

Я освоилась в школе, и вскоре мадемуазель Сувестр начала усаживать меня за стол напротив нее. Девочка, занимавшая это место, принимала ее кивок в конце трапезы и, вставая, подавала знак остальным ученицам подняться и покинуть столовую. В этой роли я находилась под пристальным наблюдением, поэтому обзавелась несколькими привычками, от которых так и не смогла избавиться.

Мадемуазель Сувестр всегда говорила, что не стоит брать больше, чем хочется, но съедать нужно все, что лежит у тебя на тарелке, и я следовала этому правилу. Некоторые английские блюда мне очень не нравились, например, пудинг на сале. Он выглядел противно и создавал впечатление чего-то сырого, холодного и липкого. К пудингу подавалась патока, которой его следовало поливать, а моей единственной ассоциацией с патокой был «Николас Никльби», что не делало десерт привлекательнее. Мадемуазель Сувестр считала, что мы должны преодолеть эту брезгливость и есть всего понемногу, поэтому я давилась, сидя рядом с ней за столом, и отказывалась от блюда в ее отсутствие.

Но в этом были и свои преимущества, потому что иногда мадемуазель Сувестр подавали особые блюда, и она делилась ими с тремя или четырьмя девочками, сидевшими рядом. Когда к ней приходили гости, мы садились по обе стороны от нее и без труда подслушивали интересные разговоры.

Думаю, именно тогда у меня появилась неискоренимая дурная привычка. Часто в разговоре с мадемуазель Сувестр я использовала то, что подслушала из ее беседы с друзьями, но на самом деле не знала того, о чем говорила. Мадемуазель Сувестр обычно радовалась моему интересу и не расспрашивала меня, так что я утаивала свое невежество.

Взрослея, я все чаще и чаще пользовалась быстротой своего ума, чтобы копаться в чужих головах и выдавать их знания за собственные. Спутник за обеденным столом или случайный знакомый рассказывал мне то, что я могла использовать в разговоре, и мало кто подозревал, как плохо я на самом деле разбираюсь в темах, о которых говорю с такой легкостью.

Эта дурная привычка так притягательна, что, надеюсь, мало кто из детей ее приобретет. Но у нее есть одно большое преимущество: она позволяет собирать информацию о самых разных предметах и неизмеримо увеличивает круг ваших интересов, пока вы продвигаетесь по жизни.

Разумеется, позже я обнаружила: чтобы научиться действительно разбираться в вопросе, придется покопаться.

Приближались летние каникулы, и мое волнение росло, ведь мне предстояло отправиться в Швейцарию, в Санкт-Мориц, чтобы провести время с Мортимерами.

Когда я впервые увидела эти прекрасные горы, у меня перехватило дух, ибо никогда раньше я не видела таких высоких хребтов. Летом я жила напротив гор Катскилл и очень их любила, но насколько же величественнее были эти огромные заснеженные вершины вокруг нас, когда мы въезжали в Энгадин. Маленькие швейцарские шале, построенные прямо на холмах, с загонами для скота, который не забредал на кухню чуть ниже по склону, выглядели очень живописно и странно из-за своего резного убранства.

Я оказалась совсем не готова к Санкт-Морицу с его улицами, полными гранд-отелей, сужающимися до скромных пансионов и маленьких домиков, разбросанных повсюду для пациентов, которым предстояло жить в этом городке долгое время.

Все отели стояли на берегу озера, и ярче всего мне запомнилось то, как мы с Тисси каждое утро вставали рано и шли в маленькое кафе, примостившееся на мысе над одним концом озера. Там мы пили кофе или какао и ели булочки со свежим маслом и медом, а солнце только выглядывало из-за гор и касалось нас теплыми лучами. До сих пор помню, какой довольной я была!

В конце лета Тисси сказала, что хочет заказать карету из Санкт-Морица через австрийский Тироль в Обераммергау, где идет «Страстная пьеса». Она брала с собой подругу, и я могла поехать с ними, если меня устроит сидеть рядом с кучером на козлах или на скамеечке напротив обеих дам. Я была готова ехать, сидя на чемоданах, так меня будоражила перспектива увидеть «Страстную пьесу» и всю эту новую для меня страну.

Нам досталась карета «Виктория» всего лишь с одной лошадью. Бо́льшую часть пути мы ехали через гористую местность, и когда дорога становилась крутой, я шла пешком, так что продвигались мы медленно и вдоволь насладились пейзажами.

Я все еще считаю австрийский Тироль одним из самых чудесных мест в мире. Мы провели ночь в маленькой гостинице, где останавливался «сказочный король» Баварии Людвиг, когда приезжал ловить рыбу в стремительном ручье, который мы еще недавно видели под своими ногами. Мы посетили его замки и наконец прибыли в Обераммергау.

Это был вечер перед спектаклем, и все номера были забиты, поэтому наши комнаты оказались отделены друг от друга и находились в простых деревенских домиках. Мы обошли всю деревню и заметили людей, которых нам предстояло увидеть на следующий день в «Страстной пьесе». Они сидели в маленьких лавочках и продавали резные фигурки, сделанные собственноручно зимой.

«Страстная пьеса» прерывалась лишь тогда, когда людям нужно было перекусить, поэтому мы сидели на своих местах долгими часами. Мне понравилось, хотя теперь я понимаю, что была всего лишь уставшим ребенком, ведь после обеда уходила спать и не могла вернуться до конца второй части, потому что во время пьесы никому не разрешалось двигаться или шуметь.

Потом поехали в Мюнхен, следом обратно в Париж, а после я вернулась в школу.

На Рождество 1899 года я должна была исполнить свое желание и вместе с одноклассницей провести все каникулы в Париже с мадемуазель Берто.

Мы должны были каждый день брать уроки французского языка и осматривать достопримечательности, поэтому нас всегда сопровождали, и дни были тщательно спланированы. Я узнавала Париж, чувствовала, что могу в нем ориентироваться и решить, чем хочу заниматься, когда у меня появятся свободные дни.

Когда наш визит подходил к концу, мадемуазель Сувестр приехала в Париж, и мы отправились с ней повидаться. Она расспросила нас об успехах в учебе и откровенно сказала, что думает о моих нарядах, многие из которых были сшиты на заказ моими молодыми тетушками. А потом приказала мне поехать вместе с мадемуазель Самайей и заказать хотя бы одно платье в ателье.

Я всегда беспокоилась о своих карманных деньгах, потому что, по мнению бабушки, мы, дети, не должны знать, пока не вырастем, сколько у нас сбережений. И нам стоит экономить, ведь бабушка может потерять возможность присылать нам деньги. Но я решила: раз уж мадемуазель Сувестр считает, что мне нужно новое платье, так тому и быть. До сих пор помню, как радовалась, надев этот темно-красный наряд, сшитый специально для меня в маленьком парижском ателье. Наверное, оно называлось «Уорт», потому что для него был характерен весь тот шик моего первого французского платья.

Я носила его по воскресеньям и как повседневный вечерний наряд в школе. От него я получала больше удовольствия, чем от любого другого платья, которое у меня было с тех пор.

Я помню одно важное событие зимы 1901 года – смерть королевы Виктории. Благодаря связям с Робинсонами я смогла посмотреть на похоронную процессию из окон дома, принадлежащего одному из них. Это был напряженный день, начиная с толпы людей на улицах и сложностей, связанных с прибытием к месту назначения, и заканчивая долгим ожиданием самой процессии. Я мало что помню о многочисленных экипажах, которые составляли эту процессию, но никогда не забуду то искреннее чувство, которое выражали толпы людей на улицах, или тишину, образовавшуюся, когда в поле нашего зрения появился лафет с самым маленьким гробом, который я когда-либо видела. Вряд ли можно было найти хоть одного человека, который смог сдержать слезы, когда эта медленная процессия проходила мимо него. И я ни на секунду не забывала ту великую эмоциональную силу, которая, кажется, взбудоражила всех нас, когда королева Виктория, такая маленькая в своем физическом проявлении, но такая большая в выражении преданности своему народу, навеки покинула нашу жизнь.

К следующей Пасхе мадемуазель Сувестр решила взять меня с собой в путешествие. Это оказалось одним из самых судьбоносных событий за все время моей учебы. В планах было отправиться в Марсель, проехаться вдоль средиземноморского побережья, остановиться в Пизе, а затем провести некоторое время во Флоренции, живя там не в городской гостинице, а у друга-художника мадемуазель Сувестр во Фьезоле, в вилле на возвышенности с видом на флорентийские пейзажи.

Путешествия с мадемуазель Сувестр стали настоящим откровением. Она делала все то, что каждый из нас в глубине души хотел сделать. В Марселе мы прогулялись по набережной, посмотрели на лодки, приплывшие из иностранных портов, увидели несколько небольших рыбацких лодок с разноцветными парусами и поднялись в маленькую церковь, где совершались приношения Пресвятой Богородице за спасение тех, кто находится в море. В этой церкви была святыня, возле которой люди молились за исполнение некоторых особых желаний, калеки вешали свои костыли, прихожане приносили в жертву золото, серебро и драгоценные камни.

Мы закончили ужином в кафе с видом на Средиземное море и съели блюдо под названием «Буйабес», которым славился Марсель. Это своего рода суп из всевозможных видов рыбы и морепродуктов, которые можно поймать в близлежащих водах. К нему мы заказали vin rouge du pays (местное красное вино), потому что мадемуазель Сувестр была убеждена: если питьевая вода не вызывает доверия, вино пить безопаснее, а если разбавить его водой, оно уничтожит микробов.

На следующий день мы отправились в путешествие по берегам Средиземного моря. Я хотела выйти почти на каждой остановке, название которой казалось мне знакомым, но мы направлялись в Пизу, и мне, ребенку, который регулярно путешествовал из Нью-Йорка в Тиволи и обратно, даже в голову не приходило, что можно менять планы прямо в пути.

Ближе к вечеру кондуктор внезапно выкрикнул: «Алассио!» Мадемуазель Сувестр, затаив дыхание, высунулась из окна и сказала: «Я собираюсь сойти». Она велела мне забрать сумки, которые лежали на верхних полках, и мы просто вывалились на платформу вместе с вещами, а поезд отправился дальше по своему маршруту. Я была в ужасе. Наши сундуки поехали дальше в багажном вагоне, а мы стояли на перроне в незнакомом месте из-за спонтанной прихоти.

Когда мы отдышались, мадемуазель Сувестр сказала: «Здесь живет моя подруга, миссис Хамфри Уорд, и я решила с ней увидеться. А еще у Средиземного моря чудесный синий цвет по ночам, будет здорово полюбоваться звездным небом с берега».

Увы, миссис Уорд не оказалось дома, но мы все равно прекрасно провели час на берегу, разглядывая небо и море, и, хотя мадемуазель Сувестр простудилась на следующий день, она не пожалела о своем решении, а я получила ценный урок. Тогда я перестала быть тем суровым маленьким человеком, которым была прежде.

Вспоминая поездки с мадемуазель Сувестр, я осознаю, что она научила меня любить путешествия. Ей нравился комфорт, она наслаждалась хорошей едой, но всегда старалась отправиться туда, где можно встретить местных жителей, а не своих соотечественников.

Каждый раз она пробовала местные блюда и пила местные вина. По ее мнению, наслаждаться хорошей итальянской едой так же важно, как и итальянским искусством, и все это нужно для того, чтобы чувствовать себя как дома в любой поездке, зная, что можно посмотреть и как себя развлечь. Она внушала мне важность изучения иностранных языков ради удовольствия, которое человек теряет, приехав в новую страну и оказавшись сразу глухим и немым.

Еще мадемуазель Сувестр научила меня тому, что молодых людей можно сделать ответственными, только если возложить на них реальную ответственность. Она была уже дамой в возрасте, а мне исполнилось шестнадцать лет. Я отвечала за упаковывание и распаковывание как своих, так и ее вещей, когда мы отправлялись в путь. Я изучала расписание поездов, покупала билеты, делала все необходимые приготовления для комфортного путешествия. Хотя в первые дни замужества я отчасти утратила уверенность и способность заботиться о себе, позже мне было легче все это вспомнить благодаря поездкам с мадемуазель Сувестр.

Во Флоренции мы обосновались надолго. Весна во Флоренции – чудесное время, и мне показалось, что привкус античности свойственен ей больше, чем любому другому городу, который я посещала до этого. Я усердно читала Данте, и во время прогулок по городу мое воображение дорисовывало сцены из книги. И снова доверие мадемуазель Сувестр к американцам сделало мое путешествие уникальным. На следующее утро после нашего приезда она достала «Бедекер», открыла его и, прочитав описание Кампанилы Джотто, сказала: «Моя дорогая, я очень устану, если пойду с тобой, но единственный способ по-настоящему узнать город – пройтись по его улицам. Флоренция того стоит. Возьми с собой «Бедекер» и пойди осмотрись. Потом обсудим увиденное».

Итак, шестнадцатилетняя, более наблюдательная, чем когда-либо, и более чуткая к красоте, я отправилась на прогулку, чтобы в одиночестве посмотреть на Флоренцию. Невинность – это защита сама по себе. Мнение мадемуазель Сувестр подтвердилось целиком и полностью. Возможно, она поняла, что я не обладаю красотой, привлекательной для иностранцев, и смогу избежать их ухаживаний. В любом случае, каждый на моем пути был готов помочь. Даже когда я заблудилась в узких улочках и спрашивала дорогу, ко мне относились с величайшим уважением и почтением.

Из Флоренции мы отправились в Милан, а потом в Париж, где я снова пошла осматривать достопримечательности в одиночестве. А в Люксембурге я встретила всю семью Томаса Ньюболда, и они написали домой, что в Париже я гуляла без сопровождения!

Я вернулась в школу на некоторое время, а потом началось лето, вместе с которым пришло большое волнение, потому что Пусси приехала в Европу с семьей Мортимеров, и мы с тетей должны были вместе отплыть домой.

За две ночи до отплытия я остановилась у нее в Лондоне и впервые ощутила на себе ее эмоциональный кризис. В последующие годы мне предстояло не раз столкнуться с чем-то подобным. В тетю Пусси всегда были влюблены мужчины – не всегда это было мудро, но стабильно глубоко!

В тот конкретный момент ей казалось, что она навсегда расстается со своим счастьем, ведь ее разлучили с настоящим джентльменом. Я почти всю ночь не спала, слушая ее рыдания и уверения, что она прыгнет за борт, так и не добравшись до дома. Юная и романтичная, я провела большую часть пути домой, гадая, когда же тетя, наконец, решится, и наблюдала за ней так пристально, как только могла. Мы делили каюту на медленном пароходе Atlantic Transport Line. Настроение у Пусси было отнюдь не безмятежное, но к тому времени, как мы добрались до дома, она немного успокоилась.

Глава 3

Снова домой

Это лето было бурным. В один из дней Пусси рассердилась на меня. Она откровенно сказала, что у меня вряд ли когда-нибудь появится такой кавалер, как у остальных женщин в семье, потому что я – гадкий утенок. В довесок она рассказала мне несколько болезненных и печальных фактов о последних годах жизни моего отца. Это сочетание очень меня расстроило, и миссис Генри Пэриш-младшая, с которой я проводила время в Нортист-Харбор, старалась меня утешить как могла. Она изо всех сил развлекала меня, но я никого не знала в Нортисте и не умела ладить с местными молодыми людьми. Все здесь отличалось от школьной жизни в Англии, которой я тогда была поглощена.

Я хотела вернуться к учебе и дальше путешествовать по Европе. После долгих просьб и настойчивых требований мне наконец разрешили поехать, если я найду, у кого остановиться.

Я отправилась в Нью-Йорк, где Пусси и Мод помогли мне заказать первый длинный комплект у портного. Юбка волочилась по земле и была оксфордского серого цвета. Я ужасно ей гордилась.

Я попросила дьяконицу сопроводить меня на пути в Лондон и, оглядываясь назад, понимаю, что это был один из моих самых смешных и безумных поступков, потому что родственники впервые увидели дьяконицу, когда пришли проводить меня. Она выглядела респектабельно, но с тем же успехом я могла пересечь океан в одиночестве, потому что путь оказался нелегкий, а мы со спутницей не виделись до дня прибытия.

На маленьких кораблях фирмы Cunard, распространенных в те дни (кажется, мы плыли на «Умбрии»), тяжелый морской рейс подразумевал под собой, что пароходные кресла, если они вообще были, привязывали к перилам. На столах были полки, и во время ходьбы возникало чувство, будто поднимаешься в гору или, наоборот, спускаешься вниз.

Со времени первого путешествия я кое-чему научилась и, несмотря на морскую болезнь, всегда выходила на палубу и часами сидела, наблюдая за тем, как поднимается и опускается горизонт. Ела тоже по большей части там.

Мы с дьяконицей отправились в Лондон, в большой отель, представлявший собой караван-сарай. На следующий день я пошла в школу, аккуратно передав обратный билет и деньги на оплату гостиничного счета своей спутнице, о которой заботилась и которую редко видела. Ее целью было успокоить мою семью тем, что меня сопровождали должным образом.

В школе оказалось интересно как никогда. Мадемуазель Сувестр была рада моему возвращению, и в тот год я познакомилась с юной кузиной, которая только что поступила на учебу. Мистер и миссис Дуглас Робинсон привезли свою дочь Коринн и оставили ее с мадемуазель Сувестр. Коринн была младше меня и оказалась очень умной девочкой, которая вскоре завоевала интерес и уважение мадемуазель Сувестр. В легкой атлетике Коринн оказалась намного лучше меня и свое место среди девочек нашла быстрее, чем я.

Приезд в Лондон тети Коринн и дяди Дугласа очень меня радовал, ведь нам разрешалось иногда уезжать на выходные и часто в субботу днем, если поблизости находился наш родственник, который мог взять нас с собой. Я ездила в Лондон по крайней мере один или два раза, чтобы повидать тетю Коринн. Позже тетушка Бай тоже оказалась там.

Единственное, о чем я сожалела, – это что домой пришлось ехать до коронации короля Эдуарда VII, потому что все были в Лондоне, где дядя Тед собирался присоединиться к ним и выступить в роли специального посла от нашего правительства.

На рождественские каникулы 1902 года мадемуазель Сувестр взяла меня с собой в Рим. Мы отправились в пансион в одном из старых дворцов с огромными комнатами и высокими потолками. Мы радовались их красоте, но чуть не замерзли, пытаясь согреться возле маленькой переносной печки, внутри которой виднелось несколько тлеющих красных углей.

Мы много раз осматривали Форум. Мадемуазель Сувестр садилась на камень под солнцем, рассказывала об исторических событиях и о том, как римляне расхаживали здесь в своих тогах, указывала на место, в котором, возможно, убили Юлия Цезаря, заставляя нас почувствовать себя в самом центре древней истории. Мы смотрели, как люди на коленях взбираются на «Святую лестницу», и я, глупая маленькая англосаксонская девочка, чувствовала себя неловко!

Однажды мы отправились в Тиволи с его прекрасными садами и маленькой прорехой в живой изгороди, через которую открывался вид на Рим вдалеке.

Собор Святого Петра стал для меня страшным разочарованием, потому что я помнила, как маленькой девочкой целовала носок огромной героической статуи. Моя няня тогда придерживала меня, чтобы я смогла это сделать, но теперь статуя оказалась такой маленькой, что мне пришлось бы сильно наклониться, чтобы поцеловать ее палец.

Когда наступила Пасха, мадемуазель Сувестр снова попросила меня отправиться с ней в путешествие. На этот раз мы переправились через Ла-Манш и остановились неподалеку от Кале у ее друзей Риботов, живших в доме, в который можно попасть через сад. Мы потянули за длинную железную ручку, и по дому пронесся веселый звон. Через пару минут мы попали в просторный и уютный сад, окруженный высокой стеной – символом уединения, к которому французы стремятся даже в городских домах.

Не помню название того маленького городка, но помню, как в одиночестве выбиралась посмотреть на церкви и на другие достопримечательности. Я испытала своего рода трепет перед двумя достойными и очень добрыми людьми, которые согласились принять нас у себя дома. Позже в премьер-министре Франции я узнала хозяина этого дома.

Оттуда мы направились в Бельгию и навестили некоторых других друзей мадемуазель Сувестр, совершив долгое путешествие в карете. Затем мы проехали вверх по Рейну до Франкфурта.

Приближалось лето, и я знала, что скоро мне придется надолго вернуться домой. Мадемуазель Сувестр стала одним из самых дорогих мне людей, и сама мысль о продолжительной разлуке казалась невыносимой. Я бы многое отдала, чтобы потратить еще год на учебу, но бабушка считала восемнадцать лет самым временем «выйти в свет», и вариант «не выйти» даже не рассматривала.

Уезжая, я была уверена, что скоро вернусь, но теперь понимаю, что мадемуазель Сувестр, зная о своих недугах, почти не надеялась увидеть меня снова. Она писала мне прекрасные письма, которыми я до сих пор дорожу. Они отражают теплые отношения между нами и дают представление о прекрасном человеке, который оказал наибольшее после моего отца влияние на этот период моей жизни.

Я вернулась в Тиволи, в бабушкин загородный дом, и провела там все лето. Это было не самое счастливое лето, потому что, пока меня не было, мой дядя Валли, который был так добр ко мне в детстве, стал заядлым пьяницей. Бабушка не верила, что он не собирается бросать это дело, как обещал после каждого загула, но младшие члены семьи понимали серьезность ситуации. Дядя явно усложнял им жизнь.

Пусси часто отсутствовала. Мод была замужем за Ларри Уотербери, Эдди женился на Джози Забриски и, как и Валли, выпивал. Это был мой первый живой контакт с потерявшим всякую волю человеком, и после этого я начала несколько фанатично думать, что надо держать любые желания под контролем.

Я была серьезной маленькой девочкой. Годы, проведенные в Англии, позволили мне распробовать беззаботность и безответственность, но возвращение домой, в Соединенные Штаты, почти сразу вернуло меня на серьезную сторону. То первое лето, увы, не дало мне стать веселой и радостной дебютанткой.

Из-за Валли бабушка почти перестала общаться с соседями, и мы жили довольно изолированно. Никого из близких семье друзей не приглашали поужинать или провести с нами время, чтобы они не узнали о нашей ситуации.

Той осенью мой младший брат отправился в школу-интернат. Мы с бабушкой отвезли его в Гротон. Она к тому времени была уже стара, и настоящая ответственность за брата скоро перешла в мои руки. Бабушка ни разу не навестила его в школе, и я стала приезжать к нему каждый семестр на выходные, как и положено хорошим родителям. Это продолжалось все шесть лет, пока он там учился, и годы спустя я так же приезжала к собственным сыновьям.

Той осенью я переехала в старый дом на 37-й Западной улице. Теоретически бабушка тоже там жила, но на практике она была в Тиволи, тщетно пытаясь удержать Валли рядом и оградить его от алкоголя.

Мы с Пусси, моей единственной незамужней тетей, жили вместе. Она была не менее красива, чем в моем детстве, и так же популярна, поэтому любовные интриги то и дело опустошали ее эмоциональный фон. Она усердно посещала светские ужины и танцевальные вечера, как любая дебютантка, один круг за другим.

Конечно, бабушка не могла помочь с моим «выходом», но мое имя автоматически внесли во все списки. Меня приглашали на всевозможные приемы, но первым, где я побывала, был бал дебютанток Assembly Ball, куда меня привели кузены, мистер и миссис Генри Пэриш-младший.

Моя тетя, миссис Мортимер, купила мне довольно хорошую одежду в Париже, но во мне не было ничего, что могло бы привлечь внимание молодых людей. Я выросла высокой, но не умела танцевать. Я потеряла связь с девочками, с которыми общалась до отъезда за границу, хотя потом восстановила некоторые отношения. Я вошла в бальный зал, не зная ни одного мужчины из присутствующих, кроме Боба Фергюсона, с которым мы редко виделись с тех пор, как я уехала, и Форбса Моргана – одного из самых пылких поклонников Пусси.

Не думаю, что я заранее понимала, какой это будет страшной пыткой, иначе у меня не хватило бы смелости туда пойти. Боб Фергюсон представил мне нескольких друзей, но я ни за что не могла вообразить себя популярной дебютанткой!

Я рано отправилась домой, радуясь возможности уйти, поскольку знала, что перед походом на вечеринку или на танцы мне нужно найти двух партнеров: одного на ужин, другого – на котильон. Девушку, которая пользовалась успехом, приглашали сразу несколько мужчин, и она могла принять предложение от понравившегося человека. Такие партнеры были обязательным условием, а еще ее должны были выбрать молодые люди, чтобы станцевать каждую фигуру в котильоне, и популярность девушки измерялась количеством мужчин, которые проявили к ней интерес. Пусси всегда меня в этом обходила! Я оказалась первой девушкой в семье моей матери, которая не выросла красавицей, и втайне мне было очень стыдно.

Позже мистер и миссис Мортимер устроили для меня большой театральный вечер и ужин с танцами в Sherry’s, самом модном ресторане тех дней. Так у меня появилось ощущение, что я выполнила свою часть обязанностей по развлечениям, целый вечер принимая гостей вместе с тетей и не испытывая беспокойства. Той зимой мы с Пусси устроили несколько обедов и ужинов в доме на 37-й улице.

Мало-помалу я обзавелась друзьями и уже не так боялась выходов в свет. Но в ту первую зиму, став дебютанткой, я едва не пала жертвой нервного расстройства. У меня в голове крутились мысли, отличные от общественной жизни. Я управляла домом, насколько могла, потому что Пусси была еще более темпераментной, чем в юности, а ее любовные похождения становились все серьезнее. Бывали дни, когда она запиралась в своей комнате, отказывалась есть, и часами плакала.

Время от времени Валли приходил в дом с одной-единственной целью: развлечься по полной программе. Пусси не могла справиться с ним, поэтому я сама разбиралась с ситуацией. Должно быть, о себе давала знать определенная сила и решимость, которые лежали в основе моей робости, потому что я лучше справлялась со многими сложностями, чем Пусси, которая была примерно на четырнадцать лет старше меня.

Но в ту зиму произошло и много приятных событий. Благодаря музыкальному таланту Пусси поддерживала связь с артистами, и мне нравилось слушать ее пьесы и ходить с ней в театр, на концерты и в оперу. Боб Фергюсон, который вел в Нью-Йорке приятную холостяцкую жизнь и имел много друзей, познакомил меня в тот год с художницей Бэй Эмметт и некоторыми из ее друзей, и я была рада, что мы с Бобом восстановили былую дружбу. Он считал, что имеет право привозить меня домой после вечеринок, которые мы посещали вместе, что было для меня большим облегчением, ведь в противном случае меня ждала горничная – это было одно из правил, установленных бабушкой. Оно забавляет меня, когда я вспоминаю, как весело было гулять по европейским городам в полном одиночестве. Бабушка приняла Боба в качестве моего спутника, но даже слышать не хотела о том, чтобы кто-то еще имел такую же привилегию.

Боб брал меня с собой на вечеринки в студию Бэй Эмметт, где я могла в неформальной обстановке познакомиться с людьми, достигшими успехов в области искусства и литературы. Мне это нравилось гораздо больше, чем официальные обеды и танцы, которые я каждый вечер с трудом выдерживала, но мне не хотелось оставаться в стороне, потому что меня все еще преследовал призрак моего воспитания, и я верила, что так называемое Нью-Йоркское общество действительно важно.

Еще в то время я начала видеться со своим кузеном Франклином Рузвельтом, который учился в колледже, и с его кузеном Лайманом Делано, другими членами его семьи и некоторыми друзьями по колледжу. Думаю, матери Франклина, миссис Джеймс Рузвельт, было меня жалко.

Миссис Рузвельт и ее муж, скончавшийся в 1900 году, очень любили мою мать и особенно отца, вместе с которым однажды пересекли океан на пароходе, когда он начинал кругосветное путешествие. Они его так обожали, что после рождения Франклина попросили моего отца стать его крестным.

Когда мне было два года, родители взяли меня с собой погостить у Рузвельтов в Гайд-парке. Позже свекровь рассказала мне, что помнит, как я стояла в дверях с пальцем во рту, мама называла меня «старушкой», а Франклин катал меня по детской на спине. Мое первое воспоминание о Франклине относится к одной из оранжевых рождественских вечеринок, а более позднее – к тому лету, когда я вернулась домой из школы и поехала в Тиволи в вагоне поезда Нью-Йоркской центральной железнодорожной компании. Франклин заметил меня и отвел к своей матери, которая сидела в пульмановском вагоне. Больше я его не видела до тех пор, пока он не начал время от времени приходить на танцы в ту зиму, когда я вышла в свет и меня стали приглашать на домашние вечеринки в Гайд-парке, где в числе гостей были в основном кузены Франклина.

Летом я уже не так часто бывала в Тиволи. Там я проводила часть своего времени, но регулярно ходила в гости, потому что у меня появилось много друзей, и миссис Пэриш была как всегда добра ко мне. Осенью, в мои девятнадцать, бабушка решила, что не может позволить себе открыть нью-йоркский дом, и встал вопрос, где мы с Пусси будем жить. Миссис Ладлоу пригласила Пусси к себе, а миссис Пэриш предложила мне поселиться у нее.

За прошедший год я повзрослела и решила, что не стану тратить следующий год на одни светские рауты, тем более жизнь с кузиной предполагала меньше случайных развлечений, чем дом на 37-й улице. Миссис Пэриш все еще соблюдала уйму формальностей и была пунктуальной, а последнее перестало быть одной из моих сильных сторон.

Кузина Сюзи (миссис Пэриш) сказала, что иногда мне можно приглашать гостей на чай в маленькую приемную на втором этаже, но я не думала, что могу пригласить кого-нибудь на обед. Зато у меня была горничная, и все устроили так, что я могла выходить из дома сколько угодно. Кузина была более чем любезна, принимая меня на официальных обедах и ужинах.

Одно я помню четко. Я сильно выходила за рамки бюджета, у меня было много просроченных счетов, и в конце концов мистер Пэриш взял меня за руку и начал старательно учить бухгалтерии. Он не позволял мне просить бабушку оплатить счета и заставлял оплачивать их постепенно. Это был, вероятно, мой единственный урок обращения с деньгами, и я была бесконечно благодарна за него.

Мистер Пэриш был высоким, худощавым, с утонченной внешностью, усами и, несмотря на формальность манер, самым добрым человеком, которого я когда-либо знала.

Той зимой я начала работать в ассоциации Junior League, находившейся на ранних стадиях формирования. Мэри Хэрриман, впоследствии миссис Чарльз Кэри Рамси, была ее движущей силой. Мы были не клубом, а просто группой девушек, которые стремились принести пользу своему городу. Объединившись, мы распределили обязанности, и нам с Джин Рид, дочерью миссис и мистера Уайтлоу Рид, достались занятия с детьми в местном театре на Ривингтон-стрит. Джин должна была играть на пианино, а я – развлекать детей, обучая их ритмической гимнастике и необычным танцам.

Насколько помню, мы приезжали туда днем, после окончания уроков, и уезжали, когда было уже темно. Джин часто приезжала и уезжала в своей карете, а я ездила по надземной железной дороге или на трамвае с Четвертой авеню и шла пешком от Бауэри. Грязные улицы, забитые людьми, похожими на иностранцев, наводили на меня ужас, и я часто поджидала на углу машину, с большой тревогой наблюдая, как мужчины выходят из салунов или убогих гостиниц, расположенных неподалеку, но мне было слишком интересно работать с детьми. До сих пор помню, как меня охватила гордость, когда одна из девочек сказала, что ее отец приглашает меня к ним домой, чтобы подарить мне кое-что, потому что ей очень нравятся наши занятия. Это поддерживало мой дух всякий раз, когда мне было трудно усмирить свой выводок!

Помню, как однажды я позволила своему кузену, Франклину Рузвельту, в то время выпускнику Гарварда, приехать и встретить меня. Все девочки проявили необычайный интерес к этому событию.

Думаю, именно той зимой меня заинтересовала Лига потребителей, президентом которой была миссис Мод Нэтан. К счастью, я отправилась на небольшую экскурсию по швейным фабрикам и универмагам вместе с опытной пожилой женщиной. Мне никогда не приходило в голову, что девушки могут уставать, работая за прилавками целый день, или что у них нет стульев и самого времени на то, чтобы присесть и отдохнуть. Я не знала, какие санитарные требования должны предъявляться на швейных фабриках к воздуху или к уборным помещениям. Так я познакомилась с подобным трудом, и к весне готова была бросить всю эту хорошую работу, уехать в деревню и провести лето в праздности и отдыхе!

Пытаясь подвести итог своему развитию осенью 1903 года, я думаю, что представляла собой любопытную смесь крайней невинности и неискушенности с большим знанием трудных сторон жизни.

В наши дни трудно представить себе, в какой обстановке воспитывали девушек моего поколения. Не могу поверить, что меня единственную так воспитывали, хотя, полагаю, я строже соблюдала формальности, чем многие мои друзья.

Предполагалось, что девушкам не стоит проявлять интерес или симпатию к мужчине, пока он не покажет все возможные знаки расположения. С человеком нужно было хорошенько познакомиться, прежде чем написать или получить от него письмо, и эти письма вызывают у меня улыбку, когда я вижу их сегодня. Мало кто осмелился бы обратиться ко мне по имени, а иная подпись, кроме «искренне ваш», считалась бы не только нарушением приличий, но и признанием в чувствах, что было совершенно недопустимо.

Мужчина не мог дарить девушке что-то, кроме цветов, конфет или, возможно, книг. Получить драгоценности от мужчины, с которым вы не были помолвлены, было признаком женщины легкого поведения, а мысль о том, чтобы позволить мужчине поцеловать меня до заключения помолвки, даже не приходила мне в голову.

У меня были болезненно высокие идеалы и огромное чувство долга, которое не облегчалось чувством юмора или пониманием слабостей человеческой природы. Для меня все было либо правильно, либо неправильно, и я имела слишком мало опыта, чтобы знать, насколько ошибочны человеческие суждения.

Я питала огромный интерес к жизни и желание участвовать во всех событиях, которые могут выпасть на долю женщины. Мне казалось, что нужно спешить. Безо всякой причины я хотела быть частью жизненного потока, поэтому осенью 1903 года, когда Франклин Рузвельт, приходившийся мне шестиюродным дядей, попросил моей руки, это казалось совершенно естественным. Мне было всего девятнадцать, но я даже не думала, что мы оба слишком молоды и неопытны. Вернувшись из Гротона, где проводила выходные, я спросила кузину Сюзи, стоит ли мне решиться на этот шаг. Бабушка спросила, уверена ли я, что по-настоящему влюблена. Я торжественно ответила «да», но лишь спустя годы поняла, что такое влюбленность или любовь на самом деле.

Я примеряла к себе высокие стандарты жены и матери, но не имела ни малейшего представления о том, что значит быть женой или матерью, и никто из старших не просветил меня. Сейчас я восхищаюсь терпением моего мужа, потому что догадываюсь, каким испытанием была во многих отношениях. Сегодня я вижу, как забавно выглядели некоторые трагедии в нашей супружеской жизни.

Моей свекрови хватило здравого смысла понять, что мы оба молоды и еще недостаточно развиты, и она попросила сына обдумать этот вопрос, что, конечно, меня возмутило. Моя свекровь взяла Франклина с другом и соседом по комнате, Лэтропом Брауном, в круиз в Вест-Индию той зимой, пока я жила в Нью-Йорке с миссис Пэриш.

Но чувства Франклина не изменились.

Мой первый опыт столкновения со сложностями, которые вызывает присутствие президента на любом семейном собрании, будь то свадьба или похороны, случился, когда мой двоюродный дед, Джеймс Кинг Грейси, чьей женой была наша любимая тетушка Грейси, умер 22 ноября 1903 года, и дядя Тед приехал в Нью-Йорк на похороны.

На улицах было много полицейских, и только те, кто мог предъявить удостоверение личности, имели право входить и выходить из дома миссис Дуглас Робинсон, где остановился дядя Тед. Мы всей процессией поехали в церковь, но дядя Тед вошел через специальную дверь в доме священника, который соединялся с церковью коридором, и вышел тем же путем.

Только потом мы с ужасом узнали, что, несмотря на все предосторожности, в коридоре к дяде Теду подошел незнакомый человек и протянул ему петицию. Никто не мог понять, как этот человек попал внутрь и почему его не заметила полиция. Дурных намерений у него, к счастью, не было, но он поверг всех в шок, потому что, если бы захотел напасть на дядю Теда, то сделал бы это с легкостью.

Зимой 1903 и 1904 годов тетушка Бай, у которой я уже останавливалась в Фармингтоне, штат Коннектикут, попросила меня приехать к ней в Вашингтон. К этому времени я уже обрела некоторую уверенность в себе, и поэтому мне очень нравилось встречаться с молодыми дипломатами и американцами, которых можно было встретить в светских кругах Вашингтона. Меня приглашали с ночевкой в Белый дом, но он всегда внушал мне благоговейный трепет, и поэтому я предпочитала оставаться с тетушкой Бай, где чувствовала себя более непринужденно. Она все так хорошо для меня устроила, что я не чувствовала никакой ответственности за себя.

Вместе с тетушкой Бай днем я ходила в гости к ее знакомым, и, хотя я была в ужасе от этого обязательства, меня оно забавляло. Обеды, ланчи и чаепития казались интересными, а важные люди, наделенные обаянием, остроумием и savoir-faire (светскостью), наполняли мои дни необычными и захватывающими впечатлениями.

Главным поводом для волнения зимой 1904–1905 годов стал брак Пусси с У. Форбсом Морганом-младшим. Свадьба проходила 16 февраля в доме миссис Ладлоу, где жила Пусси. Моя тетя выглядела прекрасно, но никто из присутствующих не казался счастливым. Форбс был на несколько лет моложе Пусси, а мы знали о ее темпераменте и гадали, как они преодолеют сложности супружеской жизни.

Предвыборная кампания дяди Теда и его переизбрание мало что для меня значили, кроме общих интересов, ибо я снова жила в совершенно не политизированной атмосфере. Но в Вашингтоне я постепенно получала смутное представление о том, как устроен политический мир, который очень отличался от моего, нью-йоркского. Мало-помалу я обрела и ту легкость общения, в которой нуждалась.

Дядя Тед иногда приезжал в гости к тетушке Бай, и эти неформальные визиты были интересными событиями. Время от времени она ходила гулять с тетей Эдит или, бывало, дядя Тед посылал за ней, чтобы обсудить что-нибудь важное, показывая, что дорожит ее мнением. Он был очень предан обеим сестрам, поэтому тетя Коринн (миссис Дуглас Робинсон) приезжала к нему, а он ездил к ней в Нью-Йорк или в деревню. Все они говорили о политике, литературе или искусстве, а его жена и сестры, каждая по-своему, вносили свой вклад в разговор.

Тетушка Бай обладала недюжинным талантом к ведению домашнего хозяйства. Часть ее мебели выглядела уродливо, но, где бы тетушка Бай ни жила, везде царила атмосфера комфорта. Разговоры всегда были оживленными, а встречи гостеприимными. Неожиданному визитеру всегда были рады, и он чувствовал неподдельный интерес к себе со стороны тетушки Бай.

Возможно, именно поэтому мне так нравилось проводить с ней время, потому что я все еще была застенчива, а она вселяла в меня уверенность. Однажды она дала мне совет, который, должно быть, исходил из ее собственной философии. Я спросила, как можно понять, что поступаешь правильно, если кто-то тебя критикует? Ее ответ звучал так: «Что бы ты ни делала, тебя будут критиковать. Если ты уверена, что поступаешь правильно и не будешь стыдиться, объясняя свой поступок близкому человеку, не беспокойся о критике и оправданиях».

Многие годы тетушка Бай сама жила в соответствии с этим принципом. Когда умерла жена Дж. Р. («Рози») Рузвельта, во времена его работы первым секретарем нашего посольства в Лондоне она была хозяйкой его дома и заботилась о его детях. Там она познакомилась с капитаном Уильямом Шеффилдом Каулзом, который был нашим военно-морским атташе, и вышла за него замуж, а вернувшись на родину, родила Уильяма Шеффилда Каулза-младшего. Физические недостатки тетушки Бай и возраст вызывали у всех тревогу, но мужество помогает пройти через многое, и ребенок появился на свет совершенным во всех отношениях. Мать восстанавливалась, а ребенок развивался нормальными темпами, становясь здоровым и сильным.

Дядя Уилл, муж тетушки Бай, стал адмиралом военно-морского флота. Я начала узнавать кое-что о службе и понимать, что эти люди, офицеры нашей армии и флота, хотя и получают небольшое материальное вознаграждение за работу, крайне гордятся тем, что служат на благо своей страны. Они и их жены занимают положение, которое принадлежит им по праву за их заслуги, независимо от их родословной или дохода. Довольно новая идея для провинциальной маленькой девочки из Нью-Йорка!

В июне 1904 года я вместе с матерью Франклина и большинством его двоюродных братьев и сестер отправилась на церемонию вручения дипломов в Гарвард – первую в своей жизни. В то лето я нанесла долгий визит своей тете, миссис Дуглас Робинсон, в город Айлсборо, штат Мэн, где у нее был коттедж, а затем отправилась к Франклину и его матери на остров Кампобелло, штат Нью-Брансуик, Канада. Франклин приехал за мной, и мы проделали долгий путь на поезде как минимум с двумя пересадками, добравшись до цели только вечером. Конечно, меня должна была сопровождать горничная, потому что мне нельзя было ехать с Франклином одной!

Но на острове мы вместе гуляли, катались, плавали на маленькой шхуне с матерью Франклина и его друзьями и узнавали друг друга лучше, чем когда-либо прежде. Эта яхта казалась мне, не слишком привыкшей к роскошной жизни, последним словом в расточительности.

Осенью 1904 года мы объявили о помолвке. Тетя и дядя Франклина, мистер и миссис Уоррен Делано, пригласили меня провести День благодарения в Фэрхейвене, штат Массачусетс, со всей семьей Делано. Это было нелегкое испытание, но к тому моменту я уже знала многих из них, и все были так добры и приветливы, что я начала чувствовать себя частью их клана; а это и был клан.

Дед моей свекрови, Уоррен Делано, был морским капитаном и плавал из Нью-Бедфорда. Когда он возвращался из поездки в Швецию в 1814 году, его судно захватили англичане, а его самого отвезли в Галифакс.

В итоге мужчин отправили домой, но корабль у них отобрали. Отец моей свекрови, Уоррен Делано, еще маленьким мальчиком помнил оккупацию Фэрхейвена англичанами во время той же войны 1812 года. Он и его младшие братья укрылись в безопасном месте вверх по реке Акушнет.

Выйдя на пенсию, капитан Делано построил себе достойный просторный дом. Каменные стены окружали прилегающую лужайку и сад. В задней части усадьбы располагалась конюшня. Когда сыну капитана, Уоррену Делано, отцу моей тещи, исполнилось семнадцать, капитан отвез его в Бостон и устроил на работу в контору своего друга мистера Форбса. Самый старший ребенок из большой семьи должен рано начинать зарабатывать себе на жизнь, и еще до своего девятнадцатилетия он уже плавал на корабле в Южную Америку и Китай, сопровождая грузы. Этот сын помогал встать на ноги братьям и заботился о сестрах и других родственниках.

Он был вполне обеспечен, когда женился на Кэтрин Лайман, чьи родители, судья Лайман и его жена, были важными людьми в Нортгемптоне, штат Массачусетс. У него был дом на Лафайет-Плейс в Нью-Йорке, а позже он построил еще один дом под названием Алгонак в Ньюбурге, штат Нью-Йорк, на реке Гудзон. Он много лет жил в Китае и был членом фирмы Russell and Company.

После смерти Уоррена Делано, морского капитана, Фэрхейвенский дом перешел ко всем живым на тот момент его братьям и сестрам. Их потомки оказались детьми Уоррена Делано-младшего, поскольку у остальных братьев и сестер детей не было.

Уоррен Делано, третий в очереди, был старшим братом моей свекрови и главой семьи, когда я обручилась с Франклином. Уоррен управлял недвижимостью в Фэрхейвене и трастовым фондом, который к ней прилагался. Вся семья могла приезжать к нему, когда захочет.

Я полюбила многих старших членов семьи моего мужа. Мистер и миссис Уоррен Делано всегда были добры ко мне, как и миссис Форбс, миссис Хитч, миссис Прайс Кольер и мистер и миссис Фредерик Делано.

Миссис Хитч больше всех родственников моего мужа занималась благотворительностью и гражданскими делами. Она была не только движущей силой в Ньюбурге, где жила в старом семейном доме, но и интересовалась делами Нью-Йорка и участвовала во многих молодых движениях на уровне штатов и всей страны, чтобы улучшить условия жизни людей. После того как мой муж ушел в политику, она проявила к нему огромный интерес и начала писать длинные письма о местной политической ситуации.

В те ранние годы мистер Фредерик Делано все еще занимался бизнесом, но позже, переехав в Вашингтон, полностью посвятил себя общественным делам и стал одним из выдающихся граждан не только своей общины, но и всей страны.

Все члены семьи моего мужа обладали деловыми способностями, воображением и здравым смыслом. Это не значит, что они никогда не ошибались, но, оставаясь вместе, как было принято в клане, они обычно исправляли свои ошибки, и вся семья от этого выигрывала.

Дом в Фэрхейвене был просторным, и время от времени его достраивали. Внутри него можно было найти много интересного. Герб Жана де Ланнуа, рыцаря ордена Золотого руна и предка первого Филиппа де Ланнуа, прибывшего в нашу страну в ноябре 1621 года, висел над дверью на раскрашенном щите. Некоторые полки над старомодными письменными столами были заполнены интересными маленькими безделушками, а кое-где стояли красивые китайские вазы.

На чердаке висели фигурки из слоновой кости, которые вырезали мужчины во время долгих китобойных плаваний. Многие из этих вещей сейчас находятся в Нью-Бедфордском музее, но в некоторых сундуках хранились старые судовые журналы и семейные дневники, которые любил изучать Франклин.

Моя семья Холл уже много лет не устраивала больших семейных встреч, возможно, из-за того, что жизнь в Тиволи, где моя бабушка присматривала за Валли, была не из приятных, а может, из-за того, что мы были разрознены и не имели общих интересов, а держались вместе только благодаря личной привязанности друг к другу.

Поэтому первая большая семейная вечеринка в Фэрхейвене стала для меня своего рода откровением. Я ощутила безопасность, которой прежде не знала. Сама того не сознавая, я испытала облегчение, ибо в те годы в большинстве случаев отношения между членами моей семьи были несколько неуверенными. Мод, например, любила своего привлекательного мужа, но финансовые трудности то и дело маячили на заднем плане. Тетя и ее супруг казались веселой и беззаботной парой, и когда они приехали в Англию во время моей учебы в школе, потому что Ларри Уотербери (муж Мод) был членом американской команды по поло на международном чемпионате, я с благоговением и завистью смотрела на красивую одежду и радостное лицо Мод. В ее мире царило удовольствие. Но за весельем скрывалось постоянное чувство неуверенности.

К 1902 году я уже начала понимать, что над головами людей иногда нависают долги, что и Эдди, и Валли растратили оставшиеся у них средства, а Пусси доверила большую часть своих сбережений джентльменам с добрыми намерениями, но плохими познаниями в бизнесе, и потеряла больше, чем заработала, так что ее доход заметно уменьшился.

Пока дети подрастали, у бабушки оставалось все меньше и меньше денег, потому что без завещания она имела лишь вдовье право в имении мужа. Ей с трудом удавалось покрывать расходы и помогать своим детям.

Муж Тисси был состоятельным человеком, а сама Тисси много лет тратила почти все до последнего пенни на членов своей семьи. Каждый из них испытывал финансовые трудности, и прежде всего потому, что «пытался жить не хуже других».

Делано были первыми людьми в моей жизни, которые могли делать все что захочется, не думая о деньгах, и вскоре я узнала причину. Меня научила свекровь, но я уверена, что любой член ее семьи мог бы все мне объяснить ничуть не хуже. Они следили за каждым грошом, в то время как в моей семье деньги любили тратить впустую. Делано были щедры и могли позволить себе участвовать в важных делах, потому что мало тратили впустую или на несущественные нужды.

Если с одним из них случалось несчастье, остальные тут же слетались на помощь. Холлы тоже были готовы сплотиться, но у них было гораздо меньше поводов для этого. Делано могли не одобрять решение других членов семьи и открыто выражали несогласие, но стоило постороннему человеку хотя бы намекнуть на критику, и весь клан готов был разорвать его на куски!

До поступления в Гарвард Франклин мечтал служить во флоте. Его отец посчитал, что единственный сын не должен выбирать профессию, которая так сильно отдалит его от дома. Он хотел, чтобы Франклин изучал юриспруденцию, способную подготовить его к ведению бизнеса или к профессии, которую он мог бы получить позже.

Окончив Гарвард, Франклин поступил на юридический факультет Колумбийского университета. Его мать арендовала дом на Мэдисон-авеню, 200, и зимой 1905 года мы часто весело проводили там время. Для нас устраивали вечеринки, присылали свадебные подарки, а кузина Сюзи помогала мне покупать приданое и постельное белье. Это было волнительное время, а свадебные планы осложнялись тем, что дядя Тед, в то время президент Соединенных Штатов, решил приехать в Нью-Йорк, чтобы выдать меня замуж, и наша свадьба должна была совпасть с его планами. В конце концов нас решили поженить в День святого Патрика, 17 марта 1905 года, потому что тогда на парад должен был приехать дядя Тед.

Мы с Франклином были в восторге, когда нас пригласили погостить у тетушки Бай на инаугурации дяди Теда 4 марта 1905 года. В Капитолии внутрь пускали только ближайших родственников. Мы с Франклином уселись на ступеньках позади дяди Теда и его семьи. Мне было интересно и волнительно, но политика по-прежнему мало что значила для меня, ведь, вспоминая, с какой силой дядя Тед произносил свою речь, я не могу сказать, что именно он говорил! Мы вернулись в Белый дом на обед, а потом посмотрели парад и вернулись в Нью-Йорк. Про себя я думала, что увидела историческое событие, и совсем не ожидала застать инаугурацию еще одного члена семьи!

Глава 4

Первые дни нашей совместной жизни

За две недели до нашей свадьбы кругом царила бешеная суета. Мои подружки невесты пришли помочь написать благодарственные записки за свадебные подарки, конечно же, подписываясь моим именем. Однажды мы с ужасом обнаружили, что Изабелла Селмес писала: «Мы с Франклином так рады вашему подарку» и так далее, а затем подписывалась своим именем вместо моего!

Подружки невесты были одеты в платья из тафты кремового цвета, на головах – перья, а по их спинам струилась тюлевая фата. У Франклина было несколько шаферов, а Лэтроп Браун стал свидетелем. Мое платье сшили из плотного крепкого сатина со сборками фатина на шее и длинными рукавами. Наряд покрывало розовое брюссельское кружево моей бабушки Холл, а вуаль из того же кружева спадала с моей головы поверх длинного шлейфа.

Три перышка на головах подружек невесты напоминали герб Рузвельтов, а Франклин сообразил для своих шаферов булавку с тремя маленькими перьями в бриллиантах. Кроме того, он придумал подарить мне золотые часы с моими инициалами в бриллиантах и булавкой с тремя перьями, на которой можно было носить их, и я до сих пор ношу их, хотя часы на булавках уже не в моде.

Свекровь подарила мне жемчужное колье-ошейник, в котором я чувствовала себя неописуемо прекрасной. В руках я несла большой букет ландышей.

Выбранная дата имела еще одно значение для всей моей семьи Холлов: это был день рождения моей матери. Наступило 17 марта. Дядя Тед приехал в Нью-Йорк из Вашингтона, посмотрел парад, а потом приехал в дом кузины Сюзи, где мы с Франклином поженились.

Многие из наших гостей с трудом добрались до дома из-за того, что для проведения парада перекрывали улицы. Никто не мог войти с Пятой авеню, а полиция так тщательно охраняла дядю Теда, что войти с Мэдисон-авеню тоже было сложно. Несколько разгневанных гостей безнадежно опоздали.

Церемонию провел преподобный Эндикотт Пибоди, глава Гротонской школы. Гостиная моей кузины Сюзи соединялась с домом ее матери, так что нам достались две большие комнаты. На самом деле мы поженились в доме миссис Ладлоу, где перед камином был устроен алтарь, как и на свадьбе Пусси годом раньше.

После церемонии мы обернулись, чтобы принять поздравления от родственников и друзей. Тем временем дядя Тед прошел в библиотеку, где были поданы закуски. Те, кто оказался ближе всех к нам, действительно нашли время на пожелания, но подавляющее большинство гостей больше хотели увидеть и услышать президента, и спустя короткое время мы с Франклином остались одни! Комната, в которой выступал президент, была полна людей, которые смеялись над его рассказами. Не помню, чтобы меня это особенно удивило, и даже Франклин, кажется, не возражал. Мы просто последовали за толпой и слушали вместе с остальными. Позже мы собрали достаточно шаферов и подружек невесты, чтобы разрезать свадебный торт, и, думаю, смогли уговорить дядю Теда поприсутствовать на этой церемонии. Потом мы поднялись наверх, чтобы переодеться. К этому моменту главный гость уже покинул мероприятие. А мы ушли под традиционный рисовый дождь.

Мой старый друг, Боб Фергюсон, не смог присутствовать на свадьбе. Он лежал с лихорадкой, эпидемия которой время от времени возвращалась со времен Испанской войны, когда Боб был одним из «Мужественных всадников» дяди Теда. Поэтому, прежде чем отправиться на вокзал, мы заглянули к нему, а потом сели в поезд до Гайд-парка, где провели свой первый медовый месяц. У нас не принято проводить два медовых месяца, но мы именно так и поступили, потому что моему мужу нужно было закончить учебный год в юридической школе.

Наш первый дом представлял собой небольшие апартаменты в отеле в районе Западных 40-х улиц в Нью-Йорке, которые мы сняли до конца весны, пока Франклин продолжал изучать право.

Мне повезло, что наше первое домашнее хозяйство оказалось таким простым. В апартаментах была крошечная комната для Холла, чтобы он мог проводить с нами пасхальные каникулы, и он, казалось, заполнял собой всю квартиру. Все, что действительно требовалось от меня в первые недели, – это починка одежды, с которой я могла справиться. Но я почти ничего не знала о том, как заказывать еду, и те немногие умения, полученные в Тиволи, до учебы за границей, совершенно вылетели у меня из головы.

Когда моя свекровь уехала на лето в Гайд-парк, мы перебрались в ее дом, так что мне не пришлось демонстрировать глубину своего невежества в роли домохозяйки.

Как только учеба Франклина в юридической школе закончилась, мы уехали за границу – и с какими же угрызениями совести я отправилась в путь! Как ужасно страдать морской болезнью, когда муж замечает это, особенно если в мореплавании он находит радость! К счастью для меня, поездка прошла спокойно, и единственное, что я помню, – это то, как мы сыграли очень много партий в пикет[2] и я неизменно проигрывала. В то время мне еще не хватало ума понять, что, играя в карты с Франклином, нужно быть готовым к редким выигрышам. Я утверждала, что ему феноменально везет. По его же мнению, причиной побед было мастерство!

Впервые мы сделали то, о чем я всегда мечтала. Сначала мы поехали в Лондон, где с ужасом обнаружили, что нас перепутали с дядей Тедом и предоставили нам королевский номер в отеле «Браун» с такой большой гостиной, что я не могла найти в ней свои вещи. Нам пришлось объяснить, что мы не можем позволить себе такое великолепие, но это не имело значения. Там мы прожили первые несколько дней в Лондоне.

Мой муж любил этот город, и я научилась любить его больше, чем когда-либо прежде, потому что мы заглядывали в незнакомые уголки, пока Франклин искал книги и гравюры, между которыми попадалась и одежда. Но настоящее волнение настигло меня, когда мы пересекли Ла-Манш.

В Париже мы обедали в незнакомых местах, заказывая фирменные блюда в каждом ресторане, что бы они из себя ни представляли. Мы бродили вдоль Сены и заглядывали во все букинистические лавки. Я покупала одежду и гравюры, а Франклин выбирал книги, только книги, куда бы ни пошел.

Он хорошо говорил по-французски, поэтому в Париже торговался сам, а в Италии передал инициативу мне, потому что я говорила по-итальянски лучше. Но через несколько дней Франклин перестал брать меня с собой, когда собирался торговаться, потому что, по его словам, без меня он справлялся лучше, ведь я принимала все, что говорил собеседник, за чистую монету. Франклин прекрасно пользовался своим бедным итальянским, который в основном состоял из латыни, изучаемой в школе.

В июле мы поехали в Милан, а потом в Венецию. Мы провели там День независимости США. У нас был восхитительный гондольер, похожий на великодушного разбойника, и большую часть вечеров мы проводили на каналах. Мы с гондольером довольно хорошо понимали друг друга. В длительных путешествиях ему иногда помогал друг, и тогда проскальзывал венецианский диалект, из-за чего гондольеру приходилось переводить то, что говорил его друг.

Мы любовались церквями до тех пор, пока Франклину они не надоели, но он никогда не уставал сидеть на солнце за одним из маленьких столиков вокруг площади и вспоминать историю Венеции.

Мы отправились на гондоле в Мурано, увидели, как выдувают стекло, заказали набор бокалов с гербом Рузвельтов и несколько венецианских стеклянных дельфинов для украшения стола, которые хранятся у меня до сих пор.

Из Венеции мы отправились на север через Доломитовые Альпы, а затем взяли большую неуклюжую карету «Виктория», запряженную двумя лошадьми. Это была прекрасная поездка в Кортину, где мы провели несколько дней. Мой муж ходил в горы с очаровательной леди, мисс Китти Гэнди. Она была на несколько лет старше его и умела лазать по горам, а я – нет, и, хотя я не сказала ни слова, я сгорала от ревности и была счастлива, когда мы снова тронулись в путь и покинули горный регион. Возможно, мне следует добавить, что мисс Гэнди позже стала одной из моих хороших подруг!

Мы останавливались в Аугсбурге и Ульме, двух причудливых немецких городах, где нам удалось найти еще несколько интересных гравюр. Потом мы поехали через Альпы в Сен-Мориц, где остановились тетушка Тисси и ее семья.

Мы сами вели экипаж, а это означало, что багаж должен быть легким, и я взяла с собой всего одно простое вечернее платье, которое к тому моменту было уже не первой свежести. Мы приехали в отель «Палас», и цена зарезервированного номера ужаснула нас обоих. Но мы решили, что наш кошелек выдержит такое напряжение, поскольку нам предстояло остановиться здесь всего на пару дней. Мы забыли, как сильно наряжаются постояльцы таких отелей, и вскоре обнаружили, что наша одежда подходит только для одного конкретного обеденного места – балкона с видом на озеро, – и еда здесь была дороже, чем где-либо еще. Мы испытали большое облегчение, когда снова тронулись в путь и выехали из Швейцарии через Страсбург и Нанси.

Франклин фотографировал всю поездку и сделал несколько снимков на вершинах перевалов, где нас окружали лишь горы, покрытые снегом. Когда мы вернулись домой, он ни секунды не сомневался, когда его просили назвать, где были сделаны снимки. Необычайный фотографический ум Франклина надежно запечатлевал все, что он когда-либо видел.

Вернувшись в Париж, я собрала свои вещи, и мы весело провели время с приехавшими кузенами Франклина и его тетей Дорой (миссис Форбс). Она водила нас по многим местам, а ее квартира, которая всегда была центром притяжения для всей семьи во время поездок в Париж, стала для нас самым гостеприимным домом.

В Англии мы нанесли, как мне показалось, ужасающий визит мистеру и миссис Фолжамб, у которых было прекрасное поместье под названием Osberion in Workshop («Осберион в мастерской»). Оно находится в той части Англии, которая известна под именем «Дьюкерис» из-за многочисленных прекрасных поместий, принадлежащих знатным титулованным семьям.

Самый чудесный дуб, который я когда-либо видела, находился рядом с этим местом, и мы посетили замок, в котором от кухни к кладовой дворецкого через бесконечные коридоры вела небольшая железная дорога. Нам показали специальные комнаты, где держали столовое серебро, больше похожие на хранилище серебрянщика, чем на сейф в частном доме. Библиотека обладала неподдельным очарованием. В нее входили через дверь, за которой находилась раздвоенная лестница, ведущая на несколько ступенек вниз, в длинную комнату. В дальнем ее конце источал тепло затопленный камин. По обеим сторонам располагались стеллажи, а между ними были расставлены столы со стульями и развешаны карты – все, что делало чтение или учебу легче и приятнее.

В этом огромном доме имелась только одна ванная. У нас были удобные комнаты с открытыми каминами, и по утрам перед очагами ставили жестяные ванны, а рядом – тазы с горячей водой. Еда была превосходной, но типично английской. Ужин оказался формальным, и, к моему ужасу, никого никому не представили. Мы были гостями в доме, и этого оказалось достаточно.

Я испытывала настоящие муки, и когда после обеда мне пришлось играть в бридж, в котором я была не очень умела, и мой ужас усилился тем, что мы должны были играть на деньги. Принципы не позволяли мне на это согласиться, поэтому меня вел партнер, но это едва ли облегчало мою совесть. Я чувствовала себя зверем, загнанным в ловушку, из которой не могла выбраться, и не знала, как себя вести.

Вскоре после того как мы покинули Соединенные Штаты, мать Изабель Селмс телеграфировала нам, что ее дочь собирается выйти замуж за Боба Фергюсона. Они поехали в свадебное путешествие, чтобы навестить семью Боба в Шотландии. Нас пригласили в дом его матери, чтобы мы смогли с ними познакомиться. Они остановились на небольшом морском курорте неподалеку от Новара, старинного семейного поместья на севере Шотландии. Глава этого поместья известен народу как «Новар», и много лет нынешний лорд Новар не принимал титула, потому что считал, что звание «Новар» выше всего, что может предложить ему Корона.

Вдовий дом, где жила старая миссис Фергюсон, с его великолепным видом и прекрасными садами, покрывающими склон холма, стал для меня откровением. Я хорошо знала Фергюсонов: они были давними друзьями нашей семьи.

Франклин бродил по вересковым пустошам с Гектором, и однажды ночью, после долгого дня, полного физических упражнений и многочисленных визитов в фермерские коттеджи, меня разбудили дикие крики с соседней кровати. Миссис Фергюсон имела острый слух, поэтому я проснулась и прошипела: «Тише!», боясь, что мы ее разбудили. Тогда я уже знала, что мой муж страдает от ночных кошмаров. Когда мы плыли на пароходе, он начал выходить из каюты во сне, но был покорным, когда спал, и по моему совету спокойно возвращался в постель.

На этот раз он указал прямо на потолок и раздраженно заметил мне: «Разве ты не видишь этот вращающийся луч?» Я заверила его, что ничего подобного там нет, и с большим трудом убедила не вставать с постели и не будить домочадцев.

Когда принесли наш утренний чай с тонкими ломтиками хлеба и маслом, я спросила, помнит ли Франклин, что ему снилось. Он сказал, что помнит, как сердился на меня за то, что я заставляла его оставаться на пути луча, который вот-вот должен был исчезнуть.

Пока я гостила у Фергюсонов, меня попросили открыть ярмарку. Любая молодая англичанка легко справилась бы с этим, но я была уверена, что никогда не смогу произнести ни слова вслух в общественном месте. В конце концов Франклина заставили выступить с речью перед арендаторами, и потом мы еще много лет дразнили его за то, что он говорил шотландским крестьянам, что овощи следует варить в молоке, – расточительность, которая была им не по средствам!

Оттуда мы отправились к старшему брату, который был главой дома, сэру Рональду Фергюсону, и его жене, леди Хелен, в другой их дом, Рейт, на Ферт-оф-Форт, по другую сторону от Эдинбурга. Это было прекрасное место с чудесными лесами и рододендронами. Мой муж очень заинтересовался научной стороной лесоводческой работы, которая сделала эти леса финансово ценными и приносящими все больший доход из года в год.

Меня очаровали гравюры, которые висели повсюду, даже на стенах вдоль маленькой задней лестницы, ведущей в наши комнаты. Но больше всего я удивилась, когда мы пошли ужинать и я обнаружила, что стены увешаны портретами всех предков Фергюсона кисти Генри Реберна. Первым из увиденных был «Мальчик в расстегнутой рубашке». Эту картину я с детства знала по репродукциям, но никогда не ожидала увидеть оригинал, висящий в доме друга.

Там же я впервые лицезрела за обедом шотландца в парадном килте. Гектор выходил в нем на болота, но до этого случая у меня не было возможности увидеть его во всей красе.

Однажды за чаем я осталась наедине с леди Хелен, когда она вдруг задала мне сокрушительный вопрос: «Скажите, дорогая, как вы объясняете разницу между национальным правительством и правительством штата? Нам это кажется таким запутанным».

Я даже подумать не могла, что существуют различия, которые нужно объяснять. Я знала, что у нас есть правительства штатов, потому что дядя Тед был губернатором штата Нью-Йорк. К счастью, в этот момент появились сэр Рональд и мой муж, и я смогла попросить Франклина ответить на ее вопрос. Он дал исчерпывающий ответ, а я поклялась себе, что, благополучно вернувшись в Соединенные Штаты, узнаю что-нибудь о правительстве своей страны.

Мы должны были оказаться дома к открытию Юридической школы Колумбии, так что наш отпуск, или второй медовый месяц, подходил к концу. Свекровь сняла для нас дом в трех кварталах от своего дома, на 36-й Восточной улице, 125. Она обставила его и наняла нам слуг. Первые несколько дней мы должны были провести с ней на причале до тех пор, пока не сможем внести последние штрихи в обустройство нашего дома.

Постепенно я становилась полностью зависимым человеком – никакой покупки билетов, никакого составления планов, кто-нибудь всегда все решал за меня. Это был приятный контраст с моей прежней жизнью, и я соскользнула в новую с величайшей легкостью.

Границы моей застенчивости постепенно стирались из-за вынужденного контакта со многими людьми. Я все еще страдала, но уже не так остро.

То ли Мод, то ли Пусси как-то сказали мне, что если разговор зайдет в тупик, то нужно взять и пройтись прямо по всему алфавиту. «A – apple – яблоки. Вы любите яблоки, мистер Смит? В – bears – медведи. Вы боитесь медведей, мистер Джонс? C – cats – кошки. Вы тоже испытываете это чувство, миссис Джеллифиш, по отношению к кошкам? Они вызывают у вас мурашки, даже когда вы их не видите?» И так далее по цепочке, но с тех пор, как я поддерживала разговор таким отчаянным методом, прошло уже некоторое время. Как и полагается молодым женщинам, я довольно хорошо вписывалась в образ обычной, тихой, молодой светской матроны.

Глава 5

Женщина

Поездка домой была не из приятных, и я высадилась в Нью-Йорке с очень скверным чувством. На то была веская причина – я, маленькая идиотка, очень переживала, что не смогу родить детей и сильно разочарую мужа.

Я всегда была очень здоровой, и, на мой взгляд, хорошо, что я мучилась по три месяца до рождения каждого из шести моих детей, ведь благодаря этому я начала немного лучше понимать и сочувствовать основным болезням, которым подвержены человеческие существа. В противном случае, боюсь, я была бы еще более невыносима, чем сейчас, потому что всегда считала, что мы можем сделать хоть что-нибудь, чтобы победить свои физические недуги.

Мало-помалу я научилась даже такие месяцы превращать в сносные. В любом случае, я никогда не позволяла недомоганиям помешать мне сделать то, что должно быть сделано. Вся суть в жесткой дисциплине, и я не рекомендую этот метод ни как тренировку для окружающих, ни как средство воспитания собственного характера. Это убивает вашу способность наслаждаться жизнью. Это делает человека стоиком, но избыток чего-либо так же плох, как и недостаток, и я думаю, что избыток дисциплины заставляет вас отдаляться от окружающих и уходить в себя.

В первый год супружеской жизни обо мне заботились от начала и до конца. Свекровь все делала за меня. Как и многие другие девушки в ожидании первого ребенка, я иногда нервничала. Одна моя подруга детства сказала: «Когда я немного боюсь будущего, я оглядываюсь вокруг, смотрю на людей и думаю, что они же должны были как-то родиться, поэтому и со мной не должно произойти ничего необычного».

Я хорошо помню некоторые чрезвычайные ситуации, возникавшие в этот период. Мы пригласили друзей на ужин, а повар уехал за день до этого. Казалось невозможным найти нового. Я просто оцепенела, потому что ничего не знала о приготовлении еды, и целый день ходила от одного бюро по трудоустройству до другого, пока наконец не нашла того, кто смог бы приготовить ужин, и всю дорогу боялась, что результат выставит нас в дурном свете.

Казалось бы, это могло подтолкнуть меня научиться готовить, и, хотя я припоминаю, как однажды зимой ездила в Колумбийский университет на занятия по кулинарии, толку от этого было немного, потому что в школе пользовались газовыми плитами и я научилась готовить только особые, изысканные блюда. А дома мне нужно было научиться управлять старомодной угольной плитой и готовить целый ужин.

В ту зиму моя кузина Элис Рузвельт вышла замуж за Николаса Лонгуорта. Франклину пришлось ехать на свадьбу одному, потому что я ждала нашего первого ребенка. 3 мая 1906 года родилась девочка, которую мы назвали Анной Элеонорой в честь моей матери и меня. Наша опытная няня и просто прекрасный человек, Бланш Спринг, много лет играла важную роль в моей жизни. Меня никогда не интересовали куклы или маленькие дети, и я ничего не знала о том, как обращаться с ребенком или как его кормить. Я взяла молодую няню из детской больницы, которая знала, чем и как болеют дети, но ее неопытность делала эти знания почти угрозой, потому что она постоянно искала скрытые болезни и не ожидала, что хорошо накормленный и ухоженный ребенок будет нормально развиваться.

Следующие несколько лет мы соблюдали почти такой же летний распорядок. Мы навестили мою свекровь в Гайд-парке, а потом поехали к ней в Кампобелло. Часть лета 1906 года она провела за границей, и мы поселились в ее доме в Кампобелло. Обычно мой муж плавал вдоль побережья на маленькой шхуне «Полумесяц», взяв с собой нескольких друзей, а летом совершал один или два коротких рейса в Новую Шотландию или другие места недалеко от берега. Он был хорошим моряком и лоцманом и почти всегда так точно рассчитывал свое время, что я с трудом припомню случаи, когда он причинял нам беспокойства своими задержками. Как правило, он заходил в гавань раньше положенного срока.

Если они собирались в круиз из Кампобелло, я должна была запастись едой на первые несколько дней, и после возвращения они всегда рассказывали мне, что такое вкусное ели на лодке. По-видимому, их представление о совершенстве состояло в сочетании сосисок, сиропа и блинчиков на каждый прием пищи, иногда вносилось разнообразие в виде омаров или яичницы. Мой муж был не только капитаном, но и поваром, и гордился своим мастерством.

Как-то вечером, следующей зимой, к нам на ужин пришли гости. Няня ушла, на часах было около половины седьмого. Анна выпила содержимое своей бутылочки, но не уснула, когда ее уложили, а начала выть и выла без остановки, пока я переодевалась к ужину. Начали прибывать гости. Я позвонила врачу. Он спросил меня, не могло ли малышку немного продуть, и уверена ли я, что помогла выйти всем пузырькам после последней выпитой бутылочки? Я не осмелилась сказать ему, что забыла перекинуть Анну через плечо и понятия не имею, вышли пузыри или нет. Он предложил перевернуть малышку на живот и потереть ей спину, поэтому, когда гости стали прибывать, я сказала Франклину, что ему придется начинать ужин без меня. Я подняла свою ревущую дочку, положила себе на колени на животик, и через несколько минут она уже улыбалась и гукала. После того как я потерла ей спину, она избавилась от неприятных ощущений и, когда ее снова уложили в постель, заснула сном младенца. Я спустилась к столу, но была так взвинчена, что ходила взглянуть на дочь несколько раз за вечер, и в конце концов разбудила ее до того, как няня вернулась домой. Мне пришлось снова расстаться с гостями, прежде чем они ушли. После того случая я поклялась, что никогда больше не буду устраивать званые ужины в выходной день нашей няни.

Теперь я знаю, что в первые годы нам следовало обойтись без прислуги, чтобы я могла приобрести новые знания и уверенность в себе и не давать окружающим обманывать себя ни в том, что касается домашнего хозяйства, ни в том, что касается детей. Но меня так воспитали, что это просто не приходило мне в голову, как и никому из самых близких мне людей старшего возраста. Иначе у моих детей было бы более счастливое детство, а у меня – меньше неприятностей в будущем. Как бы то ни было, много лет я боялась своих нянь, которые обычно имели английское образование и командовали мной так же, как и детьми.

Как правило, они хорошо заботились о детях и, думаю, малыши очень любили своих гувернанток. Так у меня появилась глупая теория, что нужно доверять воспитание своих детей другим людям. В итоге моих малышей часто несправедливо наказывали, потому что я не была практичной хозяйкой, женой или матерью.

Зимой 1907 года мне сделали довольно тяжелую операцию, и я смогла добиться возвращения мисс Спринг. Доктор Альберт Эли, наш семейный врач, провел эту операцию прямо у нас дома, и я оказалась значительно слабее, чем кто-либо мог себе представить. В результате врачи подумали, что я не могу выйти из-под действия эфира, и, вернувшись в сознание, я услышала слова доктора: «Она умерла? Вы чувствуете ее пульс?»

Боль была очень сильной, но я никогда не рассказывала о своих чувствах и просто отказывалась обсуждать этот вопрос, поэтому люди, скорее всего, думали, что я гораздо больнее, чем была на самом деле.

В то время, когда мой муж учился в юридической школе, у него были долгие летние каникулы, которые позволяли нам уехать в Кампобелло. Летом 1907 года к нам приехали погостить мистер и миссис Генри Пэриш. Мы с мужем отправились встречать их вечером на вокзал. Густой туман затруднял переход через залив и заставлял нас двигаться вслепую, но мой муж гордился тем, что с двигателем мог добраться до цели и попасть ровно в то место, куда направлялся. Мы благополучно добрались до Истпорта, штат Мэн, и взяли на борт своих кузенов.

На обратном пути свет компаса погас. Франклину принесли фонарь, и он повесил его на главную стрелу, чтобы видеть, куда ехать. В нужный момент он позвонил в колокольчик, обозначая снижение скорости, но буй не появился, и земли по близости не было видно. Некоторое время Франклин шел осторожно, потом человек на бушприте крикнул: «Лево на борт», и над нами замаячили доки Любека, где как раз хватало места для маневров. Сильно раздосадованный и озадаченный, мой муж перестроил маршрут на Кампобелло, поняв, что мы прошли через узкий проход и просто по счастливой случайности не попали в поток, бегущий через пролив между Лонг-Айлендом и Стейтен-Айлендом. Примерно через три минуты с бушприта донеслось: «Право на борт», и мы чуть не попали на крошечный островок с единственным деревом, который был совсем не в наших планах.

До мужа дошло, что фонарь, качающийся на стреле, был сделан из железа и притягивал компас! С этого момента мы пользовались спичками и без труда нашли дорогу через узкий проход к своему бую. Мистеру и миссис Пэриш пришлось нелегко, и, думаю, они были рады, что пять дней сплошного тумана сделали дальнейшее плавание невозможным до конца их визита.

В то лето у меня возникли трудности в отношениях с братом. Я ворчала и ждала от него слишком многого. В своем самом раздраженном настроении я, напоминая Гризельду, отказывалась брать на себя дальнейшую ответственность. У меня есть привычка, которая, должно быть, приводит в бешенство всех, кто меня знает, – когда я обижена или раздражена, то просто замолкаю и закрываюсь в своей раковине, никому не признаюсь, в чем дело, и веду себя как великомученица. Много лет спустя один из моих старых друзей указал мне на это и отметил, что моменты, когда я становлюсь похожа на Гризельду, сильнее всего на свете выводят его из себя. Думаю, что с тех пор ситуация улучшилась, ведь я научилась жить с большей легкостью и относиться к себе с некоторой долей юмора. Это были просто ситуации, когда я жалела себя и позволяла себе наслаждаться своим несчастьем.

Но в те первые годы я вела себя серьезно, и некая ортодоксальная доброта была моим идеалом и целью. Я ожидала, что у моего молодого мужа будут те же идеи и амбиции. Какой же трагедией было, когда он оскорблял мои идеалы, и, что довольно забавно, я не помню, чтобы хоть раз рассказывала ему о них!

23 декабря 1907 года родился наш первый сын, Джеймс, и я встретила его с облегчением и радостью, потому что боялась никогда не родить наследника, которого так ждали муж и свекровь, уже решившие назвать его в честь отца Франклина.

Ту зиму 1907–1908 годов я до сих пор вспоминаю как время, которое не хотела бы пережить снова. Мы не могли найти продукты, на которые не реагировал бы новорожденный. Мисс Спринг пригласили в услужение, и мы превратили одну из наших гостиных в детскую, потому что собирались поселить в ней обоих младенцев сразу, но, когда младший начал плакать каждую ночь, это стало невозможно.

Снаружи одного из задних окон у меня было любопытное приспособление для «проветривания» детей – что-то вроде ящика с проволокой по бокам и сверху. Анну клали туда на время утреннего сна. Несколько раз она громко плакала, и наконец одна из моих соседок позвонила и сказала, что я бесчеловечно обращаюсь со своими детьми и что она донесет на меня в Общество по борьбе с жестокостью по отношению к детям, если я сейчас же не заберу дочь обратно в комнату! Это было для меня шоком, ведь я считала себя самой современной матерью. Я знала, что свежий воздух необходим, но позже выяснила, что солнце важнее воздуха, а я держала Анну на теневой стороне дома!

Кроме того, я узнала, что здоровые дети долго не плачут, и что нужно искать причину, когда ребенок не может успокоиться.

Свекровь считала, что наш дом слишком мал. В тот же год она купила участок и построила на 65-й Восточной улице два дома под номерами 47 и 49. Чарльз Платт, архитектор с отличным вкусом, проделал замечательную работу. Дома были узкие, но Чарльз использовал каждый дюйм пространства и построил их так, чтобы столовые и гостиные можно было соединить в одну большую комнату.

Моя прежняя неприязнь к любому виду брани переросла теперь в неприязнь к любого рода обсуждениям, поэтому я оставила все решения по поводу дома на свекровь и мужа. Я становилась все более зависимой от свекрови, нуждалась в ее помощи почти по всем вопросам и даже не думала просить о том, что, как мне казалось, не встретит ее одобрения.

У свекрови был очень сильный характер, но из-за брака с пожилым человеком она приучила себя жить его жизнью и считала, что молодежь должна заботиться о пожилых родственниках. Она целиком и полностью была предана своей семье и жаждала ее любви и ласки в ответ. Она испытывала своего рода ревность ко всему, что могло означать по-настоящему глубокую привязанность вне семейного круга. У нее были свои близкие друзья, но она не верила, что дружба может сравняться с семейными отношениями.

Муж сказал ей, чтобы она никогда не жила с детьми. Одно дело, когда дети зависят от тебя, но невыносимо зависеть от них. Свекровь часто повторяла мне эти слова, но я сомневаюсь, понимала ли она, что людям определенного склада ума нужно прививать независимость и ответственность с юных лет.

Осенью 1908 года я не знала, что со мной происходит. Помню, как через несколько недель после переезда в новый дом на 65-й Восточной улице я сидела перед туалетным столиком и плакала, а когда мой растерянный молодой муж спросил, в чем причина, я ответила, что мне не нравится жить в доме, который ни в коем случае не мой, в котором я ничего сама не сделала и который не отражает желаемый мной образ жизни. Мой разумный муж подумал, что я совсем сошла с ума, и общался со мной как можно мягче. Он сказал, что через некоторое время я поменяю свое мнение, и оставил меня наедине с собой, чтобы я успокоилась.

Я взяла себя в руки и поняла, что веду себя как маленькая дурочка, но в моих словах была большая доля правды, потому что я не развивала своего собственного вкуса и не проявляла инициативы. Я просто впитывала в себя личности окружающих и позволяла их вкусам и интересам доминировать над моими.

Из-за того, что мой муж играл в гольф целый год в Кампобелло, я каждый день практиковалась в игре, стараясь научиться. Но когда я вышла на поле с Франклином, понаблюдав за мной несколько минут, он заметил, что мне было бы лучше и вовсе бросить это занятие! Мои былые сомнения в своих спортивных способностях заставили меня сдаться в тот же момент. В последующие годы я только и делала, что гуляла с мужем.

Десять лет подряд я постоянно только-только переживала рождение ребенка или собиралась рожать, поэтому мои занятия в этот период были сильно ограничены. Я иногда брала уроки, стараясь не забывать французский, немецкий и итальянский. В эти годы я много вышивала, вязала и читала, что кажется мне невероятным сегодня, когда другие вещи занимают так много моего времени. Сомневаюсь, что в тех кругах, в которых мы вращались, обсуждался роман, биография или книга любого другого жанра, которую бы я не читала. Это, конечно, не означает, что я читала много разных произведений, ведь мы все еще общались с ограниченной группой друзей.

18 марта 1909 года у нас родился еще один ребенок, самый большой и красивый из всех младенцев – первый малыш Франклин. Из-за всех неприятностей, которые у меня возникли с Джеймсом, я беспокоилась о его питании и не отпускала мисс Спринг несколько месяцев. Малыш, казалось, чувствовал себя хорошо, но мне нравилось, что няня рядом с нами, и я настояла на том, чтобы она оставалась до тех пор, пока мы не поживем в Кампобелло некоторое время. Она уехала только в начале августа.

У меня тогда была няня-англичанка для двух других детей. Кроме того, молодая немка вместе с ней присматривала за тремя детьми.

Осенью мы вернулись в Гайд-парк, и я начала ездить туда-обратно между Нью-Йорком и Гайд-парком. Вдруг мне сообщили, что у всех детей грипп и что малыш Франклин очень болен. Никто не знал, насколько это серьезно. Я бросилась назад, прихватив с собой мисс Спринг и нью-йоркского врача. Мы провели там несколько мучительных дней, перевезли ребенка в Нью-Йорк, но его сердце, казалось, было поражено, и, несмотря на все наши усилия, он умер 8 ноября, не дожив до восьми месяцев. Мы отвезли его в Гайд-парк, чтобы похоронить, и по сей день, много лет спустя, я стою у его крошечного надгробия на церковном кладбище, вижу маленькую группу людей, собравшихся вокруг его крошечного гроба, и вспоминаю, какой жестокой казалась необходимость оставить его там одного на холоде.

Я была молодой меланхоличной девушкой и часто корила себя за то, что так мало забочусь о своем ребенке. Мне казалось, что он слишком часто оставался на попечении няни, а я слишком мало о нем знала, и что в какой-то степени в случившемся виновата я. Мне даже казалось, что я недостаточно о нем заботилась, и той зимой сделала себя и всех окружающих самыми несчастными людьми. Я даже немного злилась на своего бедного молодого мужа, который время от времени пытался показать мне, как глупо я себя веду.

Мой следующий ребенок, Эллиот Рузвельт, родился в доме 49 по 65-й Восточной улице 23 сентября 1910 года. В начале лета я покинула Кампобелло, чтобы дождаться его рождения в Нью-Йорке. Остальные дети вернулись в Гайд-парк вместе с моей свекровью. Она то приезжала, то уезжала из Нью-Йорка, как и мой муж, который проводил свою первую предвыборную кампанию на пост сенатора штата.

Окончив юридический вуз и вступив в коллегию адвокатов, он работал в очень уважаемой и старой нью-йоркской фирме «Картер, Ледьярд и Милберн». Дела у него шли хорошо, и мистер Ледьярд любил его, но Франклин стремился к государственной службе, отчасти следуя советам дяди Теда, адресованным всем молодым людям, а отчасти под вдохновением от его примера. Мистер Ледьярд был искренне встревожен, но мой муж решил выдвинуться на пост в своем округе, на который не избирали демократа ни разу за тридцать два года.

Ветвь моего мужа и многие члены семьи Рузвельтов были демократами до Гражданской войны, когда стали республиканцами – последователями Авраама Линкольна. Позже большинство из них снова присягнули на верность демократам, но некоторые остались республиканцами.

Я с большим интересом выслушала все планы мужа. Мне и в голову не приходило, что я могу сыграть в этом какую-то роль. Мне казалось, что я должна соглашаться с любым решением Франклина и быть наготове отправиться в Олбани. Моим занятием было составление необходимых планов ведения домашнего хозяйства, и сделать это нужно было как можно проще, если мужа изберут. Я была беременна и готовилась рожать, и по крайней мере какое-то время это было моей единственной миссией в жизни.

Франклин проводил совершенно новую кампанию, потому что никто и никогда до него не пытался посетить каждый крошечный магазинчик, каждую деревню и каждый город. Мой муж пообщался почти с каждым фермером и, когда в день выборов подсчитали голоса, стал первым победившим демократом за тридцать два года. В то же время, благодаря общению с людьми он многое узнал об их образе мышления и потребностях.

На одну из встреч перед окончанием кампании я отправилась вместе с Франклином. Это была первая политическая речь, которую я от него услышала. Он говорил медленно и время от времени делал долгие паузы, а я волновалась – боялась, что он так и не продолжит. Как давно это было!

Тогда он выглядел худым, высоким, напряженным и временами нервным. Белая кожа и светлые волосы, глубоко посаженные голубые глаза и четкие черты лица. У него еще не было морщин, но временами сжатая челюсть говорила о том, что в этом внешне податливом юноше есть сила и типичное для нидерландцев упрямство.

Франклин приобрел много друзей во время этой кампании. Один из них, Томас Линч из города Покипси, впоследствии стал близким и надежным другом и последователем. Он твердо верил, что Франклин станет президентом и однажды продемонстрировал это, купив две бутылки шампанского до введения сухого закона, спрятав их и доставив в Чикаго в 1932 году сразу после выдвижения Франклина. Все присутствующие в штабе выпили по глотку из бумажного стаканчика за будущие успехи.

Мы сдали в аренду свой дом в Нью-Йорке, и я, скорее всего, поехала в Олбани – посмотреть дом, который мы сняли на Стейт-стрит, хотя этого не помню. У меня была новая няня-англичанка для Анны, Джеймса и малыша Эллиота. Я так нервничала из-за новорожденного, что мы взяли кормилицу, чтобы убедиться в правильности его питания. Мы думали, что первый ребенок, Франклин, который всегда пил из бутылочки, мог бы стать сильнее и лучше перенести болезнь, если бы его кормили грудью.

Той же осенью у Джеймса обнаружили шумы в сердце, и мы запретили ему подниматься и спускаться по лестнице. Он был довольно высоким, хотя и худым мальчиком, и носить его на руках было тяжело. Но всю оставшуюся зиму мы таскали его вверх и вниз по ступенькам.

Глава 6

Мое знакомство с политикой

Мы договорились, что днем 1 января в нашем доме в Олбани состоится прием для всех избирателей Франклина, которые пожелают прийти. Мы приехали утром и, естественно, не очень хорошо устроились. Кроме сиделок, я привезла с собой еще троих слуг, а по дому бегали официанты и готовили все к приему, который продолжался бесконечно. Люди из трех округов бродили туда-сюда целых три часа. Когда все закончилось, часть мусора убрали и поставщики еды покинули дом, мы со свекровью начали передвигать мебель и наводить в доме уют.

Я всегда старалась как можно скорее обустроиться на новом месте. Мне хочется развесить все фотографии на стенах, вывесить все украшения и привести все в порядок за первые же двадцать четыре часа. От грязи и бардака мне становится неуютно.

На следующее утро я двинулась дальше и занялась маркетингом. Первое потрясение я испытала, когда одна дама остановила меня на улице со словами: «Вы, должно быть, миссис Рузвельт, потому что ваши дети – единственные, кого я не знаю». Всю жизнь я провела в больших городах и редко знакомилась с соседями. Осознание того, что все на улице будут знать, что мы делаем, и обратят на нас внимание, стало большим сюрпризом.

Впервые я собиралась жить одна: ни свекрови, ни миссис Пэриш не было рядом. Я писала письма свекрови почти каждый день, как писала много лет, когда была вдали от нее, но теперь мне нужно было встать на ноги, и я хотела стать независимой. Я начала понимать: что-то внутри меня жаждало быть личностью.

Люди оказались добры ко мне, вскоре я завела друзей и в тот год была очень занята. Иногда я ходила в галерею в Капитолии и слушала, что там происходит. Мне удалось узнать об интересных политических фигурах. Сенатор Том Грейди произносил речи лучше, чем многие из тех, кого сегодня считают великими ораторами. Боб Вагнер, «Большой Тим» Салливан, Кристи Салливан, сенатор Сейдж, старый сенатор Брэкетт, который выглядел как церковный дьякон и, вероятно, был самым хитрым политиком, который когда-либо ходил по залу Сената, – все они выделялись на этой арене. На Собрании я впервые увидела Эла Смита.

Каждый день после обеда я была дома и пила чай с детьми. Я читала им книги или играла с ними, пока они не лягут спать. Я пробовала брать маленькую Анну с нами на обед, но, потратив целый час на первую попытку, вернула ее в детскую. Анна, Джеймс и младшая сиделка занимали комнату над большой библиотекой в задней части дома. Младенец и его няня находились в соседней комнате.

Анна была светлокожей, как и ее отец, с приятными чертами лица, голубыми глазами и прямыми волосами, выгоревшими на солнце почти до белизны. Джеймс был темнее и по цвету волос, и по цвету кожи – в этом он больше походил на меня. К счастью для детей, они унаследовали внешность по отцовской линии семьи. Несколько малышей унаследовали глаза представителей моей ветви рода Рузвельтов, но глаза у нас довольно красивые. У меня были выступающие передние зубы, не очень приятный рот и подбородок, но они не передались никому из моих детей.

Здесь, в Олбани, мое существование стало двойственным, и этому суждено было продлиться всю оставшуюся жизнь. Государственная служба, независимо от того, был ли мой муж в должности или нет, отныне стала частью нашей повседневности. Именно карьера поглотила все внимание Фраклина. Вероятно, в то время он не смог бы сформулировать свою политическую философию, как сделал это позже, но наука управления была ему интересна – и люди, способность их понимать, игра его личности с их личностями были для Франклина увлекательным предметом исследования.

Я все еще жила под гнетом своего раннего воспитания. Долг был движущей силой моей жизни и часто исключал то, что могло принести радость и удовольствие. Я на все смотрела с точки зрения «должна» и лишь изредка – с точки зрения своих желаний. Бывали моменты, когда я почти забывала, что есть такая вещь, как желание. Поэтому я заинтересовалась политикой. Долгом жены было интересоваться тем, что интересует ее мужа, будь то политика, книги или блюдо к обеду. Таково было мое отношение в первую зиму в Олбани.

Здесь впервые появился человек, которому предстояло стать очень близким другом моего мужа. Я почти не помню, как с ним познакомилась. Луис Макгенри Хоу был газетным корреспондентом, старым игроком в политической игре округа. Он жил в Олбани с женой и дочерью, но долгие годы его дом находился в Саратоге, поэтому он знал сельскую местность и у него было много старых друзей. В тот первый год я почти не видела семью Хоу и все еще чувствовала себя чужой.

Судьба повстанцев, которые выступали вместе с моим мужем в ранней сенаторской борьбе против влияния Таммани, впервые познакомила меня с мрачной стороной политической машины. У одного человека была маленькая провинциальная газета, и его финансовый успех сильно зависел от размещения правительственных объявлений. Через год ему не дали ни одного такого объявления в наказание за противодействие машине демократии, и его газета обанкротилась. Подобные истории приходили к нам из разных источников, и моя кровь закипала. Мой муж был неуязвим, но многие его друзья оказались в зависимом положении. Я осознала, что можно стать рабом, а не работником госаппарата, если над вами повиснет опасность нищеты. А если слишком сильно привязаться к общественной жизни, это может привести к компромиссам, даже если не затрагивать финансовый вопрос.

После того как законодательный орган объявил перерыв, я отвезла детей в Гайд-парк, а затем в Кампобелло, следуя нашему обычному распорядку. У моего мужа снова появилось много времени летом, чтобы провести его с нами, хотя он должен был побыть в своем округе, и в августе законодательное собрание вновь собралось на короткую сессию.

Когда я впервые приехала в Кампобелло, рядом с моей свекровью жила очаровательная женщина, миссис Кун, из Бостона. После ее смерти выяснилось, что в своем завещании она предложила миссис Рузвельт купить ее собственность, включая небольшой участок земли в заливе Фанди на острове, и ее дом со всей мебелью, даже фарфоровыми, стеклянными и льняными изделиями. Она попросила, чтобы миссис Рузвельт его предложили по номинальной цене на случай, если она захочет купить его для своего сына.

Свекровь купила его и отдала нам, и этот дом стал для меня большим источником радости и местом, которое подарило моим детям много счастливых воспоминаний.

Зима 1912 года застала нас в Олбани, в доме на Элк-стрит. Моего двоюродного брата, Теодора Дугласа Робинсона, избрали в Ассамблею, и той зимой он занял свое место. Его жена, Хелен, была сводной племянницей моего мужа – дочерью Дж. Р. («Рози») Рузвельта, – и поэтому наши отношения были очень близкими и сложными.

Конечно, Тедди и Франклин находились на разных политических позициях: один работал в Сенате, а другой – в Ассамблее. И у Тедди, и у Хелен было несколько близких друзей, которые не стали нашими большими друзьями, и в целом они вращались в более веселых и молодых кругах.

Я всегда чувствовала себя комфортнее с людьми старше себя и, оказавшись среди молодежи, чувствовала себя не в своей тарелке. Должно быть, я испортила немало веселья Франклину из-за неумения вести себя непринужденно в веселой группе, хотя не помню, чтобы возражала против того, чтобы он проводил с ними время, пока я остаюсь дома.

Помню, в тот год я чувствовала своего рода ответственность за жен некоторых новых членов ассамблеи и за жен газетчиков, которые, как мне говорили, были очень одиноки. Я набожно навещала их и старалась время от времени приглашать к себе домой.

Я мало помню работу мужа в законодательном органе, кроме того что Франклин выступал за избирательное право для женщин. Он всегда настаивал на том, что Инес Малхолланд, сидевшая за его столом, обратила его в свои соратники, но на самом деле он выступил за избирательное право женщин за два месяца до того памятного визита.

Я была потрясена, ведь никогда не задумывалась над этим вопросом всерьез, считая само собой разумеющимся, что мужчины – высшие существа, которые знают о политике больше, чем женщины. И хотя я понимала, что если мой муж был суфражистом, то и я, вероятно, тоже не могу утверждать, что была феминисткой в те ранние дни.

Я сильно растеряла боевой дух, когда речь зашла о нищих, потому что, как мне сказали, не имела права лезть в трущобы или в больницы из страха принести домой какую-нибудь болезнь и заразить детей, так что я пошла по более легкому пути: входила в состав различных советов и жертвовала небольшие суммы тому или иному благотворительному фонду, думая, что на этом мой долг перед соседями выполнен.

Я не была снобом, в основном потому, что никогда не задумывалась, зачем приглашают людей в свой дом или называют их друзьями. Каждый, кто к нам приходил, лил воду на мельницу моих знаний. Так я начала интересоваться людьми и обнаружила, что почти каждый может рассказать что-то интересное и внести свой вклад в мое образование.

В 1909 году мой брат Холл поступил в Гарвардский колледж. Он был готов выпуститься в 1912 году и получил свой ключ сообщества «Фи Бета Каппа», хоть и учился в классе 1913 года. Весной 1912 года власти разрешили ему поехать с моим мужем в Панаму. Я не слишком сильно любила море, к тому же мне было тревожно надолго уезжать от детей, и поэтому не присоединилась к ним в первой части путешествия. К ним примкнул еще один член законодательного органа, Мэйхью Уэйнрайт, и они, судя по всему, прекрасно провели время.

В июне 1912 года мой брат женился на Маргарет Ричардсон из Бостона. Холлу еще не исполнился двадцать один год, а ей было двадцать, когда они отправились в свадебное путешествие в Европу.

В конце месяца муж повез меня на мой первый политический съезд. Мы сняли дом в Балтиморе вместе с мистером и миссис Монтгомери Хэйр и мистером и миссис Джеймс Бирнс.

Этот съезд был захватывающим. Передо мной в конференц-зале сидела миссис Огаст Бельмонт, которая изобразила праведное негодование и заявила, что будет бороться с партией, когда Уильям Дженнингс Брайан почти исключил из нее мужа миссис Бельмонт.

Я ничего не понимала в происходящем, но с живым интересом наблюдала за демонстрацией Чемпа Кларка и была потрясена, когда его дочь пронесли по всей комнате. Все эти демонстрации казались мне бессмысленными, и мое мнение о конвенциях долго не менялось.

Было очень жарко. Я мало что понимала в борьбе за выдвижение Вудро Вильсона, хотя мой муж был глубоко заинтересован и тратил много времени, добиваясь этого. В конце концов я решила, что Франклин вряд ли расстроится из-за моего отсутствия, ведь я все равно редко его вижу, а дети должны поехать в Кампобелло, поэтому я отправилась домой, отвезла их туда и стала ждать результата. Я получила телеграмму дикого триумфа, когда мистера Уилсона наконец выдвинули на пост.

МИССИС Ф. Д. РУЗВЕЛЬТ

КАМПОБЕЛЛО ИСТПОРТ МЭН

УИЛСОНА ВЫДВИНУЛИ В КАНДИДАТЫ СЕГОДНЯ ДНЕМ ВСЕ МОИ ПЛАНЫ РАСПЛЫВЧАТЫ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ТРИУМФ

ФРАНКЛИН.

Мы приехали из Кампобелло рано, потому что у мужа была еще одна кампания. Плыли на лодке, и никто из нас не придавал особого значения тому, что чистить зубы приходилось пользуясь водой из кувшинов, стоящих в каюте. Детей мы поселили в Гайд-парке. Франклин изложил свои планы на предстоящую кампанию, а затем мы отправились в Нью-Йорк, в полностью «готовый» дом, который забрали у людей, снимавших его зимой. Нам предстояло остановиться всего на одну ночь, и наш старый друг Рональд Фергюсон, который приехал из Шотландии, собирался с нами поужинать. Наступил вечер, но Франклин слишком разболелся, чтобы куда-то идти. У него была небольшая температура, и чувствовал он себя разбитым. Я сделала для него все, что смогла, и сама повела Рональда в ресторан.

На следующее утро мой муж все еще чувствовал себя ужасно. Нашего врача не было в городе, поэтому я вызвала незнакомого доктора, но он не мог объяснить причину повышения температуры. Никто не понимал, что происходит с Франклином. Я взяла на себя всю заботу о нем. Мы позвали на помощь управляющего домом, который готовил необходимую еду, а я бегала вверх и вниз по лестнице с подносами, заправляла постель, давала лекарства, и все шло хорошо, не считая того, что в определенное время дня я чувствовала себя странно. Мой муж после обеда ложился вздремнуть, и я была бы рада сделать то же самое, потому что у меня болел затылок и я едва могла передвигаться. Мне и в голову не приходило, что я тоже могу заболеть.

Спустя десять дней вечером приехала в город моя обеспокоенная свекровь, и я сказала ей, что, раз уж она приехала, я завью волосы и лягу спать, потому что плохо себя чувствую. Она поцеловала меня и воскликнула: «У тебя высокая температура!» Позже выяснилось, что у меня 39 градусов. Пришел врач, и я легла спать, а на следующий день у меня взяли анализы и обнаружили брюшной тиф. Франклин переболел им в детстве, поэтому у него была только небольшая температура, но теперь все думали, что он тоже болен. У меня был совершенно типичный случай, и я быстро встала на ноги, а вот Франклин все еще лежал в постели с ужасным самочувствием и выглядел как Роберт Луис Стивенсон в Вейлиме.

Тем временем кампания продолжалась, и теперь на помощь пришел Луис Хоу, тихий, даже тогда довольно сильно похожий на гнома маленький газетчик из Олбани. Он проявил интерес к моему мужу во время сенаторской борьбы, и когда Франклин попросил его возглавить кампанию, согласился. Отправившись в Датчесс, он изложил свои планы и взял на себя округ Франклина, который в то время лежал плашмя.

Луис был проницательным политиком, умным читателем газет и людей, но местами поступал непрактично. Чековая книжка была одной из тех вещей, которых Луис не понимал. Мой муж дал ему чековую книжку и определенную сумму денег в банке. Каждый раз, когда Луис приходил к нам, он настаивал, что у него еще есть деньги в банке. Наконец моего мужа уведомили, что на счету произошел перерасход средств. Луис по-прежнему настаивал, что у него есть деньги, и когда Франклин просмотрел чековую книжку, то обнаружил, что Луис всегда прибавлял сумму чека к остатку, а не вычитал ее, поэтому, конечно же, сумма росла, а не уменьшалась.

В то время он меня не слишком впечатлял, потому что очень много курил! Помните, я все еще была пуританкой. Мне казалось, что курение портит свежий воздух, необходимый моему больному мужу, и я очень не одобряла того, что Луис приходил доложить о ходе кампании. Я совершенно упускала из виду тот факт, что он выигрывает, что без него Франклин переживал бы гораздо сильнее и, вероятно, проиграл бы выборы. Я просто изводилась из-за визитов Луиса и его сигарет. Теперь я часто удивляюсь, как ко мне относились в те дни. У меня не было никакого понимания системы ценностей, и я все еще была строга в своих стандартах поведения.

Моего мужа переизбрали благодаря Луису Хоу. Я привела в порядок нью-йоркский дом и перевезла туда детей, поскольку сдавать его было уже поздно и мы решили не снимать на зиму дом в Олбани, а поселиться в двух комнатах в отеле «Тен Эйк». Мы перемещались между Нью-Йорком и Олбани, на работу и домой. Я ездила в Олбани каждый понедельник после обеда и возвращалась в Нью-Йорк утром по четвергам, чтобы побыть с детьми.

Зимой ходили разговоры о возможном приглашении моего мужа в администрацию в Вашингтоне, но я была слишком занята семьей, чтобы об этом думать.

Глава 7

Вашингтон

В апреле президент пригласил к себе Франклина, а я осталась в Нью-Йорке в ожидании новостей о нашем будущем. Вскоре мы получили известие о том, что мой муж назначен помощником министра военно-морского флота. Он ушел из Сената штата и начал работать в Вашингтоне. В то время бушевала эпидемия оспы, поэтому мы оба поставили прививки.

Мой муж снял номер в вашингтонском отеле «Поухатан» и хотел, чтобы я приехала к нему той весной. Я бросилась к тетушке Бай, которая жила в Фармингтоне, штат Коннектикут, с расспросами о том, каковы обязанности жены помощника секретаря. Сердце ушло в пятки, когда тетушка дала мне подробные инструкции по моей будущей работе. Это огромное бремя больше не ложится на плечи жен правительственных чиновников. Во время войны это стало неосуществимо.

Тетушка Бай внушила мне, что, как жена помощника министра военно-морского флота, я в первую очередь и вообще всегда обязана служить самому флоту. Она сказала: «Пойми, что многим молодым офицерским женам приходится нелегко, потому что они должны вести прежний образ жизни на весьма скудное жалованье. Ты можешь сделать жизнь Франклина приятнее, пока он будет в Вашингтоне, и ты должна это сделать».

Я проделала долгий путь с тех пор как переехала в Олбани, потому что тогда ни за что не смогла бы совершить те первые визиты и повторить одну и ту же формулировку: «Я – миссис Франклин Делано Рузвельт. Мой муж недавно прибыл сюда для работы помощником министра военно-морского флота». Я посещала дом за домом и представлялась таким образом. Застенчивость стала быстро меня покидать.

Осенью 1913 года мы сняли дом тетушки Бай на улице Эн, дом 1733. Это был уютный старомодный дом, и две старые «цветные» служанки, Милли и Фрэнсис, которые заботились о дяде Уилле, когда тетушки Бай не было дома, согласились позаботиться о нем и летом, а также присматривать за Франклином, когда он будет жить там один.

Позади дома находился небольшой сад с прелестной розовой беседкой, где можно было завтракать в конце весны или летом и даже ужинать летними вечерами. За этим маленьким садом ухаживал замечательный человек по имени Уильям Ривз, которого я хорошо знала. Его сдержанность была поистине поразительной. Мы прожили в этом доме четыре года, и, хотя я часто разговаривала с Уильямом, только приехав в Белый дом в 1933 году, я узнала, что мистер Ривз был там главным садовником и что именно из-за своей должности он приходил к тетушке Бай во время правления дяди Теда. Он продолжал это делать из-за своей привязанности к ней и интереса к ее саду.

Когда мы переехали в Вашингтон, свекровь, как обычно, помогла нам устроиться. Мы купили машину, привезли с собой из Гайд-парка молодого шофера, и мне пришлось всерьез заняться нанесением визитов.

Мой муж попросил Луиса Хоу стать его помощником в военно-морском департаменте. Луис перевез свою жену и двоих детей – довольно взрослую девочку и маленького мальчика – в квартиру недалеко от нас.

Анна ходила в школу с мисс Истмен, а Джеймс той осенью начал учиться в маленькой школе Потомак. Я помню, как той зимой каждый день ходила в гости. Мы вели такую светскую жизнь, какой я никогда раньше не знала, ужинали вне дома вечер за вечером и приглашали людей поужинать с нами примерно раз в неделю.

Мы довольно скоро поняли, что с некоторыми людьми не выходит увидеться в неофициальной обстановке, поэтому раз в две недели или около того ужинали небольшой компанией. В эту компанию входил министр внутренних дел Франклин Лейн и его жена – очаровательная пара, которая нравилась и молодым, и старым, мистер и миссис Адольф Миллер, старые друзья Лейнов, мистер и миссис Уильям Филлипс и мы. Уильям Филлипс работал в Госдепартаменте, и они с Кэролайн были нашими старыми друзьями. В такие вечера мы отбрасывали все формальности и даже не рассаживали министров внутренних дел по рангу. Мы с Франклином по-прежнему оставались дома по воскресеньям и продолжали проводить неформальные ужины, которые всегда устраивали после свадьбы. Я готовила яйца в электрической кастрюле прямо на столе, подавала холодное мясо и салаты, холодные десерты и какао.

Поначалу я пыталась обходиться без секретаря, но потом поняла, что постоянно составляю списки гостей, а потом всех обзваниваю, рассылаю приглашения и отвечаю на полученные, и в конце концов я наняла себе помощника, который приходил по утрам три раза в неделю.

Выйдя замуж, я обнаружила, что мой муж – коллекционер. Во всем остальном он был осторожен и экономен. В те первые дни он ни разу не вызывал такси, если мог проехать на трамвае. Я часто видела, как он идет с сумкой вниз по улице и садится в общественный транспорт на углу. Он тщательно ухаживал за своей одеждой, никогда не тратил на себя слишком много денег, и нам казалось, что мы много чего не можем себе позволить. После первой маленькой машины мы некоторое время обходились и вовсе без нее, а когда переехали в Вашингтон, наши первые два автомобиля были подержанными. Наконец, мне удалось убедить мужа, что мы больше тратим на их ремонт и реже ими пользуемся, чем если бы у нас была новая машина. Тот новый автомобиль, который мы все-таки купили, продержался до тех пор, пока мы не уехали из Вашингтона, когда Франклин снова решил, что нам не нужна машина, и продал ее.

Как коллекционер, он тоже проявлял осторожность и большую часть своей коллекции приобрел по разумной цене, потому что в то время мало кто интересовался его сферой. Он действительно знал обо всем, на что делал ставки на аукционах или приобретал спустя несколько часов в старых книжных лавках и магазинах гравюр.

Его интересовал американский флот, поэтому он собирал книги, письма, гравюры и модели кораблей. Коллекция уже была довольно обширной и интересной, когда Франклин переехал в Вашингтон, став помощником министра военно-морского флота, но те годы в военно-морском министерстве дали ему прекрасную возможность пополнить свои запасы. Франклину предложили купить целый сундук писем, среди которых были любовные письма одного из наших первых морских офицеров. Муж приобрел и письмо, которое написал капитан своей жене, и в нем описывалось получение известия о смерти Джорджа Вашингтона и последующий проход через Маунт-Вернон. Говорят, что капитан установил обычай, которому с тех пор и по сей день следует каждый военный корабль. Меняют его только в зависимости от личного состава, перевозимого на корабле. Все корабли опускают флаг до середины мачты, выстраиваются вдоль поручней, звонят в колокол и, если на борту есть горнист, дуют в трубу.

Еще Франклин приобрел образец старой Конституции в хорошем состоянии. Словом, коллекция быстро росла. В разное время мой муж собирал и другие категории предметов. Например, был период, когда он увлекался маленькими брошюрами, детскими книгами и классикой, которые издавали в уменьшенном формате, а первые издания всякого рода всегда привлекали его внимание, хотя он не придерживался одной линии. Марки тоже долго интересовали его.

Я часто удивляюсь, почему он так и не передал свою любовь к коллекционированию никому из наших детей. Возможно, жизнь в доме с коллекционером может внушить всем остальным членам семьи, что только один из них волен потакать своим желаниям, и даже тогда возникает вопрос, придется ли семье переезжать, чтобы коллекцию не трогали и разместили как надо!

С осени 1913 года моя светская жизнь в Вашингтоне началась по-настоящему. Я многое узнавала о политике и правительстве, потому что имела много возможностей встретиться и поговорить с интересными мужчинами и женщинами. Но, оглядываясь назад, я думаю, что вся моя жизнь продолжала вращаться вокруг семьи. Дети были еще маленькие, в этот период должны были родиться еще двое, и тогда это казалось мне самым важным.

Почти все женщины в то время были рабынями вашингтонской социальной системы. Но две женщины вырвались на свободу. Одной из них была Марта Питерс, жена конгрессмена Эндрю Дж. Питерса из Массачусетса и сестра Уильяма Филлипса. Она не любила больших светских мероприятий и не считала своим долгом перед карьерой супруга ежедневно наносить визиты женам других общественных деятелей.

Другой женщиной была Элис Лонгуорт, которая, откровенно говоря, слишком интересовалась политикой, чтобы ходить в гости к женщинам, которые не имели для нее никакого значения. Ей нравилась светская жизнь не только в общепринятом смысле, но и в своем, особом. Она хотела знакомиться с яркими людьми, а не скучать и не заниматься неинтересными вещами. Ее дом был центром веселья и занимательных сборищ. Все, кто приезжал в Вашингтон, жаждали познакомиться с ней и получить от нее приглашение.

Меня потрясли независимость и смелость этих двух дам. Я была уверена, что не могу предложить ничего личного и что мой единственный шанс исполнить долг жены государственного чиновника состоит в том, чтобы вести точно так же, как большинство других жен.

Мои визиты начались зимой 1914 года, когда я снова чувствовала себя ужасно, ведь в августе следующего года должен был родиться еще один ребенок. Так или иначе, я совершала обход каждый день, вычеркивая из списка от десяти до тридцати имен. По понедельникам – жены судей Верховного суда, по вторникам – члены Конгресса. Сколько раз я задавалась вопросом, почему нью-йоркские конгрессмены так часто переезжают с места на место! У них редко бывали свои дома, их жены редко ходили в гости, и чтобы оставить им приглашение, мне приходилось подниматься по лестницам в пансионатах и обыскивать каждую большую и маленькую гостиницу! По средам – Кабинет министров, и тут возникла проблема. Если бы миссис Дэниелс пригласила меня к себе в тот день, я не смогла бы нанести визит другим членам Кабинета. По четвергам – жены сенаторов, по пятницам – дипломаты. Разные люди вклинивались в те дни, которые были напечатаны на их пригласительных карточках, или, если у них не было выделенных дней, в те дни, когда я случайно оказывалась рядом с их домами. Выходные я освобождала и посвящала детям.

Так же, как мистер Дэниелс был добрым и понимающим начальником, миссис Дэниелс была доброй и понимающей женой и не ожидала, что я буду проводить с ней каждую среду. Позже зимой по средам я старалась оставаться дома и принимать у себя всех, кто приходил. Тогда я впервые испытала опыт приема дам, говорящих на трех разных языках, и была единственным человеком, способным перевести то, что они говорили друг другу!

Мой муж регулярно приводил домой на обед нескольких мужчин, чаще после начала войны, чем в первые годы, когда у него было больше времени для клуба «Метрополитен» и игры в гольф. Эта игра доставляла ему много удовольствия. Но дома он хотел быстро пообедать и не терять времени. Его гости должны были иметь возможность говорить свободно, поэтому у меня выработалась привычка, которую я навсегда сохранила. У меня есть маленький серебряный колокольчик, который лежит рядом со мной во время каждой трапезы. Он принадлежал моей матери и стал частью воспоминаний из раннего детства – Старая Матушка Хаббард с собакой под мышкой. Когда я звоню, приходят слуги и уносят тарелки, передают следующее блюдо, а затем удаляются в кладовую и остаются там, пока я не позвоню снова. Это стало правилом в Вашингтоне и везде, где бы я ни находилась, потому что так беседа может протекать более свободно. Это было необходимо во время Первой мировой войны, когда беседы, содержание которых не должно было выходить за пределы круга присутствующих за столом, случались довольно часто. И я выяснила, что это нововведение всегда разряжает обстановку за столом, когда у гостей никто не стоит за спиной и не ходит по комнате.

Здесь, как и в Олбани, я старалась вернуться домой к пяти часам, чтобы успеть выпить чаю, а дети всегда были со мной за час до ужина и сна.

Где-то в середине той зимы, кажется, в начале марта, моего мужа отправили в инспекционную поездку на Западное побережье, и я его сопровождала.

Когда мы прибывали в каждое из мест назначения, появлялся военно-морской адъютант и говорил, что нам делать, чем весьма мне помогал. Я все еще была новичком в мире посещения морских кораблей со всеми сопутствующими церемониями.

В первый раз, когда Анна была с нами и мы подпрыгивали вверх и вниз в маленькой лодке, а мой муж получил семнадцатизарядный салют в честь должности помощника министра военно-морского флота, дочка уткнулась головой мне в колени, потому что была чувствительна к шуму. Позже она затыкала уши ватой. Я была совсем не готова к первому салюту, но уже тогда была несколько глуха, и шум меня не беспокоил.

При посадке на военный корабль мне приходилось ждать, когда скажут, должна я идти впереди мужа или позади. Что делать, пока он стоит, отдавая честь, кому пожимать руку и какие части корабля не следует посещать, а когда соберемся уходить, идти ли мне первой или последней? Все эти и многие другие вопросы волновали меня во время самых первых инспекционных поездок. Но постепенно я всему училась. Мой муж, казалось, знал все без наставничества, и я всегда удивлялась, как он впитывал знания в моменты, когда мне приходилось бороться и задавать бесчисленные вопросы. Возможно, он развил любопытство раньше. Во всяком случае, он мог ответить на большинство наших, а когда мы думали, что подловили его, и обращались к энциклопедии, чтобы доказать его неправоту, он почти всегда оказывался прав.

В этой поездке, как и в большинстве других официальных поездок, наши встречи начинались в девять или десять часов утра и заканчивались около полуночи. После этого я писала письма и собирала чемоданы.

Во все эти поездки я отправлялась с большой тревогой, несмотря на то что мне нравилось узнавать новые места. Я терпеть не могла расставаться с детьми, но в поездке мои страхи утихали, пока мы не оказывались в двух днях пути от дома, после чего страхи оживали в полную силу, и в последнюю ночь я обычно представляла себе все самое ужасное, что могло случиться с детьми без меня. Они могли выпасть из окна или упасть в камин, или попасть под машину! Моя свекровь всегда присматривала за ними, пока мы были в отъезде, так что причин для беспокойства не было, но в те годы дети часто простывали, у них болели уши и миндалины, и они заражались многими из менее серьезных детских болезней.

Любая мать знает, что должна быть готова ко всяким превратностям судьбы, но нужно время, чтобы к этому привыкнуть. Сначала кажется, что вы или кто-то еще должен был предотвратить беду. Позже вы узнаете, что никакая забота не защитит от несчастных случаев, и все, что вы можете сделать, это встретить своих детей со спокойствием и твердым духом, когда они к вам придут.

Летом 1914 года мы с детьми, как обычно, поехали в Кампобелло, но над Европой сгущались тучи войны, и Вашингтон был полон тревожных настроений. В августе мне предстояло родить ребенка, и мы решили, что доктор, который заботился обо мне и моих четырех детях, прилетит на роды. Мисс Спринг, та самая няня, которая всегда была со мной в такие моменты и приходила как можно чаще, когда дети болели, составила мне компанию. Муж приехал на короткие каникулы, свекровь была в своем коттедже неподалеку. Но вместо того чтобы ждать подходящего момента, я разбудила мужа ночью 16 августа и сказала, что ему нужно поехать в Любек и позвать нашего старого друга, доктора Беннета. Свекровь услышала, как он крикнул людям на «Полумесяце», чтобы они пригнали небольшую лодку, на которой он поплывет, и прибежала из своего коттеджа узнать, что случилось.

Всем пришлось ждать почти до конца следующего дня – ребенок появился на свет лишь ранним вечером 17 августа. Я чувствовала себя виноватой, зная, что у доктора Беннета много других пациентов, которым, возможно, гораздо сильнее нужно его внимание, и пыталась отправить его обратно, но он чувствовал свою ответственность и остался рядом. Наконец все было кончено, и он сказал мисс Спринг: «А что, она такая же, как и все мы. Я никогда раньше не заботился о летних людях».

Франклин-младший, второй ребенок, получивший это имя, развивался нормально, а у меня никогда еще не было такого плавного восстановления.

Франклин приехал 25 июля, но 29-го получил телеграмму о возвращении в Вашингтон, поскольку война казалась неминуемой. Он телеграфировал мне оттуда о разных событиях, произошедших до его возвращения в Кампобелло. Никто из нас не отдавал себе отчета в том, сколько лет войны ждет нас впереди. Это лучше всего иллюстрирует тот факт, что молодой банкир, женатый на двоюродной сестре моего мужа, уверял нас тем летом, что война не продлится долго, ведь банкиры всего мира могут контролировать ее, отказывая в кредитах. Когда мой муж заметил, что люди всегда находили деньги на войны, не один представитель финансового мира понимающе улыбнулся и сказал, что это лишь вопрос нескольких месяцев, и вскоре Европа снова будет жить в мире.

Пока я все еще лежала в постели, подошел один из эсминцев и несколько дней кружил вокруг побережья. Мой муж чуть не довел всех молодых офицеров до сердечного приступа, настаивая на том, чтобы провести корабль через отрезок, который казался им очень опасным. Франклин хорошо знал местные воды, и все прошло благополучно.

Помню, как он провел эсминец через пролив между Лонг-Айлендом и Стейтен-Айлендом. Это проход между материком в Любеке, штат Мэн, и островом Кампобелло. Прилив проходит здесь с огромной скоростью, кроме времени затишья, и при отливе невозможно провести эсминец или любой другой большой корабль. Но если знать, как пройти во время прилива, это можно сделать. Мой муж проделывал это несколько раз, хотя офицеры были уверены, что он пробороздит дно.

Той осенью Франклин, хотя и не ушел в отставку с поста помощника министра военно-морского флота, решил поучаствовать в сентябрьских праймериз против Джеймса Джерарда на место в Сенате и проиграл. Я мало что помню о той кампании. Мне пришлось остаться в Кампобелло до конца сентября, и наш ребенок был настолько мал, что я сосредоточила все внимание на нем. Не думаю, что мой муж вообще рассчитывал на победу. Он не считал себя подходящим кандидатом для работы в Сенате Соединенных Штатов и, наверное, для него было большим облегчением вернуться за свой рабочий стол в министерстве военно-морского флота.

Глава 8

Растущая независимость

Весной 1915 года президент Вильсон назначил моего мужа и мистера Уильяма Филлипса, который был помощником государственного секретаря, руководителями павильона San Francisco Fair. Мистер Филлипс взял на себя ведущую роль. Я должна была поехать с Франклином и сопровождать вместе с ним вице-президента и миссис Маршалл – личных представителей Президента на ярмарке. К нашей большой радости, министр внутренних дел и миссис Франклин Лейн, а также мистер и миссис Адольф Миллер решили выйти одновременно.

Вице-президент и миссис Маршалл должны были присоединиться к нам в Чикаго, и поскольку я толком не знала никого из них, а вице-президент имел репутацию молчаливого человека, я переживала, что мне придется с ними тесно общаться. Но они оба мне очень понравились, и, несколько раз пообедав с довольно молчаливым джентльменом, я обнаружила, что у него есть запас сухого юмора и никакой претенциозности. Когда он чего-то не знал, то говорил об этом прямо. Когда ему что-то не нравилось, он так и говорил и обычно отпускал забавное замечание. Мы стояли на задней платформе поезда, когда пересекали Большое Соленое озеро. Все восхищались красотой, которая нас окружала. Вице-президент вынул сигару изо рта, что делал довольно редко, и заметил: «Мне на самом деле никогда не нравились живописные пейзажи».

Я снова начала обретать независимость, потому что обязанности мужа не позволяли ему постоянно путешествовать с нами, и я привыкла сама управлять слугами во время переездов из Вашингтона в Гайд-парк, в Кампобелло и обратно.

Летом 1915 года я провела некоторое время в Кампобелло, когда пришла телеграмма, в которой сообщалось, что Франклину удалили аппендикс в Вашингтоне. Я уже направлялась к нему, когда один из пассажиров поезда окликнул меня по имени. Он вручил мне телеграмму, в которой говорилось: «Франклин чувствует себя хорошо, ваша свекровь с ним. Луис Хоу».

Я была готова с большой радостью убить бедного Луиса, потому что на меня глазели со всего вагона. Так что моя застенчивость так до конца и не излечилась. На самом деле она меня никогда не покидала. Помню, как много лет спустя Луис Хоу пригласил меня поужинать в ресторан, сел за столик, который ему не нравился, и съел то, что ему не пришлось по вкусу, просто потому, что знал, как мне будет неудобно, если он выставит меня на всеобщее обозрение, вставая и пересаживаясь за другой столик или жалуясь на еду.

Не думаю, что такая застенчивость когда-либо по-настоящему покидает человека, и по сей день она иногда охватывает меня, когда я сталкиваюсь с толпой, и в такие моменты мне хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила меня. Привычка во многом зависит от того, что человек делает в таких случаях, и в дальнейшие годы мне предстояло многому научиться.

Я нашла мать Франклина в Вашингтоне у его постели, где мы и провели некоторое время вместе. Наконец она сочла, что ее сын достаточно здоров, и поехала домой. Тогда я осталась одна, пока Франклин не смог покинуть военно-морской госпиталь, взойти на борт «Дельфина» и отправиться вверх по побережью.

С самого начала первой мировой войны в Европе наша страна превратилась в поле битвы противоборствующих идей, и нашу семью разрывали разногласия между философией Теодора Рузвельта и философией президента Вильсона и его администрации в целом. Я испытывала огромное уважение к моему дяде и его мнению. Я знала, что, на его взгляд, мы должны занять чью-то сторону в европейской войне.

Вудро Вильсон, с другой стороны, был полон решимости не втягивать нашу нацию в военные разборки, насколько это возможно, и прежде всего он не хотел, чтобы наша страна участвовала в войне, пока сам народ не почувствует желание занять твердую позицию, которая, несомненно, будет стоить ему много человеческих жизней и денег. Никто не понимал и не мог представить себе последствия, которые настигнут нас годы спустя.

Мы уже начали посылать полевые госпитали и продовольствие в европейские страны. Мистер Герберт Гувер кормил бельгийцев. Мой муж ощущал давление различных идей и стандартов, и, думаю, в его молодости бывали моменты, когда он хотел, чтобы решения принимались немедленно. В более поздние годы, когда Франклин ждал, а молодые советники жадно хватались за удила, я часто вспоминала те давние дни, когда он сам был таким.

Уильям Дженнингс Брайан, государственный секретарь, слыл известным пацифистом. Мне всегда нравилась миссис Брайан, но, несмотря на мое восхищение ораторскими способностями мистера Брайана, кое-что в то время меня отталкивало.

Однако ростки антивоенных настроений уже тогда начали прорастать в моем подсознании, потому что я инстинктивно верила, что мистер Брайан выступает за мир. Помню, что у него были миниатюрные плуги, сделанные из старых ружей, которые он подарил многим сотрудникам в правительстве. Некоторые встречали их с насмешкой, но для меня в них не было ничего смешного. Я считала их прекрасным напоминанием о том, что наши мечи необходимо превратить в плуги и использовать их по новому, полезному назначению.

Многие люди уже зарабатывали состояние на войне. Например, производители боеприпасов. А продавцы хлопка и пшеницы находили готовый рынок сбыта в странах, которым требовалось больше сырья и продовольствия, чем они могли вырастить сами из-за того, что большая доля их граждан ушла на фронт и не могла возделывать землю.

Сюда приезжали группы избранных из других стран, чтобы позаботиться о судьбе своей родины, и общественная жизнь Вашингтона становилась все более оживленной и интересной.

Зимой 1915–1916 годов здесь состоялась большая экономическая конференция по торговле Южной и Центральной Америки, и Государственный департамент постановил, чтобы каждый правительственный чиновник в разное время развлекал некоторых делегатов и их жен.

Ужин, который организовывали мы, я помню очень хорошо, потому что нам никак не удавалось узнать, сколько придет людей или как их зовут. Нам дали список, но когда начали прибывать гости, мы поняли, что многие имена сильно отличаются от перечисленных. Но в конце концов мы все уселись, и мест за столом оказалось достаточно.

Я хорошо справлялась, потому что мужчины по обе стороны от меня говорили по-английски и по-французски. Я взглянула на другой конец стола и увидела, что моему мужу трудно поддерживать разговор с дамой справа. Слева от Франклина сидел человек, который, как мне показалось, мог с ним общаться. Позже в тот же вечер я спросила мужа, понравились ли ему люди, с которыми он сидел за ужином, и он ответил, что они были очаровательны. С дамой было трудно, ведь она говорила только по-испански, и все, что он мог сказать, было: «Сколько у вас детей, мадам?» – на что она с улыбкой ответила числом и ничем больше!

Немецкий посол, по-моему, сознавал, что вокруг него нарастает всеобщая враждебность, особенно после потопления лайнера «Лузитания», но у него было несколько близких друзей, а в вашингтонском обществе он вел себя довольно спокойно. На французских и английских послов оказывалось большое давление. Многие хотели, чтобы они занялись той же пропагандой, которую вел немецкий посол. Французский посол Жюль Жюссеран так много лет прожил в этой стране, что прекрасно знал Соединенные Штаты и их народ. То же самое можно сказать и об английском после, сэре Сесиле Спринг-Райсе, и ни один из них не согласился бы на ведение активной пропаганды. Возможно, они считали, что некоторые американские граждане сильно заинтересованы в этой пропаганде, и последующие события подтвердили их суждение!

Сэр Сесил Спринг-Райс бывал в нашей стране в молодости. Он стал большим другом семьи Теодора Рузвельта и сохранил эту дружбу надолго, так что, когда мы приехали в Вашингтон, нас встретило британское посольство. Сэр Спринг-Райс был большим любителем чтения и американской истории. Когда я впервые села рядом с ним за ужином, он спросил меня, какую из американских историй я считаю лучшей. Я начала колебаться, и он заметил, как странно, что мы, граждане Соединенных Штатов, так мало знаем о своей стране. Сэр Юстас Перси, один из младших сотрудников посольства, тщательно изучал нашу Гражданскую войну и побывал на всех полях сражений. Мало кто из молодых американцев проделал то же самое.

По Вашингтону бродили рассказы о «Пружине», как его называли близкие, и его странностях. Рассказывали, что однажды он вернулся с долгой прогулки под дождем, поднялся наверх, оделся к ужину, вернулся в кабинет и сел читать у камина. Вскоре зазвонил колокольчик, и он встал, проделал обратный путь, надел все мокрое и спустился в таком виде к ужину!

Без леди Спринг-Райс многие официальные обязательства выполнялись бы не вовремя. Я была в посольстве, когда она вошла в гостиную и сказала: «Ваша встреча с французским послом через десять минут, машина у дверей», – и «Пружина» неохотно вставал, отложив книгу, надевал шляпу и шел на встречу с французским послом или государственным секретарем, или с кем-то еще.

У французского посла и его очаровательной жены было много друзей. Мсье Жюссерана считали одним из «ходячих кабинетов» Теодора Рузвельта. Он отличался невысоким ростом, провел детство в горах Франции и был опытным альпинистом. Всю свою жизнь он ходил на пешие прогулки, поэтому его не пугали экскурсии Теодора Рузвельта по парку Рок-Крик, даже когда требовалось пересечь ручей в глубоком месте.

Среди людей, с которыми мы общались в первые годы жизни в Вашингтоне, выделяется еще один человек. Я не могу сказать, что хорошо его знала, но наши нечастые встречи оставили неизгладимое впечатление. Теодор Рузвельт и миссис Коулз хорошо знали мистера Генри Адамса и постоянно навещали его дом на Лафайет-сквер. Мы были знакомы с некоторыми из его близких друзей и поэтому время от времени получали одно из самых желанных приглашений на обед или ужин в его доме.

Мое первое воспоминание о якобы суровом, довольно язвительном мистере Адамсе – пожилой джентльмен в «Виктории» возле нашего дома на улице Эн. Мистер Адамс никогда не наносил визитов. Но он попросил, чтобы дети сели к нему в «Викторию». А они не только сели, но и взяли своего шотландского терьера, и вся эта группа сидела, болтала и играла по всему салону.

Однажды после ужина с ним мой муж упомянул кое о чем, что в то время вызывало у него глубокое беспокойство в правительстве. Мистер Адамс посмотрел на него довольно сурово и сказал: «Молодой человек, я живу в этом доме много лет и наблюдаю, как обитатели Белого дома приходят и уходят, и ничто из того, что вы, мелкие чиновники или обитатели этого дома, сделаете, не повлияет на историю мира в долгосрочной перспективе!» Возможно, это правда, но не стоило говорить такое молодому политику!

Генри Адамс любил шокировать слушателей, и, думаю, знал, что те, кто стоит его внимания, поймут его и почерпнут из его речей пользу, отбросив стариковский цинизм.

Глава 9

Жизненные перемены

В марте 1916 года родился наш последний ребенок. Мы назвали его Джон Аспинвелл, в честь дяди Франклина.

Та зима была тяжелой для моего мужа из-за инфекционного фарингита. Ему было так плохо, что он поехал в Атлантик-Сити, где его встретила мать. Франклин хотел взять двухнедельный отпуск, но бездействие было невыносимо, и через неделю он вернулся на работу. Я надеялась, что серьезное заболевание обошло нас стороной.

Однако не прошло и двух дней, как у Эллиота началась сильная простуда и воспалились гланды. Я думала, что ничего страшного не произойдет, но спустя пару дней ему стало хуже. Я не знаю большей муки, чем лежать в постели, когда твой ребенок болеет в комнате этажом выше, поэтому та весна вспоминается мне как очень трудная. В конце концов мы послали за старым другом мисс Спринг, который приехал из Нью-Йорка, чтобы взять на себя заботу об Эллиоте и постепенно поставить его на ноги.

С того дня и до поступления в школу-интернат в двенадцать лет он оставался хрупким мальчиком, за которым нужен был глаз да глаз. Теперь, когда я смотрю на этого сильного мужчину, мне трудно поверить, что он так болел в детстве. С весны 1916 года он, казалось, относился ко всему серьезнее других и проводил целые дни и недели в постели. Тогда он распробовал чтение, и я думаю, что больше всех из детей получал удовольствие от книг и развил в себе настоящую любовь к литературе.

Летом 1916 года я, как обычно, поехала с детьми в Кампобелло. Время от времени приезжал Франклин. В то лето разразилась страшная эпидемия детского паралича. Я никогда не оставалась в Кампобелло до конца сентября, но там я была совершенно одна со своими детьми, брошенная на острове, и мне предстояло провести так некоторое время. Наконец Франклину снова разрешили пользоваться «Дельфином», и в начале октября он приехал, забрал нас и высадил на нашем собственном причале на реке Гудзон.

Распространялись дикие слухи о том, что немецкие подводные лодки пересекают океан, что их заметили в разных местах вдоль побережья, и на одной из сделанных в пути остановок мы услышали, будто одна лодка находится неподалеку и немецкие офицеры уже высадились на берег.

Дети оставались в Гайд-парке до тех пор, пока не стало безопасно путешествовать, а я вернулась в Вашингтон. Тогда я осознала, что над всеми нами нависло чувство надвигающейся катастрофы.

Нападения на наш морской флот обостряли отношения с Германией, и американский народ все больше и больше настраивался против немцев. До нас доходили рассказы о зверствах, творящихся в Бельгии, и в них верили, но, несмотря на растущую напряженность, мы не разорвали дипломатических отношений с Германией. В ту зиму мой муж уехал на Гаити. Морские пехотинцы контролировали ситуацию. Франклин взял с собой председателя Комиссии по гражданской службе – Джона Макиленни, старого друга Теодора Рузвельта и одного из его «Мужественных всадников». Позже он был назначен финансовым советником Гаити и справился с этой нелегкой работой очень хорошо, благодаря чему мы вернули гаитянскому правительству контроль над их собственными финансовыми делами.

Эта поездка, во время которой мой муж проехал верхом через большую часть острова, показалась ему крайне интересной. Когда он был далеко от побережья Санто-Доминго, высоко в горах, пришла телеграмма от министра военно-морского флота, сообщавшая, что политические условия требуют немедленного возвращения Франклина в Вашингтон и что эсминец встретит его в ближайшем порту. Мы разорвали дипломатические связи с Германией, послу выдали документы и попросили покинуть Соединенные Штаты. Германский военно-морской атташе, капитан Бой-Эд, и другие наконец смогли до конца пробудить неприятие американского народа с помощью шпионажа. Этого, однако, мой муж не знал. Придя на ужин морских офицеров, отвечавших за эту станцию, он показал только что полученную расшифрованную телеграмму даме, сидевшей рядом с ним. Она так долго жила в тех частях света, где умами людей правила революция, что сразу же сказала: «Политические условия! Это должно означать, что Чарльз Эванс Хьюз возглавил революцию против президента Вильсона».

Вернувшись в Вашингтон, мой муж погрузился в интенсивную работу, поскольку Соединенные Штаты неминуемо втягивались в войну. Флот нужно было подготовить как можно быстрее.

Мы переехали осенью 1916 года, потому что дом тетушки Бай на улице Эн не был рассчитан на комфортное проживание пятерых детей. Дом номер 2131 на улице Эр оказался приятным местом с небольшим садом позади него.

Скоро США действительно вступили в войну, и в весенние месяцы 1917 года мы с мужем все меньше и меньше интересовались общественной жизнью, за исключением тех случаев, когда ее можно было назвать полезной или необходимой для предстоящей работы. Опять же, Франклин часто приводил людей домой на ужин, чтобы просто поговорить с ними, и мы принимали у себя определенных людей из других стран, дабы познакомиться с теми, с кем предстояло иметь дело.

Спустя несколько напряженных недель я услышала, что президент собирается выступить перед Конгрессом с предварительным объявлением войны. Все хотели услышать эту историческую речь, и Франклин с большим трудом нашел мне место. Я слушала, затаив дыхание, и вернулась домой, наполовину ошеломленная ощущением надвигающейся перемены.

Войну объявили 6 апреля 1917 года, и с тех пор люди в правительстве работали с утра до поздней ночи. Женщины в Вашингтоне перестали наносить визиты. Они сразу же начали организовываться для удовлетворения необычных требований военного времени. Миссис Борден Гарриман созвала собрание, чтобы сформировать мотокорпус для работы Красного Креста. Я присутствовала на нем, но в то время не умела водить машину, поэтому решила, что это мне не подходит.

Работу организовали в полной мере только к следующей осени, но я присоединилась к столовой Красного Креста, помогла миссис Дэниелс создать военно-морское отделение Красного Креста и начала раздавать бесплатную пряжу, предоставленную Военно-морской лигой.

Той весной я была очень занята, развлекая членов иностранных миссий, которые продолжали приезжать в нашу страну, чтобы обсудить сотрудничество с союзниками. Мистер Бальфур прибыл с миссией из Англии за три дня до французов. Это была тихая, ничем не примечательная миссия, но с ним приплыли люди, которые служили на фронте и были ранены. Иногда они находили дорогу к нашему дому.

С первой французской миссией 25 апреля 1917 года в США прибыл маршал Жоффр и бывший премьер Вивиани.

Двоюродный брат Франклина, Уоррен Роббинс, был в то время прикомандирован к Государственному департаменту, и ему поручили сопровождать французскую миссию. В Вашингтоне их приветствовала огромная толпа, и Жоффра, который был героем стояния на Марне, повсюду встречали с великим энтузиазмом. Люди знали, что солдаты называли его «папа Жоффр», и его внешность так подходила к этому имени, что местная толпа часто так его и приветствовала.

Вивиани оказался не самым приятным человеком, но зато блестящим оратором. В партии было, конечно, много людей, и больше всего мне нравился подполковник Фабри, известный как «Синий дьявол Франции». До и после войны он был редактором газеты, мягким, тихим человеком, которому это прозвище казалось едва ли подходящим. Тяжело раненный много раз, он испытывал постоянную боль, пока находился в Вашингтоне.

До нашего вступления в войну многие глупцы вроде меня говорили, что от нас понадобятся только финансы и что задействуют только флот. Но когда мы вступили в войну, первая просьба французской миссии состояла в том, чтобы некоторых американских солдат отправили во Францию в июле, а не в октябре, как планировало наше правительство. Аргументировали это тем, что наши союзники устали и вид новой формы и свежих солдат на фронте восстановит их боевой дух.

Я очень хорошо помню поездки из Вашингтона в Маунт-Вернон на «Сильфе», особенно первую поездку с мистером Бальфуром, маршалом Жоффром и премьером Вивиани. Секретарь, миссис Дэниелс, мой муж и я вместе с другими членами Кабинета сопровождали их, чтобы возложить венок на могилу Джорджа Вашингтона. Это было торжественное событие, и когда мы собрались вокруг открытой железной решетки гробницы, каждый произнес речь. Как странно, наверное, было мистеру Бальфуру почтить память человека, отнявшего у метрополии несколько весьма прибыльных колоний, но он повел себя вежливо и достойно.

Только когда на лужайке в Маунт-Верноне ему рассказали историю о том, как Джордж Вашингтон перебросил серебряный доллар через Потомак на другой берег, его глаза блеснули, и он ответил: «Мой дорогой сэр, он совершил еще больший подвиг. Он швырнул соверен через океан!»

Сразу после объявления войны дядя Тед приехал в Вашингтон, чтобы предложить свои услуги президенту. Большая группа людей хотела пойти вместе с ним на фронт. Дядя считал, что может с легкостью собрать дивизию, и в ней будут многие из лучших офицеров армии, которые захотят служить под его началом, такие как генерал Вуд, старые «Мужественные всадники» и американская молодежь. Дядя Тед не мог смириться с мыслью, что его сыновья уйдут, а он останется один. Он утверждал, что достаточно силен и способен сражаться в этой войне так же, как в Испано-американской, и раз он призывал народ встать на сторону союзников, то хотел быть одним из первых, кто вступит в армию.

Во время этого визита он гостил у своей дочери Элис Лонгуорт, а я отправилась повидаться с ним вместе с Франклином. Хотя дядя Тед был добр к нам, как и всегда, его мысли целиком поглотила война, и он вернулся в печальном настроении, побывав у президента Вильсона, который не сразу принял его предложение. Думаю, по уклончивости собеседников он понял, что ему откажут.

Мне совсем не хотелось, чтобы он расстраивался, но все же я испытала огромное облегчение, узнав, что предложение дяди Теда представили генералу Першингу и Военному министерству, которые посчитали серьезной ошибкой включать в одну дивизию столько людей, способных войти в несколько других дивизий в качестве офицеров. Дядя Тед, конечно, делал все возможное, чтобы уехать за границу, но чувствовалось, что из-за высокого положения и возраста ему будет неразумно находиться в Европе. Я думаю, это решение было горьким ударом, от которого он так и не оправился.

В то лето я мало работала над военными делами, кроме неизбежного вязания, за которое бралась каждая женщина и которое вошло в привычку. Для всех вязание было первоочередной задачей дня.

Военно-морское министерство так тесно сотрудничало с Англией и Францией, что мой муж почти не выезжал из Вашингтона, а я ездила туда и обратно. Он приезжал на короткое время на побережье штата Мэн. Было решено отказаться от лодки, которой мы всегда пользовались в Кампобелло, и «Полумесяц» продали, к большому сожалению мужа и свекрови. Последняя питала к ней сентиментальную привязанность из-за того, с каким удовольствием на ней плавал ее муж.

Моему брату Холлу, который в то время работал в компании General Electric в Скенектади, запретили вступать в армию по правилам, согласно которым ему нельзя было заниматься чем-либо, кроме авиации, если он отвечает за производство военных материалов на заводе компании General Electric. Он был так близок к дяде Теду и его семье, что, когда все мальчики записались в добровольцы, посчитал, что должен к ним присоединиться. Он ускользнул с работы под предлогом, что хочет навестить дядю, и 14 июля они с Квентином Рузвельтом отправились на службу в единственные войска, доступные Холлу, – в авиацию.

Думаю, что и Холл, и Квентин заучили таблицу для проверки зрения, потому что иначе ни один из них не прошел бы этот тест. Холла вызвали в первую авиационную школу в Итаке в конце июля или августе. Бабушка считала, что он не должен оставлять жену и маленьких детей, и я помню чувство бескрайнего ужаса, когда однажды пришла к ней, и она спросила, почему он не купил себе замену! Я ни разу не слышала о покупке замены и сказала, что так никто не делает. Бабушка с любопытством взглянула на меня и сказала: «Во время Гражданской войны многие джентльмены покупали себе замену. Так было принято делать». Я горячо возразила, что джентльмен ничем не отличается от любого другого гражданина Соединенных Штатов и что было бы позором платить другому человеку за то, чтобы он рисковал своей жизнью за тебя, особенно если Холл может оставить свою жену и детей с уверенностью, что им хватит денег на жизнь.

Это было мое первое откровенное заявление против общепринятых норм, и оно ознаменовало тот факт, что мою точку зрения изменили либо мой муж, либо растущая потребность мыслить самостоятельно.

Той осенью, после возвращения в Вашингтон, началась настоящая работа, где были задействованы все мои исполнительные способности. Домашнее хозяйство требовалось вести слаженнее, чем когда-либо; мы развлекали себя сами, и мне приходилось уделять происходящему меньше внимания. Детям нужно было вести нормальную жизнь: Энн предстояло ходить в Истменскую школу каждый день, а Джеймсу и Эллиоту – в Соборную школу, которая находилась в противоположном направлении. Все это требовало организованности.

Свекровь обычно посмеивалась надо мной и говорила, что я могу дать шоферу больше поручений на день, чем кто-либо еще, но это был просто симптом развития исполнительских способностей. Все мое время теперь, с войной, было заполнено, и я училась быть достаточно уверенной в себе и своих способностях сталкиваться со сложными ситуациями и справляться с ними.

Две-три смены в неделю я проводила в столовой Красного Креста на железнодорожной станции. Зимой я работала в столовой по большей части днем, чтобы по возможности быть дома, видеться с детьми перед сном и приглашать гостей к ужину. Помню пару случаев, когда я возвращалась домой в форме, и в то же время прибывали гости. Думаю, именно в этот период я научилась одеваться быстро, и эта привычка осталась со мной с тех пор.

В столовой все должны были выполнять любую необходимую работу, даже мыть пол, и те, кто не мог сделать ничего из того, о чем их просили, недолго оставались членами этого подразделения Красного Креста. Помню одну даму, которая однажды днем пришла в сопровождении мужа кому-то на замену. Сомневаюсь, что она когда-либо занималась физическим трудом, а она была уже немолода. Одна мысль о том, что ей придется мыть пол, наполнила ее ужасом, и мы больше никогда не видели ее в смене.

Раз в неделю я посещала военно-морской госпиталь и брала цветы, сигареты и всякую мелочь, которая могла бы развеселить людей, вернувшихся из-за океана.

Военно-морской госпиталь быстро заполнялся, и мы наконец заняли одно здание в госпитале Святой Елизаветы для так называемых контуженных пациентов. Врачи объяснили, что эти люди подверглись сильному напряжению, которое их сломало. Некоторые из них пришли в себя, другие навсегда остались в ветеранских госпиталях для душевнобольных.

Госпиталь Святой Елизаветы был единственной федеральной больницей для душевнобольных в стране. Во главе его стоял прекрасный человек, но учреждению постоянно не хватало средств, а преимущества трудотерапии до сих пор были малопонятны в лечении душевнобольных, хотя я знала, что в некоторых больницах такая работа проводилась довольно успешно.

Там я посетила нашу военно-морскую часть и впервые побывала в палате для людей, которых оказалось сложно сосчитать, потому что они были не в себе. Тех, кто не мог себя контролировать, держали в обитых войлоком камерах или в подобии тюрьмы.

Когда мы с доктором вошли в длинную общую палату, где большинству мужчин разрешалось передвигаться днем, он отпер дверь и снова запер ее за нами. Мы пошли вдоль длинной комнаты, разговаривая с разными мужчинами. В противоположном конце стоял светловолосый мальчик. Солнце в окне, расположенном высоко над головами пациентов, касалось его волос и напоминало нимб. Он непрерывно разговаривал сам с собой, и я спросила, что он говорит. «Он отдает приказы, – сказал доктор, – которые отдавали каждую ночь в Дюнкерке, где он и находился». Я вспомнила, как мой муж рассказывал о поездке в Дюнкерк и о том, что каждый вечер вражеские самолеты пролетали над городом и бомбили его, и всему населению было приказано спуститься в подвалы. Этот мальчик терпел напряжение от ночных бомбежек до последнего. Тогда он сошел с ума и повторял приказы без остановки, не в силах выбросить из головы то, что стало навязчивой идеей.

Я спросила, каковы его шансы на выздоровление, и мне ответили, что пятьдесят на пятьдесят, но он никогда больше не сможет выдерживать такого напряжения, как до болезни.

Доктор сказал, что многие пациенты военно-морского госпиталя достаточно здоровы, чтобы выходить на улицу каждый день, играть в игры, дышать воздухом и тренироваться, и что у нас достаточно санитаров, чтобы организовать это в другой части госпиталя. Но с начала войны им так не хватало санитаров, что другие пациенты почти не покидали стен больницы. Кроме того, доктор сказал, что, несмотря на резкий рост заработной платы, больница не могла давать сотрудникам больше 30 долларов в месяц с питанием, что было очень мало по сравнению с тем, сколько получали представители других профессий.

Я проехала по территории и с ужасом увидела несчастных сумасшедших существ, на которых почти не обращали внимания. Они смотрели из-за решетки или ходили взад и вперед по закрытым верандам.

Больница находилась в ведении Министерства внутренних дел, поэтому мне не терпелось добраться до госсекретаря Лейна и сказать ему, что расследование уже началось и что ему лучше поехать туда и посмотреть самому. Он назначил комитет, который позже предстал перед Конгрессом, попросил об увеличении ассигнований и получил их. Я считаю, что этот шаг госсекретаря позволил доктору Уайту сделать больницу такой, каким должно быть каждое федеральное учреждение в Вашингтоне, образцом своего рода, который могут посещать нуждающиеся в этом люди из разных уголков нашей страны.

Тем временем я так сильно хотела, чтобы у наших людей было место для встречи, что отправилась в Красный Крест и попросила построить комнату отдыха, что они и сделали. Затем, через миссис Баркер, я получила 500 долларов от «Колониальных дам», которые начали работу над трудотерапией, и в короткое время мужчины смогли продать то, что произвели, и купить новые материалы.

Я видела множество трагедий, которые разыгрывались в этой больнице. Одна женщина целыми днями сидела у постели своего сына, отравленного газом и больного туберкулезом. Был шанс на спасение, если он сумеет выбраться на западное побережье. Женщина не могла поехать с ним, но в конце концов мы получили разрешение прислать сиделку.

Еще один мальчик из Техаса без ноги очень хотел вернуться домой. Наконец, с помощью «Дочерей Конфедерации», некоторые из которых были нашими самыми верными работниками, он добился исполнения своего желания и, думаю, смог обеспечивать себя самостоятельно.

Это лишь примеры многих случаев, затрагивающих жизнь отдельных людей, которые обращались к нам в те дни, и, насколько я могу судить, они многому нас научили. Некоторые истории были омерзительны. Все они были наполнены смесью героизма в человеческой природе и сопутствующих ей слабостей.

После этой работы я стала более терпимой, гораздо менее уверенной в своих убеждениях и методах действий, но более решительной в попытках достичь определенных целей. Я обрела некоторую уверенность в своей способности управлять делами и поняла, что в выполнении хорошей работы есть своя радость. Я узнала чуть больше о человеческом сердце.

Один за другим уплывали все мальчики дяди Теда. Двое сыновей тетушки Коринн вступили в ряды армии, а Монро Робинсон отправился за океан, как и другой кузен, Джеймс Альфред Рузвельт. Гарри Хукер, один из бывших партнеров моего мужа по юридической фирме в Нью-Йорке, отплыл со своим подразделением.

Снова и снова мой брат пытался получить назначение на работу за границей. Снова и снова ему отказывали, убеждая, что он нужен там, где находится. Холл дергал за все возможные нити, умолял моего мужа использовать свое влияние, выедал весь мозг дяде Теду, потому что не мог пересечь океан. Несмотря на наши аргументы о том, что он приносил куда больше пользы, обучая новичков, он был недоволен. Холл всегда считал, что, если бы кто-нибудь из нас приложил чуть больше усилий, мы могли бы исполнить его заветное желание.

Все это время я непрерывно вязала и работала. Если бы я только могла предложить свою помощь в зарубежных делах! Я очень завидовала другой Элеоноре Рузвельт, жене полковника Теодора Рузвельта, которая перешла на службу раньше своего мужа и, несмотря на запрет женам офицеров ехать во Францию, работала там в столовой.

Мой муж занимался военно-морскими операциями и должен был поддерживать тесную связь с членами английского и французского посольств. Постепенно министерства иностранных дел Англии и Франции начали чувствовать, что их представители недостаточно активны, и сэр Сесил Спринг-Райс был отозван своим правительством, к большому сожалению его многочисленных друзей в этой стране, которые поняли, что он и его жена оказывают большую услугу делу союзников.

В январе 1918 года их сменили лорд и леди Рединг. В Вашингтоне все признавали выдающиеся способности этого дипломата и любили их обоих.

Мсье Жюссеран оставался французским послом до окончания войны, но в 1918 году приехал специальный посланник, мсье Андре Тардье, для решения некоторых финансовых вопросов. Насколько я помню, это было не совсем счастливое соглашение. Мсье Тардье был способным человеком, но, возможно, не обладал темпераментом, который нравился французскому послу. Тем не менее миссию успешно выполнили, и мсье Тардье вернулся во Францию.

Зима 1917–1918 годов прошла и осталась в моей памяти калейдоскопом работы, развлечений и домашних обязанностей, и всего этого было настолько много, что иногда я задавалась вопросом, смогу ли прожить так еще один день. Однако силы приходили вместе с мыслью о Европе, и после небольшого сна можно было начать новый день. Когда наступило лето, я решила, что большую часть времени проведу в Вашингтоне, чтобы помогать в столовой, потому что должно было уехать так много людей.

На Гудзоне было жарко, но я чувствовала, что дети уже достаточно взрослые, чтобы это выдержать, тем более моя свекровь построила большую пристройку к старому дому, и в комнатах детей было не так жарко, как раньше, из-за новой изоляции. Я взяла их с няней в Гайд-парк на лето и осталась с ними на некоторое время, чтобы они обустроились.

Я готовилась к возвращению в Вашингтон, так как обещала дежурить в июле. В июне мой муж получил известие, что ему предстоит отправиться в Европу. Франклин в устной и письменной форме обращался к разным людям с тех пор, как мы вступили в войну, стремясь получить военную форму. Он заявил: «Хоть это и означает, что мне придется выполнять гораздо меньше важной работы для Военно-морского флота, чем если бы я продолжал руководить организацией и контролировать деятельность не только в самом министерстве, но и на базах меценатов, в транспортной службе и на множестве верфей, это будет настоящая служба».

Затем последовал приказ отправиться за океан и доложить об операциях и нуждах многих американских военно-морских и авиационных баз и кораблей в европейских водах. Франклину пообещали, что, когда это будет сделано, ему разрешат вернуться в Европу капитаном-лейтенантом.

Он отплыл на эскадренном миноносце «Дайер» 9 июля 1918 года. «Дайер» сопровождал несколько транспортных средств с войсками во Францию. Франклин, естественно, был очень взволнован предстоящей поездкой, а чувство, что он едет на фронт, доставляло ему большое удовольствие.

Ни его мать, ни я не могли проводить его, потому что они отплыли по тайному приказу. И тогда я поняла, что это будет для свекрови страшным испытанием, ведь сын был центром ее мира. К счастью, у нее были внуки, которые не давали ей скучать, а в Гайд-парке и Покипси нашлось много развлечений.

Я вернулась в Вашингтон и проводила целые дни и большую часть ночей в столовой. Мне больше нечего было делать. Многие члены клуба отсутствовали, и в жару, к которой я не привыкла, мне не терпелось чем-нибудь заняться. Нигде не было так жарко, как в маленькой лачуге из гофрированной жести с жестяной крышей и печью в старой армейской кухне. Мы, конечно, были заняты, потому что войска отправляли так быстро, как только могли их обучать, и теперь мы знали, что союзники нуждаются в живой силе не меньше, чем в наших финансовых ресурсах или помощи флота.

Для меня не было ничего необычного в том, что я работала с девяти утра до часа или двух ночи и возвращалась к десяти. Ночи были жаркими, и уснуть получалось только сильно измотавшись. Когда мой месяц подошел к концу, я отправилась в Гайд-парк, чтобы побыть с детьми и свекровью.

В начале сентября мы стали ожидать известий о возвращении моего мужа домой, но еще до этого, 12 сентября 1918 года, я получила известие, что мой дядя, Дуглас Робинсон, умер.

Наконец мы узнали, что Франклин отплыл из Бреста, чтобы вернуться домой. Примерно за день до прибытия корабля мы со свекровью получили известие из военно-морского ведомства, что у Франклина воспаление легких и мы должны встретить его с доктором и «скорой помощью». Мы оставили детей в Гайд-парке и отправились к моей свекрови в Нью-Йорк, поскольку наш дом был сдан в аренду. В Бресте свирепствовал грипп, а Франклин со своей компанией посещал похороны под дождем. Корабль, на котором они возвращались, представлял собой плавучий госпиталь. Солдаты и офицеры погибали по дороге домой и были похоронены в море.

Когда лодка причалила и мы поднялись на борт, я, помнится, навестила нескольких мужчин, которые все еще лежали в кроватях. Мой муж не казался мне таким уж серьезно больным, как предполагали врачи, но вскоре мы поселили его в доме матери.

Все члены партии моего мужа, кроме одного, болели очень сильно. К счастью, все они выздоровели. На пароходе Франклина находились принц Аксель Датский и его помощники, которые прибыли в нашу страну с визитом. Почувствовав приближение гриппа, они не стали обращаться к врачу, а разошлись по койкам, выпив примерно по литру виски. За пару дней они почти пришли в себя – то ли виски помогло, то ли собственное сопротивление.

Вопрос обучения детей тревожил меня, поэтому вскоре после того как Франклину стало лучше, я перевезла своих школьников обратно в Вашингтон и начала ездить туда и обратно, пока вся семья снова не собралась вместе.

Франклин постепенно поправлялся, но ему требовался хороший уход и медицинская помощь: воспаление легких очень его ослабило. Он отправился в Гайд-парк на две недели и примерно в середине октября достаточно выздоровел, чтобы вернуться в Вашингтон и сдать официальные отчеты, наблюдения за военно-морской деятельностью в Северном море, Ирландском и Английском каналах, а также в некоторых бельгийских, британских и французских портах, полученные из первых рук. Он готовился уйти в отставку и присоединиться к батарее военно-морского флота во Франции, когда в конце октября пришло известие, что Германия предложила президенту Вильсону обсудить вопрос о заключении мира.

Как только мы вернулись в Вашингтон, эпидемия гриппа, свирепствовавшая в разных частях страны, обрушилась на нас со всей силой. Город был страшно перенаселен, пришлось расширять департаменты и принимать на работу много служащих. Были созданы новые бюро, девушки жили по двое и по трое в одной комнате по всему городу, и когда началась эпидемия гриппа, у нас не хватало больниц, чтобы разместить зараженных. Красный Крест организовал временные госпитали в каждом доступном здании, и нас попросили по возможности приносить еду в эти филиалы, в которых зачастую не было места для организации кухни.

Не успела я опомниться, как все пятеро моих детей, муж и трое слуг заболели гриппом. Нам удалось нанять одну квалифицированную медсестру из Нью-Йорка, так как мисс Спринг не смогла прийти на помощь. Эта медсестра несла ответственность за Эллиота, у которого была двойная пневмония. Моего мужа перевели в маленькую комнату рядом с моей, а малыш Джон спал в моей спальне, потому что у него развилась бронхиальная пневмония. Для меня не было большой разницы между днем и ночью, и доктор Хардин, который каждую минуту работал на износ, приходил пару раз в день и осматривал всех моих пациентов. Он заметил, что нам повезло, ведь некоторые из нас все еще могли стоять на ногах, потому что среди его пациентов были семьи, в которых все были прикованы к постели.

В промежутках между приготовлением пищи для этой плеяды больных мой повар готовил еду навынос, поскольку мы пообещали привозить ее каждый день. Если дети спали, я садилась в машину и навещала отряд Красного Креста, снабжение которого поручили мне, и пыталась сказать хоть слово в утешение бедным девочкам, лежавшим в длинных рядах кроватей. Как и все остальное, эпидемия гриппа в итоге подошла к концу.

Эти трудные жизненные ситуации преподали мне необычайно важные и нужные уроки. Постепенно я поняла, что в делах, которые меня пугали, нет ничего сложного, а мисс Спринг сделала меня весьма практичной медсестрой. Исчез страх перед тем, чтобы в одиночку заботиться о детях. На самом деле за последние несколько лет у меня хватало ума отправлять няню на короткие летние каникулы и брать на себя заботу о двух моих последних малышах. По крайней мере, я больше не была той неопытной, робкой матерью, и старшие дети говорят, что младшие никогда не были так хорошо дисциплинированы, как они! Конечно, истина заключалась в том, что я перестала суетиться по пустякам и не позволяла себе панически бояться симпатий и антипатий няни или гувернантки.

Повсюду росло ощущение, что конец войны близок. Послания президента Вильсона к народам других стран производили глубокое впечатление. С тех пор как союзные армии находились под верховным командованием маршала Фоша, в военных делах союзников наступил поворот к лучшему. Внезапно, 7 ноября, мы получили известие о подписании перемирия, и началось вавилонское столпотворение, но через несколько часов объявили, что произошла ошибка, и все пали духом.

Четыре дня спустя, 11 ноября 1918 года, было подписано настоящее перемирие, и Вашингтон, как и любой другой город в Соединенных Штатах, сошел с ума. Чувство облегчения и благодарности не поддавалось никаким описаниям.

Глава 10

Перенастройка

Вскоре после перемирия мой муж услышал, что после Нового года ему придется уехать за границу, чтобы закончить дела военно-морского флота в Европе, избавиться от того, что можно продать, и отправить домой то, что можно будет снова использовать здесь.

Это произошло, когда он только-только выздоровел, и зимний климат Франции или Англии представлял для него опасность, поэтому мне показалось разумным отправиться с ним, раз война закончилась.

Мы должны были отплыть только в начале января, поэтому на Рождество остались дома, с семьей. Обычно в это время года свекровь приезжала к нам, если мы не приезжали к ней. Среди других наших гостей, как правило, были Луис Хоу и его семья.

Дядя Тед лежал в больнице, когда мы отплыли, но никто из нас не подозревал, что с ним что-то серьезное. 6 января, на пути в Европу, по радио мы с грустью услышали о его смерти. Я знала, что его потеря будет означать для его близких родственников, но еще острее понимала, что от активного участия в жизни своего народа ушла великая личность. Острее всего, как мне кажется, я ощутила потерю его влияния и личного примера.

Когда мы прибыли, адмирал Вильсон, командовавший в Бресте, поднялся на борт вместе с адмиралом Моро. Адмирал Вильсон хвастался, что у него лучшая квартира в Бресте и единственная ванна в городе, но воду дают только в определенные часы. Большинство жителей города носили воду из колонок, расположенных через равные промежутки вдоль улиц.

Пока Франклин работал, адмирал Вильсон повел меня осмотреть окрестности. Генерал Смедли Батлер наконец-то сумел хоть немного поднять лагерь из грязи, проложив повсюду дорожки из дощатого настила, но непрекращающиеся дожди по-прежнему не делали это место раем на земле.

Закончив дела мужа, мы отправились в Париж, где он провел несколько напряженных дней. Моей первой обязанностью было обратиться ко всем нашим начальникам. К счастью, они жили в одном отеле, за исключением, конечно, президента Вильсона и его жены. Мы с Франклином вместе отправились к президенту Франции, чтобы оставить запись в его гостевой книге. Позже мы снова отправились туда на официальный прием и выразили свое почтение.

Мы остановились в отеле «Ритц», и однажды я пришла в восторг, увидев за завтраком леди Диану Мэннерс, потому что она всегда была для меня персонажем из сказок. Леди Диана была очень красива, но утратила часть своего сказочного очарования после того, как я увидела ее своими глазами.

Предпринимались огромные усилия, чтобы возродить тот прекрасный веселый город, каким когда-то был Париж. Сам город не изменился, но почти все француженки были одеты в черное, и, хотя традицию носить длинные траурные вуали запретили, пожилые женщины не реагировали на этот запрет.

Вместе с тетей своего мужа, миссис Форбс, я отправилась в старейший военный госпиталь Парижа, Валь-де-Грас, где делали поразительные пластические операции. Мне было страшновато, но все прошло не так плохо, хоть я и увидела то, что ожидала, – людей, чьи лица создавались заново, одна операция за другой.

Мы посетили больницу для слепых, известную под названием Фэр, где пациентов учили ухаживать за собой и приобретать навыки, которые позволяли бы им зарабатывать на жизнь или как минимум чем-то себя занимать.

Однажды вечером мы ужинали с Белль и Кермитом Рузвельтами, а Тедди Рузвельт, который служил полковником в армии, покинул их квартиру в тот же вечер, чтобы провести операцию на ноге в американской больнице. Ее я позже посещала вместе с миссис Вудро Вильсон. Она оставляла цветы у кроватей мальчиков, и я была в восторге, потому что она нашла, что сказать каждому.

Мало кто приезжал во Францию в этот период, не подцепив заболевание, и за день до нашего отъезда в Лондон у меня поднялась температура и сильно заболел бок. На следующий день мы должны были отправиться в путь, проехав через фронт, где наши солдаты сражались с англичанами, и ничто не могло помешать мне совершить эту поездку.

На следующее утро я встала в половине седьмого, оделась и уехала, сидя на заднем сиденье машины, и на каждой кочке мне в бок будто вонзали нож, но в остальное время было довольно комфортно.

Мы сделали несколько остановок, в том числе на канале Сен-Кантен. Нам хотели показать, что сделали наши войска, и мы спустились в самый низ, где канал проходит между крутыми берегами. Разлом был около 18 метров глубиной, а по бокам находились вырытые укрытия. Мне было интересно, способна ли моя боль дать приблизительное представление о том, что чувствовали солдаты в то холодное, серое, туманное утро, когда они с полными рюкзаками за спиной и винтовками в руках спускались по одной стороне канала и взбирались по другой. Противник боялся стрелять, пока они не окажутся под прицелом, опасаясь, что приближающаяся армия может оказаться их сотоварищами. Таким образом, пока бронированные танки бороздили равнину, был взят сам канал с его высокими берегами.

Мы ехали по прямым военным дорогам с обочинами, взрыхленными грязью, где местами остались глубокие воронки от снарядов. Вдоль дороги изредка попадались груды камней с воткнутой в них палкой, на которой было написано название исчезнувшей деревни. Пни на склонах холмов означали, что когда-то здесь был лес.

В тот вечер, когда мы приехали в Амьен, мне пришлось признаться мужу, что у меня болит голова, и я, наверное, простудилась. После ужина я раздобыла грелку и довольно хорошо выспалась, а когда на следующее утро, в восемь часов, мы отправились в путь, я уже была на ногах и могла интересоваться собором. Мешки с песком, которые расставили вокруг собора для защиты, мешали нам оценить его красоту.

Коммандер Ройс встретил нас в Фолкстоне, а в Лондоне адмирал Симс и корабельный инженер Смит проводили нас в отель «Ритц». На следующий день пришел английский врач и осмотрел меня. У меня был плеврит, и мне велели оставаться в постели. Один день я пыталась подчиняться этим указаниям, но все мужчины были заняты своими делами, а телефон и дверной звонок звонили непрерывно, и я так часто вставала с постели, что решила: даже если мне нельзя никуда выходить, лучше встать и одеться.

Через несколько дней мне стало лучше. Доктор мрачно покачал головой. Он был убежден, что мне станет хуже и велел пройти обследование на туберкулез, как только я вернусь домой. Но я была совершенно уверена, что выздоравливаю, и майор Килгор и коммандер Хэнкок сделали все возможное, чтобы я чувствовала себя комфортно.

Наконец Франклин закончил работу и со своим адъютантом отправился в Бельгию, а оттуда – к морским пехотинцам, дислоцированным в Кобленце на Рейне. Я переехала из отеля в дом Мюриэл Мартино и провела там четыре дня.

Мы должны были отплыть домой вместе с президентом Вильсоном и его женой, а 4 февраля поездом отправиться в Брест. Я помню наше волнение, когда мистер Грасти, корреспондент «Нью-Йорк таймс», принес экземпляр устава Лиги Наций. Какие надежды возлагали мы на то, что эта Лига станет инструментом предотвращения будущих войн, и как жадно читали этот устав!

Французский народ провозгласил президента Вильсона спасителем. Его положение в Америке казалось непоколебимым. Организованная оппозиция еще не сформировалась. Его путешествие оказалось триумфальным, и повсюду стояли жители Франции, ожидая поезда в надежде хоть мельком увидеть его.

Мы впервые увидели президента, его жену и их компанию, когда они поднялись на борт «Джорджа Вашингтона». Мы уже были на корабле и стояли позади капитана, приветствуя их. Произошел один забавный случай, который сильно взволновал морских офицеров. Вместо того чтобы следовать установленному порядку, президент отказался идти впереди своей жены и мисс Бенхэм, ее секретаря, и они поднялись на борт линкора первыми, что было неслыханно. Однако ничего не произошло, и когда президент взошел на борт, послышалась барабанная дробь, заиграло «Знамя, усыпанное звездами», а церемония приветствия не потеряла ничего существенного.

Однажды мы обедали с президентом и миссис Вильсон. За столом сидел посол Фрэнсис, вернувшийся со своего поста в России, добродушный юморист, даривший ощущение скрытой силы. Среди других гостей были капитан Макколи, доктор Грейсон и мисс Бенхэм. В своем дневнике я отметила, что беседа состояла, как обычно происходит в таких случаях, из обмена историями, но президент говорил о Лиге Наций: «Соединенные Штаты должны вступить, иначе мы разобьем сердце мира, потому что это единственная нация, которую все считают бескорыстной и доверяют ей». Позже он сказал, что не читал газет с начала войны: мистер Тумалти вырезал из них все самое интересное, передавая ему только важные новости и редакционные статьи. В дневнике я оставила такой комментарий: «Это слишком для любого человека».

Позже, когда мой муж стал президентом, я узнала, что проблема заключалась во времени. Франклин выделял определенное время на изучение прессы, особенно оппозиционной, и, по крайней мере, пока Луис Хоу оставался с ним, всегда был в курсе всех оттенков мнений в стране. Непосредственное понимание того, что народ делает, думает и говорит, очень важно для президента. Когда эту информацию фильтруют или отбирают на свой вкус другие люди, источник информации сокращается до опасных масштабов или начинает вводить в заблуждение. Это крайне важно для принятия далеко идущих решений.

Мы приземлились в Бостоне и пошли по улицам длинной процессией. Впереди мы увидели президента с женой. Он встал и помахал шляпой толпе, выстроившейся вдоль улиц. Все были в бешеном восторге, а президент так ни разу и не сел, пока мы не добрались до отеля «Копли Плаза».

Там нам сообщили, что губернатор и миссис Кэлвин Кулидж будут рады пригласить нас на обед вместе с мэром и миссис Эндрю Питерс. Президент должен был выступить с речью после обеда, и они с миссис Вильсон не могли присутствовать на светском собрании вечером ранее.

Так мне выпала возможность встретиться с будущим президентом Соединенных Штатов и узнать, – возможно, раньше всех в стране, – насколько молчаливым может быть этот джентльмен! Я расценила его молчание как признак разочарования, которое он испытывал из-за отсутствия возможности поговорить с миссис Вильсон, но с тех пор я пришла к выводу, что даже миссис Вильсон не смогла бы помочь ему разговориться!

Сразу после обеда мы отправились в Механический зал, и мэр, поприветствовав президента, вышел к представителям Лиги. Нас всех очень взбудоражила речь президента – одна из лучших, что я когда-либо слышала от него. Как ни странно, губернатор Массачусетса, мистер Кэлвин Кулидж, взял на себя обязательство «удостовериться, что народ поддержит своего лидера».

Мы отправились в Вашингтон. На каждой станции ликующие толпы приветствовали президента до самых сумерек. Я впервые видела подобное, и меня это очень тронуло, потому что люди, казалось, понимали его идеалы и хотели их поддержать.

Мы отсутствовали не больше двух месяцев, но возвращение к детям было большим облегчением.

Вскоре в мой дом вернулся порядок, а в моей жизни стало меньше обязанностей, связанных с войной, хотя в госпитале большая часть работы продолжалась безостановочно, и весной часто проводились душераздирающие похороны в Арлингтоне. Правительство вернуло тела многих наших солдат с полей сражений и из европейских госпиталей. Иногда люди умирали в пути. Похороны проводились на Арлингтонском кладбище, по желанию семьи, и на них обычно приходило несколько родственников. Красный Крест отправлял членов организации на это мероприятие и поручал нести цветы, и сегодня, посещая военные похороны, я не могу не представлять себе эти сцены и эти лица.

Весной 1919 года, помимо служебных обязанностей, я впервые лично столкнулась с вопросом женского избирательного права. Еще в Олбани мой муж выступал за него. На протяжении многих лет смелые женщины непрерывно боролись за свои избирательные права в разных штатах. Казалось, что их битва близится к успешному финалу, поэтому оппозиция сплотила свои силы.

Однажды, возвращаясь поездом из Нью-Йорка в Вашингтон, я случайно встретила Элис Уодсворт, жену сенатора Джеймса Уодсворта, которая вместе с мужем всегда выступала против избирательного права для женщин. Мы вместе пообедали, и она все время пыталась убедить меня выступить против ратификации. Я отвечала уклончиво, считая, что любая позиция в то время была вне моей сферы деятельности. Думаю, она надеялась переманить меня на свою сторону, но поправка была принята, и вскоре после этого я осознала ценность возможности проголосовать и стала гораздо более увлеченной гражданкой и феминисткой, чем мог себе представить кто-либо из тех, с кем я была знакома в промежуточные годы. Я узнала, что, желая провести реформу, можно привлечь гораздо больше внимания, если у тебя есть право голоса.

Военно-морское министерство было занято скорейшим сворачиванием военных гарнизонов. Секретарь Дэниелс и его жена уехали за границу в марте, после чего мой муж остался ответственным на время их короткой поездки. Любое отсутствие секретаря делало помощника секретаря исполняющим его обязанности и давало возможность более тесного контакта с главой государства.

Президент, представив свой план Конгрессу, вел очень тяжелую борьбу. Сенатор Лодж стал главным критиком выработанного плана, и это противостояние продолжалось всю весну.

Президент Вильсон вернулся в Европу 6 марта 1919 года, чтобы подписать Версальский договор, полный уверенности, что с ним весь народ. Напряженность между президентом и Конгрессом в этот период была велика, и здравомыслящие люди как внутри страны, так и за рубежом задавались вопросом, как сложится ситуация. В итоге соглашение было отклонено Сенатом, как это случалось не раз.

Возможно, ответ заключается в том, что эти соглашения следовало разрабатывать совместно с лидерами Конгресса, а не только с представителями Исполнительной власти, но нельзя быть уверенным, что даже лидеры Конгресса смогли бы повести за собой всех последователей. Интересно, однако, узнать, как часто Конгресс не соглашался с Исполнительной ветвью власти и отказывался ратифицировать договоры, заключенные президентом и государственным секретарем. Это заставляет задуматься, не следует ли найти более приемлемые средства.

Президент Вильсон вернулся 8 июля 1918 года, а 3 сентября начал кампанию по информированию американского народа о целях Лиги Наций. Он заболел во время этой поездки, но поправился достаточно, чтобы самостоятельно сойти с поезда, сесть в машину и вернуться в Белый дом 28 сентября.

В том же году бабушке холл стало хуже, и 14 августа пришло известие, что она умерла в своем доме в Тиволи, где и хотела. Я была в Вашингтоне, и мы с Франклином отправились в Тиволи, чтобы помочь тетушкам с последними делами.

Я задавалась вопросом и тогда, и сейчас: если бы жизнь бабушки оказалась не такой семейной, возможно, нам всем жилось бы не так хорошо? Если бы у нее появилась личная жизнь, каков получился бы итог? В молодости она неплохо рисовала. Могла ли она развить в себе этот талант? Я знаю, что у нее могли быть свои друзья, она могла даже снова выйти замуж. Стала бы она и ее дети счастливее от этого? Бабушка не была карьеристкой. Она относилась к тем женщинам, которые нуждаются в защите мужчины. Ее желание служить детям изолировало ее, и, возможно, было бы гораздо лучше, по крайней мере для ее мальчиков, привнести больше дисциплины в их жизнь, просто занимаясь собственной жизнью.

Образ жизни бабушки оказал на меня сильное влияние, потому что еще в молодости я твердо решила, что никогда не буду зависеть от своих детей и сосредотачивать на них все свои интересы. Это убеждение росло с годами, и, наблюдая за теми, кто окружал бабушку, я думала, что, возможно, в юности им бы пошло на пользу не иметь опоры в ее лице всякий раз, когда им это было нужно.

До определенного момента нам полезно знать, что в мире есть люди, которые будут дарить нам всю свою любовь и беспрекословную преданность. Но сомневаюсь, что уверенность в этом пойдет нам на пользу, если мы откажемся оправдывать такую преданность своим поведением.

Бывает трудно понять, какие факторы и события повлияли на наше развитие, но я уверена, что в моей жизни бабушка сыграла огромную роль, определив то, как я иногда реагирую на происходящее.

28 октября я отправилась в Палату представителей, где проходил прием короля и королевы Бельгии и наследного принца. Это было интересное событие, и меня поразила военная выправка короля и любезность королевы.

Мой муж вернулся с охоты как раз вовремя и успел совершить привычную поездку вниз по Потомаку с королевской свитой. Франклин посещал их на линии фронта и заезжал в гости во время своей поездки в 1919 году, испытывая к ним огромное восхищение. Его очень тянуло к их дочери, принцессе Марии Жозе, которая напоминала ему нашу дочь Анну.

Я не могла не испытывать жалости к кронпринцу Леопольду. За ним следили очень внимательно, а его постоянным спутником был армейский офицер намного старше его самого. Если принц на несколько минут исчезал из поля зрения родителей, они непременно спрашивали, куда он делся. Для этого юноши не было запланировано никаких поездок или развлечений «вне протокола», так что мы получили представление о том, что это значит – учиться быть королем.

Также в октябре у меня состоялась первая встреча с представительницами организаций, которых интересовали условия труда для женщин. В Вашингтоне собрался Международный конгресс трудящихся женщин, в котором приняли участие гости из девятнадцати стран. Из-за большого количества иностранных делегатов организаторы пытались найти жен правительственных чиновников, которые владели иностранными языками и могли присутствовать на общественных мероприятиях, поэтому в один из дней мы с Лили Полк пошли пить чай. Мне очень нравились все эти женщины, но я понятия не имела, сколько их увижу в будущем.

10 ноября 1919 года принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VIII, прибыл в нашу страну. В Маунт-Верноне снова состоялось традиционное возложение венков, и мы встретились с молодым принцем на нескольких официальных обедах. Меня поразила легкость, с которой он общался с пожилыми людьми. Его обычными соседями за обедом были жена вице-президента, миссис Маршалл, и миссис Лэнсинг, жена государственного секретаря. Однако принцу удалось вырваться и пойти на танцы с молодежью, когда официальные дела были закончены.

Той осенью приехал сэр Эдвард Грей, чтобы на короткое время приступить к работе в британском посольстве. Он почти ослеп, и его лечил доктор Уилмер, наш великий офтальмолог. Сэр Эдвард настаивал, что не может взять на себя ответственность за эту должность, если его старый друг и коллега, сэр Уильям Тиррелл, не поедет с ним, и эта восхитительная пара провела несколько месяцев в нашей стране. Из-за привязанности сэра Эдварда Грея к дяде Теду фамилия Рузвельт была ключом к его расположению, и мы с ним часто виделись.

Мы пригласили сэра Эдварда и сэра Уильяма на рождественский ужин и на нашу рождественскую елку; единственными нашими гостями, среди всего прочего, были моя свекровь и, как обычно, Луис Хоу и его семья. Они согласились, к нашей большой радости.

Элис Лонгуорт, миссис Ливитт, старая подруга моей бабушки Рузвельт, и мисс Спринг, которая теперь проводила с ней большую часть времени, присоединились к нашей рождественской вечеринке.

Глава 11

Кампания 1920 года и возвращение в Нью-Йорк

В июне 1920 года мой муж отправился на Национальный съезд Демократической партии в Сан-Франциско, а я отвезла детей в Кампобелло, где получила телеграмму от секретаря Дэниелса, в которой говорилось, что мой муж выдвинут кандидатом в вице-президенты вместе с мистером Джеймсом Коксом – кандидатом в президенты от Демократической партии. Вот что было в этой телеграмме:

ЕСЛИ БЫ ВЫ ВИДЕЛИ ЗПТ С КАКОЙ СПОНТАННОЙ И ВОСТОРЖЕННОЙ БЛАГОДАРНОСТЬЮ ФРАНКЛИН БЫЛ ЕДИНОГЛАСНО ВЫДВИНУТ НА ПОСТ ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТА СЕГОДНЯ ТЧК ПРИМИТЕ МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И НАИЛУЧШИЕ ПОЖЕЛАНИЯ ТЧК БУДЬТЕ ДОБРЫ ЗПТ ПЕРЕДАЙТЕ МОИ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И ПОЖЕЛАНИЯ ЕГО МАТЕРИ ЗПТ ТАК КАК Я НЕ ЗНАЮ ЕЕ АДРЕСА.

ДЖОЗЕФУС ДЭНИЕЛС

Я была рада за мужа, но мне и в голову не приходило сильно волноваться. Я смирилась с тем, что государственная служба сильно интересует Франклина и старалась не нагружать его семейными делами. Я продолжила жить и заботиться о детях так спокойно, как только могла, и, хотя всегда принимала участие в общественных мероприятиях, все же чувствовала себя отстраненной и безучастной, словно наблюдала за чужой жизнью.

По дороге домой мой муж заехал к мистеру Коксу. Позже они оба посетили президента Вудро Вильсона, готовясь к разработке планов по вопросам кампании. Было решено главным вопросом сделать Лигу Наций.

Мой муж прислал мне известие, что церемония извещения о выдвижении его кандидатуры состоится в Гайд-парке и что по этому случаю он привезет Анну и Джеймса из Кампобелло, а еще договорится о том, чтобы вернуться на несколько дней в Вашингтон и отправиться на запад, дабы поприсутствовать на церемонии мистера Кокса в Дейтоне, штат Огайо. Я должна была взять Анну в эту поездку и отправить Джеймса обратно в Кампобелло с его бабушкой.

Встреча по поводу организации церемонии была первым по-настоящему грандиозным совещанием в Гайд-парке. За ним последовало множество других, но я посочувствовала свекрови, когда увидела, как ее лужайку топчут толпы людей. С годами эта женщина восхищала меня все сильнее и сильнее, когда я осознавала, сколько гостей из мира политики ей приходится принимать в своем доме, где столько лет бывали только родные и друзья, которых выбирали с большой разборчивостью. Родителям моего мужа рассылка приглашений никогда не давалась легко. Миссис Рузвельт была весьма примечательна этим погружением в политическую жизнь нации и удивительным образом вносила необходимые коррективы в свою жизнь.

Мистер Генри Моргенто-младший и комитет друзей Гайд-парка и Покипси обсудили подробности возвращения Франклина домой и его церемонии. Мы с дочерью и сыном отправились в Вашингтон на несколько дней ужасной жары. Там я договорилась о том, чтобы оставить дом, а Франклин ушел в отставку с поста помощника министра военно-морского флота, и этот период нашей жизни в Вашингтоне закончился.

Франклин вернулся с нами в Кампобелло для небольшого отдыха, а затем начал напряженную кампанию. Я осталась с детьми, подготовила Джеймса к школе и в конце сентября отвезла его в Гротон. Он казался мне очень юным и одиноким, когда я уходила от него, но в семье существовала традиция, что в двенадцать лет мальчики должны поступать в школу-интернат, а Джеймсу в декабре должно было исполниться тринадцать, так что, конечно, нам пришлось это сделать. Тогда я и не думала бунтовать, но теперь такие условности кажутся мне нелепыми. Я распаковала чемодан сына, убедилась, что с его небольшой комнатой все в порядке, встретилась с некоторыми учителями, попрощалась с мистером и миссис Эндикотт Пибоди, директорами школы, и вернулась в Гайд-парк.

Но там я осталась ненадолго и сразу же отправилась с мужем в последнюю предвыборную поездку, которая длилась четыре недели и привела нас в Колорадо. Я оказалась единственной женщиной в вагоне. У Франклина был личный вагон, который прикреплялся к разным поездам, и в нем находились его секретарь, мистер Камелье; молодой человек, который выполнял общую секретарскую работу, Джеймс Салливан; Луис Хоу; Марвин Макинтайр, отвечавший за поезд, разработку маршрутов и так далее; Том Линч, наш старый друг из Покипси, который выполнял функции казначея, оплачивал счета и так далее; и Стэнли Пренсил – единственный издатель, постоянно освещавший жизнь кандидата в вице-президенты.

Раньше я никогда не общалась с издателями. Бабушка учила меня, что место женщины – не на виду у общества, и эта мысль не покидала меня все вашингтонские годы. Мне не приходило в голову делать что-то большее, чем отвечать на вопросы репортеров о светских мероприятиях через своего секретаря. Я старалась давать как можно меньше информации, считая, что это единственное правильное отношение при общении с издателями, когда речь идет о женщине и ее доме.

Но годы научили меня приспосабливаться к обстоятельствам, и эта поездка многое мне дала, а Луис Хоу с тех пор играл в этом большую роль. Еще со времен Олбани он был близким другом и коллегой моего мужа. Временами меня возмущала эта близость, и в то время я была очень уверена в своих суждениях о людях. Я часто пыталась влиять на окружающих, поэтому порой мне казалось, что наши с Луисом Хоу попытки влиять на Франклина сталкивались, и я, конечно, была уверена в своей правоте.

Луис был равнодушен к своему внешнему виду. Он не только пренебрежительно относился к своей одежде, но иногда создавал впечатление неряшливого человека. У него были довольно необычные глаза и прекрасный ум, который я, по своей глупости, все никак не могла обнаружить, и судила о нем только по внешности до этой поездки.

В последующие годы я узнала, что всегда ему нравилась и что, по его мнению, я быстро учусь, поэтому во время поездки он приложил все усилия, чтобы узнать меня получше. Он поступил ловко. Луис знал, что меня приводит в замешательство кое-что из обязанностей жены кандидата. Никогда раньше в моей жизни не было такого, чтобы я день за днем выходила на вокзальную платформу, слушала, конечно же, с восторженным вниманием одну и ту же речь, выглядела довольной при виде людей, независимо от того, насколько устала, и уходила обратно или душевно приветствовала совершенно незнакомых людей.

Как чувствительный человек, Луис знал, что меня интересуют новые виды и пейзажи, но оказаться единственной женщиной было неловко. В то время я не так хорошо знала газетное братство и немного побаивалась его. Во многом благодаря тому, что Луис Хоу быстро растолковал мне стандарты и этические нормы газетного бизнеса, я взглянула на это дело с интересом и доверием. Я даже начала ему симпатизировать и симпатизирую до сих пор.

Мой муж был занят большую часть дня, когда не выходил на платформу или на встречи в разных городах, где мы останавливались. Ему нужно было писать речи, отвечать на письма и обсуждать политику. По вечерам, вернувшись к поезду, все мужчины садились вместе в конце вагона и обсуждали события дня с разных точек зрения, а еще кампанию в целом с позиции того, какие новости могут прийти из газет и депеш.

Часто, чтобы отдохнуть, они играли в карты, и такие посиделки продолжались до позднего вечера. Я, все еще пуританка, считала это крайне дурным примером и сердилась на мужа за то, что он не берег силы и не шел спать. Я не понимала, сколько всего ему давали эти встречи и как трудно было спокойно заснуть после таких дней.

Луис Хоу начал разрушать мой антагонизм, постучав в дверь моей каюты и спросив, можно ли обсудить со мной речь. Я была польщена и вскоре обнаружила, что обсуждаю широкий круг тем.

Пригласили Стивена Эрли из агентства Ассошиэйтед пресс. Он выступал от себя лично как уполномоченный кандидата в этой поездке и в рекламных целях шел впереди нас. Он лишь изредка присоединялся к нам в поезде, но всегда был на связи. Все эти люди в будущем стали моими добрыми друзьями.

В этой поездке случилось много забавных моментов, и пока мы с представителями прессы все больше сплачивались, они помогали мне замечать эту смешную сторону. Например, стояли в дальнем конце зала, когда Франклин в сотый раз произносил одну и ту же речь, и корчили мне рожи, пытаясь подавить видимость интереса, с которым я слушала. Когда я шла за мужем по проходу, а дамы толпились вокруг него и восхищались его внешностью и обаянием, они подходили ко мне сзади и спрашивали, не ревную ли я.

Во время этой поездки я увидела много нового. Хотя я не стала разглядывать сельскую местность и ее жителей так же внимательно, как делала в будущем, изучив многие социальные проблемы, я все же была в восторге от новых пейзажей и постепенно начала осознавать размеры моей страны и ее потенциальную мощь.

К концу поездки мы очень устали, потому что четыре недели в дороге – это слишком много, но, когда мы добрались до Буффало, штат Нью-Йорк, я настояла на том, чтобы съездить к Ниагарскому водопаду, потому что никогда в жизни его не видела. Хотя мой муж поехал в Джеймстаун, штат Нью-Йорк, на политические встречи, я взяла выходной и вместе Луисом Хоу отправилась на Ниагарский водопад.

Во время той кампании постоянно звучала одна и та же шутка, отсылавшая нас к тому дню, когда мы были в Джеймстауне, и к нескольким фотографиям прекрасных дам, которые подавали обед моему мужу и выражали свое восхищение. Остальные члены нашей компании все время поддразнивали его на эту тему.

Разумеется, подготовить детей было невозможно. Наш дом в Нью-Йорке сдали в аренду еще на год мистеру Томасу Ламонту и его жене, и мы решили, что для Анны и Эллиота будет лучше провести зиму в Гайд-парке. Я отправилась в колледж Вассар, чтобы найти учителя, который взялся бы за их обучение. Нам порекомендовали очаровательную девушку, Джин Шервуд, и она нам так понравилась, что той осенью мы пригласили ее к себе, и она провела всю зиму с двумя детьми в Гайд-парке.

Все еще стоял вопрос о том, что случится после избрания или поражения Франклина, но большинство из нас были уверены во втором варианте. Уже тогда я начала спрашивать себя, в чем смысл этих долгих предвыборных поездок, если большинство людей, приходивших нас послушать, были представителями нашей партии. Лишь время от времени в зале появлялись критики, а они обычно были из тех, кого невозможно переубедить.

Я по-прежнему считаю, что предвыборные поездки не имеют большой ценности ни для кого, кроме самих кандидатов. Однако в 1920 году кампания моего мужа считалась уместной.

Что бы ни случилось, мы должны были где-то жить, и Франклин, вероятно, пошел бы работать. Он уже договорился о возобновлении юридической практики. Старая фирма «Марвин, Букер и Рузвельт» закрылась с началом войны, и мой муж решил заключить партнерство с Гренвиллом Эмметом и Лэнгдоном Марвином под названием «Эммет, Марвин и Рузвельт».

Выборы закончились сокрушительным поражением, которое Франклин воспринял философски, ведь был готов к такому результату. Во время этой кампании я не принимала активного участия в работе штаба, но пару раз приходила в гости и встречалась с офис-менеджером своего мужа, Чарльзом Маккарти. Тогда у него работала молодая секретарша, мисс Маргерит Лехэнд. Именно благодаря этим связям она поступила на работу к моему мужу и продолжала быть его личным секретарем до последних дней своей болезни.

Меня не радовало приближение зимы, когда четыре дня в неделю мне предстояло проводить в Нью-Йорке и ничем не заниматься, кроме проведения чаепитий, обедов и ужинов. Война сделала такой образ жизни невозможным, поэтому я составила для себя график. Я решила научиться готовить и нашла бывшую кухарку, которая теперь вышла замуж. У нее была своя квартира, я ходила к ней два раза в неделю и готовила несколько блюд для одного приема пищи, которые оставляла на суд ее семьи. Кроме того, я училась в бизнес-школе и каждый день, пока была в Нью-Йорке, проходила курс машинописи и стенографии.

Прежде чем провести много дней в Нью-Йорке, я приняла у себя в гостях миссис Фрэнк Вандерлип, которая в то время возглавляла Лигу женщин-избирателей от штата Нью-Йорк. Она спросила, не хочу ли я вступить в совет и взять на себя доклады по национальному законодательству. Я объяснила, что в Вашингтоне у меня почти нет контактов с национальным законодательством, что я часто слушаю разговоры, которые ходят вокруг, и мне интересно, но я сомневаюсь в своей способности выполнить эту работу. Миссис Вандерлип сказала, что, по ее мнению, я впитала в себя больше, чем известно большинству нью-йоркских членов совета, и мне поможет квалифицированная женщина-адвокат, мисс Элизабет Рид. Она будет брать отчет Конгресса, просматривать его и отмечать те законопроекты, которые, по ее мнению, представляют интерес для Лиги, отправлять за ними и даже помогать мне разбираться в них, если мне понадобится помощь.

Так я согласилась попробовать и решила приходить в офис мисс Рид раз в неделю, посвящать это время изучению законодательства и брать домой законопроекты, которые требовали дальнейшего изучения перед написанием ежемесячных отчетов.

Я чувствовала себя глупой и неполноценной, когда впервые предстала перед Элизабет Рид, но она сразу мне понравилась и вселила в меня уверенность. Это стало началом нашей долгой и близкой дружбы с ней и ее подругой, мисс Эстер Лэйп. Эстер обладала блестящим умом и энергией, своего рода нервной силой. Элизабет казалась более спокойной, практичной и домашней, но я убедилась, что у нее острый аналитический ум, такой же блестящий, как у Эстер.

Мой муж много работал, иногда ходил на мужские обеды, и я помню много приятных вечеров, проведенных с Элизабет и Эстер в их маленькой квартирке. В следующие несколько лет их трудовые стандарты и интересы сыграли большую роль в так называемом «интенсивном обучении Элеоноры Рузвельт».

Моя свекровь была расстроена, потому что не всегда могла видеться со мной. Я давно уже перестала зависеть от нее, и долгая болезнь моей кузины, миссис Пэриш, сильно этому способствовала. Я писала меньше писем, задавала меньше вопросов и меньше откровенничала, потому что поняла, что в своем развитии отдаляюсь от старых источников влияния.

Не хочу сказать, что я была слишком хороша для всего этого, но я самостоятельно анализировала происходящее и становилась личностью. В противном случае мне, возможно, удалось бы избежать ряда тяжелых переживаний, но я никогда не сожалела даже о своих ошибках. Все это помогало мне понять, как устроены люди, и в конце концов я стала более терпимым, понимающим и милосердным человеком. Жить и изучать людей стало еще интереснее, когда я перестала придерживаться традиционной модели.

Я вернулась в пару советов благотворительных организаций, таких как Bryson Day Nursery, но у меня развилось отвращение к членству в советах и отсутствию реальной работы. Я старалась использовать любые возможности для соприкосновения с людьми, которые предоставляла эта организация, но мне этого было недостаточно.

Глава 12

Боевое крещение

Лето 1921 года снова застало меня в Кампобелло, куда к нам время от времени приезжали гости. В то лето снова зафиксировали несколько случаев детского паралича, но эпидемии не случилось.

Мой муж не поехал с нами, он прибыл в начале августа, после того как мы устроились, и привез с собой целую компанию. Он успел поплавать на лодке мистера Ван Лира Блэка, к которому присоединился по пути на побережье.

Пока мистер Блэк и его друзья гостили у нас, у меня не было ни одной свободной минуты. Мы проводили дни на воде, ловили рыбу и делали все возможное, чтобы гости приятно провели время. Мой муж любил эти воды и всегда хотел, чтобы остальные ценили тот факт, что они идеально подходят для хождения под парусом и рыбалки. Под рыбалкой подразумевалась именно глубоководная, в которой почти не было ничего интересного, если только не отправиться в залив Фанди или не сделать несколько забросов в целые косяки рыб, когда те будут проплывать мимо.

Мистер Блэк уехал, и однажды днем мы отправились в плавание на маленькой яхте «Вирео», которую мой муж купил после того, как отказался от «Полумесяца», чтобы мальчики научились ходить под парусом. На обратном пути мы заметили лесной пожар, и нам пришлось сразу же отправиться на берег и бороться с огнем. Мы добрались домой около четырех часов, и мой муж, который уже несколько дней жаловался на усталость и головокружение, решил, что ему будет полезно искупаться в замкнутом озере под названием Глен-Северн, расположенном на пляже на другой стороне острова. Дети были в восторге и пустились в путь. После купания Франклин окунулся в залив Фанди и побежал домой.

Мы как раз получили много почты, и мой муж сидел в купальном костюме, который успел просохнуть, и изучал корреспонденцию. Через некоторое время он пожаловался, что ему холодно, и решил не ужинать с нами, а лечь в постель и хорошенько согреться, чтобы избежать простуды.

Оглядываясь назад, я понимаю, что он по-настоящему не отдыхал со времен войны. Охота после кампании проходила в напряженной обстановке, а возвращение к делам не давало ему возможности расслабиться, и он постоянно нервничал.

У нас в доме жила миссис Луис Хоу и ее маленький сын Хартли. Мистер Хоу прибыл чуть позже. После ухода моего мужа он остался в военно-морском министерстве, чтобы присматривать за его бумагами и оказывать всяческую помощь новому помощнику министра, которым оказался полковник Теодор Рузвельт. Наконец, покинув военно-морское министерство, Луи обдумывал предложение заняться бизнесом с довольно выгодным жалованьем и решил провести отпуск в Кампобелло, прежде чем принять окончательное решение.

На следующий день Франклин почувствовал себя хуже. У него была сильная температура, и я отправила за нашим верным другом, доктором Беннеттом, в Любек. Доктор Беннетт посчитал, что мой муж всего лишь простудился, а я решила отправить всех остальных в поход, хотя слишком сильно волновалась, чтобы к ним присоединиться.

Путешествие длилось три дня, и к моменту его окончания стало очевидно, что ноги моего мужа частично парализованы. Доктор Беннетт хотел проконсультироваться, и мы выяснили, что доктор Кин находится в Бар-Харборе, штат Мэн. К этому времени прибыл мистер Хоу и вместе с капитаном Колдером отправился на встречу с доктором Кином. Доктор Кин решил, что это форма паралича, но не смог объяснить причину. К этому времени ноги Франклина парализовало окончательно.

Некоторое время не было никаких улучшений. Дни тянулись, а врачи твердили, что ему нужна сиделка, но найти ее было трудно, поэтому я сама ухаживала за ним и спала ночью на кушетке в его комнате. Временами у Франклина была очень высокая температура. Из-за этого требовался квалифицированный уход, и я была благодарна мисс Спринг за каждый урок, который она мне дала.

Наконец дядя моего мужа, Фредерик Делано, попросил нас пригласить из Ньюпорта известного врача по полиомиелиту – доктора Ловетта. Он внимательно осмотрел моего мужа и после консультации подтвердил, что это полиомиелит.

Я была в панике, потому что, кроме наших детей, с нами был маленький сын мистера Хоу. Я спросила доктора Ловетта, каковы шансы, что кто-то из детей заболеет. Он сказал, что, вероятно, нулевые, раз они еще не заболели.

После визита доктора Ловетта к нам наконец приехала сиделка из Нью-Йорка, которую звали мисс Рокки, но доктор так лестно отзывался о том, как хорошо ухаживают за моим мужем, не зная, кто этим занимался, что я решила сама продолжить заботиться о нем. Так я и делала до тех пор, пока мы не смогли перевезти его обратно в Нью-Йорк.

Свекровь вернулась из-за границы и приехала повидать моего мужа, а затем вернулась в Нью-Йорк, чтобы все для нас подготовить. Когда опасность миновала, мы заказали частный вагон, в котором и повезли моего мужа. Доктор Беннетт согласился поехать с нами, и мы договорились, что в Бостоне вагон подсоединят к другому составу, чтобы мы поехали прямо в Нью-Йорк без всяких пересадок. Этот шаг требовал тщательного планирования.

Мистер Хоу решил отказаться от места, которое было ему предложено, и вернуться к своему старому начальнику, потому что ясно понимал, что его помощь будет необходима. С тех пор он вложил все свое сердце в работу во имя будущего моего мужа. Работа с почтой и газетами целиком легла на плечи Луиса.

Сначала мы старались не попадать в газеты, не желая ничего говорить, пока не узнаем что-то определенное о будущем. Конечно, мы стремились к тому, чтобы поездка домой прошла как можно более незаметно. Мы положили Франклина на импровизированные носилки, вынесли из дома по неровной земле и каменистому берегу, погрузили в маленькую моторную лодку, проплыли три километра с небольшим по заливу, подняли его по крутому трапу и положили на одну из тележек для багажа. Каждый толчок приносил Франклину боль, пока мы двигались к вокзалу, и носилки пришлось заносить в купе через окно.

Эта поездка была слишком напряженной для моего мужа. Прежде всего из-за чувства беспомощности, которое каждую минуту заставляло осознавать, насколько легко человек может поскользнуться и сбросить его за борт при переходе с причала на лодку. Кроме того, Франклин не хотел, чтобы толпы людей видели его отъезд, и, конечно, в Истпорте мы встретили не только доброжелательный интерес, но и любопытство прессы.

Наконец мы добрались до Нью-Йорка, и здесь моего мужа снова вытащили из вагона через окно, а затем на машине «скорой помощи» отвезли в Пресвитерианскую больницу.

Началось лечение. Время от времени приходил доктор Ловетт, но большую часть времени за Франклина отвечал его молодой коллега, доктор Джордж Дрейпер.

Дети вернулись к учебе и навещали отца каждый день, за исключением Джеймса, который был в Гротоне. Казалось, что время тянется бесконечно, но еще до Рождества мой муж и в самом деле вернулся домой.

Свекровь замечательно повела себя во время этой болезни, хотя она была для нее ужасным испытанием, и я уверена, что, пока мы ее не видели, она часами напролет плакала, но при всех нас была очень весела. Свекровь решила, что Франклин станет инвалидом до конца своих дней и уедет жить в Гайд-парк. Она так сильно тревожилась за его здоровье, что боялась, как бы он не сделал с собой чего-нибудь.

Хотя Франклин большую часть времени проводил в постели, мисс Рокки заботилась о нем только после обеда, поэтому мне приходилось оставаться дома. Мой муж был высоким и тяжелым, но нам обеим удалось научиться делать все, что необходимо. В ту зиму его ноги на несколько недель поместили в гипсовые слепки, чтобы размять мышцы, и каждый день сзади откалывали немного гипса, что растягивало мышцы. Это была настоящая пытка, но Франклин переносил ее без малейших жалоб, как и саму болезнь. Лишь один раз я услышала от него слова, граничащие с отчаянием или обидой. Это было несколько лет спустя, когда он размышлял, стоит ли браться за то, что будет стоить больших денег, если лучше потратить их на случай, что он станет не таким беспомощным.

Во многих отношениях это была самая тяжелая зима в моей жизни. Именно мелкие поводы для раздражения, как я теперь вспоминаю, делали ее такой трудной. Свекровь считала, что мы утомляем Франклина и что его следует оставить в полной тишине, и это иногда делало разговоры об уходе за ним несколько враждебными. Свекровь была уверена, что лучше знает, как заботиться о своем ребенке, независимо от рекомендаций врачей. Я же считала, что, отдавая пациента в руки доктора, нужно по крайней мере следовать его советам и предписанному плану лечения. Дом был не так уж велик, и нам стало тесно.

Спальня моего мужа находилась в задней части дома, на третьем этаже, потому что там было тише. Дочери, которой в ту зиму исполнилось пятнадцать, я дала на выбор большую комнату в передней части дома на третьем этаже, которую она должна была делить с няней днем и в начале вечера, или маленькую комнату на четвертом этаже в задней части, рядом с комнатой Эллиота. Эта комната была бы целиком в ее распоряжении. Дочь выбрала второй вариант.

Мистер Хоу снял большую комнату на третьем этаже, переехав к нам на неделю, потому что его жена не смогла найти в Нью-Йорке подходящую им квартиру. По выходным он ездил в Покипси, где его жена и маленький сын поселились в доме, а дочь училась в колледже Вассара. Большую часть дня Луис проводил в офисе моего мужа, так что сиделка могла спокойно пользоваться его комнатой.

У нас была смежная дверь в одну из комнат дома моей свекрови на четвертом этаже, которую заняли два маленьких мальчика и их няня. Так все спальни закончились, и для меня не осталось места. Я спала на кровати в одной из комнат сыновей, а одевалась в ванной мужа. Днем я была слишком занята, чтобы нуждаться в своей комнате.

Вскоре мальчики забыли о том, что их отец когда-то болел. К весне он сидел на полу в библиотеке вместе с сыновьями, и они играли с ним, не понимая, что он не может сделать ничего из того, что ему хотелось бы сделать.

Анна, однако, чувствовала напряжение переполненного дома и атмосферу тревоги. Я отдала ее в школу мисс Чапин, потому что ее личность мне понравилась. Я надеялась, что между Анной и мисс Чапин установятся такие же отношения, какие были у меня с мадемуазель Сувестр. Я не представляла себе, насколько жесткими и строгими были нью-йоркские школы, что девочку, пришедшую со стороны, другие дети будут считать чужой и что ее вряд ли будут замечать учителя. Анна очень страдала, хотя я этого не осознавала. Она чувствовала себя потерянной, а разница в методах обучения приводила ее в замешательство. Она старалась скрыть свои чувства под чертовски усердной работой над оценками и общением с другими девушками.

Кто-то ее надоумил, что будет несправедливо, если она поселится в маленькой комнате на четвертом этаже, а мистер Хоу – в большой комнате на третьем. Из-за постоянного внешнего влияния она начала считать, будто мне на нее наплевать и что я совсем не уделяю ей внимания. Анне и в голову не приходило, что я получала гораздо меньше, чем она. Бывали моменты, когда за обеденным столом она так раздражала отца, что он становился строгим, и тогда разыгрывалась сцена, после чего дочь бросалась в слезы и уходила в свою комнату.

Конечно, я ничего не знала о том, что ей сказали, и продолжала слепо думать, будто пятнадцатилетних девочек воспитывать гораздо труднее, чем мальчиков.

Теперь я понимаю, что неправильно к ней относилась. Она была подростком, а я все еще относилась к ней как к ребенку и воспринимала соответственно. Мне никогда не приходило в голову довериться ей и обсудить с ней наши трудности или рассказать, через что проходит ее отец, чтобы привести в порядок свои нервы.

У меня была дурная привычка замолкать и замыкаться в своей раковине, особенно когда дела шли плохо. И эта черта, думаю, усугублялась при общении с детьми. Я так много для них делала столько лет подряд, что никак не ожидала наступления момента, особенно во взаимоотношениях с девочкой, когда будет важно сделать ее своей наперсницей. Если бы я это поняла, то, возможно, избавила бы себя и Анну от нескольких лет настоящего несчастья. Я бы понимала ее гораздо лучше, потому что она могла бы свободно со мной разговаривать и понимала меня и своего отца с его болезнью.

Как бы то ни было, я несу ответственность за то, что делала ее несчастной, и мы обе должны быть благодарны за то, что в конце концов вся эта ситуация так подточила мои нервы, что однажды весной, пытаясь читать книгу двум младшим сыновьям, я вдруг поняла, что плачу. Я не могла понять причину этих слез и не могла остановиться. Эллиот пришел из школы, бросился посмотреть на меня и убежал. Мистер Хоу вошел и попытался выяснить, в чем дело, но вскоре отказался от этой затеи. Мальчики пошли спать, а я села на диван в гостиной и все рыдала и рыдала. В таком состоянии я не могла пойти ужинать. Наконец я нашла пустую комнату в доме моей свекрови, переехавшей в деревню, заперла дверь, намочила полотенце холодной водой и вытерла лицо. Потом я взяла себя в руки, потому что для таких эмоциональных всплесков, как правило, нужна аудитория. Я помню, что это был единственный раз в моей жизни, когда все пошло наперекосяк из-за нервного срыва. С тех пор я, казалось, избавилась от подобных приступов и неконтролируемых слез, потому что ни то, ни другое больше никогда меня не беспокоило.

Однако это произвело на Анну хорошее впечатление, потому что она стала исправляться и наконец излила мне душу. Она рассказала о некоторых своих проблемах и признала, что была неправа и что знает, как я люблю ее. С того момента и по сей день наше взаимопонимание постоянно росло.

Сегодня невозможно найти лучшего друга, чем Анна. Возможно, из-за того, что она росла медленно, связь между нами стала еще сильнее. Никто не смеет сказать нам ничего плохого друг о друге, и, хотя наши мысли и поступки не всегда совпадают, мы все равно уважаем мотивы друг друга, и между нами установился тот тип симпатического понимания, который делает настоящее недопонимание невозможным.

Доктор Дрейпер твердо считал, что для Франклина было бы лучше снова начать работать и вести, насколько это возможно, нормальную жизнь с привычными для него интересами. Даже если он утомлялся, все равно это шло на пользу его здоровью.

В январе прошлого года Франклин принял предложение мистера Ван Лира Блэка стать вице-президентом балтиморской компании Fidelity and Deposit Company, возглавив офис в Нью-Йорке, и проработал там до самой болезни. Мистер Блэк был его добрым другом и держал для него место, пока он не поправится.

Мистер Хоу считал, что единственный способ заинтересовать моего мужа – это как можно больше обсуждать с ним политику. Эта задача казалась мне почти невыполнимой. Но Луис снова и снова убеждал меня заняться политической работой. Я не могла придумать, как это сделать, но за весну пару раз виделась с молодой женщиной, которая была мне очень интересна. Ее звали Марион Дикерман. Ее волновали условия труда женщин, а еще она работала школьной учительницей. Я тоже интересовалась условиями труда женщин, как и в девичестве. Миссис Джеймс Лис Лэдлоу пригласила меня пообедать в Женской профсоюзной лиге и стать ее участницей. Я вступила в эту организацию и состою в ней до сих пор. На том обеде я во второй раз встретилась с несколькими дамами, с которыми познакомилась в Вашингтоне на Международной конференции работающих женщин, и мы начали общаться. Я всегда остаюсь на связи с этой группой. Многие из них интересовались политикой, и вскоре я обнаружила, что Марион Дикерман тоже разделяет этот интерес.

Благодаря знакомству с мисс Дикерман я повстречалась с ее подругой Нэнси Кук. Мисс Кук пригласила меня председательствовать на завтраке по сбору средств для женского отделения Государственного комитета Демократической партии. Я отчасти выполняла свою работу в Лиге женщин-избирателей, но никогда еще ничего не делала для политической организации и не выступала с речью на серьезных собраниях. Здесь я оказалась во главе стола на обеде, не имея ни малейшего представления о том, что нужно говорить и чем на самом деле занимается организация. Так началась близкая и крепкая дружба с мисс Дикерман и мисс Кук, благодаря которым я познакомилась с мисс Харриет Мэй Миллс и миссис Кэролайн О’Дэй и начала работать с женщинами из Демократической партии штата Нью-Йорк.

Мы переехали в Гайд-парк с багажом и провели там все лето, кроме того времени, когда я возила младших детей в Фэрхейвен подышать свежим воздухом и искупаться в море. Я проводила с ними не все время, но там осознала, что у меня есть два маленьких сына, которые должны научиться плавать, ездить верхом и разбивать лагерь. Я никогда ничем подобным не занималась. Я ездила верхом в детстве и до двадцати лет, но это осталось далеко в прошлом. В то время я не была уверена в своих физических способностях. Я могла войти в воду вместе с мальчиками, но плавать не умела. До меня начало доходить, что, если я хочу устроить младшим сыновьям нормальную жизнь без отца, который мог бы заниматься с ними, мне придется стать гораздо более общительной и многогранной, чем прежде.

Все то лето в Гайд-парке мой муж изо всех сил старался стать более активным человеком. Он научился пользоваться костылями и ходил каждый день, чтобы обрести уверенность. Каждое новое дело требовало не только решимости, но и больших физических усилий.

Осенью 1922 года я повела Эллиота в школу Гротон. Я сама отвезла его, распаковала вещи и оставила в одиночестве еще гораздо более несчастного маленького мальчика, каким в свое время был Джеймс. Мне казалось, что младший успокоится и привыкнет, как и старший. Он был гораздо лучше подготовлен к работе, ведь проучился целый год в школе Бакли с ощутимым успехом. Экзамены он сдавал без всяких условий. Но мои надежды были напрасны: Эллиот не полюбил школу так же, как Джеймс.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, мой муж жил там по обычному для делового человека распорядку. Теперь у него был шофер, который каждый день возил его из офиса домой.

Благодаря своему интересу к Лиге женщин-избирателей, Женской профсоюзной лиге и Демократическому государственному комитету, где я стала председателем финансового комитета, я начала налаживать контакты в политической сфере, о которых мне говорил Луис. В день выборов я привозила людей на избирательные участки на машине. Я начала много узнавать о партийной политике в маленьком городке. Местами он казался довольно грязным. Я работала с нашим окружным комитетом и заместителем председателя. Я видела, как в день выборов люди берут деньги или их эквивалент за свои голоса и насколько эта партийная машина приспособлена к мошенническому бизнесу. С другой стороны, я видела тяжелый труд, бескорыстное служение обществу и прекрасных людей в неожиданных местах. Я снова поняла, что люди редко бывают исключительно хорошими или исключительно плохими и что мало кто из них не способен время от времени подниматься на вершину.

Мы отказались от медсестры и не обращались с Франклином как с инвалидом. Анна переехала в большую комнату, и в доме стало куда больше места, когда Джеймс и Эллиот уехали на учебу. По праздникам мы обычно отправлялись в Гайд-парк. В целом, семейные отношения стали проще. Анна продолжала рассказывать мне о своих горестях, испытаниях и невзгодах вдали от дома, а я стала более разумно заниматься хозяйством.

Каждую осень во время футбольного сезона у школьников происходил в среднем один несчастный случай, из-за чего мне приходилось привозить их домой или отвозить в больницу. Конечно, дома дети тоже болели часто, но здоровье моего мужа в целом оставалось хорошим, а я не болела с момента рождения Джона. У меня вообще не было времени думать о болезнях.

Зимой Франклину приходилось уезжать на юг, поэтому две зимы мы жили в плавучем доме и ходили во флоридских водах. Иногда я ненадолго ездила к нему. Так я впервые увидела Юг зимой. Я никогда не считала зимний отдых или бегство от холода важной частью жизни, а теперь воспринимала это как необходимость, а не как прихоть. Я пробовала ловить рыбу, но у меня не было ни нужных навыков, ни везения. Когда ночью мы бросили якорь и подул ветер, мне стало жутко. Красота луны и звезд только добавляла странности темным водам и тропической растительности, а иногда бывало гораздо холоднее и неуютнее, чем в рассказах о солнечном Юге. Ки-Уэст оказался единственным местом, которое, по моим воспоминаниям, обладало настоящим очарованием.

В Нью-Йорке я довольно регулярно работала в женском отделе Государственного комитета Демократической партии, и мне это нравилось. Я гордилась своей полупрофессиональной работой. Мы решили создать небольшую газету мимеографическим способом, в чем мистер Хоу оказал мне немалую помощь. В конце концов мы ее напечатали, и, пытаясь добиться окупаемости, я узнала много нового о рекламе, тиражах и верстке. У мистера Хоу я научилась набирать оригиналы для печати, и, хотя он не считал, что я способна писать статьи для передовиц, приобрела солидный опыт планирования, склеивания и других навыков.

Мисс Кук, мисс Дикерман и я стали друзьями точно так же, как мы с мисс Лейп и мисс Рид впервые сошлись благодаря общей работе. Это один из самых приятных способов завести и сохранить друзей.

Многих своих старых друзей я видела редко, потому что они вели более или менее светскую жизнь. Я полностью выпала из этого круга общения, поскольку мы совсем не выходили в свет. Время от времени я ходила в театр с подругой, но свободных часов у меня было немного. С самой войны меня интересовала настоящая работа, а не дилетантство. Постепенно я обнаружила, что все больше и больше интересуюсь рабочими и все меньше и меньше – своими старыми товарищами, которые занимались самыми разными делами, но только не профессиональной работой.

Постепенно завязалась дружба с молодой парой, которая жила в округе Датчесс, штат Нью-Йорк, недалеко от нас, – мистером и миссис Генри Моргенто-младшим. Они были моложе, и, возможно, из-за этого мы поначалу редко виделись. У нас было много общих интересов в округе, поэтому мистер Моргенто и мой муж сближались все больше и больше. В конце концов миссис Моргенто начала работать в женском отделе Государственного комитета Демократической партии, и мы с ней постепенно прониклись друг к другу теплыми чувствами. Все хорошее тем лучше, что созревает медленно, но сегодня дружба с Элинор и Генри Моргенто – одна из тех вещей, которые я ценю больше всего.

За эти годы я познакомилась еще с миссис Кэрри Чэпмен Кэтт, миссис Реймонд Браун, миссис Луис Слейд, миссис Генри Годдард Лич, Лилиан Уолд, Мэри Симкович и многими другими женщинами, которые оказали на меня большое влияние. Всем им я всегда буду глубоко благодарна за то, что они открыли так много новых путей для мысли и работы.

Я начала время от времени выступать с речами, и несколько раз меня сопровождал Луис Хоу. Он садился в конце зала и давал мне указания, что и как я должна говорить. У меня была дурная привычка неуместно смеяться, когда я нервничала. Луис избавил меня от нее, показав, насколько глупо это звучит. Его совет был таков: «Если хочешь что-то сказать, то скажи и просто сядь».

Под руководством миссис О’Дэй – заместителя председателя Комитета Демократической партии штата – я каждое лето выполняла организационную работу вместе с женщинами-демократами штата. Обычно я приходила либо с мисс Дикерман, либо с мисс Кук и сама оплачивала дорожные расходы, как и миссис О’Дэй. Поскольку женщинам было трудно собирать деньги, мы считали, что все расходы следует сократить. Мисс Кук творила чудеса экономного управления. Всю работу среди женщин начала мисс Харриет Мэй Миллс, которая много лет была лидером штата Нью-Йорк и представительницей Демократической партии. Даже выйдя на пенсию с поста заместителя председателя госкомитета, она откликалась на каждый призыв о помощи. Я всегда была рада такому опыту, потому что он позволил мне хорошо узнать наше государство, людей, которые в нем жили, сельские и городские условия.

После болезни мой муж стал президентом Фонда бойскаутов, президентом Американского строительного совета, председателем кампании Американского легиона и занимался рядом других дел вне политики. Его единственное политическое мероприятие того периода состоялось летом 1922 года, когда он помог убедить Эла Смита снова баллотироваться на пост губернатора.

Он был совершенно здоров и жил нормальной жизнью, единственным ограничением была неспособность ходить. В целом его физическое состояние улучшалось год от года, пока он не стал в чем-то даже сильнее, чем до болезни. Зимой он всегда уезжал на некоторое время, а летом – в длительный отпуск, стараясь в каждом случае либо лечиться, либо, по крайней мере, делать упражнения, которые помогали ему лучше передвигаться. Весной 1924 года, перед заседанием Национального съезда Демократической партии в Нью-Йорке, Эл Смит, который был кандидатом в президенты, попросил Франклина руководить предвыборной кампанией. Тогда мой муж впервые оказался на публике после болезни. Нужно было выполнить тысячу и одну небольшую задачу, и Луис тщательно планировал каждый шаг.

Меня попросили возглавить комитет, который должен был представить комитету по резолюциям съезда несколько пунктов партийной программы, представляющих интерес для женщин. Это стало новым шагом в моем обучении. Теперь я немного разбиралась в местной политике, многое знала – благодаря Лиге женщин-избирателей и своей работе в демократической организации – о законодательном органе штата и его политике, и мне предстояло впервые увидеть, на каком месте стоят женщины, когда речь заходит о национальном съезде. Они стояли за дверью во время принятия всех важных собраний и ждали. Я все же внесла свои резолюции, но как тщательно их рассмотрели, остается загадкой.

До меня доходили слухи о всевозможных маневрах и о том, что обсуждали мужчины, но большую часть времени на съезде я сидела и вязала, страдала от жары и желала, чтобы все это поскорее закончилось.

На этом съезде я впервые увидела Уилла Роджерса, когда он однажды, проходя мимо лоджии, спросил: «Вывязываете имена будущих жертв гильотины?» Мне захотелось сказать, что я почти готова обрушить любое наказание на головы тех, кто не смог довести съезд до конца.

В конце концов, несмотря на все, что можно было сделать, несмотря на великолепную речь моего мужа о выдвижении кандидатов и убедительность и влиятельность многих других, присутствующих на съезде, Эл Смит проиграл праймериз. Мой муж изящно вышел из политической борьбы, хотя и произнес пару речей для Джона Дэвиса.

Так и закончились первые этапы воспитания Элеоноры Рузвельт, как в жизни, так и в политике.

Часть II

Я помню об этом

Глава 13

Частная жизнь государственных служащих

Когда я начинаю писать эту книгу, мне кажется, что она гораздо сложнее предыдущей. Во-первых, это уже не просто моя автобиография. Большинство людей в первую очередь будет интересовать то, что я могу рассказать о своем муже.

Надеюсь, я смогу изложить ряд впечатлений, которые помогут понять течение истории в те сложные годы. То, что я хочу написать, расскажет о Франклине, как о личности и внесет определенный вклад в понимание его жизни, характера и целей.

Я не утверждаю, что смогу поведать о жизни Франклина максимально объективно, но уверена, что знаю то, чего никто другой не может знать. Невозможно прожить с человеком столько лет и ничего о нем не выяснить, хотя никто и никогда не сумеет полностью изучить другого человека. Кто-то может знать некоторые стороны характера Франклина или отдельные грани его личности лучше меня. Но, если я смогу внести свой вклад личными знаниями, то помогу дополнить истинную картину для будущих историков.

Книги, уже написанные о Франклине, ясно показывают, что каждый излагает его историю со своей точки зрения, и что мой муж был особенно восприимчив к людям и отражал того, с кем общался, даря каждому свое впечатление. Поскольку он не любил вести себя неприветливо, то старался внушить каждому собеседнику, будто понимает его интересы.

Мне часто говорили, что Франклин вводит в заблуждение. Даже когда люди не обличали эту мысль в такое количество слов, порой мне казалось, что после беседы он оставлял их с чувством, будто полностью с ними согласен. Я знала, что это не так, а люди удивлялись, когда позже его действия расходились с их представлениями.

Подобные недоразумения возникали не только из-за того что Франклин не любил казаться недружелюбным, но и из-за того, что всегда проявлял интерес к чужой точке зрения и был готов ее выслушать. Если ему казалось, что человек выражает свое мнение структурировано и четко, он кивал и часто приговаривал: «Понятно» или что-то в этом роде. Это не означало, что он убедился в истинности аргумента или хотя бы полностью его понял. Он лишь оценил способ его представления.

Есть еще один факт, который мало кто осознает: президент Соединенных Штатов узнает больше всесторонней информации, чем большинство людей, которые к нему приходят, хотя любой из них может знать свою тему лучше, чем он. Президент, однако, должен иметь общую картину с учетом всех соображений, в то время как другие люди думают в первую очередь о собственных идеях, планах и об ответственности за конкретное дело, которое надеются выполнить. Это обстоятельство возлагает на президента обязанность собирать все возможные точки зрения, часто выслушивать противоречивые идеи, а затем принимать решение. Это одна из самых трудных вещей, которые приходится делать президенту.

Кроме того, тот факт, что он не может испытывать личной преданности сильнее, чем ко всей нации целиком, иногда заставляет задуматься о его лояльности к друзьям. Однако человек, занимающий пост президента Соединенных Штатов, должен прежде всего думать о том, что он считает величайшим благом для народа и всей страны.

Я знаю, Франклин всегда думал о том, что говорят люди, но я никогда не встречала человека, на которого другие люди оказывали бы меньшее влияние. Он просил совета у очень многих людей, но только потому, что стремился узнать разные точки зрения, которые могли бы помочь ему принять окончательное решение, и их он просеивал через собственные знания и чувства. Но как только он принимал решение, люди льстили себе, думая, что повлияли на это.

Франклин часто просил моей помощи, чтобы увидеть отражение мыслей других людей, зная, что моя цель – видеть и общаться с самыми разными личностями. Мне не нужно было ездить с лекциями и инспектировать проекты в разных частях страны, но мой муж знал, что роли официальной хозяйки дома мне будет мало. Он часто предлагал мне чем-нибудь поинтересоваться, например, проектами усадеб. Он радовался, узнав, что весной и осенью я смогу на несколько недель ездить на платные лекции. Я бы не планировала такие поездки, не будь у меня определенных обязательств и подписанных официальных контрактов, но когда они стали обязательством, я организовывала свое время так, чтобы успеть все. Благодаря этим поездкам я побывала во многих местах нашей страны, куда иначе никогда бы не попала.

Естественно, эти преподавательские поездки приносили мне больше денег на занятия, о которых я мечтала, чем мой муж мог себе позволить. В то же время я чувствовала, что Франклин использует всю привезенную мной информацию как способ проверить многие официальные отчеты, которые ему присылали.

Часто во время обсуждения какого-нибудь дела с советниками он поднимал этот вопрос за обедом и провоцировал меня высказать свое мнение, излагая точку зрения, с которой я точно не соглашусь. Он приводил мне доводы, которые изложили ему, а я громко и горячо оспаривала их.

Помню один случай, когда я пришла в настоящую ярость. Мой муж снисходительно улыбнулся и повторил все, что ему говорили люди. На следующий день он спросил мою секретаршу мисс Томпсон, не могу ли я устроить чаепитие в Западном зале Белого дома для него и Роберта Бингема, который в то время был нашим послом в Лондоне и собирался вернуться на свой пост. Я покорно подала им чай, ожидая, что буду сидеть и молча слушать обсуждение вопросов, с которыми не смогу согласиться. Вместо этого Франклин велел послу Бингему действовать не согласно аргументам, которые он мне привел, а согласно моим аргументам! Даже не взглянув на меня и не подмигнув мне, он спокойно изложил политические идеи и убеждения, против которых спорил прошлым вечером, выдавая их за собственные! Я до сих пор не знаю, использовал ли он меня просто как рупор, чтобы увидеть реакцию человека извне, или мои аргументы укрепляли его решение и проясняли его собственное мнение.

После того как Франклин стал президентом, многие люди говорили мне, что не согласны с ним и собираются прямо сказать ему об этом. Они приходили на встречу, но уходя вели себя так, будто и вовсе ни с кем не спорили. Лишь изредка кто-нибудь признавался, что не смог высказать свое мнение – эту трудность отчасти вызывало влияние личности Франклина, а отчасти благоговейный страх человека перед самим офисом.

Франклин обладал даром привлекать к себе нужных людей и заставлять замолчать тех, с кем ему было скучно, и в обоих случаях люди были очарованы. Не желая слушать, он рассказывал истории и говорил на посторонние темы. Все, кто с ним работал, должны были свыкнуться с этой его техникой общения, если не хотели однажды обнаружить, что вопросы, которые они собирались задать, и точки зрения, которые они намеревались высказать, так и не обрели словесную форму, потому что Франклин говорил так уверенно и интересно, что они забывали, что хотели сказать.

Я думаю, лишь немногие из его близких по-настоящему понимали, почему люди иногда приходили к выводу, что он с ними согласен, хотя это было не так. Луис Хоу всегда понимал эту черту характера Франклина, и Фрэнк Уокер, Эдвард Дж. Флинн, Генри Моргенто-младший и Бернард Барух были хорошо с ней знакомы. Собственные интересы Франклина никогда не оказывались важнее этих людей. Каждый из них был заинтересован в моем муже и в их предстоящей работе, и они могли быть объективными, даже когда речь шла о работе.

Многие считали, что я оказываю большое политическое влияние на мужа. Снова и снова люди писали письма, возлагая на меня ответственность за его действия и даже за некоторые его назначения. Пример тому – назначение Фрэнсис Перкинс на пост в Кабинете министров. По правде говоря, я даже не предлагала ее кандидатуру. Она работала с Франклином в штате Нью-Йорк, и именно он выбрал ее, хотя я была счастлива, когда он назвал ее имя, и радовалась, что роль женщин признали.

Бывали случаи, когда появлялись списки людей, предложенных для назначения на службу отдельно или в составе группы, и в этих списках не было ни одного женского имени. Тогда я могла подойти к мужу и сказать, что мне надоело говорить ему, чтобы он напоминал членам своего кабинета и советникам о существовании женщин, которые играют важную роль в жизни нации и приобретают все большее политическое значение. Франклин каждый раз улыбался и говорил: «Конечно. Я думал, что в списке есть женщины. Пусть кто-нибудь позвонит и передаст, что, по моему мнению, женщин нужно признавать». В результате меня иногда спрашивали о предложениях и называли два или три имени. Порой их рассматривали, а порой нет.

Политическое влияние на мужа, которое мне приписывали, равнялось нулю. Если меня волновал какой-либо вопрос, я говорила ему, ведь у него была возможность это изменить, а у меня нет, но мы с ним не всегда сходились во мнении.

С тех пор я узнала, что очень многие чиновники, которым я адресовала письма, рассматривали их как распоряжение, требующее немедленного внимания. Очевидно, они думали, что, если мои предложения не будут выполнены, я пожалуюсь мужу. На самом деле я только надеялась, что они будут заинтересованы в выполнении необходимых задач, ведь правительство должно служить на благо народа. Я думала, что каждый государственный чиновник изучает жалобы и с радостью пытается исправить несправедливость. Теперь я понимаю, что это была довольно наивная идея, ведь из того, что мне говорили люди, было ясно, что чаще всего только страх перед недовольством Белого дома мог сдвинуть их с места. Во многих министерствах дела обстояли иначе, но я считаю вполне естественным, что чиновники некоторых старых ведомств, успевшие пустить корни на государственной службе, не хотят утруждать себя новыми делами. И мистер Вудин, и мистер Моргенто, должно быть, произвели большие перемены в прежнем Министерстве финансов. Установленные стандарты, особенно после того, как мистер Моргенто стал министром финансов, наверняка вызывали тревогу у некоторых чиновников старого типа.

Временами я критиковала чиновников государственной службы. Проведя много времени на своем посту, они могут сильно осложнить любое изменение. Тем не менее, поразительное количество людей хотят служить своей стране и готовы согласиться на умеренную безопасность и низкую зарплату государственного служащего просто из чувства патриотического долга.

Сознательно я никогда не пыталась оказывать влияние на своего мужа или на кого-либо еще в правительстве. Но нельзя жить в политической атмосфере и изучать действия хорошего политика, каким и был мой муж, не впитав в себя некоторые элементарные факты об этой деятельности. От Франклина я узнала, что хорошего политика отличает чувство времени. Он говорит правильные вещи в нужный момент. Несмотря на то что мгновенная реакция на его слова могла быть негативной, в итоге оказывалось, что эти слова следовало сказать именно в тот момент, когда он их произнес.

Я не имею в виду, что Франклин никогда не ошибался, но в большинстве случаев его суждения оказывались правильными. Он мог с огромным терпением наблюдать за развитием ситуации и ждать подходящего момента, чтобы что-то сказать или сделать. Карантинную речь, например, он произнес в то время, когда необходимо было заставить людей задуматься. Встреча с Уинстоном Черчиллем на военно-морской базе «Арджентия» и объявление о подписании Атлантической хартии произошли в решающий момент в жизни страны. Точно так же, как молитвенная речь в честь дня высадки в Нормандии подняла моральный дух народа в момент, когда такое вдохновение было просто необходимо.

Франклин был практичным политиком. Ему всегда можно было объяснить, почему определенные действия или назначения целесообразны с политической точки зрения. Иногда он следовал этим советам. С другой стороны, он часто поступал наоборот просто потому, что считал, что для нации в целом так будет лучше. И он почти всегда оказывался прав. Однако, как практичный политик, он знал и принимал тот факт, что ему нужно работать с людьми, входившими в организацию Демократической партии. Я часто слышала от него слова о важности и роли местных политических организаций, но Франклин признавал, что некоторые из них наносят ущерб всей партии. Он так и не смог избавиться от чувства неприязни к Таммани-Холлу и любым другим организациям, которыми управляют боссы, хотя и признавал, что некоторые из них могут похвастаться хорошим управлением и высокой ценностью.

Хотя Франклин всегда говорил, что я слишком нетерпелива и недостаточно чувствую время, чтобы стать хорошим политиком, с возрастом я стала спокойнее и узнала от своего мужа, что лидер не может слишком сильно опережать своих последователей. Кроме того, я думаю, что мои наблюдения за условиями жизни и чувствами обычных людей в нашей стране вполне заслуживают доверия.

За годы губернаторства и президентства моего мужа, но особенно после того, как мы поселились в Белом доме, у меня было много поводов серьезно задуматься о проблеме, с которой сталкивается семья публичного человека в Америке, особенно если он становится предметом больших споров – когда его ненавидит столько же людей, сколько искренне обожает. Иногда отношение к такому человеку распространялось на членов его семьи и оказывало на них определенное влияние.

Младшим родственникам приходится особенно тяжело. Со всех сторон им предоставляются привилегии. Если они их не принимают, их начинают считать грубыми и неблагодарными. Если они соглашаются, их обвиняют в эгоизме, высокомерии и жадности, в том, что они считают себя самыми важными и лучше всех других людей – фактически в том, что они обладают всеми неприятными чертами, которые мы больше всего не любим в молодежи.

Помню, например, как Франклина-младшего, тогда еще студента колледжа, арестовали за превышение скорости на пути между Олбани и Бостоном. Мы с отцом надеялись, что с ним будут обращаться как можно строже, чтобы он раз и навсегда узнал о неизбежных последствиях нарушения закона, даже если преступление не очень серьезное. Прежде всего мы хотели, чтобы он узнал, что наказание за нарушение закона неотвратимо настигает каждого в одинаковой степени в демократической стране. Помню наше крайнее смятение, когда мы узнали, что ему даже не выписали штраф.

Наша беда, конечно, заключалась не только в том, как с мальчиками обращались вне дома – давали слишком много привилегий, с одной стороны, и слишком критиковали, с другой, – но и в том, что мать моего мужа обожала своих внуков и баловала их. Она часто сердилась на меня, потому что я редко рассказывала им, что правильно, а что нет. Причина, по которой я этого не делала, заключалась в том, что я ни в чем и никогда не была уверена. Однако для свекрови все в мире всегда было либо черным, либо белым. Она не сомневалась и никогда не стеснялась говорить детям то, что думает. В результате они часто обманывали ее. Двое самых младших членов семьи всегда относились к ней с нежным товарищеским чувством, которое помогало им добиваться от нее почти всего, чего они захотят.

Франклин-младший разбил небольшую машину, которую мы подарили ему после окончания школы, и мы решили, что ему будет полезно какое-то время обходиться без нее. Не успели мы опомниться, как бабушка по его просьбе заменила машину на гораздо более дорогую. Когда мы возразили, она ласково посмотрела на нас и сказала, что не знала, что мы против. Она никогда не слышала то, что не хотела бы слышать.

У моего мужа было четкое понимание того, чем должны заниматься дети после получения образования. До этого времени они принимали участие в семейной жизни и делили имущество, но он считал, что в тот день, когда мальчики окончат школу, они должны будут пойти работать и жить на свои деньги.

Лишь в одном свекровь не сходилась во мнении с моим мужем, когда поднимался этот вопрос. Хоть она и считала, что дети должны работать, она хотела, чтобы все они оставались дома, под ее присмотром и чутким руководством, потому что она была твердо убеждена, что семья должна держаться вместе, практически в матриархальном стиле. И ей не нравилось, что кто-то из молодых членов семьи финансово независим от старших. Она считала денежную поддержку одним из способов заставлять их оставаться дома и контролировать их жизнь.

Она всегда была недовольна тем, что у моего мужа имелись свои деньги, доставшиеся ему от отца, и что у меня был небольшой собственный доход. Так что момент, когда я начала зарабатывать, стал для нее настоящим горем. Но когда Франклин заболел, она без вопросов предлагала ему любую поддержку, в которой он нуждался, и страстно желала, чтобы он вернулся в Гайд-парк и никогда больше не работал.

Несмотря на подавленность моей свекрови, думаю, в конце концов она примирилась с моей работой, поняв, что это позволяет мне делать многое из того, на что не хватало моего собственного дохода и что слишком сильно било по карману моего мужа. Деньги, доставшиеся мне в наследство от родительского поместья, уменьшились в цене в годы депрессии, и в итоге у меня был очень небольшой годовой доход. Однако задолго до отъезда из Нью-Йорка в 1933 году я начала зарабатывать деньги преподаванием, писательством и работой на радио. Помню ту радость, когда мне впервые удалось оказать существенную помощь Женской профсоюзной лиге в выплате ипотеки на их клубный дом и претворить в жизнь некоторые наши планы по эксперименту с Вэл-Килл.

На первые деньги, заработанные на коммерческом радио, в тяжелые дни депрессии я открыла два заведения, где безработные и ищущие работу девушки могли пообедать и отдохнуть. Одно из них находилось в здании клуба Женской профсоюзной лиги, а другое – в штаб-квартире Женской лиги работниц сферы обслуживания на Мэдисон-авеню. Мы кормили девочек горячим обедом и закусками, а еще предоставляли место для шитья, штопки и тому подобного.

Те внушительные суммы, которые я зарабатывала с помощью радио и писательства в тяжелые времена, позволяли мне не только делать взносы в благотворительные организации, но и давать работу и помогать людям, которым нельзя было помочь обычными способами. Я не сомневаюсь, что зачастую эти люди были недостойны моей помощи, но в те годы мне казалось, что лучше пойти на такой риск, чем подвести тех, кто этого достоин. После нескольких разочарований я договорилась с Американским комитетом друзей на службе обществу, что они проведут большую часть расследования, и отдавала им почти все деньги, которые заработала на радио. Сначала я договорилась, чтобы эти деньги перечисляли сразу им, в обход меня. Затем Гамильтон Фиш набросился на меня в конгрессе, утверждая, что я уклоняюсь от уплаты подоходного налога, рассматривая серию ток-шоу на радио как источник выгоды. Конечно, в 1933 году я получила постановление от Министерства финансов о том, что по закону передавать деньги признанной благотворительной организации можно, но пока имелись основания сомневаться в моем праве на это, я решила, что буду сама получать деньги, оплачивать налог и отправлять остаток «Американским друзьям».

Я считала, что деньги, которые я заработала на радио и писательстве, когда трудилась в Белом доме, следует тратить не только на пожертвования, но и на то, чтобы помогать людям помогать самим себе. Поскольку я разделяла эту философию с «Друзьями», то выбрала их, чтобы они управляли деньгами за меня. Я не купила ни одного подарка своим детям на те деньги. Иногда мне приходилось брать часть своего небольшого основного капитала, потому что я отдавала так много, что не могла уплатить подоходный налог. За все эти годы я не накопила ни гроша, потому что считала это неправильным, и покинула Белый дом с меньшей суммой наличных на основном счете, чем у меня было, когда я приехала в Вашингтон.

Мой муж никогда не зарабатывал слишком много, и ему приходилось тратить часть своего основного капитала каждый год, когда он был в Олбани и в Белом доме. Поскольку Франклин умер еще до того, как решили вопрос о наследстве его матери, он не успел им воспользоваться.

В то время, когда я вышла замуж, мой доход колебался от 5 до 8 тысяч долларов в год. Франклин знал, что я не особо умею обращаться с деньгами и не могу нарушать трастовые соглашения, по которым моими деньгами управляли в основном старшие члены семьи, а я просто получала доход через определенные промежутки времени.

Оглядываясь на то, как мало мы потратили в первые дни нашего брака, я начинаю ценить изменения в стоимости жизни за последние сорок лет. Мы с мужем договорились, что положим равные суммы на домашний счет, и жили легко и комфортно, если не роскошно, на 600 долларов в месяц.

Когда наши домашние расходы выросли, Франклин взял на себя большую ответственность за управление домом и раздавал всем детям скромные пособия до тех пор, пока они не окончили школу. Когда они были слишком малы, чтобы получать деньги на карманные расходы, я сама покупала одежду им и себе, но Франклин считал, что, как только у них появятся свои деньги, они должны будут сами покупать себе вещи, чтобы научиться распоряжаться финансами. Время от времени мне приходилось выручать детей, одаривая полезными подарками, – нижним бельем, рубашками и носками. Эта привычка закрепилась за мной надолго, и теперь они дразнят меня по этому поводу.

После того как наша дочь Анна вышла замуж, Франклин и его мать выдали ей небольшую денежную сумму. Но мой муж был убежден, что мальчик, получив образование, дальше должен жить сам по себе, из-за чего двум нашим старшим сыновьям, Джеймсу и Эллиоту, не давали денег на карманные расходы после окончания школы. Поэтому им пришлось сразу же начать работать. Это сильно усложняло им жизнь, потому что они не начинали с низов – им предлагали работу, которая давала слишком большую отдачу. А они были слишком молоды и неопытны, чтобы понять, что им предложили эту работу лишь из-за их имени и положения их отца.

Франклин считал, что нашим сыновьям следует позволить самим принимать решения и совершать ошибки. Иногда друзья спрашивали у него разрешения на то, чтобы дать мальчикам небольшой совет, но мой муж то и дело отвечал, что они должны сами во всем разобраться. Думаю, это во многом объяснялось тем, что свекровь стремилась контролировать каждую его мысль и каждый поступок, из-за чего ему приходилось бороться за независимость.

Она постоянно жаловалась, что не бывает с Франклином наедине, но если они надолго оставались вдвоем, то часто ссорились. В некоторых отношениях эти двое были слишком похожи, чтобы их можно было надолго оставлять вместе. Франклин был так же решителен, как и его мать, и с годами продолжал идти вперед и делать все, что захочет, несмотря на огромное уважение и любовь к родительнице. Но, хотя свекровь делала много трудных для нее вещей из-за преданности к сыну, она ни на минуту не признавала его независимость и до последнего пыталась руководить его жизнью.

Тем не менее я часто думаю о том, сколько всего ей пришлось вынести. Например, она развлекала губернатора Смита и некоторых других политических знакомых Франклина ради него, хотя не любила их и не верила в их способности. Как ни странно, полагаю, что Эл Смит уважал ее, хотя наверняка знал, какого она о нем мнения, и это делало его лишь еще более самоуверенным в ее присутствии. Но свекровь всегда казалась приятным человеком, и, чтобы понять ее маленькие колкости, нужно было хорошо ее знать.

Помню, как однажды Хьюи Лонг обедал со мной в Гайд-парке, и Франклин усадил его рядом с собой, чтобы обсудить законопроект, который хотел поддержать. Моя свекровь, которая говорила шепотом громче, чем кто-либо на свете, желая, чтобы ее услышали, сидела на противоположном конце стола. И вдруг я услышала, как она сказала человеку справа от себя своим пронзительным шепотом: «Кто этот ужасный тип, который сидит рядом с моим сыном?»

Благодаря своей матери Франклин приобрел решимость, доведенную почти до абсурда, не вмешиваться в жизнь сыновей, и это чувство превратилось в план действий. Пока его работа становилась все более насыщенной, он находил все меньше времени на интересы сыновей, что мешало им обращаться к отцу за советом. Один за другим Джеймс и Эллиот учились на своем горьком опыте, и это само по себе тоже было крушением иллюзий. Они женились в слишком юном возрасте в основном потому, что не успели пустить настоящие корни в конкретном доме и стремились основать собственные дома.

С двумя младшими сыновьями было попроще, потому что мой муж все-таки согласился выплачивать им пособия и делал это до самой своей смерти. Франклин-младший, окончив Гарвард, поступил в юридическую школу и женился, поэтому не мог зарабатывать, а Джон начал с самого низа в торговом бизнесе и нуждался в поддержке после женитьбы. Отправившись служить во флоте, они хотели и дальше оплачивать часть своих домашних расходов. Из-за пособий эти двое не имели острой нужды зарабатывать деньги, поэтому им не пришлось столкнуться с теми же испытаниями, что и старшим братьям.

Может быть, здесь будет уместно прояснить историю, которая в разное время всплывала у меня в памяти: наш младший сын Джон отказался от военной службы по убеждениям. Он был пацифистом и не хотел идти на службу. Как и любой другой молодой человек, которого я знаю, в годы, предшествовавшие нападению на нашу страну, он не горел желанием идти воевать. Но как только мы вступили в войну, у него больше не возникало вопросов, как и у других наших сыновей. Все, что требовалось сделать для войны, должно было быть сделано, и никто из сыновей даже не мечтал отказываться от военной службы по соображениям совести или из-за пацифизма.

Пока жизнь в Белом доме становилась все более напряженной, у моего мужа оставалось все меньше времени на семью, и я помню, как обижались мальчики, когда им приходилось договариваться о встрече с отцом. Однажды один из наших сыновей хотел обсудить что-то важное с ним, поэтому назначил встречу. Мой муж всегда был добрым и нежным, и пока сын говорил, казалось, что он слушал, хотя и читал в это время документ, который держал в руке. Сын спросил, услышал ли его отец. «Да», – ответил Франклин, но когда в разговоре наступила пауза, он поднял глаза и протянул мальчику бумагу. «Это очень важный документ. Я хотел бы узнать твое мнение по этому поводу». Мне кажется, это напоминало пощечину ребенку, который думал, что его слова – самые важные на свете. Он посмотрел на документ, прокомментировал его и вышел из комнаты.

Вскоре ко мне пришел очень возмущенный молодой человек и сказал: «Никогда больше не буду говорить с отцом ни о чем личном». Мне пришлось долго объяснять сыну, что он случайно выбрал неподходящий момент и что отец сделал ему комплимент, спросив его мнение.

Может показаться, что я слишком подробно описываю дела и личную жизнь нашей семьи. Я сделала это с определенной целью, потому что иногда задаюсь вопросом, осознает ли американская общественность, которая подталкивает прессу копаться в личной жизни государственных служащих и их семей, как дорого они платят семьей за то, что служат своей стране.

Глава 14

Частная интерлюдия: 1921–1927

После ухода из адвокатской конторы «Картер, Ледьярд и Милберн» в 1910 году и вплоть до своей болезни в 1921 году Франклин более или менее регулярно участвовал в общественной жизни.

Работа в военно-морском министерстве была, как мне кажется, одним из главных этапов в его жизни. Он с легкостью мог стать одним из тех приятных молодых людей, которые ведут светскую жизнь, а после ведомственной работы заходят в клуб «Метрополитан», чтобы посидеть и пообщаться с друзьями. Но Луис Хоу решил, что в этот период Франклину лучше научиться чему-то новому. Он настоял на том, чтобы мой муж изучил условия труда на морских верфях, которым уделял особое внимание в своей работе, и связался с местными работниками. Это был первый тесный контакт Франклина с лейбористами и один из поворотных моментов в его развитии. Конечно, позже он доказал свою ценность и как губернатор, и как президент. В оба этих периода он расширил свое понимание людей и их потребностей до невероятных масштабов и с помощью Луиса постепенно развил политическое чутье, которое придало ему большую уверенность в себе.

Моя подруга Эстер Лейп стала ответственным членом Фонда Бок. По просьбе мистера Бока я помогла ей организовать комитет и саму работу. По прошлому опыту, полученному в Лиге женщин-избирателей, мы знали, что работать вместе будет легко. У нас была подруга и партнер Эстер, Элизабет Рид, которая занималась юридической практикой в Нью-Йорке, и на нее тоже можно было положиться, так что этап планирования прошел гладко.

В январе, на следующий год после победы Альфреда Смита в 1924-м, Франклин стал партнером в юридической фирме Д. Бэзила О’Коннора. Фирма превратилась в ассоциацию «Рузвельт и О’Коннор», которая просуществовала до 3 марта 1933 года. Однако с 1924 по 1928 год Франклин посвящал большую часть своего времени борьбе с последствиями полиомиелита. У него были широкие плечи и сильные руки, но ноги оставались без движения.

Мало-помалу, благодаря упражнениям и ортопедическому аппарату, он научился ходить, сначала на костылях, а потом и с тростью, опираясь на чью-то руку. Первый аппарат был тяжелым, позже сделали более легкие. Но всю оставшуюся жизнь Фраклин не мог ни ходить, ни стоять без распорок и некоторой помощи, хотя все еще плавал и играл в водное поло.

Естественность, с которой дети принимали его ограничения, помогла ему самому их принять, несмотря на то что они всегда знали отца как деятельного человека. У него было столько внешних интересов, что он всегда чем-то занимался и никогда за всю свою жизнь не испытывал скуки.

Он все еще мог наслаждаться двумя вещами: плаванием и вождением автомобиля со специальным ручным управлением. Мой муж был таким же хорошим водителем этой машины, как и все, кого я когда-либо знала.

Болезнь Франклина вдруг обернулась для нас благом, ибо подарила ему ту силу и мужество, которых у него не было прежде. Ему предстояло по-новому взглянуть на основы жизни и усвоить величайший из всех уроков – о бесконечном терпении и бесконечном упорстве.

Меня часто спрашивали, как я отношусь к его болезни. По правде говоря, я не думаю, что хоть на мгновение останавливалась, чтобы понять свои чувства. Нужно было делать столько всего, чтобы вести хозяйство, заботиться о детях и стараться, чтобы все шло гладко, что у меня даже не было времени подумать о своей реакции. Я просто жила изо дня в день и делала все, что могла.

Мы так старались не обращать внимания на недостатки Франклина, что, я уверена, двое младших сыновей никогда даже не задумывались о том, чего не может их отец, и большая часть его галантных шуток была всего лишь способом заставить себя с радостью принять то, что он не мог исправить. Помню, например, один вечер в Нью-Йорке во время предвыборной кампании, когда его пришлось вести на трибуну оратора и уводить обратно. Это было тяжелое испытание, но он прошел его с улыбкой и юмором.

Впервые Франклин отправился в Уорм-Спрингс осенью 1924 года. Тогда это был захудалый южный летний курорт, знававший лучшие времена. Открытый бассейн оказался единственной по-настоящему прекрасной вещью в этом месте. Здешние источники были известны еще со времен индейцев, которые поддерживали мир в этой области, даже когда воевали друг с другом, полагая, что здешняя вода целебна. Сейчас никто не утверждает подобного, но выталкивательная сила и теплота воды позволяют плавать долгое время, не уставая и не замерзая. Мой муж любил это место.

Много лет он каждую осень ездил в Уорм-Спрингс, и я со смесью радости и грусти вспоминаю празднование Дня благодарения. Казалось, на лицах детей было столько счастья, но из-за галантности пациентов у меня всегда перехватывало горло. Некоторые из них были на носилках, другие – в инвалидных колясках, а третьи – на костылях. Некоторые надеялись поправиться, многие смирялись с дефектами на всю жизнь, но всем было весело, по крайней мере, в тот вечер.

В те годы, когда Франклин еще не успел вернуться в политику, по предложению Луиса Хоу я постаралась привлечь его интерес к ней. Организацией кампаний в штатах в первую очередь занималась я и, опять же с помощью Луиса Хоу, придумала несколько великолепных трюков. Например, во время кампании 1924 года Альфред Смит выступал против моего двоюродного брата Теодора Рузвельта-младшего, который ранее был помощником министра военно-морского флота в администрации Хардинга. Недавний скандал с Типот-Доум[3], к которому Теодор Рузвельт-младший не имел никакого отношения, вызвал большой ажиотаж. Воспользовавшись этим, мы заказали каркас, напоминающий по форме чайник, из которого струился пар, разместили его на крыше автомобиля и отправили во главе процессии автомобилей, которые объезжали штат, следуя за республиканским кандидатом в губернаторы, куда бы он ни шел!

В гуще политических баталий любые честные методы агитации всегда кажутся справедливыми, но мне кажется, что это был довольно грубый трюк, и я ни разу не винила своего кузена, когда он мстил нам в более поздних кампаниях против моего мужа.

Именно в эти годы я стала участвовать в работе двух предприятий с Нэнси Кук и Марион Дикерман. Франклин особенно заинтересовался одним из наших начинаний. Он помогал проектировать и строить каменный коттедж у ручья, куда мы часто ходили на пикник в первые годы после его парализации. Ручей назывался Вэл-Килл, поэтому мы назвали коттедж в честь него – коттедж Вэл-Килл. Франклин стал подрядчиком и строителем и, хотя архитектором был мистер Генри Тумбс, любил обсуждать каждую деталь. Мы построили не только коттедж, но и бассейн, в котором дети, а иногда и Франклин, любили заниматься спортом. Позже мы оборудовали более сложный бассейн, но к тому времени Франклин стал президентом, и, чтобы соответствовать предписаниям врача, мы установили фильтровальное оборудование. Не думаю, однако, что в большом и изысканном бассейне нам было веселее, чем в первоначальном маленьком, за постройкой которого следил мой муж.

Коттедж не был самоцелью. В этом месте жили Нэнси Кук и Марион Дикерман, и отсюда мисс Кук руководила мебельной фабрикой. Нэнси Кук была привлекательной женщиной, которая могла сделать своими руками почти что угодно. Она давно мечтала выполнить репродукции старинной мебели в колониальном стиле. Музей «Метрополитен», музей «Уодсворт Атенеум» в Хартфорде и многие частные лица помогали нам и шли на сотрудничество. Мы изготовили чертежи и отправились смотреть знаменитые предметы старинной мебели. У мисс Кук не было ни малейшего желания воспроизводить изъеденный червями антиквариат. Она хотела использовать методы наших предков и выяснить, сможет ли найти покупателей для мебели, в основном ручной работы и потому дорогой, хотя первые образцы выполняли с помощью механизмов. Поскольку вся отделка была ручной, внешне и на ощупь дерево казалось таким, будто его использовали в быту и полировали годами.

Мой муж очень интересовался сферами промышленности, которые можно было бы развивать в сельской местности, вроде нашего района, чтобы обеспечить работой молодых людей, собиравшихся покинуть свои фермы. Франклин считал, что, дав им работу на предприятии, которая будет приносить довольно хороший доход в период простоя на фермах, сумеет удержать эту прогрессивную и активную группу молодежи и поднять уровень развития сельского хозяйства в нашем регионе.

Он очень любил все, что связано с землей, и хотел, чтобы ее развивали, но понимал, что многим фермерам, живущим вокруг нас, трудно удержать своих юных сыновей, ведь отдача за тяжелый и напряженный труд была мизерной. Поэтому интерес Франклина к нашему предприятию заключался в обучении и трудоустройстве молодых людей, живущих в окрестностях.

Нэнси Кук управляла предприятием, а я вложила большую часть капитала из доходов от работы на радио и писательства и даже пустила в ход часть небольшого родительского наследства. Остальные делали то, что могли себе позволить, особенно Нэнси Кук.

Мы поддерживали работу фабрики в первые годы депрессии, когда было жизненно важно обеспечить людей занятостью. В конце концов мисс Кук поняла, что трудиться на двух работах – она была исполнительным секретарем женского отдела Государственного комитета Демократической партии – это слишком даже для нее, поэтому мы закрыли магазин.

Цель моего мужа не была достигнута, и я думаю, что в некоторых усадьбах, которые основали во время депрессии, эта идея доказала свою непрактичность в гораздо большем масштабе. Некоторым удавалось подняться, но мало кто смог вернуть большую часть первоначальных инвестиций. Тем не менее, в кризис эти проекты избавили людей от необходимости искать финансовую помощь и вернули им самоуважение и чувство безопасности – существенное достижение.

Хотя этот эксперимент стал разочарованием для Франклина, он принял неудачу по-философски как в нашем случае, так и позже, в общенациональном эксперименте. Я думаю, он сожалел, но с присущей ему способностью принимать неизбежное отказался от этой затеи и стал искать другие решения. Он надеялся, что когда-нибудь это сработает. Он всегда принимал вещи такими, какие они есть, и оставлял неудачный опыт в прошлом, чтобы запомнить и, возможно, использовать его в будущем.

Я ничего не заработала на мебельном предприятии. На самом деле я была, наверное, одним из главных клиентов магазина, потому что покупала много мебели в подарок.

Во время Великой депрессии я приобрела здание фабрики и сумела превратить его в довольно комфортный, хотя и несколько странный дом. Хотя у меня не было консультанта по архитектуре, мне помог мой друг, инженер Генри Остхаген. Мы полностью полагались на местную рабочую силу. Нанимать людей казалось лучшим способом потратить часть денег, которую я смогла заработать за эти годы. В магазине мы оборудовали квартиру для моей секретарши Мальвины Томпсон, и я часто приходила туда, чтобы спокойно с ней поработать. Остальная часть здания служила гостевым коттеджем, которым мы пользовались, когда большой дом был переполнен, что часто случалось в годы президентства Франклина. С тех пор как я передала старый дом в Гайд-парке во владение правительства, переоборудованное здание магазина стало моим постоянным домом.

В первые годы знакомства с Нэнси Кук и Марион Дикерман в школе Тодхантер я встретила мисс Дикерман, которая сначала была помощницей директора, а затем стала директором. Это была частная школа для девочек от начальных классов до среднего звена. Мисс Тодхантер, урожденная англичанка, в конце концов продала школу Марион Дикерман, Нэнси Кук и мне и вернулась в Англию. В 1927 году я начала вести уроки. Я обучала только учениц старших классов, потому что работа с младшими классами требовала большей подготовки. Я читала лекции по американской истории, английской и американской литературе, а позже мы попробовали провести несколько курсов о современности, которые, я надеюсь, оказались полезнее многих предметов, которые проходят шестнадцати– и семнадцатилетние девушки. Мы посещали нью-йоркские суды, и мне кажется, что молодые люди многому научились, просидев целый час на одном из заседаний по делам несовершеннолетних. Тех, кого отпускали родители, я водила осматривать всевозможные многоквартирные дома Нью-Йорка, большие рынки и другие интересные места. Все это делало правительство города настоящим и живым, а не просто набором слов из учебника.

Несмотря на работу и управление резиденцией в Олбани, когда моего мужа избрали губернатором, я продолжила преподавать по два с половиной дня в неделю, уезжая из Олбани по воскресеньям вечером и возвращаясь в среду днем. Когда мы жили в Олбани, все это доставляло немало трудностей, но мы переезжали в Гайд-парк, когда законодательное собрание не проводило заседания. После того как мы уехали в Вашингтон, я некоторое время проводила занятия для выпускников и их друзей, сначала каждую неделю, а потом каждый месяц.

Глава 15

Губернаторские годы: 1928–1932

Весной 1928 года, когда стало ясно, что губернатор Смит станет кандидатом в президенты от Демократической партии, миссис Белль Московиц попросила меня организовать работу женской части кабинета для проведения общенациональной кампании.

В июне того же года мой муж вместе с нашим сыном Эллиотом отправился на съезд Демократической партии, который проходил в Хьюстоне, штат Техас. Эллиот был в восторге от возможности побыть с отцом, а вот у меня не было никакого желания участвовать во всей этой суете, характерной для съезда. Съезд 1924 года дал мне достаточно подобного опыта. Мой муж замечательно перенес техасскую жару и вернулся в Гайд-парк с чувством, что сыграл большую роль в выдвижении кандидатуры Альфреда Смита.

Мы с Франклином долгое время поддерживали политику губернатора Смита из-за его социальной программы. Мы полагали, что он стремился к благосостоянию среднестатистического мужчины и женщины. Франклин вспомнил, как после пожара на нью-йоркской фабрике «Трайангл» в 1911 году губернатор Смит усовершенствовал трудовое законодательство с учетом условий работы на промышленных предприятиях в нашем штате. Этот пожар стал шокирующим бедствием, в котором заживо сгорело огромное количество девушек и женщин из-за отсутствия пожарных выходов и противопожарной защиты на заводе.

Поскольку губернатор Смит провел большую часть своей жизни в одном штате и в одном городе, у него были определенные недостатки. Но мы чувствовали, что он понимает потребности людей и что у него есть талант к управлению, и никогда не сомневались в его честности. Он обладал потрясающей памятью, а его метод общения с людьми во время проведения кампаний, особенно на территории его штата, который он так хорошо знал, был удивительно эффективен.

Франклин не мог уделять много времени работе из-за предвыборной кампании, но время от времени посещал офис, возглавлял Отдел предпринимательства, присутствовал на совещаниях по планированию и произносил речи. Он назначил Луиса Хоу своим представителем в штаб-квартире на полный рабочий день и поручил работать с губернатором Смитом, Джоном Раскобом, Эдвардом Флинном и другими.

Лишь увидев весь расклад против нас целиком, я начала сомневаться в успехе. Губернатор Смит был католиком, и пропаганда, которую проводили некоторые религиозные группы во время этой кампании, которым помогала и которых подстрекала оппозиция, вызывала у меня крайнее отвращение. Если что-то и могло продемонстрировать мне, что могут сотворить предрассудки с человеческим разумом, то эта кампания стала лучшим уроком, который я могла пройти.

В 1928 году я была еще довольно молода и работала без устали, но иногда я задаюсь вопросом, как мы пережили ту кампанию, особенно мисс Томпсон и мисс Талли. Эта ситуация доказала, что в добросердечной обстановке работается легче. Мисс Томпсон заинтересовалась, потому что заинтересовалась я, а мисс Талли, которая была секретарем кардинала Хейза, вероятно, испытывала религиозный интерес к кампании, помимо восхищения губернатором Смитом.

Грейс Талли была молода и очень хороша собой, и кардинал Хейз достойно ее обучил. Наша работа несколько отличалась от той, к которой она привыкла, но это стало хорошей подготовкой к будущей работе с моим мужем и мисс Лехэнд.

Осенью, после начала школьных занятий, в те дни, когда у меня были уроки, я не входила в кабинет до полудня, зато после оставалась до позднего вечера, пока не закончу всю работу, а зачастую и далеко за полночь. Затем я шла домой, делала всю бумажную работу и на следующее утро в половине девятого уже была в школе. В другие дни я приходила в офис в девять утра и сидела там до позднего вечера.

Устные выступления все еще были своего рода испытанием для меня, поэтому в мои обязанности входила организация работы офиса, обработка почты, встреча посетительниц, проведение консультаций по просьбам ораторов – то есть моей задачей было просто приносить пользу в целом. Миссис Мэри Нортон, конгрессвумен из Нью-Джерси и глава бюро женщин-ораторов, организовала прием для членов бюро, и все просьбы передавались ей.

Элинор Моргенто и Нэнси Кук, работавшие в Государственном комитете Демократической партии, переехали со своими сотрудниками в здание «Дженерал Моторс» для проведения предвыборной кампании. Затем, в конце лета 1928 года, заместитель председателя Национального комитета Демократической партии миссис Нелли Тейло Росс перебралась в свой офис в национальном штабе, а миссис Джеймс О’Махони стала ее помощницей. Миссис Росс занимала пост губернатора штата Вайоминг после смерти своего мужа, который был предыдущим губернатором.

Ее прибытие в штаб-квартиру означало, что нам предстоит начать планирование ее обширной лекционной поездки, и она всегда была нарасхват. У нас всегда находилось занятие для нее. Помню, как однажды заставила мисс Талли побегать. Она сновала повсюду и пыталась найти миссис Росс, пока люди, пришедшие на чаепитие, ждали встречи с ней. Ее нашли в измученном состоянии, когда она лежала на полу нашей крохотной уборной и пыталась набраться сил, чтобы встретиться лицом к лицу с несколькими сотнями человек.

Позже она продолжила активную правительственную работу и стала директором Монетного двора при Министерстве финансов, оставаясь популярным оратором в женских группах.

В сентябре того же года мы с нашим младшим сыном Джоном поехали в Гротон, чтобы отдать его в школу-интернат. К тому времени я пришла к выводу, что после поступления в закрытую школу у ребенка уже никогда не будет прежней крепкой связи с семьей и зависимости от нее. Я никогда не была убежденной сторонницей школ-интернатов для двенадцатилетних детей, но мой муж, поступивший в такую школу только к четырнадцати годам, всегда считал, что потеря этих двух лет повлекла за собой трудный период в его жизни, потому что остальные мальчики успели сдружиться, а он всегда оставался немного чужим.

Те дни, когда я отвозила в школу каждого из сыновей, распаковывала их одежду и помогала им устроиться, всегда были ужасными для меня, а с последним ребенком оказалось особенно тяжело.

Несмотря на работу в школе и в штабе национальной кампании в Нью-Йорке, той осенью я присутствовала на съезде Демократической партии штата Нью-Йорк в Рочестере. Я упоминаю этот факт, чтобы рассказать историю о том, как моего мужа в конце концов убедили баллотироваться на пост губернатора, такой, как я ее помню.

За день до выдвижения Джон Раскоб, тогдашний председатель Национального демократического комитета, и губернатор Смит попросили меня встретиться с ними и поговорить. Я слышала, что губернатор Смит хочет, чтобы мой муж баллотировался, но знала, что Франклин собирается продолжить лечение в Уорм-Спрингс. Мне сказали, что очень хотят видеть его кандидатуру, и спросили меня, действительно ли это навредит здоровью моего мужа. Я сказала, что не знаю. По словам врачей, если он продолжит выполнять упражнения и купаться в Уорм-Спрингс, то может поправиться. Однажды мой муж со смехом сказал, что если проживет достаточно долго, то сможет снова ходить, но прогресс был медленным, и порой я задавалась вопросом, насколько еще он сумеет продвинуться.

И губернатор Смит, и мистер Раскоб настаивали, что не желают навредить здоровью Франклина. Но им хотелось бы знать, нет ли других причин, кроме здоровья, которые мешают ему согласиться. Я сказала, что нет более важных причин, если Франклин считает, что стоит попытаться улучшить здоровье. Кроме того, взяв на себя тяжелую финансовую ответственность в Уорм-Спрингсе, он считал своей обязанностью добиться успеха.

После обсуждения ситуации меня спросили, не могу ли я позвонить мужу и попросить его баллотироваться на пост губернатора. Они весь день пытались связаться с ним, но так и не смогли. Я ответила, что не буду просить Франклина делать то, чего он не хочет, не говоря уже о том, чтобы баллотироваться в губернаторы.

Рано вечером они позвонили моему мужу и выяснили, что он уехал в Манчестер, штат Джорджия, чтобы выступить с речью, и что с ним невозможно будет связаться до тех пор, пока он не вернется в Уорм-Спрингс. После возвращения мне наконец удалось связаться с Франклином по телефону в офисе фонда. Он заявил мне с неприкрытым ликованием, что весь день держался вне зоны доступа и не подошел бы к телефону, если бы я не позвонила.

Мне хватило времени рассказать ему о просьбе губернатора Смита и мистера Раскоба и передать трубку губернатору Смиту. Затем я убежала, потому что торопилась на поезд. До сих пор слышу голос губернатора Смита и как он говорит: «Привет, Фрэнк», – пока я в спешке вылетаю из комнаты, собираю вещи и мчусь на вокзал. Только на следующее утро, купив газету, я узнала, что моего мужа убедили принять выдвижение. Я ни разу не слышала, чтобы он сожалел о своем решении. Приняв его, он выбросил из головы все остальные возможности.

Луис Хоу не был в восторге от того, что Франклин решил участвовать в выборах. Он всегда думал о будущем и планировал, что Франклин сделает это через четыре или восемь лет. Луис опасался, что, если губернатор Смит проиграет на национальном уровне, Франклин не сможет возглавить штат на посту губернатора, а это может испортить ему все шансы на получение политической должности в будущем.

Я смеялась над ним и говорила, что в этом мире нельзя планировать каждый шаг, нужно принимать обстоятельства такими, какие они есть. Луис терпеть этого не мог. Ему нравилось ощущение власти над обстоятельствами, и он действительно часто все контролировал.

О губернаторской кампании 1928 года я знала довольно мало. С момента начала работы в национальном управлении Франклин считал своей обязанностью продолжать там трудиться, и это занимало большую часть моего времени. Иногда я ходила на его выступления, и он провел целую кампанию по всему штату. Думаю, он не ожидал, что возглавит штат, если губернатор Смит проиграет гонку за пост президента, и мы покинули штаб-квартиру штата поздно вечером в день выборов, все еще не уверенные в исходе. На следующее утро моего мужа избрали губернатором с очень небольшим отрывом от конкурента. Он считал, что это большая честь, ведь губернатор Смит, у которого было столько последователей в штате, потерпел поражение.

В тот вечер перед выборами я посещала национальный предвыборный штаб, а еще местное отделение штата, и мне показалось, что губернатор Смит благородно принял свое поражение. Наверное, ему было трудно добиться избрания Франклина и при этом потерпеть поражение, но он никогда этого не показывал. Он вернулся к работе в администрации штата и 1 января 1929 года принял нас у себя в гостях, когда мы отправились в Олбани.

Много кто говорил мне, что губернатор Смит просил моего мужа баллотироваться на его пост, в то время как сам боролся за кресло президента, планируя и дальше руководить работой губернатора.

Одним из инструментов сохранения власти над правительством штата, на который он, несомненно, рассчитывал, была миссис Белль Московиц. Губернатор Смит несколько раз намекал моему мужу, что миссис Московиц станет для него бесценным сотрудником, а Франклин каждый раз отвечал, что не считает разумным оставлять ее в своем тесном административном кругу, хотя очень уважает ее способности и знает, насколько важны для губернатора Смита ее советы и помощь. Он не думал, что после столь долгой и тесной совместной работы человек присягнет на верность другому руководителю.

Губернатор Смит попросил Франклина выдвинуть его кандидатуру на пост президента и баллотироваться на пост губернатора штата, потому что Франклин сможет оказать ему необходимую поддержку. Но мне кажется, что губернатор Смит не до конца доверял человеку из Гарварда, который получил другое образование и которого волновало многое из того, что не имело значения для самого губернатора Смита.

Есть два вида снобизма. Один выражается в том, что человек, у которого было много возможностей, смотрит свысока на тех, у кого их нет и не было.

Другой тип редко осознают – это человек, который добился всего сам: он гордится своими успехами в преодолении трудностей и восхищается людьми, которые достигли того, что он считает важным. Губернатор Смит с большим уважением относился к материальным успехам, но смотрел свысока на таких людей, как Франклин, который был доволен тем, что не зарабатывал много денег, но жил безбедно.

Думаю, в те дни я в некотором смысле понимала губернатора Смита лучше, чем Франклин, потому что во время напряженной работы с Демократическим государственным комитетом, пока мой муж болел, у меня было больше возможностей понаблюдать за губернатором с разных точек зрения. Они с Франклином знали друг друга очень давно, однако никогда не были по-настоящему близки. Франклин думал лишь о способностях губернатора как чиновника, как участника кампании, как государственного деятеля и как губернатора, и восхищался тем, насколько хорошо он разбирается в государственном управлении.

Я соглашалась с тем, что губернатор Смит обладает необычайным чутьем, когда дело касается выбора членов правительства, а еще феноменальной памятью и глубоким знанием штата Нью-Йорк. На самом деле я верила в него, считала его великим человеком во многих отношениях и работала ради его блага. Мне казалось, что, если бы его избрали президентом, он бы выбрал правильных людей для своего Кабинета министров, хотя его знания о стране в целом были невелики, а его государственные советники мало что знали о нации. Но я не считала, что он смог бы справиться с внешней политикой или правильно оценить ситуацию в мире. Кроме того, я считала его менее гуманным человеком, чем большинство людей. Он приписывал себе планы по социальному обеспечению авторства миссис Московиц, за которые его все хвалили и которым он следовал, как мне казалось, в основном потому, что был уверен в их мудрости с политической точки зрения.

Вполне естественно, что он считал себя ответственным за успех Франклина, ведь сам убедил моего мужа баллотироваться в губернаторы. Франклин, однако, считал, что просьба баллотироваться помогла бы губернатору Смиту, и только из-за этого решил рассмотреть его обращение.

Во многих отношениях губернатор Смит не знал моего мужа. Одним из главных качеств Франклина было то, что он никогда не брал на себя ответственность, которую не собирался нести. Ему даже не приходило в голову, что он не станет губернатором Нью-Йорка со всей присущей этой должности ответственностью и объемом работы. Это положило конец тесным отношениям между моим мужем и губернатором Смитом, хотя, насколько я знаю, открытого разрыва не было.

Франклин имел четкие представления о государственном управлении. Он изучил планы по реорганизации, созданные при губернаторе Смите, и одобрил почти все из них. Отношение Франклина к задачам, над которыми впоследствии велась работа на национальном уровне, проявилось в его подходе к вопросам, стоявшим на повестке штата. Например, он настаивал на введении пенсий по старости.

Став губернатором, Франклин проявлял интерес к труду и верил в права трудящихся. Он считал, что рабочие должны получать такое же внимание, как и руководство, и когда наступили тяжелые времена, теория о том, что правительство несет ответственность перед народом, была включена в государственную политику. Франклина обвиняли в том, что он дает трудящимся слишком много власти, но его усилия были направлены лишь на то, чтобы уравнять власть труда и капитала. Как знаток истории, он знал, какой огромной и беспрепятственной была власть капитала при некоторых предыдущих правительствах.

Его особый личный интерес был связан с охраной почв и лесным хозяйством. Но интерес к развитию водного хозяйства, проблеме индейцев, транспорту, образованию и, наконец, к помощи и общему благосостоянию тоже простимулировал опыт управления штатом. Все эти цели и то, как он их понимал, расширились за время его президентства. И поскольку Франклин много путешествовал еще до того, как стал президентом, он знал, как различаются проблемы в разных регионах страны. Все это отлично подготовило его к последующим годам работы.

Вернувшись к общественным делам, Франклин вновь вспомнил о политических интересах и амбициях. Заняв активную роль в политике, он нашел удовлетворение в чисто политической стороне борьбы, в гонке за новым постом. Трудно отделить его амбиции и удовольствие от политической науки как таковой и желания добиться реальных улучшений для людей, сначала на уровне штата, затем нации и, наконец, всего мира. Цели росли, пока обстоятельства развивали потребности, а со временем расширялись горизонты, и мы как нация оказались в положении, когда от нас зависел мир.

В Олбани Франклин приобрел опыт работы с законодательными группами, в которых его политическая партия была в меньшинстве. Позже, в Вашингтоне, я часто жалела, что там он не мог проводить такую же воспитательную работу с представителями Демократической партии, как в Олбани. Время от времени проходили встречи, на которых обсуждались и объяснялись все законы, которые поддерживала администрация, и разрабатывалась целая кампания. Мой муж всегда говорил, что группа в Конгрессе слишком велика и он не видит возможностей для проведения такого же собрания.

Годы, проведенные в Олбани, отбрасывали на них свою тень. Фрэнсис Перкинс работала в министерстве труда штата Нью-Йорк, Гарри Гопкинс занимался вопросами помощи и социального обеспечения, доктор Томас Парран заведовал общественным здравоохранением, а Генри Моргенто-младший – охраной природы. Многие эксперименты, которые впоследствии включили в национальную программу, были опробованы на уровне штата. Частью политической философии Франклина было то, что огромная выгода, которую можно извлечь из сорока восьми штатов, заключается в возможности экспериментировать в небольших масштабах, чтобы увидеть, как работает программа, прежде чем испытать ее на национальном уровне.

В годы губернаторства я жила полной жизнью. Преподавание стало той работой, от которой я не хотела отказываться. Это привело к тому, что я планировала проводить несколько дней в неделю в Нью-Йорке, за исключением школьных каникул.

Мой муж любил бывать на воде и обнаружил, что в штате Нью-Йорк есть небольшая яхта, которую государственные чиновники используют для поездок по каналам во время проверок. Он решил использовать ее летом с той же целью. Днем мы покидали лодку и посещали государственные учреждения. Для меня это стало ценным опытом. Время от времени я посещала тюрьмы штата, психиатрические лечебницы и больницы для детей-инвалидов, но без намерения разобраться в том, как на самом деле управляют тем или иным учреждением, или оценить его хорошие и плохие стороны.

Во время нашего визита глава учреждения обычно садился в машину вместе с моим мужем и ездил по территории, указывая, какие новые здания нужны и где их надо строить. Франклин лично изучал внешний вид учреждения, что ему помогло во время встречи с Комитетом по ассигнованиям на нужды аппарата законодательной власти.

Ходить ему было так трудно, что он не мог войти внутрь учреждения и получить реальное представление о том, как оно работает с точки зрения переполненности, количества персонала, качества питания и медицинского обслуживания. Меня попросили взять на себя эту часть осмотра, и поначалу мои отчеты мужа не устраивали. Я рассказывала ему, что было в меню на день, а он спрашивал: «Ты проследила, действительно ли пациенты получают перечисленную еду?» Так я начала заглядывать в кастрюли на плите и выяснять, соответствует ли их содержимое меню. Я научилась обращать внимание, не слишком ли близко друг к другу стоят кровати, не складываются ли они и не убирают ли их днем в шкаф или за дверь, ведь это указывало бы на то, что по ночам пациентов размещают в коридорах! Я научилась следить за тем, как больные относятся к персоналу, и к концу нашего многолетнего пребывания в Олбани стала довольно опытным репортером, специализирующимся на государственных учреждениях.

Летом 1929 года мы совершили инспекционную поездку по каналу, которая в конце концов привела нас к той точке, от которой Франклин спустился вниз по реке Святого Лаврентия, чтобы обсудить одноименный морской путь с канадскими и американскими официальными лицами.

Тем летом мы с двумя младшими сыновьями отправились в Европу. Мой муж хотел, чтобы я показала им линии фронта, на которых в Первую мировую войну сражались наши граждане, могилу Квентина Рузвельта и некоторые кладбища. В маленьких английских деревушках я уже показывала им памятники людям, погибшим в той войне. Кладбища с их бесконечными рядами крестов производили свое впечатление на мальчиков, но, конечно, они не могли понять значения новых зданий в старых французских деревнях и городах. Для молодых американцев новые здания не были чем-то странным, и, хотя меня впечатлило то, как умело природа прикрыла свои шрамы в лесах и на полях, я обратила внимание мальчиков на побелевшие пни и тот факт, что деревья росли молодые, показывая, что всего несколько лет назад были скошены целые леса. В полях я указывала на рвы, вырытые солдатами для защиты, и странные ямы от разрыва снарядов, которые теперь покрылись травой.

Старший сын однажды сказал мне: «Это забавная страна. С полей выходят только мальчишки нашего возраста и старики. Кажется, здесь нет ни одного мужчины возраста нашего папы». Это было всего лишь еще одним доказательством того, что с 1914 по 1918 год война отняла у Франции много молодых людей.

То же чувство утраты целого поколения я ярко испытала на первом учредительном собрании Организации Объединенных Наций в Лондоне в 1946 году. Там я увидела только пожилых европейцев, которые когда-то уже предприняли попытку сохранить мир во всем мире с Лигой Наций и теперь сомневались в успехе очередных усилий международного сообщества. Потеря поколения остро ощущается 20–35 лет спустя, когда многих людей, которые могли бы стать лидерами, уже не остается в живых.

Приехав в Олбани, я сразу вернулась к привычной напряженной рутине матери, жены губернатора и учителя и до начала кампании 1930 года почти не делала перерывов. Эта кампания прошла легко, и все сторонники Франклина были рады, что он получил самое большее количество голосов, которые когда-либо прежде отдавали за кандидата от Демократической партии на губернаторских выборах. Это обстоятельство имело двойное преимущество, сделав Франклина сильным на уровне штата и как потенциального кандидата на пост президента. Меня эта перспектива не особенно интересовала в отличие от его политических сторонников.

Пребывая на посту губернатора Нью-Йорка, Франклин посещал многие губернаторские конференции, считая их важными. Всякий раз, когда это было возможно, он хотел воспользоваться преимуществом и обсудить проблемы с другими губернаторами. Иногда я ездила с ним. Особенно мне запомнилась одна из последних конференций, на которой президент Гувер начал выступать с речью. Ветер сдул его бумаги, а они были так сильно ему нужны, что он прервал свое выступление.

На этой конференции, которая проходила в Ричмонде, штат Вирджиния, всех губернаторов пригласили на обед в Белый дом. Мой муж уже считался одним из самых сильных кандидатов в президенты от Демократической партии. Мне была знакома схема расположения гостей в Восточной комнате во время торжественных обедов перед встречей с президентом и его женой, поэтому я беспокоилась о Франклине, который не мог обойтись без трости и руки помощи. Кроме того, он уставал, если долго стоял без опоры.

Мы прибыли немного раньше, зная, что нам придется идти по главному залу довольно медленно, чтобы встать в очередь, а после этого стояли и ждали. Президент и миссис Гувер так и не появились. Моему мужу дважды предлагали сесть на стул, но он подумал, что если проявит такую слабость, кто-нибудь сделает из этого негативную политическую историю, поэтому отказывался. Казалось, что его намеренно подвергают испытанию на выносливость, но он весь вечер хорошо держался, хотя полчаса до появления президента и миссис Гувер стали настоящим испытанием.

Эта идея может показаться нелепой, но, поработав в сфере политики, человек обычно становится осмотрительнее. Стратеги с обеих сторон взвешивают свои действия, решая, насколько далеко они могут зайти и при этом не вызвать у народа чувство, что стороны играют не по правилам. Люди распространяют слухи то об одном, то о другом, но эти слухи никогда не доходят кандидатов и не получают официального признания.

Я с трудом смогу припомнить хоть одну кампанию, во время которой в нашей деревне Гайд-парк не говорили непристойностей ни о моем муже, ни о его матери, ни обо мне, ни даже о детях. Друзья приходили ко мне встревоженные, потому что до них дошла история, будто у моего мужа был не полиомиелит, а другая болезнь, которая прогрессировала и в конечном итоге поразила мозг.

Во время предвыборной кампании 1932 года Луис Хоу услышал, что республиканцы планируют выпустить заявление с утверждением, что детский паралич – это прогрессирующее заболевание, которое поражает мозг. Луис немедленно обратился к доктору Джорджу Дрейперу, ведущему специалисту по полиомиелиту, который вместе с доктором Ловеттом заботился о Франклине, за опровержением, которое мог бы использовать в случае необходимости. Доктор Дрейпер сделал официальное заявление с медицинской точки зрения, которое опровергало любые подобные идеи. Он отметил, что сэр Вальтер Скотт в детстве переболел полиомиелитом, и никто не сможет найти нарушения в работе его мозга.

Моя свекровь тоже не была рада сплетням и слухам о ней, ее сыне и внуках. Неприятные письма ее очень расстраивали, а заявление о том, что правительство платит ей за использование дома в Гайд-парке в качестве летней резиденции Белого дома, огорчало ее больше всего. Она гордилась своим домом и была счастлива, когда ее сын, его семья и друзья могли проводить с ней время, и ничто не смогло бы заставить ее принять деньги за это. Во всяком случае, ни о каком государственном жалованье речи не шло, и после ее смерти мой муж продолжал оплачивать расходы по дому и поместью в целом из собственного кармана.

Все публичные люди подвергаются подобной клевете. Почти всегда возможно получить косвенные доказательства слухов, чтобы история о чужой личной жизни казалась правдивой для тех, кто хочет в нее верить. Человек, решивший занять государственную должность, должен научиться принимать клевету как часть своей работы и поверить, что большинство людей будут оценивать его по достижениям на государственной службе. Его семье тоже нужно научиться принимать это явление. В случае с моим мужем даже его маленькая собачка Фала получила свою долю ложных обвинений.

Глава 16

Я учусь быть женой президента

Франклин не говорил, когда именно решил баллотироваться в президенты, но я знала, что год или даже дольше все, что Луис Хоу делал для моего мужа, было связано с идеей расширения его круга знакомств и информирования об условиях жизни по всей стране. Этот маленький человек на самом деле был самым большим с точки зрения масштабов воображения и решимости из всех, кого я когда-либо знала. У него было мало друзей, и о большинстве из них он судил по их преданности «Боссу», как называл моего мужа. Он был одним из немногих, кто никогда не говорил «да», имея в виду «нет».

Именно Луис Хоу спланировал предвыборную кампанию. Разработка стратегии и выбор людей оставались в основном за ним, и несмотря на обсуждение планов с Франклином, он по-настоящему «руководил» всей кампанией. Ему нравилось ощущение власти, и он хотел, чтобы несколько человек знали, что она у него есть, но в целом предпочитал анонимность. Именно Луис выбрал Эдварда Флинна и Джеймса Фарли для исполнения важных ролей, хотя Франклин любил и доверял им обоим. Эд Флинн понял многое из того, во что верил мой муж и ради чего работал. Джим Фарли верил в своего начальника, но его мало интересовали идеи и идеалы, за которые он стоял. Он обладал удивительным даром общения с людьми, мог выполнять колоссальные объемы работы и нес свою долю бремени так же великолепно, как Луис и Эд Флинн.

Много других преданных и лояльных людей верили в моего мужа и, щедро жертвуя своим временем и деньгами, работали над его кампанией. Среди них были Фрэнк Уокер, Генри Моргенто-старший и Генри Моргенто-младший, У. Форбс Морган и Бернард Барух. Эти люди собрали вокруг себя других людей, которые занялись активным планированием и подготовкой к решению будущих проблем. Тех, кто сформировал так называемый мозговой трест, выбирали главным образом Луис Хоу и Сэм Розенман. С этой группой Франклин консультировался при составлении планов решения предстоящих проблем: юристы, профессора, политики – все собирались вместе, чтобы обдумать пути и средства решения конкретных задач. Первоначальный «мозговой трест» состоял из профессора Рэймонда Моли, профессора Рексфорда Тагвелла и судьи Сэмюэла Розенмана. Позже к работе привлекли Адольфа Берле, а в некоторых случаях проводились консультации с доктором Джозефом Макголдриком и генералом Хью Джонсоном.

На протяжении всей карьеры Франклин никогда не отклонялся от своей первоначальной цели – сделать лучше жизнь среднестатистического мужчины, женщины и ребенка. В ход шел тысяча и один способ, возникали трудности, происходили изменения, но эта цель всегда мотивировала его, что бы ни приходилось делать. В конце концов война должна была начаться, несмотря на все его усилия по предотвращению конфликта, потому что неумолимый ход событий показал, что только войной можно уничтожить фашизм. Преследование евреев оказалось лишь началом гонений, которым должны были подвергнуться все, кто отличался от фашистских лидеров. Обычный человек лишился бы всей свободы, а вместе с ней и целей, в которые верил Франклин и все народы других демократических стран.

К стремлению Франклина сделать людей счастливее, как я уже упоминала, примешивалась его любовь к механизму политики, к политике как науке и игре, которая включала в себя понимание массовых реакций и ставку на собственные суждения.

Франклин всегда считал, что президент должен воспринимать себя как инструмент, избранный народом для исполнения его воли, но еще должен учитывать, что обязан просвещать и вести за собой нацию.

Я не знала ни одного человека, который вселял бы в людей большее чувство безопасности. Я ни разу не слышала от него, что ту или иную проблему невозможно решить. Он осознавал все трудности и часто говорил, что уверен в существовании ответа и что нужно пробовать до тех пор, пока не найдешь его сам или не услышишь от кого-нибудь.

Я никогда не видела, чтобы Франклин испытывал страх, столкнувшись со сложной жизненной ситуацией или проблемой, и мне всегда было интересно, не передал ли он нашему народу это мужество. Возможно, именно это помогло людям выйти из депрессии в первые годы его президентства. Франклин прекрасно понимал, что не сможет вытащить их оттуда даже с помощью лучших в мире мер, если люди сами не заставят эти меры работать. Но он верил в смелость и способности людей, и они откликнулись.

Лично я не хотела, чтобы мой муж был президентом. Но понимала, что помешать человеку стать государственным служащим невозможно, если он этого хочет и, несомненно, хорошо подготовлен. Это было чистым эгоизмом с моей стороны, и я никогда не говорила ему, что думаю по этому поводу.

Съезд по выдвижению кандидатов состоялся в Чикаго, и его постоянным председателем был сенатор Томас Уолш. Франклин многим был обязан его умелому ведению мероприятия.

Альфред Смит тоже находился в числе кандидатов и имел много ярых сторонников. Думаю, он считал, что из чувства благодарности Франклин отступит в его пользу, раз он сыграл важную роль в его возвращении в общественную жизнь. Мой муж верил, что сможет справиться с тем огромным кризисом, в который погрузилась страна, лучше, чем любой другой представитель партии. Такая уверенность в себе необходима, иначе невозможно взять на себя огромную ответственность в виде руководства страной. Я часто слышала об эгоизме моего дяди, президента Теодора Рузвельта. Знаю, что многие люди считали, будто то же самое качество было присуще Франклину Делано Рузвельту. Несомненно, в какой-то мере это было так, иначе невозможно нести бремя президентства.

Штатный аппарат Национального комитета Демократической партии, который занимался билетами на съезд, был, конечно, благосклонен к Смиту и отказывался выдавать значительную часть билетов нашему комитету. Но на следующий день после того, как мой муж согласился баллотироваться в президенты, в наш номер в Конгресс-отеле доставили большую коробку билетов в конференц-зал!

Пока делегации от каждого штата на съезде обязывались поддержать кандидатуру моего мужа, этот штат закрашивался красным цветом на большой карте Соединенных Штатов, которая висела рядом со штаб-квартирой Франклина Рузвельта в Конгресс-отеле. Однажды утром обнаружилось, что ночью кто-то наклеил на карту большую табличку: «Важны голоса, а не акры!» Под подозрение попали сторонники Смита.

В ночь перед выдвижением мы просидели в резиденции до самого утра. Через два дня мы с мужем, Джоном и Эллиотом полетели в Чикаго, где Франклин должен был принять выдвижение.

Полет на самолете был чем-то таким, чего не делал ни один кандидат никогда прежде, и это вызвало большой ажиотаж. Ранее кандидатов официально не уведомляли о выдвижении до конца лета.

Мистер Реймонд Моли заявил, что написал вступительную речь. Уверена, он не знал, что на самом деле было две версии речи. В чем-то они были похожи, поэтому произошла путаница. Мой муж сам написал одну речь и продиктовал ее стенографистке в Чикаго по междугородному телефону из Олбани. Франклин, мисс Лехэнд, мисс Талли и судья Розенман диктовали по очереди.

Эту речь вместе с речью, которую записали мистер Моли и мистер Тагвелл со своими улучшениями, произнес Луис Хоу, встречая нас в чикагском аэропорту. Едва он протянул оба варианта моему мужу, Франклин сказал: «О, Ева его проверила, у меня в кармане лежит новый черновик. Я поработал над ним в самолете». Тот вариант, что лежал у него в кармане, был зачитан на съезде, хотя Франклин просмотрел и другие версии и согласился включить в конечный текст пару пунктов, которые Луис считал особенно важными и которых не было в проверенном черновике Франклина.

Губернатор Смит, его семья и сторонники не стали ждать, чтобы поздравить Франклина, а немедленно покинули Чикаго. Другие кандидаты остались, они не испытывали таких горьких чувств.

В сентябре Франклин отправился в длительную предвыборную поездку по стране. С ним поехал кое-кто из детей, а я присоединилась к нему только в Уильямсе, штат Аризона, по дороге домой. К счастью, кто-нибудь из детей всегда мог поучаствовать в его поездках, потому что ему нравилось брать с собой родных. Они не только помогали развлекать людей в поезде, но и поднимали настроение Франклину, потому что у нас вошло в привычку искать забавные истории, которые могли его рассмешить.

Воодушевленный, как и всегда, общением с людьми, Франклин вернулся домой, убежденный, что депрессию можно преодолеть. Он обладал необычайно острой наблюдательностью и мог судить об обстановке в любом районе по виду местности, которую посетил. У него я научилась наблюдать за видом из окон поезда. Франклин смотрел на посевы, замечал, как одеты люди, сколько вагонов и в каком они состоянии, и даже рассматривал вещи на бельевых веревках. Когда был создан Гражданский корпус охраны окружающей среды, Франклин знал, где именно нужна работа того или иного рода, хотя никогда не делал пометок.

Во время предвыборной кампании 1932 года Франклина потрясли наглядные свидетельства нашей расточительности, отсутствия бережливости, эрозии почвы, и на основе увиденного он составлял планы действий. Но сильнее всего он ощущал, что в людях есть жизненная сила, которую можно сохранить. Думаю, что именно из своей веры в народ он черпал слова для первой инаугурационной речи: «Единственное, чего мы должны бояться, – это самого страха».

Предвыборные речи, а позже и беседы у камина, как их стали называть, требовали от Франклина большого объема работы. Во время кампаний темы проходили тщательный отбор, а места и время выступлений обсуждались со множеством советников. Затем началось изучение вопроса. Франклин ожидал, что специально назначенные для этого люди приведут ему ряд аргументов для обеих сторон дискуссии и соберут как можно больше информации. Он тщательно просматривал весь их материал и выбирал факты, которые следовало включить в речь. Затем передавал их тем, кому доверял написание черновика, а потом дорабатывал его еще два или три раза.

Я знала, что даже после представления черновика для литературной критики лучшему специалисту, которого просили помочь проработать текст с этой точки зрения, Франклин снова и снова перечитывал окончательный экземпляр, вставлял слова или, наоборот, убирал, переносил предложения и полировал речь, пока не выучивал ее наизусть и пока она не начинала отражать его собственные мысли от начала и до конца.

Меня иногда спрашивали, какую роль я играла в написании речей для моего мужа. Если честно, я не играла вообще никакой роли. То, что иногда он использовал отрывки из писем или абзацы из статей, на которые я давала ему взглянуть, – это правда, а еще я часто перечитывала его речи перед тем, как он их произнесет. Но этим все и ограничивалось.

Его голос удивительно подходил для радио. Это был природный дар, ибо за всю свою жизнь Франклин не прошел ни одного урока по дикции или ораторскому искусству. Его голос, несомненно, помог ему заставить жителей страны почувствовать, что они – умная и понимающая часть любого начинания правительства, пока во главе стоит он.

В ночь выборов мы были в Нью-Йорке, и я курсировала между штаб-квартирами Государственного комитета и штаб-квартирами Национального комитета.

Я радовалась за своего мужа, потому что знала, что во многом это компенсирует удар, нанесенный ему полиомиелитом, и была безоговорочно уверена в его способности помочь стране в кризисные времена. Естественно, он хотел победить, и чтобы эта возможность послужила во благо общественной жизни его страны.

Но за себя я была глубоко обеспокоена. На мой взгляд, это означало конец моей личной жизни. Я знала, что мне предстоит соблюдать традиции. Понаблюдав за миссис Теодор Рузвельт, я увидела, что значит быть женой президента, и не могу сказать, что меня радовала такая перспектива. Зарабатывая собственные деньги, в последнее время я могла похвастаться определенной финансовой независимостью, имея возможность делать то, что интересовало меня лично. Мои сердце и разум преисполнились смятения в тот вечер, и следующие несколько месяцев не прояснили будущее.

Жизнь тут же начала меняться. Как только появилась информация об избрании моего мужа, Секретная служба взяла на себя ответственность за его защиту. Наш дом на 65-й улице наводнили агенты Секретной службы, а гостей тщательно осматривали и идентифицировали, если Франклин находился в доме.

Губернатором был избран Герберт Леман. В день инаугурации, 1 января 1933 года, мы передали ему и миссис Леман резиденцию губернатора и поехали в Гайд-парк. Работа губернатора была хорошо знакома мистеру Леману, поэтому он взял ее на себя с полной уверенностью.

Вскоре после Нового года мой муж нанес визит в Вашингтон. Президент Гувер спросил, возьмет ли Франклин на себя совместную ответственность за некоторые политические стратегии в промежутке до инаугурации, но мой муж считал, что до того момента, пока не получит контроль в свои руки, он не сможет разделить бремя.

Позже, зимой, я, как обычно, навестила миссис Гувер и решила, как буду распоряжаться комнатами после переезда. Она сама показала мне некоторые из них, но, когда я попросила показать кухню, с облегчением передала меня экономке и Айку Гуверу, главному швейцару Белого дома, которого я знала со времен президентства Теодора Рузвельта.

Инаугурация 1933 года была не самым веселым событием ни для человека, покидающего свою должность, ни для человека, вступающего в нее, ни для народа страны в целом. Президент Гувер переживал тяжелый период. Его тревожность выражалась в том, что он терял способность сохранять невозмутимый вид во время ежедневных контактов с людьми в Белом доме. Позже нам рассказывали, насколько трудно ему было даже поздороваться с домочадцами или улыбнуться.

Он стал жертвой обстоятельств, экономических и политических убеждений, которые мог изменить только полный кризис и смелые новые действия. Он хорошо послужил стране во время Первой мировой войны, и нет никаких сомнений в том, что во время своего президентского срока мистер Гувер хотел сделать то, что пошло бы стране на пользу. С тех несчастливых времен он оказал множество услуг своей стране и всему миру.

Мой муж часто рассказывал мне о своей поездке с мистером Гувером из Белого дома в Капитолий и о том, как он, Франклин, старался поддерживать веселую беседу перед лицом молчаливого собеседника. Толпа ликовала, и мой муж бессознательно отвечал ей, пока не понял, что мистер Гувер сидит и не двигается. В душе и мыслях моего мужа теплилась надежда, но он понимал, что подобное состояние души не характерно для сидящего рядом с ним человека. Наконец, когда они добрались до одного из правительственных зданий, построенных во времена правления мистера Гувера, мой муж поймал себя на том, что вслух отметил: «Прекрасная сталь». Должно быть, прозвучало глупо, но это показывает, насколько отчаянно он искал повод для светской беседы.

В день инаугурации, 4 марта 1933 года, положение в стране было настолько тяжелым, что на чисто социальные блага отводилось мало времени. Почти сразу мой муж начал созывать собрания, и первым делом предприняли банковские каникулы. Я была обеспокоена, потому что мы остановились в отеле «Мэйфлауэр» на два или три дня, и у меня не было лишних денег. Я подошла к мужу и спросила, что будет, если нам понадобятся деньги, тем более некоторым нашим сыновьям скоро нужно будет уезжать. Он улыбнулся и сказал, что мы справимся со всем, что нам необходимо. Тогда я начала понимать, что в Белом доме есть вещи, о которых не стоит беспокоиться.

В первые дни правления мой муж был слишком занят поисками путей и средств преодоления финансового кризиса в стране, чтобы беспокоиться о чем-то еще, поэтому я занялась организацией домашнего хозяйства и секретарской частью офиса, которая выполняла работу за жену президента.

Инаугурация проходила в субботу. На следующий день мы с мисс Томпсон обошли Белый дом от подвала до чердака, заглядывая в шкафы и вообще осматривая каждый его уголок. Бессознательно я делала много того, что повергало швейцаров в шок, особенно Айка Гувера. Первым делом я настояла на том, что буду сама пользоваться лифтом, не дожидаясь пока кто-нибудь из швейцаров мне поможет. Жены президентов никогда так не делали.

Миссис Гувер обставила клетками с птицами, плетеной мебелью и растениями ту комнату, которую мы в Вест-холле называли верандой. Я решила использовать этот конец широкого холла как дополнительную гостиную и, чтобы ускорить процесс, помогала передвигать и расставлять мебель, к огромному ужасу прислуги.

К счастью для меня, мисс Томпсон согласилась поехать со мной в Вашингтон. Она жила в Нью-Йорке, когда мой муж был губернатором, и лишь изредка ездила в Олбани. До сих пор мисс Талли помогала мне и Франклину, но с тех пор как мы уехали в Вашингтон, она работала только на него.

Задолго до дня инаугурации миссис Джеймс Хелм предложила нам помощь в Белом доме на «несколько дней», пока мы не разберемся, что к чему. Миссис Хелм, дочь адмирала и вдова адмирала, прожила в Вашингтоне много лет и знала всех этих грозных людей, которых называли «пещерными жителями» – этот термин применялся к тем немногим людям, которые живут в Вашингтоне, а не приезжают время от времени. Мы с Франклином видели миссис Хелм с президентом и второй миссис Уилсон в Париже, когда она работала секретарем у миссис Уилсон. Франклину она очень нравилась, поэтому мы все были одинаково ей благодарны за помощь.

Вокруг стола мисс Томпсон постоянно скапливалась почта – письма, книги, подарки и разные посылки. Она пыталась справиться со всем этим в одиночку, потому что нам никто не говорил, что есть сотрудники, которые могут помочь, пока наконец Эдит Хелм не выдержала и не сказала: «Почему бы вам не отдать всю эту почту мистеру Мэджи? Он сидит внизу, ему нечего делать, и он со своими рабочими готов вам помочь». После этого мы разработали систему, которая отлично работала, и нас всегда хвалили за то, что на все письма мы отвечали довольно быстро.

Позже добровольная деятельность Эдит Хелм переросла в постоянную должность секретаря по социальным вопросам. Мисс Томпсон вскоре обнаружила, что разбираться с почтой и выполнять мою личную работу – это все, что ей по силам, и, как и я, она мало интересовалась тонкостями общественной жизни Вашингтона.

С самого начала у меня вошло в привычку завтракать в Вест-холле в восемь или в половине девятого. Мой муж завтракал в постели, и я всегда приходила в его комнату, как только ему приносили поднос с едой. Я просто говорила: «Доброе утро», потому что он не любил болтать в час, посвященный чтению газет.

После завтрака я шла к своему столу в гостиной, чтобы по очереди встретиться с экономкой, швейцаром и секретарем по социальным вопросам. Бабушка и свекровь научили меня вести хозяйство, и я считала, что все хорошие хозяйки сами составляют меню, убирают и выдают столовое и постельное белье, покупают еду и раздают распоряжения на день. В Белом доме я узнала, что все это делается под присмотром экономки. Что касается дома, мне не приходилось работать, и я мало за что несла ответственность.

Я привезла с собой экономку, миссис Генри Несбитт, которая работала у меня в Гайд-парке в Лиге женщин-избирателей. Ее муж поехал вместе с ней, чтобы вести бухгалтерию. Она сама совершала покупки, готовила меню и в целом следила за хозяйством. Она первая приходила ко мне каждое утро после завтрака с подготовленным меню на день. Я называла ей приблизительное количество гостей, которых мы ожидаем к обеду, но вскоре мы выяснили, что число часто меняется в последнюю минуту, поэтому она должна быть готова к любым непредвиденным обстоятельствам.

Я удивилась, узнав, какие ужасные были условия жизни у прислуги в Белом доме. Некоторым выделили комнаты на третьем этаже для ночлега. Большинство приходили днем, как и принято делать на юге, но условия для переодевания и приема пищи у них были просто неадекватные. Я старалась все обустроить как можно удобнее, но не осталась довольна результатом, пока на цокольном этаже не внесли существенные изменения.

Некоторые аспекты ведения домашнего хозяйства в Белом доме могут представлять интерес. Во-первых, думаю, мало кто понимает, каковы расходы человека, занимающего государственную должность, президентскую или даже губернаторскую. Зарплата домашней прислуге выплачивалась как из бюджета штата Нью-Йорк, так и из федерального бюджета, но в какую сумму бы ни обходилось их пропитание, мой муж покрывал эти расходы из собственного кармана. В Олбани у нас было 8–10 постоянных домашних работников, а в Белом доме обычно около тридцати. Я всегда считала, что правительство как штата, так и государства должно само оплачивать свою еду.

В Белом доме нам предстояло принимать тысячи посетителей в год, и это означало, что придется нанять гораздо больше людей, чем было необходимо просто ради поддержания чистоты. Кроме того, мой муж оплачивал ежегодные рождественские вечеринки, которые мы устраивали для охраны и всех тех, кто работал в Белом доме, на территории и в гараже. Официальные приемы и государственные обеды оплачивало правительство, но если мы с Франклином приглашали кого-нибудь из наших детей или друзей на официальный ужин, то возмещали соответствующую долю расходов. Тогда, конечно, поступало бесчисленное множество просьб о пожертвованиях – а от президента всегда ждут, что он даст больше всех. Я уверена, что каждый президент оставляет после себя Белый дом в более изношенном состоянии, чем он был раньше.

Все это усложняло бухгалтерию и ведение домашнего хозяйства. Еще возникали сложности и трудности с покупками для Белого дома. Ничто из того, что уже износилось и было списано, не могло исчезнуть просто так. Нужно будет принести саму вещь, если вы купите ей замену, поэтому склады забивают старой мебелью, от которой избавляются только тогда, когда не остается ни одного свободного квадратного метра. Если экономка купит даже простое ситечко для чая, старое придется оставить на случай, если ее попросят его принести.

Все используют до тех пор, пока совсем не износится. Старые предметы уничтожаются в присутствии свидетелей. Все, что представляет исторический интерес, например, золотое пианино и старая кабина лифта, отправляют в Смитсоновский институт.

За пополнением запаса занавесок и ковров, а также за перекраской стен и мебели в официальных залах нужно следить особенно тщательно и регулярно, потому что дом, который постоянно находится на всеобщем обозрении, должен всегда выглядеть безукоризненно. Миссис Гувер рассказала мне, что некоторые посетители писали ей, что одна из штор, висящих на большом окне возле лестницы, заштопана, не понимая, что высота и размер окон делают покупку новых штор дорогим мероприятием.

Каждое утро, после того как мы с миссис Несбитт заканчивали обсуждение важных хозяйственных вопросов, ко мне в гостиную приходил швейцар. Его целью было прежде всего следить за приходом и уходом гостей и родственников. Кроме того, у него имелся список всех людей, которые собирались к нам прийти, потому что иначе их не пропускали.

Потом приходила Эдит Хелм с приглашениями на публичные мероприятия, списком приемов, которые я должна была устроить, или еще чем-нибудь, что она считала нужным. Эти три встречи занимали довольно мало времени. Думаю, Эдит Хелм часто казалось, что я не проявляю должного интереса к общественной стороне обязанностей Белого дома, но в то время они казались мне незначительными. На самом деле мир ни разу не показался мне достаточно стабильным, чтобы мы могли серьезно подумать о чисто социальных вопросах.

Но некоторые обязанности, которые поначалу казались мне бесполезным бременем, позже обрели реальный смысл и ценность в моих глазах. Например, чаепития. Мне казалось совершенно бесполезным принимать от пятисот до тысячи человек за день, пожимать им руки, а затем просить их пройти в столовую, чтобы миссис Хелм и мисс Томпсон угостили их чашкой чая или кофе.

Вскоре я обнаружила, что Белый дом имеет глубокое значение, особенно для людей из других городов. Это место, где народное гостеприимство распространяется на представителей других стран. В некотором смысле именно с чувством собственности граждане Соединенных Штатов проходят через простые, но достойные и прекрасные комнаты. У многих людей Белый дом ассоциируется с правительством, и хотя стоять и пожимать руки целый час или около того два-три раза в неделю – не самое вдохновляющее занятие, все же я думаю, что оно того стоит. Зимой я делала это регулярно, три раза в неделю.

На первых приемах каждого сезона у меня болели руки, плечи, спина, а собственные колени и ступни казались чужими.

Мой муж считал официальные приемы утомительными: долго стоять с ортопедическим аппаратом было для него испытанием. Он старался ограничивать число посетителей, которых нужно было поприветствовать, до тысячи человек, и по окончании приема сразу же поднимался наверх.

Весь протокол был мне чужд, и до тех пор, пока я не узнала, что он действительно необходим для двух целей: безопасности и соблюдения процедуры, – я испытывала глубокое отвращение к нему, как и большинство американцев. Секретарь одного конгрессмена, отвечая на официальное приглашение, адресовал конверт «Вождю пролетариата» вместо «Начальнику протокола»[4], что указывает на то, как мало протокол значит для среднестатистического американца.

Вашингтон живет по жесткому графику. Часть этого графика я считаю излишне усложненной, но в целом осознаю его необходимость. Иностранцы, живущие в Вашингтоне, не поймут ни одну другую процедуру. Кроме того, важность, которую большинство американцев придают своим должностям, выборным или назначаемым, вероятно, можно оправдать, поскольку большинство государственных служащих находит единственную отдачу в престиже. Конечно, финансовая отдача невелика по сравнению с тем, что большая часть из них могла бы заработать в бизнесе или на профессиональных навыках.

Миссис Хелм пользовалась помощью Госдепартамента по всем протокольным вопросам. Это освобождало меня от всякой ответственности. Мне никогда не приходилось сидеть за столом во время официального обеда.

Я добавила несколько вечеринок в социальный календарь Белого дома – так называемую вечеринку вдов Гридирона, чаепития и вечеринки в саду для женщин, занимающих руководящие или административные посты в правительстве. Каждый год газетчики приглашают президента на ужин в «Гридирон». Женщинам никогда не разрешали там присутствовать, даже представительницам прессы. Я решила, что будет весело в тот же вечер устроить вечеринку для женщин, причем не только журналисток, но и жен журналистов и членов Кабинета министров.

Что касается чаепитий и вечеринок в саду для женщин-руководителей, то я обнаружила, что очень многие из них, занимавшие довольно важные посты в правительстве, никогда не бывали в Белом доме и не встречались с женами секретарей, которые возглавляют их министерства. Весной я устраивала большую вечеринку в саду, а зимой – несколько чаепитий для этих женщин и приглашала жен членов Кабинета принять их вместе со мной.

Ниже я приведу образец своего социального календаря на неделю. Думаю, вы увидите, что жены президентов – не совсем бездельницы.

Понедельник

13:00 Обед с миссис Халл

16:00 Чаепитие на 175 гостей

17:00 Чаепитие на 236 гостей

Вторник

13:00 Обед с миссис Гарнер

16:00 Чаепитие для членов Демократического клуба штата Делавэр

16:30 Чаепитие для жен иностранных дипломатов

19:00 Ужин на 22 персоны

21:00 Судебный прием

Среда

16:00 Чаепитие на 266 гостей

17:00 Чаепитие на 256 гостей

Четверг

13:00 Официальный обед на 52 гостя

16:00 Чаепитие, женское отделение Фонда детского паралича

17:00 Чаепитие для Исполнительного совета Федерации женских клубов

Пятница

13:00 Обед с женами членов кабинета министров

20:00 Дипломатический ужин – 94 гостя

Еще 197 гостей во время музыкальной паузы после ужина.

Приведу несколько цифр, которые отражают количество людей, посещавших Белый дом в обычные годы, а также число тех, кто пил чай, обедал, ужинал или приходил на вечерние закуски.

За 1939 год:

4729 человек приходили на обед или ужин;

323 человека были гостями дома;

9211 человек приходили на чаепитие;

14 056 человек посещали чаепития, приемы и так далее; все они ели легкие закуски;

1 320 300 человек посетили общественные залы, из которых 264 060 человек получили специальные пропуска от своих конгрессменов, чтобы увидеть Парадную столовую, Красную комнату, Голубую комнату и Зеленую комнату.

Катание пасхальных яиц возле Белого дома в среднем посещало 53 108 человек. Согласно записи, было потеряно и найдено 180 детей, два человека были отправлены в больницу на «скорой помощи», шесть человек упали в обморок, а двадцати двум посетителям пришлось обрабатывать небольшие ссадины.

Закончив утренний ритуал из встреч с тремя людьми, о которых я уже упоминала, – миссис Несбитт, миссис Хелм и швейцаром – в моей гостиной я встречалась с мисс Томпсон, чтобы начать работу с почтой. Нам пришлось разработать новую систему обработки корреспонденции. Выяснилось, что на большинство отправлений в прежних администрациях отвечали типовым письмом. У Ральфа Мэджи, главы бюро корреспонденции, были копии форм, которые использовали в администрации президента Кливленда!

После выполнения своих обязательств перед гостями, будь то на официальных или неофициальных приемах, я подписывала корреспонденцию и читала такие письма, каких раньше никогда не видела, на некоторых письмах набрасывала план будущего ответа, а те, на которые мне нужно было диктовать ответ, откладывала в сторону. Иногда я засиживалась до глубокой ночи. Перед тем как лечь спать, я ставила корзины с письмами на стол мисс Томпсон, чтобы утром она могла начать их обрабатывать. Как только утром она подходила к моему столу, мы занимались ответами, которые нужно было продиктовать.

Личную работу, вроде моей колонки, статей, книг, сценариев для радио и тому подобного, мисс Томпсон всегда выполняла сверхурочно, за что я платила ей из своего кармана, потому как об использовании времени, принадлежащего правительству, для чисто личной работы не могло быть и речи. Эта работа велась по вечерам, а еще по субботам и воскресеньям. За все годы, что мы прожили в Вашингтоне, я ни разу не смогла вывезти мисс Томпсон на отдых, поэтому у нее накопилось много дней отпуска, которыми она никогда не пользовалась и на которые, согласно правилам гражданской службы, не могла претендовать, когда мы покинули Вашингтон.

С марта и до конца 1933 года я получила 301 тысячу писем. За год до выборов 1940 года я получила около 100 тысяч писем. Кампания по выдвижению на третий срок, проект и другие административные меры привели к увеличению этого числа. Во время войны почтовая корреспонденция приобрела внушительные размеры, но, конечно, эти письма носили совершенно иной характер, чем в годы Великой депрессии.

Разнообразие просьб и очевидная уверенность в том, что я смогу сделать почти все возможное, всегда меня беспокоили. Многие запросы, конечно, нельзя было назвать честными. С самого начала я пыталась найти людей в разных сообществах, к которым могла бы обратиться с самыми отчаянными письмами. Мисс Томпсон всегда обвиняла меня в излишней мягкосердечности, но однажды я застукала ее за тем, что она собиралась отправить деньги на платье, туфли и нижнее белье юной девушке, которая писала, что скоро выпускается из средней школы и будет лучшей выпускницей своего класса, но из одежды у нее есть только комбинезон и туфли брата. Как мне показалось, она слишком предусмотрительно сопроводила письмо страницей из каталога «товары почтой» с тщательным описанием размеров, цветов, цен и так далее. Я заподозрила неладное и попросила провести расследование, и мы обнаружили, что вся эта история – выдумка. Родители девочки жили в достатке, и она не была лучшей выпускницей своего класса – она даже не оканчивала школу. Она просто хотела новую одежду.

Помимо обычных обязанностей, о которых я уже упоминала, были еще и пресс-конференции. Вскоре я обнаружила, что женщины-репортеры в Вашингтоне живут в весьма сомнительных условиях. Люди повсюду теряли работу, и если женщины-репортеры не могли найти новые темы для статей, то обычно могли продержаться на своих местах очень недолго.

Мисс Лорена Хикок, которой поручили меня «прикрывать», указала на многие подобные факты, потому что чувствовала ответственность за других женщин-авторов. Она предложила мне проводить пресс-конференции. Я посоветовалась с Луисом Хоу, и он согласился, что я должна регулярно проводить встречи для женщин-репортеров.

Я понимала, что не должна посягать на прерогативы мужа, ведь он должен заниматься национальной и международной повесткой, но мне казалось, что я тоже могу принести много пользы. Это была новая и неизведанная земля, и я осваивала ее с некоторым трепетом.

Луис Хоу отвечал за мое доверие к газетным репортерам. Он высоко ценил свое ремесло и настаивал на том, что журналисты – самая благородная профессиональная группа в мире. Я считала само собой разумеющимся, что женщины будут столь же благородны, как и мужчины, и мое доверие редко предавали.

Каждая пресс-конференция становилась битвой умов, и временами ни мне, ни им, как я полагаю, не было легко. Например, пытаясь выяснить, будет ли Франклин баллотироваться на третий срок, они задавали всевозможные хитрые вопросы вроде таких: «Будет ли общественное собрание следующей зимой таким же, как обычно?» или: «Где бы вы повесили все эти гравюры в Гайд-парке?» Обычно мне удавалось уловить смысл вопросов и избежать прямого ответа, потому что Луис Хоу хорошо меня натренировал. Мои пресс-конференции волновали не столько меня и моего мужа, сколько окружающих. Мне кажется, что мы с репортерами проявляли взаимное уважение.

Глава 17

Первый год: 1933

В первые дни жизни в Белом доме, пока я была занята своей долей ведения домашнего хозяйства, мой муж решал одну проблему за другой. Это оказало на него невероятное воздействие. Принимались решения, пробовались новые идеи, люди шли на работу, а бизнесмены, которые в обычных условиях презирали бы государственную помощь, умоляли правительство найти решение их проблем.

Что меня интересовало в администрации тех дней, так это готовность каждого человека сотрудничать со всеми остальными. Конечно, с улучшением условий отношение людей менялось, но в основе своей именно дух сотрудничества вывел нас из депрессии. Конгресс, который, по традиции, никогда не уходил в долгий медовый месяц с новым президентом, даже когда политическое большинство принадлежало его партии, первые несколько месяцев следовал за президентом, делегируя ему полномочия и принимая законы, которые он никогда бы не принял вне кризиса.

Вскоре после инаугурации в 1933 году у нас стали появляться посетители, которых после обеда Франклин отводил наверх, в свой кабинет. Было две причины, по которым именно этих людей приглашали в Белый дом в те первые годы. Во-первых, экономическая и политическая ситуация в мире вынуждала моего мужа устанавливать контакты с лидерами других стран. Во-вторых, он стремился наладить новые контакты для лучшего взаимопонимания на нашем континенте и за рубежом.

Для глав государств Франклин разработал план приема, который, по его мнению, вселял ощущение, что Соединенные Штаты признают важность их правительства. Если гости приезжали днем, мы пили чай всей компанией. После этого все, кроме самых важных гостей, отправлялись в гостиницу или в свое посольство. Позже правительство приобрело Блэр-хаус, расположенный на другой стороне Пенсильвания-авеню, а затем приспособило его для приема важных гостей. Глава правительства проводил один вечер в Белом доме в сопровождении жены, если она приезжала с ним. После этого обычно устраивали торжественный обед с беседами или музыкальными номерами. На следующее утро Франклин часто беседовал с гостем, прежде чем тот отправлялся в Блэр-хаус или в свое посольство.

Одним из первых наших гостей в 1933 году был Рамзи Макдональд, который приехал со своей дочерью Ишбель. Мы радовались встрече с ним, но даже тогда в нем чувствовалась некоторая усталость. Потеря жены стала для него тяжелым ударом. Во многих отношениях его дочь была более живой и жизнерадостной личностью, чем он.

Думаю, что Франклин уже тогда считал, что для англоязычных стран важнее всего было понять, имели ли причины кризиса экономическую или, как случилось позже, военную основу. Это не означало, что он всегда соглашался с политикой этих стран, но признавал важность добрых чувств, понимания и сотрудничества для обеих сторон.

Премьер-министр Канады тоже приехал к нам в ту первую весну, чтобы они с моим мужем и премьер-министром Великобритании могли более или менее согласовать общие интересы.

В тот же период в Вашингтон прибыл и французский государственный деятель Эдуард Эррио. Просматривая списки гостей, которых в тот первый год было невероятно много, я обнаружила, что мы принимали дипломатические миссии из Италии, Германии, Китая и даже японского посла, который приходил на обед. Среди других гостей были генерал-губернатор Филиппин Фрэнк Мерфи, позднее – Верховный комиссар, который привез с собой Мануэля Кесона, премьер-министр Новой Зеландии и его высочество принц Рас Деста Дембер, специальный посол императора Эфиопии.

Президент Панамы также нанес нам визит. Он был не единственным гостем из нашего полушария. Для бразильской делегации устраивали обед без дам. У себя в гостях мы приняли специального посла Аргентины. Мексиканский посланник пришел на обед, бразильский заглянул после поездки по стране, чтобы доложить о своих путешествиях.

Франклин был глубоко убежден, что мы должны научиться понимать наших соседей по полушарию и ладить с ними. Он считал, что именно мы, во многом виноваты в том, что соседи начали относиться к нам как к старшему брату, обязаны сделать первые шаги. Поэтому уже в те ранние времена он доносил через личные контакты политику добрососедства, которая приобретала все большее значение.

С тех пор как в 1933 году мы переехали в Вашингтон, Луис Хоу становился все слабее и слабее. Поначалу он мог находиться в своем кабинете и держать руку на пульсе происходящего. Вторым маршем ветеранов «бонусной армии» Первой мировой войны на Вашингтон он занимался лично.

Первый марш, состоявшийся при администрации мистера Гувера, был еще свеж в памяти людей. Я никогда не забуду тот ужас, когда узнала, что армия получила приказ разогнать лагерь ветеранов. Последовал хаос, во время которого лагерь в Анакостии сожгли, а многие люди получили ранения, и довольно серьезные. Этот случай показывает, на что способен страх, ибо мистер Гувер был квакером, который ненавидел насилие, а генерал Макартур, начальник его штаба, должен был понимать, сколько ветеранов возмутятся приказом и никогда его не забудут. Они наверняка знали, какое влияние это окажет на общественное мнение.

Когда в марте 1933 года состоялся второй марш «бонусной армии», я опасалась, что для предотвращения подобной трагедии ничего не будет сделано. Однако, обсудив ситуацию с Луисом Хоу, Франклин сразу решил, что ветеранов разместят в старом лагере и обеспечат продовольствием через Администрацию помощи. Луис часами беседовал с лидерами. Думаю, они проводили собрания в правительственном зале и были услышаны нужными людьми в Конгрессе. В результате все оказалось в порядке.

Хотя Луис часто просил меня брать его с собой на дневную прогулку, я несколько удивилась, когда однажды он настоял, чтобы я отвезла его в лагерь ветеранов рядом с Потомак-драйв. Когда мы приехали, Луис объявил, что собирается посидеть в машине, а я должна пройтись среди ветеранов и посмотреть, как обстоят дела. Я нерешительно вылезла из машины и подошла к тому месту, где стояла очередь из мужчин, ожидающих еды. Они с любопытством посмотрели на меня, и один из них спросил, как меня зовут и что мне нужно. Когда я сказала, что просто хочу посмотреть, как у них дела, они попросили меня присоединиться к ним.

Когда их миски наполнились едой, я последовала за ними в большой обеденный зал. Меня пригласили сказать им несколько слов – кажется, я упомянула, что бывала на линиях фронта в 1919 году, – а потом они спели мне несколько старых армейских песен. После обеда меня попросили осмотреть еще несколько зданий, и в конце концов мы добрались до специально оборудованной для них больницы.

Я провела там не больше часа, потом села в машину и уехала. Все махали мне, и я крикнула: «Удачи», а они ответили: «До свидания и удачи вам». Не было никакого волнения, и единственной моей защитой был усталый джентльмен Луис Хоу, который спал в машине во время всего моего визита.

Большинство из тех, кто наблюдал за Луисом, видели, что он слабеет. Большую часть времени он сидел в своей комнате в окружении газет, но до последних месяцев жизни продолжал давать ценные советы. Он умер 18 апреля 1936 года в военно-морском госпитале в Вашингтоне. Он жил в Белом доме незадолго до своей смерти.

Я всегда считала, что утрата влияния Луиса, его знаний и дружеского общения стала для моего мужа тяжелым ударом. Луис, казалось, остро чувствовал необходимость соблюдать баланс во встречах Франклина, чтобы мой муж видел срез людей и слышал различные точки зрения. Пока Луис был жив, я слышала меньше жалоб от разных групп людей на то, что о них забыли. Учитывая, сколько людей хотят увидеть президента и как трудно сохранить хоть какое-то подобие равновесия, думаю, Луис замечательно справлялся со своей работой. Он старался, чтобы Франклин узнал обо всех точках зрения и не принимал решение, не рассмотрев ситуацию со всех сторон.

Жена президента не должна совершать неофициальные выходы, разве что в редких случаях, навещая старых друзей. Время от времени, весной, мы с Элинор Моргенто тайком уезжали на моей или ее машине и останавливались где-нибудь перекусить или выпить чаю. Право на вождение собственной машины было одной из проблем, из-за которой у нас с Секретной службой с самого начала разгорелась ссора. Специалисты службы предпочитали, чтобы с женой президента ездил агент, но я не хотела, чтобы со мной рядом постоянно находился шофер или агент. Я никогда не соглашалась на их присутствие.

После того как глава Секретной службы узнал, что я не собираюсь позволять агентам повсюду меня сопровождать, он пришел к Луису Хоу, бросил револьвер на стол и сказал: «Ну, хорошо, если миссис Рузвельт собирается ездить по стране одна, попросите ее хотя бы взять с собой в машину это». Я ревностно носила его с собой и летом попросила друга, который был одним из телохранителей Франклина в штате Нью-Йорк, немного обучить меня стрельбе по мишеням, чтобы в случае необходимости я знала, как пользоваться оружием. После долгих уроков я наконец научилась попадать в цель. Я бы никогда не применила револьвер против человека, но мне показалось, что я должна знать, как обращаться с ним, если он у меня есть.

Каждый раз, когда мы с мужем встречались после своих поездок, мы старались организовать совместный обед, во время которого нам никто не будет мешать, чтобы обо всем рассказать и выслушать друг друга, пока история свежа в голове и не затуманена повторениями. То, что с годами я стала лучше как рассказчик и как наблюдатель, во многом объяснялось тем, что вопросы Франклина охватывали обширный круг тем. Я считала, что обязана замечать все. Например, когда я вернулась из поездки по Гаспе, мой муж хотел знать не только о видах рыбалки и охоты, возможных в этом регионе, но и как живут рыбаки, что они едят, как выглядят их фермы, как они строят дома, какое им доступно образование и полностью ли их контролирует церковь, как и жизнь в деревне в целом.

Когда я заговорила о Мэне, Франклин захотел узнать обо всем, что я видела на фермах, о видах домов и типах людей, о том, как живут индейцы и откуда они пришли.

Франклин никогда не говорил мне, что я хороший рассказчик, и в первые дни мои поездки проходили не по его просьбе. Я поняла, однако, что он не стал бы расспрашивать меня так подробно, если бы не был в этом заинтересован, и решила, что это единственный способ помочь ему, помимо ведения домашнего хозяйства, которое вскоре было делегировано миссис Несбитт и перешло под самоуправление.

Осенью квакеры пригласили меня изучить условия работы в угледобывающих районах Западной Вирджинии, которые пытались улучшить. Мой муж согласился, что это хорошая идея, поэтому организовали визит. В то время мои фотографии мелькали в прессе не так часто, чтобы меня можно было легко узнать, поэтому я могла целый день свободно бродить по окрестностям Моргантауна, штат Западная Вирджиния.

Увиденные условия убедили меня, что с легкой руки лидера в шахтерских регионах может зародиться если не народная революция, то как минимум народная партия по образцу ряда партий прошлого, которые появились под влиянием плохих экономических условий. В тех краях мне встречались люди, которые жили на пособие от трех до пяти лет и почти забыли, каково это – иметь работу, на которой можно трудиться больше одного-двух дней в неделю. Я видела детей, не знавших, что значит сесть за стол и нормально поесть.

Вернувшись домой, однажды вечером за обеденным столом я рассказала историю, привезенную из той поездки. Я пришла в дом, принадлежащий компании-работодателю, жители которого переживали не лучшие дни. Один из них показал мне свои еженедельные платежные ведомости. Из его зарплаты вычитали небольшую сумму в счет магазина компании, за аренду жилья и масло для его рабочего фонаря. После этих вычетов у него оставалось меньше доллара наличными на неделю. В семье было шестеро детей, и они вели себя так, словно боялись чужих. Я заметила на столе миску, полную объедков вроде тех, что вы или я могли бы отдать собаке, и увидела детей, которые брали горсть из этой миски и уходили жевать. Больше им есть было нечего.

Когда я направилась к выходу, двое детей набрались храбрости и встали у двери. Маленький мальчик держал на руках белого кролика. Было очевидно, что это их самое любимое животное. Девочка была худая настолько, что я видела проступившие кости, а глаза ее блестели, когда она смотрела на брата. Она сказала: «Он думает, что мы не станем его есть, но ведь это не так», – и мальчик побежал по дороге, крепко прижимая к себе кролика.

Уильям Буллит в тот вечер был на ужине, и я всегда была ему благодарна за чек, который он прислал на следующий день, сказав, что он надеется, что это поможет сохранить кролику жизнь.

Во время этой поездки в шахтерские районы я впервые познакомилась с работой, которую вели квакеры. Мне нравилась теория о том, что нужно стараться дать людям работу, чтобы они помогали самим себе. Мужчины работали над проектами и учились использовать свои способности для развития новых навыков. Женщин призывали возродить занятия любым видом рукоделия, которое они когда-то любили, но решили забросить в рутине жизни шахтерской деревни.

Это была лишь первая поездка в шахтерские регионы из многих, но именно она положила начало идее создания гомстеда[5]. Университет Западной Вирджинии в Моргантауне уже создал комитет помощи шахтерам в рамках агропроекта квакеров. С помощью этого комитета и его опыта правительство получило ссуду от одного из руководителей университета, мистера Бушрода Граймса, и создало Администрацию по переселению. Луис Хоу организовал небольшой консультационный комитет, в котором работали я, мистер Пикетт и другие. Это был эксперимент, рассчитанный на то, чтобы избавить людей от необходимости получать пособия, заставить их строить собственные дома и дать им достаточно земли, чтобы они начали выращивать продукты питания.

Была надежда на помощь представителей бизнеса, которые на каждом из этих проектов откроют предприятие, где некоторые люди смогут найти постоянную работу. Так основали несколько небольших производств, но они не всегда оказывались успешными. Лишь немногие из проектов по переселению имели хоть какой-то успех. Но я всегда считала, что они принесли неоценимую пользу. Условия жизни были настолько близки к тем, которые порождают революцию, что мужчины и женщины должны были ощутить на себе интерес и заботу правительства.

Время от времени я слышала тревожные сообщения о положении дел в округе Логан, Западная Вирджиния, где многие годы целые семьи жили в палатках, потому что после забастовки их выселили из домов, которые предоставляли работодатели. Мужчин занесли в черный список и нигде не брали на работу. Они выживали на скудное пособие, которое предоставляла безработным администрация штата Западная Вирджиния. К тому времени палатки износились, болезни обретали массовый характер, а люди не получали никакой медицинской помощи. В конце концов мы с миссис Леонард Элмхирст основали клинику для ухода за детьми. Когда я рассказала мужу о местных условиях жизни, он сказал, чтобы я поговорила с Гарри Гопкинсом и сказала ему, что эти семьи должны покинуть палатки к Рождеству. Так и было сделано, и за два года, с привлечением моих денег, заработанных на радио, и на щедрые пожертвования миссис Элмхирст, мы пытались исправить ужасные условия жизни детей и их последствия.

Я хорошо знала ручей близ Моргантауна, который назывался Скотс Ран, или Блади Ран, из-за ожесточенных забастовок, которые когда-то происходили в местных шахтах. Некоторые дома компании, примостившиеся на холмах по обеим сторонам дороги, казались едва пригодными для проживания. Проект гомстедов, строительство которых началось неподалеку от Моргантауна, назвали Артурдейл. Там принимали людей из всех близлежащих шахтерских деревень.

Одним из первых, кто отправился в Артурдейл, был Бернард Барух, который помог мне основать школу и всегда проявлял большой интерес к проекту, а иногда даже навещал его без меня. Я всегда надеялась, что ему понравятся так же, как и мне, перемены в детях, случившиеся за полгода на новом месте.

Проекты строительства гомстедов подвергались нападкам в Конгрессе, по большей части со стороны людей, которые никогда не видели своими глазами, в каком бедственном положении находились шахтеры и какие усилия прилагали мы. Безусловно, было потрачено много денег, возможно, часть из них – неразумно. Все проекты считались экспериментальными. Например, в Артурдейле никто не знал, что город стоит на субстрате из пористой породы, который в итоге потребовал больших расходов на обустройство безопасного водоснабжения, хотя Университет Западной Вирджинии рекомендовал это место. Тем не менее, я всегда считала, что многие люди, которые могли стоить нам тысячи долларов за содержание в туберкулезных санаториях, психиатрических лечебницах и тюрьмах, снова стали полноценными членами общества и обрели уверенность в себе. Позже, когда во время Второй мировой войны я встретила молодых парней из этого района, я не могла не думать о том, что многие из них смогли служить своей стране только благодаря тому, что мы помогли их родителям пережить период депрессии.

Ничто из того, чему мы учимся в этом мире, не пропадает даром, и я пришла к выводу, что почти ни одно из наших действий не существует отдельно от остальных. Хороший поступок послужит благой цели в будущем. Плохой поступок может преследовать нас и преграждать нам путь самыми невообразимыми способами.

Годы спустя, после принятия Закона о социальном обеспечении, я увидела, как он работает в этом регионе в каждом отдельном случае. Произошла авария на шахте, в которой погибло несколько человек, и мой муж попросил меня поехать туда и узнать, что говорят люди. Один человек был посмертно награжден медалью Карнеги, потому что вернулся в шахту, чтобы помочь спасти других людей. Его вдова осталась одна с двумя детьми на попечении, так что пособие по социальному страхованию ее вполне устроило. Беседуя с другой вдовой, у которой было трое детей и вот-вот должен был родиться четвертый, я спросила, как она собирается справляться. Она вполне уверенно ответила: «К нам переедет моя сестра и двое ее детей. Я буду получать пособие по социальному обеспечению – это почти шестьдесят пять долларов в месяц. Я плачу пятнадцать долларов в месяц за дом и землю. Буду выращивать овощи и разводить кур, а на деньги от правительства смогу очень неплохо жить. Наверное, в прошлом в горнодобывающей компании мне бы выписали чек на небольшую сумму, другие шахтеры в таких случаях часто собирали деньги, если могли себе это позволить, а на помощь от государства я смогу рассчитывать до тех пор, пока мои дети не вырастут».

Два других события первой осени в Вашингтоне не выходят у меня из головы. 17 ноября 1933 года Генри Моргенто-младший был приведен к присяге как заместитель министра финансов в Овальном кабинете Белого дома, тем самым положив начало своей долгой и напряженной работе в Министерстве финансов. Когда министр Вудин подал в отставку, Генри Моргенто сменил его и занимал этот пост некоторое время после смерти моего мужа, когда он тоже подал в отставку и покинул Вашингтон.

В тот же день мой муж и господин Литвинов провели заключительные переговоры о признании Советского Союза. Большой ажиотаж вызвал первый телефонный разговор двух стран, состоявшийся между господином Литвиновым, который находился в Белом доме, и его женой и сыном в России. Швейцары отметили это в своей ежедневной книге записей, потому что событие ознаменовало начало дипломатических отношений с Россией, в то время как со многими другими европейскими странами на тот момент уже были проведены международные переговоры.

Излишне упоминать, что среди давних друзей моего мужа были серьезные противники признания России. Перед официальным объявлением к Франклину пришла его мать и сказала, что до нее дошли слухи, будто он собирается признать Россию, но ей кажется, что это станет катастрофическим шагом и подавляющее большинство старых друзей его неправильно поймет.

Во время общения не только со старыми друзьями, но и с другими людьми мой муж часто сталкивался с новой теорией о том, что правительство несет ответственность перед народом. Помню случай, когда сенатор Картер Гласс настаивал на том, что Вирджиния не нуждается в помощи, и тогда Франклин предложил ему прокатиться с ним и посмотреть некоторые неблагополучные места. Сенатор так и не принял его приглашения.

Открытие дипломатических отношений с Россией и контакты со странами, расположенными в нашем полушарии, были первыми направлениями работы администрации в вопросах внешней политики, но основной акцент в первые годы был и должен был быть сделан на вопросах внутренней политики и восстановления нашей экономики.

Оглядываясь назад, на фактические меры, предпринятые в тот год, я понимаю, что больше всего удовольствия моему мужу принесло создание лагерей Гражданского корпуса охраны природы 5 апреля 1933 года. Подросток, юноша, оканчивающий среднюю школу, парень, который с трудом поступил в колледж, – все они оказались не в своей тарелке. Ни одна организация, кроме армии, не располагала палатками и другими материалами, необходимыми для проведения подобных мероприятий, поэтому часть программы оперативно передали под юрисдикцию вооруженных сил.

Франклин понимал, что мальчикам необходимо дать и другое образование, но оно должно было предполагать дневной труд. Гражданский корпус охраны природы имел тройную ценность: он позволял мальчикам увидеть разные части своей страны и научиться хорошо работать на открытом воздухе, что приносило им физическую пользу. Кроме того, они получали денежный доход, часть которого отправлялась домой, в семью. Это помогло поднять боевой дух как самих мальчиков, так и их родных. Эта идея стала личным вкладом Франклина в обширную схему планирования восстановительной помощи.

За ним последовал Закон о восстановлении промышленности от 16 июня, за который отвечал генерал Хью Джонсон. Основная важность этого закона заключалась в том, что он облегчал жизнь предпринимателям, которые хотели поступать правильно. Обманщик, готовый наживаться на сбивании стоимости труда своих рабочих, больше не мог вести нечестную конкурентную борьбу с человеком, который хотел получать достойную прибыль, но при этом справедливо относиться к своим работникам. Закон о восстановлении промышленности был признан неконституционным почти два года спустя. Я считала это досадным событием, потому что этот закон казался простым способом заставить плохих работодателей делать то, что нужно и правильно.

Администрация общественных работ (АОР), возникшая в тот же день, позволила правительству планировать и проводить общественные работы в этот период депрессии. Она помогла преодолеть безработицу, предоставив штатам деньги на внедрение проектов, которые они не могли финансировать самостоятельно.

Пять месяцев спустя, в ноябре 1933 года, было создано Управление гражданских работ (УГР), которое в свое время подарило рабочие места четырем миллионам безработных.

Во время путешествий по стране я видела много того, что было создано как силами АОР, так и усилиями УГР. Кроме того, я видела результаты работы Гражданского корпуса охраны окружающей среды. Достижения этих агентств стали охватывать как городские, так и сельские районы. Продолжались работы по сохранению почв и лесоводству, создавались зоны отдыха, строились бесчисленные мосты, школы, больницы и санитарные сооружения – вечные памятники хорошей работе, проделанной под руководством этих учреждений. Они стоили народу огромных денег – это правда, но они действовали во имя всеобщего блага и оставляли ощутимый след, который виден и сегодня. Они вытащили страну из депрессии и дали нам возможность вести самую большую и дорогую войну в нашей истории.

Возможно, самым далеко идущим проектом стала Администрация долины реки Теннесси (АДРТ). Это была величайшая мечта сенатора Джорджа Норриса, и никто из тех, кто был свидетелем развития Администрации, никогда не забудет борьбу, которую он вел за то, что многие высмеивали. Разработку проекта начали во время Первой мировой войны, но к ее концу большую часть работ остановили. Никаких дальнейших действий не предпринималось, пока мой муж, который понимал видение сенатора Норриса, не дал толчок во времена, когда мог добиться максимальных результатов для страны. Не забывая о потребностях возможной войны, Франклин настаивал на том, чтобы ускорить работу над АДРТ, насколько это возможно. Уже тогда он верил, что при определенных обстоятельствах скоро может начаться война, и знал, что, если это случится, нам понадобится все, что АДРТ сможет предложить.

Во время кампании 1932 года мы с мужем посетили несколько территорий АДРТ, и его до глубины души впечатлили толпы на вокзалах. Они оказались так бедны. Их дома не были покрашены, машины совсем обветшали, и многие взрослые, как и дети, не имели обуви или нормальной одежды. Не прошло и восьми лет после начала жилищных, образовательных и сельскохозяйственных экспериментов, как я проехала через те же места, и мне было бы трудно найти более процветающий регион. Мне всегда хотелось, чтобы те, кто выступает против властей, создающих подобные блага в долинах других великих рек, могли увидеть этот контраст таким, как увидела его я. Понимаю, что такие перемены должны происходить постепенно, но мне не нравится тотальное бездействие. Мне, как и моему мужу, всегда хотелось начать работу на реке Миссури и в верховьях Миссисипи. Такие эксперименты, которые меняют к лучшему жизнь народа, стали бы могучим бастионом против посягательств на нашу демократию.

Глава 18

Мирные годы: 1934–1936

Годы с 1934 по 1936 кажутся мне самыми спокойными из всех, что мы провели в Белом доме. Начатые реформы постепенно возвращали страну на более ровный путь. Между капиталистами и трудящимися, между президентом и Конгрессом в целом установились хорошие отношения, и со временем нам удалось приспособить свои традиции и привычки к требованиям Белого дома.

Весной 1934 года Франклин предложил мне съездить в Пуэрто-Рико. Генерал Блэнтон Уиншип, тогдашний губернатор острова, столкнулся с большими трудностями. Условия труда были плохими, а продовольствия для постоянно растущего населения не хватало. Сахарные компании владели большими участками земли, и, поскольку работа была сезонной, а заработная плата жалкой, в межсезонье рабочие практически голодали. Рексфорд Тагвелл, который тогда работал в Министерстве сельского хозяйства, собирался узнать, что можно сделать в этом регионе, и мой муж подумал, что моя поездка туда может показать людям, что его действительно интересуют местные условия.

Следуя тщательно разработанной программе, я посетила ряд сельских школ. В некоторых из них пытались улучшить качество образования. Я видела, как женщины делают домашние задания. Заработная плата на фабрике была низкой, а за домашние задания платили невероятно мало. Маленькие девочки сидели в школе во время обеденного перерыва и вышивали носовые платки, чтобы прибавить несколько пенни к семейному доходу.

Условия жизни в сельских домах не совсем отвечали санитарным нормам, но в городах они шокировали еще больше. Помню, как шла по улице и заглядывала в дома фабричных рабочих. Большинство из них состояло из двух комнат. В задней комнате не было света, а в переднюю он поступал только через дверной проем. У них не было ни сеток на окнах, ни, разумеется, водопровода или других современных удобств. Многие женщины готовили на улице на маленьких печках.

Настоящие трущобы в столице выглядели еще хуже. Над водой стояли хижины из кусков жести, металлолома и дерева, собранных после недавнего урагана. Мы шли по дощатому настилу, который опирался на хлипкие сваи, и под каждым домом поднималась вода.

Среди них была одна лачуга, ненадежно державшаяся за край обрыва. Здесь под домами жили козы и другие животные. Опять же, не соблюдались никакие правила санитарии, и брюшной тиф был обычным явлением. Если бы не климат и не диета из риса и бобов, закупленных в Соединенных Штатах, вероятно, зафиксировали бы много случаев рахита. К огромным потерям приводил туберкулез. С каждым годом рождалось все больше и больше детей, что делало демографический вопрос предметом для серьезных размышлений.

Из Пуэрто-Рико мы отправились на Виргинские острова, где условия жизни казались немного лучше, но в целом все равно были плохими. Как и в Пуэрто-Рико, здесь строили новые дома, но людям нужно было объяснять, как ими пользоваться. Они не знали, как прилично обустроить быт даже в более благоприятных, с физической точки зрения, условиях, потому что обстоятельства, в которых они жили раньше, делали чистоту почти невозможной.

Вернувшись, я попросила мужа прислать рабочих и предпринимателей, чтобы они посмотрели, как обстоят дела. После этого несколько моих друзей отправились туда, чтобы развивать новые отрасли, и, как мне кажется, пара небольших предприятий развивалась успешно. Став губернатором Пуэрто-Рико, мистер Тагвелл попытался воплотить в жизнь многие идеи, которые, как он думал во время первой поездки, могли бы помочь, но острова остаются сложной проблемой, в решении которой Соединенные Штаты далеки от хорошего результата.

Летом 1934 года мой муж собрался в путешествие на Гавайи через Карибское море и Панамский канал, взяв с собой двух сыновей, Франклина-младшего и Джона. Журналисты отправились на отдельном корабле, время от времени навещая Франклина. Помню, как он с радостным смехом рассказывал мне, что ему пришлось снабжать репортеров историческими сведениями о большинстве мест, где они останавливались. Добравшись до Гавайев, они с мальчиками прекрасно провели время. Мой муж наслаждался встречей с туземной королевой и поеданием пои[6], который мало кому из членов партии нравился по-настоящему.

Зимой 1936 года Луис Хоу наконец переехал из Белого дома в больницу. Мы продолжали убеждать и его, и себя, что он поправится и вернется в строй, но он неожиданно умер. Это была одна из самых огромных потерь в жизни моего мужа. Впереди его ждали другие утраты, и все они были невыносимы, потому что общественная жизнь не оставляет личного времени для скорби. Нужно подавлять чувства и выполнять свои обязанности. Смерть Луиса лишила моего мужа близких дружеских отношений и радости того, что рядом есть человек, с которым можно откровенно поговорить. Его советам Франклин не всегда следовал, но присутствие друга его вдохновляло.

Смерть Луиса Хоу оставила большую рану в сердце моего мужа. Я всегда считала, что, если бы Луис прожил дольше, число людей, вовлеченных в тесные, но недолговечные круги рабочей и социальной жизни Франклина, было бы меньше. Никто не мог до конца заполнить образовавшуюся пустоту, и каждый человек по очереди исчезал из поля зрения моего мужа, иногда оставляя после себя горький привкус. Я это понимала, но всегда сожалела. Найдется не так много людей, готовых добиваться результатов для другого человека, и прошло некоторое время, прежде чем Франклин ощутил схожее удовлетворение от дружбы с Гарри Гопкинсом.

С 1934 по 1936 год нас в основном беспокоили такие личные проблемы, как эта. На самом деле к кампании 1936 года мы подошли с чувством, что страна встает на ноги. Официально я не работала над этой кампанией, хотя посещала штаб-квартиру и сопровождала Франклина в некоторых поездках. По правде говоря, я никогда не считала признаком хорошего тона выходить в люди и агитировать их проголосовать за моего мужа, поэтому ни в одной из кампаний не принимала особого участия с политической стороны, если меня специально не просили об этом.

Когда в ночь выборов пришли результаты, оказалось, что штаты Мэн и Вермонт все еще выступают за республиканцев. «Я знал, что должен был поехать в Мэн и Вермонт, но Джим меня не пустил», – сказал мой муж с лукавым огоньком в глазах.

На этих выборах не было неопределенности или ожидания результатов. Как обычно, мы были в Гайд-парке, где по вечерам после выборов столовая превращалась в место, больше напоминавшее мне редакцию газеты. Машины, на которые поступали новости, установили в маленькой комнате рядом со столовой. У самого Франклина были телефоны, длинные депеши передавались ему через ретрансляторы, и все высчитывали средние цифры. От меня ожидалось, что я буду проявлять интерес к результатам, но при этом находиться со свекровью в библиотеке, помогая ей развлекать гостей и не пуская их в столовую, за исключением нескольких избранных. Приходили журналисты, им подавали прохладительные напитки и закуски, и наконец, когда пришли результаты, жители деревни Гайд-парк явились к нам с факелами, чтобы поприветствовать моего мужа. Мы вышли на крыльцо и выслушали пару фраз, дрожа от холода.

Когда мы вернулись в Вашингтон в 1936 году, Франклина приняли с большим воодушевлением, и его второй срок правления начался благоприятно. Мой муж привел за собой в Конгресс демократическое большинство, и члены партии чувствовали себя настолько уверенно, что начали верить в свою вседозволенность. Это плохая установка для любой группы людей, особенно если она отвечает за гладкое управление страной, которая только что встала на ноги после Великой депрессии.

В первые годы работы в Вашингтоне одним из главных интересов Франклина было устранить неприязнь между нами и нашими латиноамериканскими соседями. После ноябрьских выборов для реализации этой стратегии он принял участие в Межамериканской конференции по поддержанию мира в Буэнос-Айресе в 1936 году. Франклина до глубины души тронул нескрываемый энтузиазм, с которым встретили его поездку, и больше всего он радовался тому, что смог показать присутствующим, как сильно желает их стране роста.

Эта и все остальные дипломатические поездки планировались на консультациях с госсекретарем Халлом и Государственным департаментом. Самнер Уэллс, опытный заместитель государственного секретаря Франклина, был не только хорошо осведомлен о положении дел в Южной Америке, но и с большим пониманием относился к тому, чего Франклин пытался добиться в странах этого региона, и искренне поддерживал политику добрососедства. Франклин считал его отличным коллегой и рассчитывал на его помощь с предоставлением подробной справочной информации. Я думаю, однако, что доброжелательность Франклина по отношению к правительствам и народам этих стран очень помогала Госдепартаменту обеспечивать эффективность нашей политики.

Домой Франклин возвращался с остановкой в Уругвае. Он всегда любил рассказывать историю о том, как его приветствовал президент этой страны. При встрече он заверил Франклина, что ему не нужно беспокоиться о своей безопасности, но поскольку самому президенту Уругвая угрожали, не стоит пугаться, если прогремят выстрелы. Но мой муж не попал в прицел. Он сел в машину и поехал осматривать окрестности, однако, рассказывая об этом событии позже, признавался, что переживал, не убьют ли его по ошибке, хотя и не был целью. К счастью, в тот день ни в кого не стреляли.

Из Уругвая они отправились в Бразилию, и Франклин снова остался очень доволен тем, какой восторг вызвал его визит. Именно там ему вручили подарки для меня, которые стали причиной многочисленных обсуждений в колонке одной газеты и на радиопередачах. По этой причине я считаю разумным рассказать здесь всю историю целиком.

Президент Варгас и его жена попросили заместителя госсекретаря Уэллса передать мне несколько подарков, зная правило, согласно которому президент Соединенных Штатов или любой другой правительственный чиновник не имеет права принимать личные подарки от иностранного правительства, находясь на своем посту. Сеньора Варгас отправила мне красивый чеканный серебряный чайный сервиз, и вместе с мужем они отправили мне большой аквамарин из своей коллекции, один из самых больших и идеальных камней в мире. Мой муж передал мне эти подарки, и они впечатлили меня до глубины души, но я поняла, что такой большой чайный сервиз можно использовать только в Белом доме или на официальном собрании. Камень хранился в моем сейфе в Белом доме.

После смерти Франклина я передала чайный сервиз в дар авианосцу «Франклин Д. Рузвельт» и надеюсь, что бразильцы были рады видеть его на корабле, когда тот приплыл к ним с визитом доброй воли вскоре после ввода в эксплуатацию.

Я отдала аквамарин Бернарду Баруху, чтобы он узнал его ценность. Я пыталась определить его стоимость, но ни один ювелир не мог назвать мне точную цифру. В то время обозреватель Дрю Пирсон объявил, что я собираюсь продать этот камень, якобы подаренный моему мужу, а не мне, и что его оценивают в 25 тысяч долларов. Я пришла в ужас при мысли, что меня могут обвинить в сокрытии от мужа того, что на самом деле принадлежало ему.

Я не хотела отдавать этот камень библиотеке Франклина Д. Рузвельта, потому что считала, что он имеет мало общего с коллекциями моего мужа. Мне хотелось использовать этот камень для помощи бразильскому народу. К счастью, я узнала, что мистер Уэллс знает все о моменте вручения этого подарка моему мужу с просьбой передать его мне, и он сказал, что бразильскому народу будет очень приятно, если камень поместят вместе с другими коллекциями Франклина в библиотеку Гайд-парка. Там он сейчас и находится.

Пока Франклин был в Южной Америке, мы с мисс Томпсон отправились в мою первую настоящую лекционную поездку. Весной я прочитала четыре лекции на Среднем Западе, и они меня не обрадовали. Это была моя первая поездка под руководством лекционного бюро W. Colston Leigh Lecture Bureau.

Эти путешествия подарили мне прекрасную возможность побывать во всевозможных местах, увидеть и познакомиться с большим количеством людей. В свободное время я всегда посещала как можно больше правительственных проектов и часто умудрялась прибыть без предварительного уведомления, так что их не успевали начистить до блеска перед осмотром. Я заметила результаты действий моего мужа уже в первые сто дней его правления и во время встреч и бесед с людьми по всей стране получила полное представление о том, что значили для них новые программы. Было очевидно, что ссуды на строительство жилья и ферм, например, спасли многие семьи от полной катастрофы.

Конечно, возвращаясь, я всегда обо всем докладывала Франклину, но помимо той ценности, которую представляли для него мои отчеты, у меня нашлась еще одна, более личная причина, по которой я совершала эти поездки. Живя в Вашингтоне, я всегда готовилась к тому моменту, когда нам придется оттуда уехать. Я не хотела отказываться от своих интересов в Нью-Йорке, чувствуя, что когда-нибудь вернусь. Я не думала, что пройдет столько лет, прежде чем я покину Вашингтон. Я все ждала, что уеду в конце каждого четвертого года.

Живя в Вашингтоне, мы старались придерживаться своих семейных традиций, а еще тех, что были заложены в Белом доме, особенно в отношении праздников. Рождественский вечер в Вашингтоне обычно был для меня напряженным днем. Я начала с того, что пошла на вечеринку для малообеспеченных детей, которую устраивал совет социального обеспечения в Национальном театре. Затем присоединилась к своему мужу, чтобы пожелать всем работникам в административных канцеляриях счастливого Рождества.

Обычно в обеденный перерыв я находилась в штабе Армии спасения, где проводили службу как раз перед раздачей корзин с едой. Боюсь, что в годы Великой депрессии эти богослужения произвели на меня впечатление, которое не соответствовало положениям христианства, потому что, прежде чем получить корзины, бедняги долго слушали, как они должны быть за них благодарны. Уверена, что на их месте я испытывала бы что угодно, но только не благодарность. Оттуда я отправлялась к «Добровольцам Америки» для проведения подобной службы и раздачи продуктовых корзин и возвращалась домой как раз к полуденной вечеринке в Восточной комнате.

После вечеринки мы с мужем и родственниками, которые праздновали с нами, отправлялись на зажжение городской Рождественской елки, где Франклин произносил рождественское послание. Затем он возвращался в Белый дом, а я шла к рождественской елке в одном из переулков в трущобах Вашингтона, где мы снова пели песни. Глядя на окружавших меня бедняков, я не могла не думать о том, что значит Рождество для этих детей.

Вернувшись домой, я увидела, как мой муж читает «Рождественскую песнь» Диккенса присутствующим родственникам. Обладая замечательной способностью чувствовать весь драматизм сюжета, он всегда вкладывал много эмоций в чтение отрывков о привидениях. Всякий раз, когда Франклин читал вслух что-нибудь такое, он играл от начала до конца, поэтому ему прекрасно удавалось удерживать внимание маленьких детей, даже если они еще не понимали значение слов. Набив чулки подарками, мы с мисс Томпсон почти всегда ходили на полуночную службу в церковь Святого Томаса.

Мой муж любил оставаться в Белом доме в канун Нового года. У нас всегда собиралось несколько друзей. В полночь в овальном кабинете включали радио, и мы с традиционным гоголь-моголем в руках ждали, когда объявят полночь. Франклин всегда сидел в своем большом кресле и как президент поднимал бокал и говорил: «За Соединенные Штаты Америки». Мы все вставали и повторяли тост за ним. Почему-то эти слова обретали особое значение и производили большое впечатление в стенах этого дома, придавая оттенок торжественности последующим личным поздравлениям.

Глава 19

Второй срок: 1936–1937

Франклин почти не рассказывал о своей работе ни за едой, ни во время частных семейных бесед. Большинство из нас считали, что в кругу близких ему стоит делать передышку от забот, преследующих его на рабочем месте.

Когда на рассмотрение Конгресса выносили законопроект, часто по вечерам в кабинет Франклина приходило больше конгрессменов. Я узнала, что должна давать оценку законопроектам, по которым ему предстояло получить поддержку. Он тщательно подсчитывал голоса, исходя из так называемой административной политики, и рассматривал «обязательные» законопроекты.

Только они получали полную административную поддержку. В первые годы это были в основном экономические меры, позже добавились меры, связанные с обороной. Я считала многие вопросы очень важными, а вот Франклин обычно не поддерживал проекты, в которые верил, по политическим соображениям. Иногда это меня очень раздражало. В случае Гражданской войны в Испании, например, мы сохраняли нейтралитет, хотя Франклин желал успехов демократическому правительству. Но он знал и о том, что не сможет убедить Конгресс и оправдать свои действия или их отсутствие. Когда я пожаловалась, он объяснил мне, что о нейтралитете попросила Лига Наций. Пытаясь убедить меня в правильности нашего курса, Франклин просто пытался успокоить свою совесть. Это был один из многих случаев, когда я чувствовала себя словно в шерстяной рубашке на голом теле.

Еще я помню, как хотела полной поддержки законопроектов о борьбе с линчеванием и отмене подушного налога, но они так и не стали «обязательными», хотя Франклин выступал за обе эти меры. На мои возражения он отвечал просто: «Сначала – самое главное. Я не могу настроить против себя определенных участников голосования, которые нужны мне для принятия более важных сейчас мер, чтобы продвинуть любые другие меры, которые закончатся борьбой». А поскольку ситуация в Европе ухудшалась, подготовка к войне стояла на первом месте. Этот закон при любых обстоятельствах был «обязательным», и Франклин знал, что он провалится, если в партии произойдет раскол.

Часто ко мне приходили люди, чтобы заручиться поддержкой президента. Имея возможность описать ему ситуацию, я никогда не настаивала на конкретном образе действий, независимо от своих убеждений, понимая, что Франклин знает те факторы в общей картине, о которых я могу не знать.

Одной из идей, которую я согласилась представить Франклину, было создание национальной молодежной администрации. Гарри Гопкинс, в ту пору глава Управления промышленно-строительными работами общественного назначения, и Обри Уильямс, его заместитель, а позже глава Национальной администрации по делам молодежи (НАДМ), знали, как глубоко меня беспокоило бедственное положение молодежи страны с самого начала. Однажды они сказали: «Мы обратились к вам по этому поводу, потому что пока не считаем нужным обсуждать это с президентом. Против создания такого агентства в правительстве может выступать много людей, а это возымеет плохие политические последствия. Мы не знаем, примет ли его страна. Мы даже не собираемся спрашивать президента, потому что не хотим ставить его в положение, когда он немедленно должен дать официальный ответ: “да” или “нет”».

Я согласилась попытаться выяснить, что думает Франклин, и изложить ему их мнения и страхи. Я дождалась подходящего времени и вошла к нему в комнату как раз перед тем, как он лег спать. Я описала ему саму идею, о которой он уже кое-что слышал, а затем рассказала о страхах Гарри Гопкинса и Обри Уильямса по поводу создания такого агентства. Муж посмотрел на меня и спросил: «Они считают это правильным?» Я сказала, что это может стать большим подспорьем для молодежи, но оказаться неразумным с политической точки зрения. Они считали, что очень многим людям, обеспокоенным тем, что Германия строго регламентировала жизнь своей молодежи, может показаться, что мы пытаемся провернуть то же самое в нашей стране. Тогда Франклин сказал: «Если такая организация пойдет на пользу молодым людям, то это необходимо сделать. Думаю, мы сможем выдержать критику, и я сомневаюсь, что нашу молодежь можно организовать таким или каким-либо другим образом».

На следующий день я вернулась к Гарри Гопкинсу и Обри Уильямсу с посланием от Франклина. Вскоре после этого появилась НАДМ, которая, несомненно, принесла пользу многим молодым людям. В администрации предлагали проекты, которые помогали учащимся старших классов и колледжей закончить учебу и готовили как местные, так и иногородние проекты в дополнение к работе Гражданского корпуса охраны природы так, чтобы помочь всей молодежи.

Это был один из тех случаев, когда я гордилась тем, что поступаю правильно, невзирая на политические соображения. На самом деле эта идея оказалась популярной и сильно укрепила администрацию.

Здесь мне вспоминается история, которую рассказала мисс Томпсон, когда я посещала одну из тюрем Балтимора вместе с мистером Мори Мэвериком, который во время войны руководил тюремной промышленностью и хотел показать мне, как у них проводят спасательные работы. Чтобы вписать поездку в свое расписание, мне пришлось покинуть Белый дом на рассвете, не успев сказать Франклину «доброе утро». По дороге в офис он позвонил Томми и спросил, где я. «Она в тюрьме, господин президент», – сказал Томми. «Я не удивлен, – ответил Франклин. – Но зачем?»

Со временем люди перестали считать меня рупором своего мужа, поняв, что у меня есть своя точка зрения, с которой он может вообще не согласиться. Тогда я почувствовала свободу в выражении своих взглядов. Однако я всегда проявляла осторожность и иногда отправляла Франклину одну из своих колонок, в которой больше всего сомневалась. Единственные изменения, которые он предлагал, касались использования слов, и это было всего лишь вопросом стиля. Конечно, такая политика невмешательства имела свои преимущества и для него, поскольку это означало, что моя колонка иногда помогала зондировать почву. Если мысль, высказанная в смелой манере, с которой он, к тому же, мог бы согласиться, вызывала бурную реакцию, Франклин мог честно сказать, что это мое мнение, а не его.

Хотя мой муж никогда не пытался отговаривать меня и не беспокоился ни о чем из того, что я хотела сказать или сделать, другие люди часто оказывались не так довольны моими действиями. Я знала, например, что многие мои расовые убеждения и социальная работа вызывали у Стива Эрли и Марвина Макинтайра серьезное беспокойство. Они боялись, что я наврежу Франклину в политическом и социальном плане.

Однажды днем я устроила вечеринку в саду Белого дома для девочек из исправительной школы в Вашингтоне, большинство из которых были цветными. Стив считал это неразумным с политической точки зрения, и я получила плохую репутацию в южных газетах. То же самое думал Стив и о моей работе с членами Американского молодежного конгресса. Франклин, однако, никогда ничего мне об этом не говорил. Мне всегда казалось, что, если бы переизбрание Франклина зависело от таких мелочей, как я или любой другой член семьи, он не смог бы выполнять ту работу, которую от него ждали жители страны.

Я знаю, что Франклин считал так же. Многие из его политических советников и некоторые члены семьи были глубоко обеспокоены разводом Эллиота и Анны, полагая, что он неблагоприятно скажется на политической карьере моего мужа. Франклин делал все возможное, чтобы предотвратить развод, но, когда убедился, что дети приняли решение после тщательного обсуждения, ему и в голову не пришло предлагать им подчинить свою жизнь его интересам. Он сказал, что политический деятель зависит от результатов своих политических решений. То, что делают или не делают его дети, влияет на их жизнь, и он не считает, что их жизнь должна быть связана с его политическими интересами.

Иногда Франклин заходил слишком далеко в своем пренебрежении к критике. Я была потрясена, когда в 1937 году он попросил Джеймса приехать в Вашингтон и поработать одним из его секретарей. Джеймс был в восторге, потому что всегда интересовался политикой и считал возможность помогать отцу отличным шансом многому научиться и принести настоящую пользу. Я, однако, предвидела нападки как в адрес Франклина за то, что он назначил сына, так и в адрес самого Джеймса, и могла представить себе всевозможные варианты того, как он мог навлечь на себя и своего отца неприятности. Я горячо возражала решению Франклина и сказала, что он поступает эгоистично, если хочет унизить Джеймса. Я поговорила с сыном и попыталась убедить его не приезжать, но он не видел никаких препятствий. Наконец, мой муж сказал: «Разве я должен лишаться помощи своего старшего сына и удовольствия от того, что он рядом, только потому, что я президент?» В его словах имелся смысл, но я не была рада, и мои страхи отчасти оправдались.

Джеймс хорошо справлялся с работой, и для Франклина это значило очень много, но он был более уязвим для зависти и соперничества, чем другие секретари, и начал попадать в настоящие неприятности, приступив к работе с конгрессменами. В результате у него развилась язва желудка, и в конце концов ему пришлось лечь на операцию в больницу братьев Майо. Джеймсу сказали, что нервное напряжение вредно для его здоровья, и он принял совет не возвращаться к своим обязанностям в Белом доме.

В 1937 году, примерно в то же время, когда Франклин привез Джеймса в Вашингтон, его сильно беспокоили решения Верховного суда. Его советники разделились во мнении, некоторые считали, что неразумно вносить изменения в судебную систему. Франклин полагал, что, если они примут прогрессивное законодательство, а Верховный суд тут же признает его неконституционным, то никакого прогресса добиться не удастся. Кроме того, он думал, что с возрастом люди становятся слишком консервативными и что им нельзя позволять бесконечно удерживать большую власть.

Поражение билля в Верховном суде показалось мне настоящим ударом для Франклина, но он не стал долго расстраиваться и просто сказал: «Ну, посмотрим, что будет».

Позже ему удалось мало-помалу изменить внешний вид суда. Однажды он заметил, что, несмотря на поражение, борьба стоила того, потому что привлекла внимание общественности к Верховному суду и его решениям, а пробуждение общественного интереса всегда полезно. Франклин твердо верил в коллективную мудрость людей, когда пробуждался их интерес и они действительно понимали, о чем идет речь.

Хотя я полностью сопереживала его попыткам, мне казалось, что он мог бы избежать многих неприятностей, просто подождав, ведь именно смерти и отставки действительно позволяли ему назначить новых людей в Верховный суд. Но, если бы он не вступил в бой, возможно, в отставку подали бы меньше людей.

С приближением выборов в Конгресс в 1938 году я видела, что Франклин снова тревожится. Его отношение к Верховному суду совпадало с отношением к реакционным законодателям. Он считал, что для продолжения либеральной программы необходимо найти либеральных конгрессменов. Тот факт, что демократическая партия имела подавляющее большинство, не объединил ее как боевую группу, а скорее разделил на фракции. Иногда казалось, что внутри партии возникла, во всех смыслах и целях, группа людей, которые сработались бы лучше с более консервативной республиканской партией. Эта ситуация привела к расколу между советниками президента и внутри кабинета и в конечном итоге привела к так называемой «чистке».

Если в этой кампании и были политические ошибки, то некоторых из них, как мне кажется, можно было бы избежать благодаря Луису Хоу. После его смерти у Франклина так и не появился политический советник, способный с ним спорить и при этом сохранять ему беспрекословную верность. Луис позволял Франклину использовать преимущества своего здравого, рассудительного, тщательного политического анализа, и даже если Франклин не соглашался и раздражался, он слушал и уважал политическую проницательность Луиса.

Игнорировал он его совет или нет, по крайней мере, все доводы против оспариваемого действия были четко сформулированы и аргументированы.

В Гарри Гопкинсе мой муж нашел частицу дружеских отношений и преданности Луиса, но не его политическую мудрость и тщательный анализ каждой ситуации. Луис спорил, а Гарри не решался это делать. Он честно высказывал свое мнение, но, зная, что Франклин не слишком любит возражения (а кто их любит?), часто соглашался с ним или пытался переубедить косвенным образом.

Луис Хоу был старше Франклина и, поскольку он во многом помогал ему в начале политической жизни, оставался более независимым, чем Гарри Гопкинс. Франклин, в свою очередь, формировал личность Гарри. Он расширил его кругозор и научил многим вещам касательно внутренней политики и иностранных дел. Следовательно, мнение Гарри не имело для Франклина такого веса, как мнение Луиса.

Джим Фарли спорил с Франклином, но без особых результатов, потому что его аргументы в пользу того или иного курса всегда основывались на политической целесообразности. Эд Флинн говорил ему правду так, как он ее видел, и бесстрашно спорил, но не всегда был рядом. Поэтому после смерти Луиса Франклин часто принимал решения, не обсуждая всех сторон вопроса.

Многое, конечно, могут сделать вице-президент, спикер Палаты представителей, партийные лидеры как в Сенате, так и в Палате представителей, члены Кабинета, если они наберут силу в Конгрессе. В конечном счете, однако, президент несет ответственность за действия своих последователей. Когда они перестают за ним следовать, он чувствует, что его лидерство подвергают сомнениям. Конечно, невозможно достичь стопроцентного согласия внутри партии, особенно когда эта партия имеет комфортное большинство в Конгрессе, но большая ее часть должна объединиться, чтобы работать эффективно.

Конечно, Франклин не ожидал, что Конгресс будет каждый раз идти по этому пути. Изучая американскую историю всю свою жизнь и исходя из собственного опыта, он остро оценил значение сдержек и противовесов, установленных в нашем правительстве отцами-основателями. Он понимал, что готовность Конгресса голосовать за любые полномочия, необходимые для разрешения чрезвычайной ситуации, нежелательна в условиях демократии.

Франклин никогда не обижался на конструктивную критику со стороны членов Конгресса. Что его возмущало, так это отказ некоторых конгрессменов понимать общие потребности страны, узкую точку зрения, которая позволяла им сравнивать местные интересы с общенациональными или международными. Франклин всегда говорил, что ни один лидер не может уходить слишком далеко от своих последователей, и, чувствуя близость Конгресса к народу, испытывал здоровое уважение к реакции конгрессменов на любое из его предложений.

Деятельность Франклина во время кампании 1938 года многие считали политической ошибкой. Я не настолько хороший политик, чтобы судить об этом, но ниже попытаюсь изложить причины, которые, как мне кажется, привели к такому результату.

Гарри Гопкинс вложил все свое сердце и способности в организацию помощи в национальном масштабе. Я не только восхищалась этим человеком, но и прониклась к нему глубоким доверием. Позже, после смерти его второй жены, я разглядела в нем ту сторону, которую раньше не замечала. Полагаю, что это естественное развитие – искать развлечений и разнообразия, когда тебе одиноко. Что удивляло некоторых из нас, так это то, что Гарри, казалось, получал столько искреннего удовольствия от общения с веселым, но в некоторой степени искусственным обществом. Для него стали важными те люди, которые могли обеспечить его предметами роскоши и устраивали такие вечеринки, к которым он, вероятно, никогда прежде не испытывал ни малейшего интереса. Эта сторона Гарри нравилась мне не так сильно, как та, с которой я познакомилась в первую очередь, но в глубине души он был прекрасным человеком, у которого хватало мужества переносить боль и который любил свою страну настолько, чтобы рискнуть жизнью и быть полезным после того, как все шансы осуществить любые личные амбиции исчерпались.

Моя работа должна была продолжаться независимо от всего остального. Впервые приехав в Вашингтон, я писала статьи для еженедельной колонки и страницу для Woman’s Home Companion, а также много статей для других журналов.

Еженедельная колонка казалась скучной, и в конце концов один предприимчивый джентльмен, Монте Буржайли из United Feature Syndicate, подсказал, как сделать ее интереснее. Он был уверен, что, если я буду писать материал для ежедневной колонки в формате дневника, это очень понравится народу Соединенных Штатов, который хочет знать, как жители Белого дома проводят свое время, день за днем. Сначала мне казалось, что это будет самая ужасная работа, но я была так недовольна прежней, что в январе 1936 года решила подписать пятилетний контракт с United Feature Syndicate на ведение ежедневной колонки, которая была бы короче и, возможно, легче в исполнении. С тех пор я писала колонку шесть дней в неделю и только один раз не успела вовремя. Я работала с воскресенья по пятницу, а это означало, что по субботам у меня был выходной. Перед тем как отправиться в поездку, мне иногда приходилось писать несколько колонок вперед. В противном случае я каждый день писала статьи утром или в полдень, хотя иногда садилась за работу и в середине ночи, если мне предстоял напряженный день. Текст должен был попасть в редакцию к 6 вечера. Писать эту колонку стало такой привычкой, что я всегда немного удивлялась, когда люди говорили, что это наверняка довольно трудно.

Отправившись в Южную часть Тихого океана в 1943 году на пять недель, я не взяла с собой секретаря. Каждый вечер, после долгого дня напряженной работы, я мучительно печатала статью для своей колонки, если только мне не удавалось сделать это днем, в полете. Я научилась печатать много лет назад, но, особо не практиковавшись, набирала текст медленно и долго писала о том, что сделала за день.

Я вела рубрику в Ladies’ Home Journal с 1941 года до весны 1949 года, когда перешла в McCall’s, и этот опыт предложили мне мистер и миссис Брюс Гулд и мистер Джордж Бай, который в те времена был моим литературным агентом. Рубрика имела успех, и мне действительно нравилось над ней работать, хотя некоторые вопросы меня очень забавляли. Иногда они были грубыми и слишком личными, но в целом приходили от людей, которые искренне жаждут информации или просят о помощи. Поначалу, не поверив, что люди действительно задают такие вопросы, я обвиняла редакцию, будто они их выдумывают. В результате они всегда присылали мне письма, на которых основывались вопросы. Часто они брали несколько писем с вопросами на схожие темы и составляли один сложный вопрос.

По крайней мере, я не знала, каково это – скучать или ощущать, как тянется время.

Глава 20

Королевские гости

Прибытие наследного принца и принцессы Швеции в Соединенные Штаты летом 1938 года ознаменовало начало серии визитов членов европейских королевских семей. Народы Европы были взбудоражены всеобщим чувством тревоги и неуверенности на Континенте и искали друзей в других частях света – отсюда и возник их внезапный интерес к Соединенным Штатам.

Кронпринц и принцесса путешествовали по стране, посещая шведские поселения, и 1 июля приехали погостить в Гайд-парк, где мы устроили для них обед. В мае следующего года, на другой день после ужина и мюзикла для президента Никарагуа и сеньоры де Сомосы, мы устраивали чаепитие для наследного принца и принцессы Дании. В июне у нас был еще один гость из Южной Америки, когда командующий бразильской армией нанес визит моему мужу, а позже в том же месяце прибыли кронпринц и принцесса Норвегии и пришли на чаепитие. Они, как и другие королевские гости, посещали местные поселения своих соотечественников, а позже ненадолго заезжали в Гайд-парк.

В каждом случае это были несколько человек, с которыми мы встречались за обедом и пикником в каменном коттедже Франклина, недавно построенном на вершине холма. Рядом с нами в Гайд-парке жило несколько норвежцев, которые попросили устроить представление для наследного принца и принцессы Норвегии. Я всегда буду помнить эту вечеринку как одну из самых приятных.

Нам предстояло очень близко познакомиться с принцессой Мартой, принцем Олафом и их детьми, потому что долгие годы, пока шла война, принцесса с детьми жила в нашей стране, хотя принц появлялся здесь лишь изредка.

Во время его визита у нас сложилось впечатление, будто датский принц больше интересовался своим отпуском, чем серьезными вопросами современности, и, возможно, менее остро осознавал угрозу, исходящую от Гитлера, чем мы ожидали от человека, оказавшегося в его положении.

Мой муж приветствовал такие визиты и приглашал всех, кого ему удавалось уговорить. Уверенный в том, что над Европой нависает беда, он хотел установить контакты с теми, кто, как он рассчитывал, будет придерживаться демократии и окажется союзником в борьбе против фашизма, когда начнется конфликт.

Той же весной король и королева Англии решили посетить Канаду. Они тоже готовились к возможному удару и хорошо знали, что им понадобится преданность каждого подданного на территории их владений. Мой муж пригласил их в Вашингтон, потому что надеялся, что их визит поможет установить дружескую связь между народами двух стран, полагая, что все мы вскоре можем вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть, в которой Великобритания окажется на первой линии обороны. Он знал, что, несмотря на критику и поверхностную неприязнь к англичанам, исходящую от американцев, в опасные времена мы должны крепко держаться вместе, сохраняя уверенность в общем наследии и идеях. Франклин надеялся, что визит короля и королевы станет напоминанием об этой глубокой связи. Во многих отношениях он оказался даже более успешным, чем ожидалось.

Их визит тщательно подготовили, но Франклин всегда вел себя так, будто мы просто собирались поселить у себя милую молодую пару. Думаю, он сильно нервировал людей, ответственных за соблюдения протокола, как в Госдепартаменте, так и в окружении короля и королевы.

Был, однако, один человек, который воспринимал этот визит как очень серьезное дело, – Уильям Буллит, исполнявший обязанности нашего посла во Франции. Он прислал мне секретное информационное письмо с описанием опыта, полученного во время визита короля и королевы в Париж годом ранее, в котором отмечал мельчайшие детали. Я до сих пор храню этот документ как один из самых забавных в моей коллекции. Среди прочего посол перечислил мебель, которая должна находиться в комнатах короля и королевы, описал ванные и даже то, как следует складывать постельные принадлежности на кроватях. Он посоветовал положить грелку в каждую постель, что я и сделала, хотя вашингтонская жара к этому не располагала. Кое-что из списка я так и не смогла найти, и это было льняное покрывало для королевского дивана. Никто по нашу сторону океана не знал, что это такое.

Люди из Скотленд-Ярда, конечно же, должны были оставаться в доме, а перед комнатами короля и королевы стояли стулья, на которых всегда сидели посыльные. Мне это казалось глупым, ведь комнаты располагались как раз напротив друг друга. Только в 1942 году, когда я провела две ночи в Букингемском дворце и увидела, как он велик, я поняла смысл посыльных. Там они стоят в коридорах и показывают гостям, куда идти, а еще передают необходимые сообщения.

За день до визита я пригласила на чай леди Линдсей, жену британского посла, и спросила, не даст ли она мне подсказки, которые могли бы мне пригодиться. Леди Линдсей была американкой, которую я давно знала, и наши с ней взгляды более или менее совпадали. Она довольно злобно взглянула на меня и сказала: «Да, сэр Алан Ласеллс сказал нам, что королю следует подавать блюда на тридцать секунд раньше, чем королеве. Король не любит каперсы и пудинг на сале. Я сказала ему, что в Соединенных Штатах редко едят пудинг на сале и что я и не собиралась предлагать королю каперсы».

В столовой Белого дома есть два специальных кресла с высокими спинками: одно для президента, другое для его жены, и больше никто не садится в них во время еды. В подобных случаях они представляли большую проблему для домашнего хозяйства. Может быть, поставить кресла только королю и президенту? Это было неуважением по отношению к королеве, но и у президента мы не могли отнять его кресло. Наконец Франклин решил проблему. «Почему бы нам не купить еще два таких же кресла?» Так мы и сделали, и все было хорошо.

Я сказала Франклину, что, согласно британскому протоколу, старший дворецкий Филдс должен встать с секундомером в руке и через тридцать секунд после того, как ему и королю подадут блюда, командовать дворецкому, чтобы блюда подали королеве и мне. После этого я спросила, что делать с правилом Белого дома, согласно которому президента всегда обслуживают первым. «Мы не станем требовать от Филдса, чтобы он следил за секундомером, – сказал он. – Нас с королем обслужат одновременно, а вас с королевой – после нас».

Затем последовал другой серьезный вопрос: должен ли президент сесть между королем, справа, и королевой, слева, а я – справа от короля? Или будем следовать своему обычаю? Франклин наконец решил, что мы будем следовать обычаю Соединенных Штатов. Король сядет справа от меня, а королева – справа от Франклина. Причина этого решения заключалась в том, что нам казалось не совсем справедливым усаживать короля между нами, ведь у него было так мало времени для встреч и разговоров с другими людьми, а с нами король и королева планировали видеться часто. Позже Франклин объяснил это королю, который принял все условия самым очаровательным и восхитительным образом.

Государственный секретарь и миссис Халл со своей компанией встретили членов королевской компании на Ниагарском водопаде и сопроводили их на поезде в Вашингтон. Их прибытие и шествие к Белому дому сопровождалось пышным зрелищем. Моему мужу такое всегда нравилось, потому что он любил устраивать шоу. Я же этого боялась. В назначенное время мы отправились на вокзал и вместе с правительственными чиновниками, входившими в приемную комиссию, стояли в приемной комнате президента, ожидая поезда.

После представления мы с мужем проводили королевскую чету через почетный караул, выстроенный перед вокзалом. Прозвучали британский национальный гимн и «Знамя, усыпанное звездами», а из двадцати одного орудия прогремел салют. Затем сделали неизбежные фотографии, и, наконец, мой муж, король, королева и я сели в свои машины и вместе с военным эскортом медленно поехали к Белому дому. На всем пути мы встречали толпы людей, и я завороженно наблюдала за королевой. Она обладала самыми изысканными манерами, с интересом кланялась направо и налево и смотрела на людей в толпе так, что я уверена, многие из них почувствовали, будто ее поклон был адресован лично им.

Несмотря на жару, лакей накрыл колени королевы легким покрывалом, когда она садилась в машину. Она сидела на подушке, в которой, как я потом обнаружила, находились пружины, чтобы ей было легче постоянно кланяться. То же самое сделали и для короля.

Сразу после прибытия в Белый дом в Восточной комнате состоялся так называемый дипломатический круг для глав всех дипломатических миссий и их жен. В то время британский посол сэр Рональд Линдсей был дуайеном[7] дипломатического корпуса, поэтому представлял глав миссий и их жен королю, а леди Линдсей представляла их же королеве.

После обеда мы поехали кататься по Вашингтону: король и мой муж в одной машине, а мы с королевой – в другой. Наш маршрут заранее расписали, чтобы люди имели возможность увидеть Их Величества. Это, конечно, означало, что у нас не будет особой возможности пообщаться, кроме случаев, когда мы ехали там, где люди не могли выстроиться на тротуарах. В какой-то момент королева прониклась ко мне симпатией, внезапно сказав: «Я читала в газете, что на вас набросились с критикой из-за того, что вы посетили собрание рабочих Управления промышленно-строительными работами общественного назначения. Меня удивляет существование критики вообще, потому что гораздо лучше позволить людям высказать их обиды, и особенно ценно, если они могут высказаться тому, кто, как им кажется, способен им посочувствовать и достучаться до главы правительства с их проблемами».

Пока нас не было, дома произошло несколько забавных вещей. Экономка, миссис Несбитт, была измотана, а когда ее начинали изводить, она обычно обращалась к мисс Томпсон. Многочисленные слуги, размещенные в специальных комнатах, требовали столько внимания, сколько экономка планировала уделить всем вместе взятым. Первый намек на трудности между нашим персоналом и королевским появился, когда экономка сообщила, что камердинер короля предъявляет необоснованные требования и ему не нравится наша еда и напитки. Даже дворецким было трудно: они не привыкли, чтобы среди слуг соблюдался протокол. Когда горничная королевы шла из ее комнаты по коридору второго этажа к лифту, один из швейцаров спросил, не передаст ли она фрейлине, что королева вызывает ее к себе. Горничная выпрямилась, сказала: «Я горничная королевы», – и вышла в коридор. Швейцар, к этому времени измотанный из-за жары и переработок, заявил: «И что теперь, важной шишкой стала?»

В ту ночь все, включая короля и королеву, должно быть, вздохнули с облегчением, когда наконец-то легли спать.

На следующее утро, перед тем как покинуть Белый дом, Их Величества прошли вдоль ряда журналисток и поздоровались с ними, затем направились в британское посольство, где приняли членов британской колонии, а оттуда – в Капитолий. В Капитолии их встретили вице-президент и спикер Бэнкхед, а затем сопроводили в ротонду, где они приняли членов Сената и Палаты представителей. После этого они встретили нас на авианосце «Потомак», и мы пообедали, пока плыли вниз по реке. В Маунт-Верноне состоялась обычная церемония, во время которой король возложил венок на могилу Вашингтона. Времени оставалось все меньше, и некоторых людей, которые специально туда приехали, представили королю и королеве, когда они спешили взглянуть на старый дом Маунт-Вернон и его окрестности.

По дороге домой мы остановились в Форт-Ханте, чтобы посетить лагерь Гражданского корпуса охраны природы. Мой муж, конечно, не мог гулять с королем и королевой, но я живо помню этот визит, ведь он меня многому научил.

Король вместе с комендантом лагеря направился к мальчикам, которые выстроились в две шеренги под палящим солнцем. По пути мы увидели большую доску объявлений с фотографиями лагерей со всей страны. На них были отображены виды работы, которую выполняют мальчики, но король не взглянул на них.

Пока мы шли вдоль длинной шеренги, он останавливался перед каждым мальчиком и задавал вопросы, пока королева общалась с тем, кто стоял рядом. Я, конечно, гуляла с королевой. В конце первой шеренги комендант был готов не переходить ко второй, но король автоматически повернулся и пошел к ней. Он задавал действительно интересные вопросы, например, нравится ли мальчикам еда, чему они учатся, рассчитывают ли они, что это поможет им получить работу, и, наконец, сколько они зарабатывают.

Он заранее объяснил нам, что долгое время организовывал летний лагерь для мальчиков из шахтерских районов Великобритании. Он был глубоко встревожен, обнаружив, что многие дети не имеют понятия о том, каково это – работать целый рабочий день, потому что ни разу не видели, чтобы их отцы работали в таком режиме, ведь многие из британских шахтеров жили на пособие долгие годы. Это многое говорило о состоянии горнодобывающей промышленности в Великобритании, но король, казалось, был заинтересован в том, как лагерь влияет на молодых людей. Он хотел создать нечто столь же полезное, как лагеря ГКОП, в Великобритании.

Когда мы дошли до конца второй шеренги, комендант сказал: «Ваше величество, сегодня так жарко, что мы все поймем, если вы не сочтете разумным идти через поле под таким палящим солнцем, хоть мальчики и подготовили казармы и столовую для вашего визита». Король ответил: «Если они ожидают моего прихода, то, конечно же, я пойду». Это была своего рода noblesse oblige – «благородное происхождение обязывает», которую я редко встречала у наших же чиновников, с которыми осматривала лагеря ГКОП, изучала деятельность НАДМ и занималась другими проектами.

Мы с королевой медленно шли по полю под палящим солнцем, и я увидела один из самых тщательных осмотров в своей жизни. Они взглянули на полки, где хранились припасы, и когда услышали, что мальчики сами мастерят себе все оснащение, то перевернули столы вверх дном, чтобы посмотреть, как они сделаны. Они заглянули в кастрюли и сковородки на плите и в меню. Ушли они, успев осмотреть почти все, что было можно. В спальном бараке король ощупал матрасы и тщательно осмотрел обувь и одежду.

Мой муж кропотливо готовил меня к чаепитию, которое проводили после этой поездки, потому что, по его словам, король особенно просил устроить встречу с руководителями всех ведомств, которые вносили свой вклад в восстановление страны и делали что-то новое в правительстве. Представляя глав каждого ведомства, я должна была как можно короче описать деятельность этого человека, а затем выделить ему или ей около трех минут наедине с королем, после чего отводила этого руководителя к королеве и представляла королю следующего человека. Я с ужасом думала о том, как мне удастся сжать представление до краткого объяснения, но вскоре обнаружила, что могу хорошо доносить информацию в сжатом виде, потому что король, как мне казалось, сразу понимал, чем занимается человек, как только я называла его имя, и начинал прямо с вопросов. Я думала, что мне будет нелегко держать очередь. Я заметила, как секретарям моего мужа приходилось с ним бороться: его было невозможно оторвать от собеседника, если ему становилось очень интересно, но король оказался гораздо более сговорчивым в этом плане.

Вечеринка, казалось, прошла успешно для всех. Я была так поражена познаниями короля, что за следующей трапезой, сидя рядом с ним, попросила его рассказать, откуда он знает, какую работу выполняет каждый человек в нашем правительстве. Он сказал, что заранее изучил имена и род занятий всех членов правительства, для него собрали нужные материалы, и это лишь часть его подготовки к поездке в Вашингтон.

После отъезда королевской четы мы сели на поезд до Гайд-парка, где у нас был целый день на подготовку к следующим суткам, которые король и королева должны были провести с нами. Мой муж всегда любил приглашать домой людей, которые ему нравились. Ему казалось, что он узнал их лучше после поездки в Гайд-парк.

День в Нью-Йорке был интересным, но изнурительным, потому что мэр Ла Гуардиа решил заполнить каждую минуту до отказа. С наступлением дня король и королева поняли, что опоздают к нам, но им не сказали, насколько, пока они не отправились в путь, после чего король настоял на том, чтобы делать остановки и звонить нам через определенные промежутки времени.

Мы сидели в библиотеке в Гайд-парке и ждали их. Перед Франклином стоял поднос с коктейлями, а его мать сидела по другую сторону камина, неодобрительно поглядывая на коктейли и приговаривая, что король предпочел бы чай. Но мой муж, который бывал таким же упрямым, как и его мать, держал поднос наготове. Наконец прибыла королевская чета. Я встретила их у дверей и проводила в комнаты. Вскоре они оделись и спустились в библиотеку. Когда король подошел к Франклину, который стоял возле коктейльного столика, мой муж сказал: «Мама не одобряет коктейли и считает, что вы должны выпить чашку чая». Король ответил: «И моя тоже», – и взял коктейль.

За обедом произошли две поразительные вещи. Сейчас они кажутся смешными, но тогда сильно смутили мою свекровь. Мы привезли цветного дворецкого из Белого дома. У моей свекрови был дворецкий из Англии, которого так потрясло, что к нему на помощь едут дворецкие из Белого дома и что короля с королевой будут обслуживать цветные, что решил взять отпуск до приезда Их Величеств, чтобы не видеть подобного отношения к ним!

Что именно случилось в ту ночь в Белом доме с нашими хорошо обученными дворецкими, я никогда не узнаю. Свекровь поставила дополнительный фарфор на сервировочный столик, которым обычно не пользовались, и вдруг посреди ужина этот столик рухнул, и тарелки с грохотом упали на пол. Мама в лучших традициях старалась не обращать на это внимания, но жена ее пасынка, Джеймса Рузвельта, у которой она позаимствовала несколько тарелок по этому случаю, сказала: «Надеюсь, среди разбитых тарелок нет моих». На самом деле вся посуда была из сервиза, подаренного моему мужу. Ни один предмет старинного семейного фарфора не пострадал.

Можно было подумать, что одного такого несчастного случая хватит на целый вечер, но как только мы спустились после обеда в большую библиотеку, раздался ужасный грохот. Дворецкий с подносом в руках, на котором стояли графины, стаканы, чаши со льдом и тому подобное, упал с лестницы, ведущей из холла, не дойдя пары ступенек, и ввалился прямо в библиотеку, разбросав по полу содержимое подноса и оставив у подножия лестницы целое озеро воды и кубиков льда. Уверена, свекровь жалела, что ее английский дворецкий не остался. Тогда я написала об этом в своей колонке, потому что считала этот случай действительно забавным, но свекровь возмутилась из-за того, что я не сохранила его в глубокой, мрачной семейной тайне.

Ужин был настолько поздним, что вечер вскоре закончился и все мы удалились к себе, оставив премьер-министра Маккензи Кинга и короля побеседовать с Франклином. Когда они поднялись наверх, было уже так поздно, что мне стало их жалко, но на следующий день Маккензи Кинг признался моему мужу, что король постучал в его дверь и попросил зайти к нему для разговора. Он добавил, что король сказал: «Почему мои министры не общаются со мной так, как президент сегодня вечером? Я чувствовал себя так, словно отец дает мне самый осторожный и мудрый совет».

На следующий день, после того как мы все сходили в церковь, в коттедж Франклина на пикник стали съезжаться люди со всех сторон. Я уговорила двух друзей приготовить хот-доги на открытом огне, а мы закоптили индейку, которую Их Величества никогда раньше не пробовали, подали несколько видов ветчины из разных частей Соединенных Штатов, приготовленной разными способами, салаты, печеные бобы и пирог из клубники, привезенной с фермы Генри Моргенто в графстве Датчесс.

Когда с пикником и рукопожатиями было покончено, мой муж пригласил короля поплавать с ним в бассейне. Я надеялась, что королева тоже сможет расслабиться, но она не могла рисковать и выглядеть растрепанно, поэтому они с фрейлиной сидели рядом со мной на краю бассейна, пока мужчины плавали.

После тихого ужина мы отвезли королевскую чету на вокзал Гайд-парка, где их ждал поезд. Их багаж и вся остальная компания были уже на борту. Их Величества попрощались со всеми и уже собирались сесть в поезд, когда королева вдруг вернулась ко мне и спросила: «Где человек, который возил короля? Я хочу его поблагодарить». Я нашла шофера своего мужа, и королева поблагодарила его за осторожность, с которой он водил машину.

Королевская чета стояла на задней платформе поезда, когда он тронулся, и люди, собравшиеся на берегу Гудзона, вдруг запели «Auld Lang Syne». В этой сцене было что-то невероятно трогательное: река, залитая вечерним светом, многоголосие людей, поющих эту старую песню, и медленно отъезжающий поезд с молодой парой на борту, которая машет нам на прощание. Одна мысль о тучах, нависших над ними, и тревогах, с которыми им предстояло столкнуться, заставила отвернуться и уйти с тяжелым сердцем.

Глава 21

Второй срок: 1939–1940

Многие, возможно, забыли, как сильно мы беспокоились о судьбе молодежи в нашей стране в первые дни депрессии. О том, как глубоко переживали эти парни и девушки, свидетельствовал тот факт, что многие из них вынужденно покидали родные гнезда, потому что не могли найти работу и больше не хотели обременять свои семьи.

Я считала, что при любых попытках помочь себе или друг другу молодые люди должны пользоваться поддержкой и советами старших. Моя глубокая обеспокоенность этим вопросом привела к тому, что я стала сотрудничать с молодежными группами и встречаться со множеством юношей и девушек, которых привозили в Вашингтон либо старшие товарищи, либо руководители собственных организаций.

Конечно, я считала, что эти молодые люди заслуживают быть услышанными. Они имели право бороться за свои убеждения. Необходимо было восстановить их веру в силу демократии, чтобы удовлетворить их потребности, иначе они пошли бы по другой дороге.

Одной из самых известных молодежных организаций этого неспокойного времени был Американский молодежный конгресс. Он распространился по всей стране и тесно сотрудничал с другими молодежными группами, такими как Южный молодежный совет и Негритянский молодежный конгресс.

Во время одной из встреч в Вашингтоне ко мне подошли лидеры ЮМС и рассказали, что они пытаются сделать. Со временем я довольно близко познакомилась с некоторыми из них. Я люблю молодежь в целом, и те, кто состоял в Американском молодежном конгрессе, представляли собой группу трудолюбивых идеалистов. Вдохновляли ли их коммунисты в самом начале, я так и не узнала. После того как я поработала на них некоторое время, зазвучали обвинения, и я пригласила нескольких лидеров к себе в гостиную в Белом доме. Я сказала, что должна точно знать их политическую позицию, поскольку активно помогаю им. Я попросила каждого честно рассказать мне по очереди, во что они верят. Все заявили, что не имеют связей с коммунистами, никогда не состояли ни в какой коммунистической организации и не интересовались такими идеями. Я решила поверить им на слово, понимая, что рано или поздно правда выйдет наружу.

Первый прямой контакт Франклина с Американским молодежным конгрессом состоялся после того, как я удостоверилась, что в нем начинают преобладать коммунисты. Обычно Франклин уделял мало времени отдельным людям и даже отдельным группам людей. 10 февраля 1940 года Американский конгресс молодежи организовал парад и митинг в Вашингтоне, и я попросила Франклина выступить перед ними. В тот день шел дождь, группа промокших парней и девушек стояла на южной территории, ожидая, что их похлопают по спине. Вместо этого Франклин рассказал им несколько мудрых истин, хотя и не совсем приятных. Молодые люди были не в настроении выслушивать предупреждения, какими бы добрыми они ни казались, и освистали президента.

Когда лидеров нескольких молодежных организаций вызвали в Комитет по борьбе с коррупцией, я просидела большую часть слушаний, потому что слышала, что, когда к членам Комитета выходили люди, не имевшие большого влияния и поддержки, им задавали настолько враждебные вопросы, что создавалось впечатление, будто свидетеля привлекли к суду и назвали преступником. Я всегда была против запугивания людей вместо того, чтобы попытаться добраться до фактов. Когда допрос показался мне особенно суровым, я попросила разрешения подойти и сесть за стол прессы. Я взяла карандаш и листок бумаги, и тон вопросов сразу изменился. Не знаю, что именно, по мнению следователя, я собиралась сделать, но мой поступок произвел желаемый эффект.

Поскольку мне не нравится применение гестаповских методов в этой стране, такой Комитет конгресса мне тоже никогда не нравился. Сомневаюсь, что они могут причинить вред могущественным людям, но они вредят многим невинным людям, которые не в состоянии постоять за себя.

Однажды мы с мужем получили конфиденциальный список организаций, которые считались коммунистическими, антиправительственными или неамериканскими. Этот список составили в ФБР для «Комитета Дайса» – Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Люди, которые состояли в группах из этого списка или даже участвовали в их деятельности, были ipso facto[8] под подозрением. Мы обнаружили в числе участников двух или трех организаций из этого списка секретаря Стимсона, секретаря Нокс и мать моего мужа. Мы с Франклином особенно посмеялись над упоминанием ее имени. Можно было представить ее ужас, если бы ей сказали, что те пять-десять долларов, которые она отдала невинной на первый взгляд благотворительной организации, поместили ее в число людей, которых Комитет Дайса может с легкостью назвать членами антиправительственных организаций.

Однажды я напрямую спросила специалистов Комиссии и ФБР, какие у них есть улики против молодых людей, о которых они так свободно говорят. Они ответили, что улик нет. В книге, которую в дальнейшем выпустила одна женщина из Вашингтона, говорится, что мистер Дайс предложил мне информацию, но я отказалась читать. Дело в том, что я пригласила мистера Дайса на обед и специально попросила у него эту информацию. Он мне ее так и не отправил.

После того как я решила расстаться с молодыми людьми из Молодежного конгресса, они обвинили меня в том, что я «продалась капиталистам с потрохами», а некоторые из них устраивали пикеты возле Белого дома вместе с борцами за мир.

Однако, когда стало известно, что Германия вторглась в Россию, Молодежный конгресс провел еще один массовый митинг, потребовав сотрудничества с Россией и более тщательной подготовки к войне. Они даже прислали мне телеграмму: «Теперь мы снова можем работать вместе». Война внезапно перестала быть империалистической, и пикеты у Белого дома прекратились.

Конечно, я больше не работала с Молодежным конгрессом. Я не могла доверять им впредь.

Хочу прояснить, что я глубоко симпатизировала этим молодым людям, хотя они частенько раздражали меня. Невозможно было забыть те трудности, в которых им пришлось расти. Я не чувствовала ни капли обиды к членам Молодежного конгресса. От них я узнала, что такое коммунистическая тактика. Я обнаружила, как проникают в организацию, узнала, как коммунисты занимают важные посты. Я изучила их методы возражения и задержки, попытки утомить остальных членов группы и провести голосование, когда все противники разойдутся по домам. Теперь все эти тактики были мне знакомы. На самом деле, я думаю, что моя работа с Американским конгрессом молодежи имела бесконечную ценность для понимания некоторых тактик, с которыми мне пришлось столкнуться позже в Организации Объединенных Наций!

Летом 1939 года мы много времени проводили в Гайд-парке. Когда пришло известие, что гитлеровские войска вторглись в Польшу, Франклин позвонил мне в Гайд-парк в пять часов утра. Весь тот сентябрьский день я не могла не вспоминать прощание с королем и королевой и комок, подступивший к горлу, когда они стояли на задней платформе уходящего поезда. Теперь их народу предстояло принять решение.

Оглядываясь назад, на весь 1939 год, я начинаю думать, что основные усилия моего мужа были направлены на попытки предотвратить полномасштабную войну в Европе и побудить нас, американцев, начать готовиться. Возможно, он и избавил бы себя от всех этих усилий, но все же мне не хочется думать, что президент этой страны не сделал всего, что мог, пытаясь предотвратить трагичный ход истории.

Его действия в этот и следующий год были лишь продолжением линии действий, начатой им еще в 1936 году. Сразу же после провала Лондонской конференции по морским вооружениям Франклин добился от Конгресса денег на строительство дополнительных линкоров и авианосцев. В следующем году, во время своей карантинной речи в Чикаго, он предупредил страну об ухудшении политической ситуации за рубежом, об опасностях, которые она несет Соединенным Штатам, и попытался убедить народ, что мы должны предпринять определенные и позитивные усилия для сохранения мира. Возражение, вызванное этой речью, было так велико, что Франклин понял: народ еще не готов пойти на решительные шаги ради международного сотрудничества.

Во время всего Судетского кризиса 1938 года мой муж продолжал попытки спасти мир, обращаясь к Гитлеру и главам других стран. После заключения Мюнхенского договора он обвинил Невилла Чемберлена в слабости, но сказал, что Англия настолько ослабила свою оборону, что, возможно, премьер-министр больше ничего не мог сделать. Теперь Франклин больше всего беспокоился о том, чтобы наша страна не оказалась столь же неготовой.

В январе он попросил Конгресс выделить средства на расширение наших военно-воздушных сил и строительство новых военно-морских баз. В апреле предупредил страну о приближении войны в Европе и направил личное послание как Гитлеру, так и Муссолини, напоминая о десятилетнем обещании не нападать и не вторгаться в другие страны. В конце августа Россия и Германия подписали пакт о ненападении. Франклин отправил Гитлеру, королю Италии Виктору Эммануилу и президенту Польши Мошицкому письмо с призывом к миру и к урегулированию вопроса о Данцигско-польском коридоре. На следующий день он отправил Гитлеру еще одно послание.

Затем Гитлер вторгся в Польшу. Убежденный в том, что дальнейшие мирные усилия не увенчаются успехом, 21 сентября Франклин призвал Конгресс отменить эмбарго на поставки оружия в соответствии с Законом о нейтралитете, который неохотно подписал в 1937 году, во время гражданской войны в Испании. В декабре Франклин назначил Майрона Тейлора своим специальным представителем в Ватикане.

Переписка между моим мужем и Папой Римским указывает на то, что это назначение было одной из мудрых предварительных мер в подготовке к войне, хотя оно и создало определенные трудности для некоторых групп протестантов. Мистера Тейлора хорошо знали и уважали, и большинство считало, что Папа может стать мощной силой, призывающей к миру в это трудное время, и что мы должны наладить с ним прямую связь. Не думаю, что Франклин рассматривал это назначение как постоянный дипломатический пост, но он считал этот шаг необходимым в период чрезвычайного положения.

В тот год Франклин уговорил свою мать передать правительству Соединенных Штатов часть их собственности на Пост-роуд. Фрэнк Уокер возглавил комитет, состоящий из нескольких других друзей, чтобы собрать деньги на строительство библиотеки в Гайд-парке. Война оказала свое влияние и на это. Долгое время Франклин считал, что было бы большим плюсом не собирать все важные документы и коллекции в одном здании. В случае войны европейским странам пришлось бы разбрасывать свои коллекции, ведь одна бомба могла полностью уничтожить исторические записи целого народа. В частности, Франклин понимал, что Конгресс вряд ли выделит библиотеке Конгресса достаточно средств для того, чтобы быстро обновлять постоянный поток публичных документов и делать его доступным для изучения. Кроме того, мой муж считал, что будет легче иметь дело с конкретным периодом, если все относящиеся к нему записи собрать в одном месте. Намереваясь отдать в библиотеку собственные бумаги и множество интересных вещей, Франклин полагал, что сможет убедить других людей, активно участвовавших в общественной жизни того периода, сделать то же самое.

Я никогда не забуду его радости и гордости, когда он заложил камень библиотеки 19 ноября того же года. Это было простое, но трогательное событие. Любовь Франклина к истории усиливала удовольствие от осознания того, что здесь, на его земле, в одном здании будет собрана летопись того периода его страны, в котором он принимал участие.

Следующий, 1940 год обладал недостатком всех предыдущих лет, когда проводились выборы. Все происходящее, казалось, неизбежно имело политический уклон. Несмотря на то что война в Европе неумолимо продвигалась вперед и Гитлер, казалось, сметал все на своем пути, некоторых людей волновало лишь то, как повлияет любое действие Франклина на успех Демократической партии на следующих выборах.

Тем не менее, в тот год Франклин предпринимал шаги, чтобы подготовить страну к предстоящему испытанию, хотя каждый из них сам по себе казался малозначительным. В феврале мой муж настоял на немедленной закупке стратегических военных материалов. В апреле определил зону боевых действий. А в мае попросил выделить дополнительные ассигнования на нужды обороны – более миллиарда долларов. Эти шаги были оправданы, поскольку Гитлер действовал быстро.

Дюнкеркская операция стала печальным и тревожным временем для Белого дома и для народа Великобритании. Когда стала известна вся история, героизм жителей этого острова, приведенного в боевую готовность, и то, как Королевские военно-воздушные силы защищали страну, вызывали восхищение у всех в Соединенных Штатах. Мы понимали, какое мужество и упорство Уинстон Черчилль облекал в слова – слова, которые выражали дух британского народа в последующие месяцы после Дюнкерка.

Именно восхищение истинно спортивным поведением заставило моего мужа снова ожесточиться против Муссолини, когда тот вступил в войну против Франции. Знакомая фраза «удар в спину», которую несколько его советников просили исключить из речи для Шарлотсвилля, штат Вирджиния, в значительной степени была данью тому духу, который Франклин видел в народе Великобритании и который, по его мнению, руководство Муссолини не взращивало в итальянском народе.

Поводом для этой речи послужила церемония вручения дипломов на юридическом факультете Университета Вирджинии, который оканчивал Франклин-младший. Получилась любопытная поездка. Мы все были там. Посетить выпускной вечер своего сына – это нормально, но в нашем случае это событие не было ни нормальным, ни счастливым. Времена сулили много бед. Речь Франклина была не просто напутственным обращением. Он говорил о событии, которое на шаг приблизило нас к полномасштабной войне.

Сразу после выступления я отправилась в Гайд-парк, оставив мужа и Франклина-младшего в Вашингтоне. К тому времени я уже знала, что те, кто считал войну неизбежной, убедили Франклина, что он не может не баллотироваться на третий срок, если выдвинут его кандидатуру.

О проблеме третьего срока говорили так много, что я могу дополнить все это лишь собственными впечатлениями. Я никогда не спрашивала Франклина о его политических планах. Тот факт, что я сама не горела желанием, чтобы он работал в Вашингтоне, заставлял меня вдвойне тщательно скрывать свои предпочтения.

Хотя я никогда не спрашивала мужа, чем он хочет заниматься, из его слов, сказанных в разное время, мне стало ясно, что он хотел бы вернуться в Гайд-парк и что ему нравится роль опытного государственного деятеля. Он думал, что с удовольствием будет сидеть сложа руки и высказывать предложения и критические замечания. Он всю жизнь собирался заняться бесчисленным множеством вещей – писать на морские темы, просматривать свои бумаги, письма и так далее. Он владел библиотекой в Гайд-парке и даже договорился о работе, которую возьмет на себя, покинув Белый дом. Насколько я помню, он планировал писать длинные передовицы или статьи через определенные промежутки времени для одного из крупных нью-йоркских журналов. Он построил маленький каменный домик, где мог укрыться, когда в большом доме было слишком много гостей. И хотя Франклин каждый раз выходил из себя, когда люди называли его «домом мечты», он все равно был частью его мечты.

У меня были все основания полагать, что мой муж не хочет баллотироваться еще раз. Но время шло, и все больше и больше людей говорили мне, что он должен баллотироваться, что война уже на горизонте и ни один человек не имеет такой репутации и таких знаний, чтобы пережить кризис.

Меня до глубины души беспокоил тот факт, что никто не был готов занять место Франклина, и я несколько раз спрашивала, не считает ли он, что пора подготовить себе замену. Франклин сказал, что, по его мнению, люди должны готовиться самостоятельно, а он может только дать возможность и посмотреть, что у них получится. Я чувствовала, что он, сам того не желая, доминирует над окружающими его людьми и что, пока он находится в центре внимания, никому не удастся занять видное положение. Наконец я поняла, что ни один человек не может дать другому больше, чем возможность.

Я слышала, как обсуждают других кандидатов, но чем ближе был съезд, тем острее я понимала, что выдвинуть нового человека крайне трудно. Во-первых, Демократическая партия не нашла никого, кто мог бы удержать ее у власти, а во-вторых, вдумчивых людей беспокоила война.

Еще до открытия съезда стало очевидно, что выдвинут кандидатуру Франклина и что он будет баллотироваться. Думаю, его убедили это сделать, хотя он не хотел выдвигаться. Он был бы рад отойти от дел и прожил бы очень счастливую жизнь. Но есть нечто захватывающее в том, чтобы находиться в центре мировых событий, и человек едва ли может себе представить, каково это – жить иначе. Я думаю, что подсознательно мой муж метался из одной крайности в другую. С одной стороны, он уже устал и хотел проводить больше времени дома, быть хозяином самому себе. С другой стороны, он испытывал огромный интерес, который стал кульминацией всего обучения и работы длиною в жизнь, и желание наблюдать за происходящими в мире событиями в этот критический период, принимая в них непосредственное участие.

В конце концов я сказала Франклину: «Ты решил не ехать на съезд, даже если тебя выдвинут кандидатом, но ты собираешься выступить по радио, а это значит, я надеюсь, что мне не придется ехать». Он твердо заявил, что ни он, ни я не должны этого делать. Я ответила, что тогда поеду в Гайд-парк, останусь в своем коттедже и подготовлю большой дом, чтобы после съезда Франклин мог приехать и отдохнуть.

Мы с мисс Томпсон отправились в Гайд-парк. Жизнь текла безмятежно, как вдруг однажды зазвонил телефон. На проводе была Фрэнсис Перкинс. «Плохи дела, – сказала она, – съезд приобрел безобразный характер. Президент должен приехать в Чикаго, если он хочет, чтобы выдвинули кандидатуру мистера Уоллеса. А если он не приедет, то, думаю, приехать придется вам». Я ответила, что, как по мне, это будет выглядеть как полная чушь с моей стороны, но ей стоит поделиться мнением с моим мужем на этот счет. Мисс Перкинс повесила трубку, сказав, что поговорит с Франклином. Когда она ему позвонила, он заявил, что не поедет на съезд, но если его выдвинут кандидатом, он хочет, чтобы Генри Уоллес баллотировался на пост вице-президента.

На следующий день Фрэнсис Перкинс снова мне позвонила и сказала, что мой муж готов отправить меня, если она сочтет это необходимым. Я сказала: «Франклин, может быть, и хочет, но откуда мне знать, как к этому относится Джим Фарли? Конечно, я не пойду туда, пока он меня не пригласит. Я знаю о плохих предчувствиях, потому что в последнее время в той или иной степени делами управлял Гарри Гопкинс и, возможно, вел себя не очень тактично, а я не собираюсь подливать масла в огонь». Затем она спросила, поеду ли я, если Джим об этом попросит, и я ответила, что сначала должна спросить мужа. После разговора я позвонила Франклину, пересказала ему, что узнала от Фрэнсис Перкинс, и спросила, что мне делать дальше. «Возможно, тебе было бы хорошо поехать, но я не думаю, что в этом есть необходимость», – сказал он. Я задала еще один вопрос: «Если Джим Фарли попросит меня, как ты думаешь, стоит согласиться?» Он ответил: «Да, полагаю, это будет разумно».

На следующее утро зазвонил телефон, и Джим Фарли, очень торопившийся в тот момент, попросил меня поговорить с Лореной Хикок, которая в то время работала с Чарльзом Майкельсоном над рекламой для Национального комитета Демократической партии. Она сказала, что мне стоит приехать и что Джим Фарли действительно хочет меня видеть.

На следующий день, ближе к вечеру, мы приземлились в Чикаго. Джим Фарли встретил меня на аэродроме. Журналистки ждали в аэропорту, и он попросил меня немедленно встретиться с ними. Я ответила, что мне нечего им сказать, но он настоял, поэтому я старалась говорить как можно меньше.

Потом мы с Джимом Фарли вдвоем поехали в Чикаго. По дороге он сообщил мне, что они с Франклином не разговаривали с самого начала съезда и что он так и не ответил, кого изберет вице-президентом. Я с ужасом осознала, что отношения между этими двоими зашли в тупик, ведь их дружба всегда казалась мне настоящей. Джим Фарли рассказал мне, почему, по его мнению, должны баллотироваться Джесси Джонс, Уильям Бэнкхед, Пол Макнатт или другой кандидат. Кроме того, он признался, что Эллиот, который в то время жил в Техасе и был делегатом от этого штата, планировал поддержать кандидатуру Джесси Джонса.

Я сказала, что ему следует поговорить с моим мужем, пока не произошло ничего дурного. Потом направилась прямо в отель, где находился офис Джима Фарли, позвонила Франклину и пересказала ему этот разговор. И поскольку мой муж давно не общался с Джимом, я предложила ему обсудить с ним свои мысли и чувства прямо сейчас. Я не отдавала предпочтения ни одному из кандидатов, и мне кажется, что тот рассказ о съезде, который Джим Фарли включил в свою книгу, содержал скорее его впечатления от моих слов, чем мои настоящие слова. Он процитировал мужу мою фразу: «Я разговаривала с Джимом Фарли и согласна с ним – Генри Уоллес не подойдет. Я знаю, Франклин, но Джесси Джонс укрепит билет, заручится поддержкой со стороны представителей делового мира и соберет партийные взносы». Джим Фарли говорил мне все это, и я тщательно повторила его слова, но никогда не высказывала своих предпочтений или мнений по подобным вопросам и уверена, что в тот раз не изменяла своим привычкам.

Когда Джим Фарли подошел к телефону, мой муж, очевидно, сказал ему, что мистер Уоллес – именно тот человек, который ему нужен. Джим спорил с ним довольно робко, и Франклин наконец сказал, что это должен быть Уоллес. Он считал, что Уоллесу можно доверить внешнюю политику, если ему вдруг придется исполнять обязанности президента. Франклин тогда настолько уверился в этом, что был готов настоять на кандидатуре своего напарника и дать ему шанс доказать свои способности. Вот тогда-то Джим Фарли и сказал: «Босс здесь ты. Если ты так говоришь, я сделаю все возможное, чтобы выдвинуть кандидатуру Уоллеса, но мне придется работать быстро». Он повернулся ко мне и заявил, что ему нужно связаться с Эллиотом, потому что он вот-вот поддержит кандидатуру Джесси Джонса, что Пол Макнатт тоже был сильным кандидатом, и нам нужно как можно быстрее добраться до конференц-зала. Мы немедленно выехали, и я заметила, что Джим сильно встревожен.

Как только мы добрались до конференц-зала, он передал меня в руки Фрэнсис Перкинс и Лорены Хикок и исчез. Я немедленно прошла на свое место, связалась с Франклином-младшим и велела ему найти Эллиота, потому что очень хотела, чтобы он не поддерживал ничью кандидатуру и не противоречил желаниям своего отца. Ко мне подошел Эллиот, и я узнала, что Джим Фарли уже связался с ним и передал информацию, поэтому он не стал ничего делать.

Я видела Эда Флинна и еще нескольких людей, болтавшихся по залу, и большинство из них в разговоре со мной были немногословны. Внезапно посреди суматохи и неразберихи ко мне подошел Фрэнк Уокер и сказал: «Думаем, вам пора высказаться».

Я решила выразиться кратко. Я не приготовила никаких подсказок, но решила, что моя короткая речь будет основана на разговоре, подслушанном в отеле. Если Франклин считал, что третий срок – это слишком большой стресс для любого человека и что мистер Уоллес в нынешние времена способен справиться с его ролью лучше всех, он имеет право обратиться к нему за помощью. Нужно думать не о себе, а только о работе, которую предстоит выполнять.

Единственный способ достичь моей цели состоял в том, чтобы убедить делегации съезда потопить все личные интересы в интересах страны и заставить их осознать потенциальную опасность ситуации. Пока я говорила, стояла полная тишина. Это очень бросалось в глаза после того столпотворения, которое творилось до моего выступления.

Затем началось голосование. Мы с Франклином-младшим вели подсчеты на перекличках, и мистер Уоллес сначала показывал неважные результаты. Со съездом все было решительно не так. Галереи заполнили специальные группы, которые выступали за разных кандидатов, и беспорядок творился беспрецедентный. Однако начали распространяться слухи, что кандидатом будет мистер Уоллес. Его жена села рядом со мной. Сомневаюсь, что она до этого хоть раз пыталась следить за перекличкой. Выглядя очень несчастной, она спросила: «Как вы думаете, почему они так настроены против Генри?» У меня не было времени объяснять, что большинство людей наверняка отправили сюда специально, чтобы продемонстрировать свою поддержку в адрес другого кандидата.

Как только объявили о выдвижении Генри Уоллеса кандидатом в вице-президенты, я покинула конференц-зал, попросив миссис Уоллес передать мужу мои поздравления. Я поехала прямо в аэропорт и села в самолет. Когда пилот начал руление на взлетной полосе, мы увидели, как кто-то отчаянно машет. Мы остановились и узнали, что нужно вернуться: мой муж хотел мне что-то сказать по телефону. Он слышал мою речь и заявил, что я проделала отличную работу. Гарри Гопкинс ждал меня на другой линии и сказал почти то же самое. Затем я бросилась обратно к самолету, и мы полетели.

На следующее утро на Лагардиа-Филд меня ждала машина, и я поехала прямо в Гайд-парк, куда прибыла как раз к завтраку в девять часов. Все казалось мне сном с кошмарным оттенком, но я должна была быстро спуститься на землю и написать текст для своей ежедневной колонки, как будто последние восемнадцать часов не были самыми долгими в моей жизни.

На следующей встрече мы с Франклином все обсудили. Я сказала, что ему не стоит держать Джима в таком неведении, ведь трещина в их дружбе стала еще глубже. Но Франклин всегда настаивал на том, что у Гарри Гопкинса не было ни штаб-квартиры, ни официальных полномочий. Гарри просто начал и действовал самостоятельно. Думаю, это был один из тех случаев, когда Франклин решил не вмешиваться, потому что действовать ему было слишком неприятно, кроме вынужденных случаев. Мой выход, разговор с Джимом и звонок Франклину заставили его сказать точно, чего он хочет, но он никогда не рассказывал мне об этом в такой развернутой форме, хотя несколько раз говорил людям: «Она все сказала правильно».

Все это произошло в июле, а сама кампания началась в сентябре. 2 сентября Франклин выступил на мероприятии в честь плотины Чикамауга близ Чаттануги, штат Теннесси.

На следующий день он объявил о согласии отправить Великобритании пятьдесят наших устаревших эсминцев в обмен на военно-морские и военно-воздушные базы в Ньюфаундленде и Вест-Индии, а примерно две недели спустя, 16 сентября, он подписал Закон о воинской повинности.

Тогда я почувствовала приближение войны. Эллиот уже записался в ряды вооруженных сил. Он прошел некоторую авиационную подготовку и надеялся попасть в военно-воздушные силы. Он плохо видел, но новые линзы позволяли ему поднимать самолет в воздух и сажать его, и у него была лицензия гражданского пилота.

Через некоторое время Эллиоту присвоили звание капитана, после чего отправили в Райт-Филд. Во время кампании 1940 года он не избежал нападок в свой адрес из-за того, что его сделали капитаном. Это был один из многих моментов, которые использовала оппозиция в надежде победить Франклина. Мне всегда казалось несправедливым, что Эллиот страдал из-за того, что его отец решил баллотироваться на третий срок, но справедливость не входит в политическую стратегию. Мы с Франклином давно уже научились принимать подобные личные нападки, но Эллиот злился, потому что видел других людей, которым присвоили то же самое звание, хотя у них было менее выдающееся происхождение и навыки.

Меня до глубины души обижала критика подобного рода в его адрес и в адрес других наших детей, но обижаться было бесполезно. Пришлось научиться смотреть на все происходящее как на жизненный урок и делать так, чтобы это служило благой цели. В то же время нападки на меня лично забавляли, особенно большие предвыборные значки с надписью «Элеонора нам тоже не нужна», которые носили многие женщины.

Ни я, ни Франклин никогда не обращали внимания на неприятные вещи, которые говорила моя кузина Элис Лонгуорт во время кампаний. Когда после третьей кампании начался светский сезон, в котором она особенно разоткровенничалась, ее, как обычно, пригласили на дипломатический прием. Генерал Уотсон, адъютант Франклина, задавался вопросом, хватит ли ей наглости прийти, и был уверен, что нет. Франклин заявил, что она появится, и они с Па Уотсоном заключили пари. В ночь приема, после объявления Элис, Франклин с усмешкой посмотрел на Уотсона и громко сказал: «Па, ты проиграл!»

Именно во время этой кампании открылись «письма гуру», и все очень волновались из-за возможности использовать их против мистера Уоллеса. Я не очень хорошо знала Генри Уоллеса, но думала, что он просто увлекся своей любознательностью. Он не был реалистом настолько, чтобы оценить, как воспримут эти письма люди, не разделяющие его любопытство.

Когда дело дошло до повторного выдвижения мистера Уоллеса в 1944 году, люди, которые ездили по стране и изучали мнение граждан, сообщили, что многие сочли его слишком бесполезным для партии. Во всяком случае, вера Франклина в Уоллеса к тому времени пошатнулась. Он сказал, что у Уоллеса был шанс оставить свой след, но он не смог убедить партийных лидеров, что подходит для этой работы. У Франклина было роковое чувство, что, если для него найдется работа, он ею с радостью займется. Если нет, то, по его мнению, лидеры сами должны выбрать человека, с которым готовы работать.

Франклин не собирался произносить никаких речей во время кампании, разве что на радио, но его убедили выступить хотя бы несколько раз. Ему очень нравился Уэнделл Уилки. Мой муж никогда не испытывал к нему такой же обиды, как к некоторым другим своим противникам, и я даже не вспомню, чтобы Франклин хоть раз сказал о нем что-нибудь уничижительное в личной беседе. Я сама считала мистера Уилки мужественным и искренним человеком, и мне нравилось, как он отстаивал определенные принципы.

Франклин чувствовал, что его ждет успех, хотя и говорил, что нельзя быть уверенным до тех пор, пока не подсчитают все голоса. Но на этих выборах он был меньше всего уверен в своей победе, и не только потому, что мистер Уилки казался сильным кандидатом, но и из-за вопроса о третьем сроке, который мог стать большим препятствием. Как и всегда, я хотела, чтобы мой муж победил, ведь именно этого он и добивался. Но я знала, что если он проиграет, то будет и дальше жить хорошей и полноценной жизнью, ведь он был философом, который принимал происходящее и извлекал из него максимальную выгоду.

Элеонора обожала своего отца, который боролся с алкогольной зависимостью и умер в тридцать четыре года. Его любовь компенсировала девочке отчужденность со стороны матери.

Элеонора расцвела в Алленсвудской академии, где требовательный, любящий директор, Мари Сувестр, бросала вызов ее интеллектуальным способностям, внушала уверенность в себе и поощряла независимость.

Элеонора вышла замуж за ФДР[9] 17 марта 1905 года. Ее дядя, президент Теодор Рузвельт, герой Франклина, повел ее к алтарю.

Оба Рузвельта любили неформальную обстановку, которой могли насладиться на отдыхе в Кампобелло, но все изменилось, когда во время отпуска в 1921 году Франклин заболел полиомиелитом.

Элеонора, Марион Дикерман и Нэнси Кук были партнерами по демократической политике, реформистским движениям и бизнесу, а также совладелицами коттеджа Вэл-Килл.

Семья Рузвельтов позировала для этого семейного портрета в Гайд-парке в 1931 году, когда Рузвельт планировал свою первую президентскую кампанию.

Сияющая Элеонора приготовилась выступить перед прессой после посещения Артурдейла, штат Западная Вирджиния, гомстеда, ее любимой программы «Новый курс».

Элеонора, ФДР, Сара Делано Рузвельт, Бетси и Джеймс Рузвельт поднялись на борт американского крейсера «Индианаполис», чтобы провести смотр военно-морского флота США.

Элеонора начала свою политическую карьеру с обучения женщин тому, как быть эффективными активистами. В 1936 году она вела закулисную работу за то, чтобы голосовало больше женщин.

Ко второму сроку правления ФДР нация видела в президентской чете политических партнеров и уважала выносливость Элеоноры не меньше, чем ее сострадание.

Элеонора восхищалась молодыми лидерами. Она часто организовывала молодежные саммиты лидеров и внимательно слушала, как молодые люди выражают свои идеи, надежды и опасения.

Элеонора, запечатленная на этой фотографии с адмиралом Холси (справа) и неизвестным моряком, поднялась на борт неизолированного военного самолета, чтобы посетить раненых, измученных солдат, дислоцированных в Тихоокеанском регионе. Она всегда помнила те ужас и мужество, которые ей пришлось лицезреть.

Элеонора считала помощь в разработке Всеобщей декларации прав человека самой важной работой в своей жизни.

После смерти Франклина Элеонора превратила свой любимый коттедж Вэл-Килл в дом, офис и убежище, о которых всегда мечтала.

Элеонора и Мэриан Андерсон объединились в борьбе с сегрегацией в Вашингтоне и продвижении прав человека по всему миру.

У Элеоноры и Джона Кеннеди сразу были напряженные отношения. Но они объединились, чтобы назначить женщин на высшие посты в администрации.

Глава 22

Наступление войны: 1941

В феврале 1941 года к нам приехала великая герцогиня Люксембургская, и мы устраивали привычные вечеринки. В том же месяце Гарри Гопкинса отправили в Англию для поддержания личных контактов между Франклином и британским правительством, поскольку посол Кеннеди собирался уйти в отставку, а нового еще не назначили. Я вспомнила, с каким отвращением Гарри относился к некоторым нашим карьерным дипломатам во время предыдущей поездки по наблюдению за условиями жизни в европейских странах. Вернувшись, он сказал мне: «Они настолько заняты в обществе, что у них нет времени интересоваться условиями труда и сельского хозяйства».

Однажды мистер Уилки пришел навестить моего мужа, и всем домочадцам так не терпелось взглянуть на него, пока он сидел в кабинете Франклина на втором этаже Белого дома, что внезапно у многих появились дела, которые привели их в холл. Я бы и сама к ним присоединилась, но не знала о визите, пока Франклин не рассказал мне позже.

Июнь оказался трудным месяцем из-за того, что заболела Мисси Лехэнд. Болезнь оказалась затяжной и унесла ее жизнь. Но жизнь в Белом доме должна была продолжаться как обычно. 17-го числа к нам приехала наследная принцесса Нидерландов Юлиана с мужем, принцем Бернхардом, и за лето мы приняли много других гостей, включая герцога Кентского в августе и лорда и леди Маунтбеттен в октябре. Позже герцог и герцогиня Виндзорские приехали на обед с моим мужем, хотя мне пришлось уехать, чтобы соблюсти давнюю договоренность.

В начале августа мой муж, после ряда таинственных консультаций, сказал, что собирается в путешествие по каналу Кейп-Код и хочет немного порыбачить. По его улыбке я поняла, что он умалчивает о некоторых своих планах.

Я уже научилась не задавать вопросов, если собеседник не делился информацией по своей воле, и это стало почти навязчивой идеей для меня во время войны. Поскольку я общалась со многими людьми, то могла проболтаться о чем-то важном, поэтому умоляла мужа не выдавать мне секреты. Во многих случаях невозможно было не знать, что происходит, но, если я не пыталась все выяснить, мои знания оставались весьма смутными.

В первые дни круиза по Кейп-Коду Франклин пригласил нескольких друзей отправиться с ним, и эту поездку хорошо осветили в новостях. На президента смотрели толпы людей с берегов канала, а потом – пустота! Позже мой муж любил рассказывать историю о том, как пересел с президентской яхты на тяжелый крейсер «Огаста», который проплыл вдоль побережья и вошел в гавань Арджентии, где Франклин встретился с премьер-министром Черчиллем.

Историю этой встречи рассказывали часто, а Франклин-младший и Эллиот, которые присутствовали при ней, могли описать свою роль гораздо лучше, чем я. Для обоих мальчиков встреча с отцом стала приятным сюрпризом. Эллиот проделал потрясающую работу. После того как он вступил в ряды армии, его отправили на Райт-Филд для обучения, а затем распределили в группу, которая направлялась на Гандер-Лейк-Филд. Эллиоту приказали отправиться в Арджентию в августе, когда его отец встречался с премьер-министром Черчиллем для обсуждения Атлантической хартии, поскольку он находился как раз в этом районе. Эллиот понятия не имел, почему его оторвали от работы и отправили в Арджентию и, увидев в гавани все эти корабли, очень удивился.

Такой же сюрприз ожидал и Франклина-младшего. Его, служащего военно-морского резерва, призвали во флот еще до войны. Он служил в звании старшего офицера на эсминце, который сопровождал торговые суда в Англию, и это была самая неприятная работа. В конце зимы и начале весны в Северной Атлантике бывает очень холодно, поэтому Франклин-младший умолял всю семью прислать ему теплую одежду и рассказывал истории о том, как приехал в Портленд, штат Мэн, почти покрытый льдом. Но благодаря этой обязанности его кораблю посчастливилось охранять президента и премьер-министра. Прибыв в Арджентию, Франклин-младший получил приказ явиться к главнокомандующему на борт такого-то корабля. Сыну было очень не по себе, он подумал: «Что я такого натворил?» Ему и в голову не приходило, что главнокомандующий – это не адмирал Кинг, поэтому, когда он поднялся на борт и увидел своего отца, это стало для него приятным сюрпризом и большим облегчением.

Вернувшись, Франклин, казалось, был счастлив, что Атлантическую хартию наконец-то согласовали и анонсировали, и что они с мистером Черчиллем смогли поладить и узнать друг друга чуть ближе. Они уже встречались, но толком не были знакомы. Франклин почувствовал, что эта встреча растопила лед, и сказал, что теперь он знает: Черчилль, который, по его мнению, был типичным англичанином, – человек, с которым действительно можно работать.

Тот факт, что этот путь прошел незамеченным, доставил Франклину особое удовольствие. Он, бывало, посмеивался, рассказывая о президентской яхте, которая целый день тихо плыла по каналу Кейп-Код с джентльменом в кепке, надвинутой на глаза, более или менее похожим на Франклина ростом, который сидел на палубе и махал рукой.

С годами я все больше старалась узнавать как можно меньше секретов, а мисс Томпсон, чей кабинет находился в стороне от главного холла, рядом с лифтом на втором этаже, стала почти отшельницей, взяв за правило говорить всем, что она ничего не знает о делах моего мужа.

Даже на пресс-конференциях я утверждала, что государственные дела находятся не в моем ведении – их решает мой муж. Когда меня просили высказать мнение по вопросу, я это делала, а позже мне говорили, что хороший корреспондент не может позволить себе пропускать мои пресс-конференции, потому что я часто предвосхищаю точку зрения моего мужа. На самом деле мы с Франклином редко обсуждали такие темы, и только когда я чувствовала себя вправе высказаться, я отвечала на вопросы о государственных делах. Полагаю, длительное общение заставляет людей думать в одном направлении по одним и тем же вопросам, так что эти совпадения не были такими уж необычными.

Вернувшись из Арджентии, Франклин все чаще был занят, но, к счастью, решил поехать в Гайд-парк на выходные 4 сентября, потому что его матери стало хуже. Нам казалось, она совсем поправилась после возвращения из Кампобелло, если не считать легкой простуды. Но 7 сентября она умерла. Это стало большим горем для моего мужа. Между ним и матерью существовала тесная связь, несмотря на споры и расхождения в некоторых вопросах государственной политики.

Мать Франклина всегда мечтала умереть в своей комнате в Гайд-парке, чтобы ее похоронили на простом церковном кладбище, а гроб несли люди, которые много лет проработали на нее. Мы тщательно соблюли ее пожелания.

В ту же ночь, когда умирала моя свекровь, заболел мой брат Холл, у которого был маленький домик недалеко от моего коттеджа в Гайд-парке. Мы отвезли Холла в больницу Вассар в городе Покипси, и в день похорон свекрови он настоял, чтобы я перевезла его в больницу Уолтера Рида в Вашингтоне. Пройдя лечение, необходимое для службы во время Первой мировой войны, он пожелал вернуться к тем же врачам.

После похорон мы вернулись в Белый дом, как только смогли, и следующие несколько недель я провела с умирающим братом. Он был так силен, что его сердце долго сохраняло ему жизнь, когда большинство людей уже мирно кануло бы в небытие, и время от времени он узнавал меня, когда я входила в его палату. 25 сентября он умер, похороны прошли в Белом доме. Мы с Франклином отвезли его тело в Тиволи, штат Нью-Йорк, чтобы похоронить там в фамильном склепе Холлов.

Потеря брата – всегда печальный разрыв семейных уз, но в моем случае это напоминало потерю ребенка. Он поселился у нас, когда мы только поженились, и с тех пор мы с Франклином были его ближайшей семьей. Что бы с ним ни происходило, несмотря на неуемное стремление к независимости, он всегда обращался к нам. Я с большим беспокойством наблюдала, как постепенно портится его прекрасный ум. Холл был так силен физически, что был уверен, что всегда сможет вернуть себе самообладание. Его было невозможно убедить в том, что от привычки, которой человек однажды позволил укрепиться, трудно избавиться.

Мне кажется, Холлу всегда не хватало силы воли. Он обладал огромной энергией, огромной физической силой и блестящим умом, но так и не научился самодисциплине. Всякий раз, когда обязанности начинали его утомлять, он отбрасывал их в сторону, считая несправедливыми просьбы пойти на нежелательные для него уступки. В итоге его первый брак пошел прахом. Конечно, к этому привело множество факторов, но мне всегда казалось, что главным было отсутствие дисциплины и нежелание Холла идти на компромисс или меняться ради других. На самом деле он с большим трудом воспринимал любую точку зрения, кроме своей, и происходило это лишь тогда, когда его уважение к силе характера человека было глубже, чем инстинктивное желание достичь своей цели.

Вспоминая жизнь нежно любимого брата, который никогда не достигал тех высот, на какие был способен, я не могу не печалиться, зная, что он часто испытывал глубокое разочарование и огорчение из-за того, что не сумел воспользоваться своими чудесными талантами.

Печаль саму по себе и потерю любимого человека переносить тяжело, но, когда эта печаль смешивается с сожалением и осознанием, что жизнь прошла впустую, к ней добавляется оттенок горечи, который становится еще невыносимее изо дня в день. Я думаю, что именно в попытке заглушить это чувство той осенью я так усердно работала в Управлении гражданской обороны.

22 сентября, за несколько дней до смерти Холла, я согласилась взять на себя ответственность за деятельность мэра Ла Гуардиа, не только оборонную, но и союзническую, необходимую для защиты гражданского населения.

Элинор Моргенто вызвалась быть моей ассистенткой. Вскоре я обнаружила, что вся работа, которой мэр Ла Гуардиа не хотел заниматься, перешла в мой отдел. Работа на посту мэра Нью-Йорка не позволяла ему полностью посвятить себя организации гражданской обороны. После нескольких групповых встреч у меня осталось впечатление большой спешки и недостаточно продуманных решений. Начальники отделов, в том числе и я, часто не могли обсудить с ним важные вещи, которые мы надеялись уладить. Мэра больше интересовали показные аспекты гражданской обороны, такие как наличие или отсутствие в городах хорошего противопожарного оборудования, чем укрепление морального духа.

Однажды я я пригласила мистера Ла Гуардиа позавтракать со мной в моей маленькой квартирке на 11-й улице в Нью-Йорке и обсудить конкретный вопрос. Я планировала простой обед, но в самый разгар приготовлений моя горничная, работавшая у меня много лет, пришла к мисс Томпсон в расстройстве и сказала, что не может готовить для мэра. Мисс Томпсон напомнила ей, что она уже готовила для президента и что мэру легко угодить.

После обеда мэр, уходя, сказал: «Моя жена никогда не спрашивает, где я был и кого видел, но всегда интересуется, что я ел. Сегодня я могу честно сказать, что не так уж и много!»

Каждый день я проводила много часов в Управлении гражданской обороны, брала работу домой и трудилась каждую ночь. В Белом доме каждый час проводится обход, чтобы убедиться, что все в порядке. Однажды утром мой муж сказал: «Что это я слышу? Ты вообще не ложилась спать прошлой ночью?» Я работала над почтовой корреспонденцией и не следила за временем, а когда начало светать, решила, что ложиться уже нет смысла. Человек, который патрулировал дом, увидел свет под дверью моей комнаты и сообщил об этом домочадцам, а кто-то из них передал Франклину. Но я так делала не очень часто.

Вскоре я обнаружила, что мои страхи оправдались! Я не могла занять правительственную должность, даже если она была без жалованья и оплаты расходов, чтобы ко мне не придрались члены оппозиции в Конгрессе и несогласные представители нашей собственной партии. Меня не особенно волновало, что говорили обо мне, но оказалось, что любой, кого я назначала, попадал в неприятности из-за моей рекомендации, и тогда у меня появились возражения.

Надеюсь, что, несмотря на эти проблемы, хотя бы моя поездка с мэром Ла Гуардиа в ночь после Перл-Харбора оказалась полезной. Если я смогла этим дать толчок работе на Западном побережье и успокоить многие истерические страхи, преобладавшие в обществе того времени, то страна выиграла, и поездка оправдала мой короткий срок пребывания в Управлении гражданской обороны.

День в Перл-Харборе начался спокойно. К обеду мы ожидали большую компанию, и я разочаровалась, но не удивилась, когда незадолго до начала Франклин прислал сообщение, что не сможет присоединиться к нам. Он все больше беспокоился и часто говорил мне в последний момент, что не сумеет прийти на то или иное крупное собрание, оговоренное заранее. Тот факт, что он держал в голове столько секретов, заставлял его постоянно следить за своими словами, что само по себе было утомительно. Кроме того, от волнения и сырости у него воспалились пазухи носа, и это потребовало ежедневного лечения. Меня всегда беспокоило постоянное лечение: мне казалось, что, несмотря на временное облегчение, в долгосрочной перспективе оно наверняка вызовет раздражение. Иногда Франклин обедал один в своем кабинете, иногда с ним обедал Гарри Гопкинс, секретарь, или еще кто-нибудь, с кем мой муж хотел поговорить наедине.

В тот день Гарри Гопкинс обедал с Франклином в кабинете, где был еще тридцать один человек. К концу обеда пришло известие о нападении на Перл-Харбор, но мы не услышали его, пока не поднялись наверх, где мне об этом сообщил один из швейцаров. Новости настолько потрясли нас, что наступила полная тишина, и мы взялись за следующее дело, находясь словно в вакууме. Я проводила гостей и подождала, пока Франклин останется один, чтобы проскользнуть в его кабинет, но поняла, что он сосредоточен на будущих делах и не станет обсуждать произошедшее, пока не спадет первое напряжение. Поэтому я вернулась к работе.

После трех часов в кабинете Франклина на втором этаже Белого дома собрались военный и военно-морской секретари, адмирал Бирдалл, помощник моего мужа по вопросам военно-морского флота, секретари Макинтайр и Эрли, а также Грейс Талли. Вскоре к ним присоединились генерал Маршалл и государственный секретарь. Позже, когда у нас с мужем появилась возможность поговорить, я подумала, что, несмотря на беспокойство, Франклин был в некотором роде более спокоен, чем казалось раньше. Было приятно знать, что жребий брошен. Оставалось только признать тот факт, что наша страна вступила в войну. С того момента, каким бы трудным и опасным ни казалось будущее, оно представляло собой более четкую задачу, чем долгая неопределенность прошлого.

Следующий день стал напряженным для всех нас. В то утро я, как обычно, отправилась в Управление гражданской обороны в девять часов, но незадолго до полудня вернулась в Белый дом, чтобы вместе с мужем отправиться в Капитолий, где он собирался выступить с посланием на совместной сессии Конгресса. Мне казалось, что я снова переживаю тот день, когда президент Вильсон обратился к Конгрессу, чтобы объявить о нашем вступлении в Первую мировую войну. Теперь президентом Соединенных Штатов был мой муж, и второй раз в жизни я слышала, как президент говорит Конгрессу, что наша нация вступает в войну. Я была глубоко несчастна. Я вспомнила, как беспокоилась о муже и брате, когда началась Первая мировая война, а теперь у меня было четверо сыновей призывного возраста.

Это был очень впечатляющий случай, один из тех, когда возобладал дух единства и силы. Не было никакой критики – только признание факта того, с чем мы, как нация, должны были столкнуться.

Мы знали, что атака на Перл-Харбор отбросила нас далеко назад, что впереди бесконечные месяцы наращивания сил. Возможно, нам пришлось бы отступить – будучи миролюбивым народом, мы не хотели готовиться к войне. В средствах для укрепления наших островов в Тихом океане нам отказали люди, которые поддерживали своих представителей в Конгрессе, считая, что Япония не хочет с нами воевать. Многие думали, что только наша настойчивость в военной подготовке заставит Японию объявить нам войну. Ошибки тех, кто так думал, сегодня очевидны, но до Перл-Харбора они были не так очевидны, и многие патриоты искренне верили, что Япония не планирует войну с нами. Война в Китае была далеко, и они думали, что японцев больше ничего не интересует. Они не понимали, что мы стали препятствием для их плана полного господства на Тихом океане.

Оглядываясь назад, легко обратить внимание на то, что в то время ускользало от взгляда. Мой муж давно предвидел японские амбиции о величии и господстве. Помню его беспокойство из-за Гуама и других островов Тихого океана еще тогда, когда он был помощником министра военно-морского флота. Его подозрения в отношении Японии основывались на собственных представлениях о том, что делает Тихий океан безопасным для нас, и во всех военных играх в Тихоокеанском регионе Япония всегда была врагом. Но любого, кто осмеливался бы высказать такое подозрение, немедленно называли разжигателем войны. После выступления Франклина перед Конгрессом война стала мрачной реальностью для всей страны.

Из Капитолия я сразу же отправилась в Управление гражданской обороны и провела там большую часть дня. Домой я вернулась без четверти шесть, а в десять минут восьмого мы с мисс Томпсон уже были в Вашингтонском аэропорту, готовые отправиться вместе с мэром Ла Гуардиа на Западное побережье. Уходя, я мельком увидела Эллиота, который приехал, чтобы переночевать в Белом доме. Он проходил подготовку по навигации, и ему предстояло совершить последний полет перед выпуском. Курс был ускоренным из-за войны. Сразу после этого Эллиот отправился патрулировать Западное побережье.

Мы с мисс Томпсон продолжили работать, сидя в маленьком переднем отсеке самолета, когда мне доставили сообщение, полученное пилотами: газета Сан-Франциско объявила, что город бомбят японцы. Меня попросили передать это мистеру Ла Гуардиа. Незадолго до следующей посадки я разбудила его, и он высунул голову из-за занавески, глядя на мир, как Кьюпи[10]. Я передала ему сообщение, и он попросил меня выйти, когда мы приземлимся, и позвонить в аэропорт Вашингтона для проверки этой информации, сказав: «Если это правда, мы отправимся прямо в Сан-Франциско». Это было так характерно для него, что я засияла изнутри. Иногда его можно было вывести из себя, но нельзя было не восхищаться его честностью и мужеством. Я позвонила и выяснила, что это был неподтвержденный слух, поэтому вернулась в самолет и мэр решил лететь дальше в Лос-Анджелес.

Постепенно мы начали получать инструкции. Сначала пилоту приказали посадить нас в Палм-Спрингсе, но в конце концов разрешили приземлиться в почти полностью опустевшем аэропорту Лос-Анджелеса. Он был окутан тайной, так как большинство авиаперелетов прекратили.

Мэр Ла Гуардиа провел день в поле, беседуя о противопожарном оборудовании и подготовке к обороне. Поскольку он не мог поехать в Сан-Диего, я оставила его в Лос-Анджелесе и отправилась без него. Это означало, что он опережал меня до самого конца поездки, так что я в полной мере ощутила последствия его визитов на всех чиновниках. Его абсолютное мужество и отсутствие страха оказали на них замечательное воздействие, но я не знала и так и не узнала, насколько все наши планы, как его, так и мои, действительно помогли, ведь оборудования не хватало до такой степени, что невозможно было сделать многое из необходимого. Мэр действительно начал собирать врачей и медикаменты и сильно помог реорганизации пожарных подразделений. Я говорила о других занятиях, о поездке в Сиэтл. Я работала весь день и добиралась до следующей остановки ночным поездом, ведь после наступления темноты самолеты не летали. Ощущение было странное – находиться в поезде, где не видно огней – даже фару на локомотиве приглушили, и снаружи не было света.

Я вернулась в Вашингтон 15 декабря, спустя неделю постоянных путешествовий и работы. В тот же день Элинор Моргенто и судья Жюстин Польер, Бетти Линдли и Анна Розенберг, которые помогали Элинор, пришли ко мне с последними новостями об УГО из главного офиса. Мы обсуждали планы и политику, а потом немного сплетничали, но сплетни вызывали у меня все меньше интереса. Никогда у меня не было столь неприязненных отношений с прессой, как в то время, но я не придавала этому особого значения. Я знала, что все пройдет, и если Франклину это не причиняет вреда, то у меня не может быть претензий. Мой муж оставался спокойным и безмятежным все это время.

Ходили слухи и о том, что Гарри живет в Белом доме. Некоторые считали, что он не должен жить там за государственный счет, раз его не избрали ни на какую должность. Люди, казалось, никогда не понимали, что вся еда, съеденная в Белом доме, оплачивается президентом, так что Гарри не приносил дополнительных расходов налогоплательщикам.

И Гарри действительно делал все и даже больше того, что Франклин от него ждал.

Как только началась война и он осознал всю серьезность ситуации, то поставил ведение войны превыше всего остального. Мой муж считал так же. Я, однако, не могла отделаться от ощущения, что именно социальные задачи Нового курса воспитали дух, который позволил нам вести эту войну, и считала крайне важным дать людям ощущение, что мы все еще боремся за те же самые цели. Было очевидно, что если бы миром правил Гитлер, то свободы и демократии больше не существовало бы. Я считала, что как для войны, так и для послевоенного периода очень важно продолжать борьбу за права меньшинств.

Я хотела, чтобы мы и дальше разрабатывали медицинскую программу, не только в области военной медицины, но и в том, что касалось детей и молодежи. Я считала, что после войны необходимо заложить основы для более обширной программы здравоохранения. Гарри Гопкинса это не беспокоило. По его мнению, деньги нельзя было направлять ни на что, кроме войны. Вероятно, он был прав, но я никогда не могла с ним согласиться до конца.

После нападения на Перл-Харбор вся деятельность Белого дома сосредоточилась на подготовке к войне больше, чем когда-либо. Совет по приоритетам и распределению поставок начал проводить свои заседания. Франклин все чаще встречался с военными и с такими людьми, как миссис Анна Розенберг, которая была одной из его близких знакомых среди лейбористов. После военных операций трудовая сила стала самым важным фактором в подготовке к войне.

Русский посол дважды приезжал к моему мужу, а кронпринцесса Норвегии Марта, глубоко обеспокоенная все эти дни, приехала, чтобы найти утешение и обсудить ситуацию.

Тем временем я продолжала работать в Управлении гражданской обороны и организовывала отдел по делам молодежи. Кроме того, безуспешно пыталась заставить жен членов Кабинета взять на себя ответственность за те орды девушек, которые хлынули в Вашингтон, чтобы устроиться на работу в различных ведомствах.

Вся затея с УГО оказалась неудачной. Я не хотела браться за эту работу и сделала это только по настоянию Гарри Гопкинса и еще одного советника моего мужа. Сам Франклин сохранял нейтральную позицию, хотя и сказал мне, что это наверняка поможет мэру Ла Гуардиа. Когда мэр узнал, каким противоречивым человеком я стала, он пришел в ужас от моего присутствия, и я не винила его за то, что он снял с себя ответственность за «ужасные» дела, которые, по мнению некоторых членов Конгресса, я совершила. После того как мэр ушел из УГО, я сыграла важную роль в поиске его преемника. Нарастающая волна нападок в Конгрессе окончательно убедила меня в том, что толком поработать в УГО я не смогу, поэтому 20 февраля я тоже подала в отставку, оставив судье Лэндису в наследство довольно жгучую проблему, с которой он хорошо справился.

История гласит, что, как только премьер-министр Уинстон Черчилль услышал о нападении на Перл-Харбор, он решил приехать в Соединенные Штаты. Его поездка проходила секретно, и никто из нас не знал о его приезде до последнего момента.

За несколько дней до этого визита мой муж пригласил к себе мисс Томпсон и спросил ее, кого я пригласила погостить у нас на Рождество. Еще он попросил показать список приглашенных на ужин. За все годы, что мы жили в Белом доме, он никогда не обращал особого внимания на такие детали и впервые обратился с подобной просьбой. Он никак это не объяснил и не намекнул, что должно произойти нечто необычное.

Когда мы узнали, что мистер Черчилль приедет 22 декабря, все спешно начали готовиться. Комнату Монро на втором этаже пришлось переделать в картографический зал и кабинет для британской делегации, к тому же мы переставили кровати, чтобы освободить место для всех наших рождественских гостей.

Мой муж в тот памятный день 22 декабря встречался с русским послом, китайским послом и голландским министром, помимо бесчисленного ряда других дел. Он уехал незадолго до шести вечера, чтобы встретиться с британским премьер-министром, и все они прибыли в Белый дом в 18:30. Набился полный дом гостей, но это была лишь небольшая часть тех, кто сопровождал мистера Черчилля.

Франклин попросил меня подать чай в Вест-холле для наших британских гостей, но, прибыв туда, я обнаружила, что они предпочитают более стимулирующие напитки. В тот вечер за ужином было семнадцать человек. Утром я вернулась в Вашингтон ночным поездом из Нью-Йорка и большую часть дня провела в Управлении гражданской обороны. Я побывала на рождественских вечеринках Армии спасения, Католической благотворительной организации и Аллеи, так что и без того тяжелая официальная программа дня обросла еще несколькими мероприятиями. До сих пор помню, что в тот вечер, пытаясь общаться с гостями, я поймала себя на том, что засыпаю.

Во время этого визита мистера Черчилля, как и во все последующие, мой муж работал каждый день по многу часов. Премьер-министр подолгу спал, поэтому вечером и далеко за полночь был готов к тяжелой работе. Пока он отдыхал, Франклину нужно было наверстывать упущенное в ежедневной работе. Если приходили важные депеши или сообщения, его будили даже после того, как он ложился спать, независимо от времени, и почти каждый раз, когда Франклин садился есть, его вызывали по телефону по срочному делу. Ему всегда требовалось несколько дней на то, чтобы выспаться после отъезда мистера Черчилля.

Многие люди в разное время обвиняли меня в отсутствии этики, потому что я часто устраивала встречи с важными людьми, в которых участвовали те, кого они считали неважными. На протяжении всех военных лет приезды и отъезды официальных лиц были окутаны тайной, а организовать их никогда не было так уж просто, как сейчас кажется. Гости приезжали и уезжали внезапно, и никого из нас заранее не предупреждали. Это зачастую объясняло противоречивые пересечения в назначенных встречах и присутствие людей, которых я могла бы и не приглашать, если бы заранее знала, во что это выльется.

Первый визит британского премьер-министра совпал с ужином 13 января, на который я пригласила мистера и миссис Луис Адамик, Монро Робинсона, моего кузена, и еще нескольких человек. Конечно, я и понятия не имела, что приедет мистер Черчилль. После ужина я повезла мистера и миссис Адамик, Монро Робинсона и мисс Томпсон на концерт в Филадельфию, и этот вечер, казалось, представлял обычный интерес.

Причина для приглашения мистера и миссис Адамик заключалась в том, что я прочитала его книгу «Двусторонний проход», которая показалась мне интересной. Я дала мужу почитать эту книгу, поскольку всегда искала новые точки зрения, которые могли бы его заинтересовать.

Никто не удивился больше, чем я, когда мистер Адамик написал книгу «Ужин в Белом доме», основанную на этом событии. Казалось, что он подумал, будто каждая мельчайшая деталь того вечера имела особое значение или скрытый смысл. Это был ярчайший пример того, как много выводов можно сделать из такого малого исходного объема информации. В книге мистер Адамик повторил историю, которую британский премьер-министр считал самой унизительной. Фактически вся книга получилась антибританской и античерчилльской. Мистер Черчилль горячо возмутился и подал в суд на мистера Адамика в Великобритании, где законы о клевете несколько отличаются от наших. Конечно, мистер Адамик, напротив, весь вечер вел себя как обычно.

Во время первых переговоров между моим мужем и премьер-министром они полностью приняли тот факт, что впереди их ждет затяжная война, в которой будет много неудач, и что они оба, как лидеры своих стран, должны быть готовы поддержать боевой дух своего народа. Объяснить своей стране, что ее ждет длительный период подготовки и оснащения вооруженных сил, когда производство будет одним из важнейших факторов, и что в это время люди должны набраться терпения и надеяться в лучшем случае выдержать удар – дело совсем не легкое и не популярное.

Я всегда восхищалась тем, как с этим справлялся мистер Черчилль. В каком-то смысле он был более откровенен с народом Великобритании, чем мой муж с нами. Британцы оказались ближе к источнику опасности и, полагаю, по этой причине могли лучше понять такой резкий подход.

Глава 23

Визит в Англию

Вспоминая об этом сегодня, больше всего я поражаюсь тому, как работала с тройной силой: тогда я трудилась в Управлении гражданской обороны, выполняла все официальные обязательства и берегла семейный очаг. Особенно я удивляюсь тому, как мне вообще удавалось попасть во все те поездки, которые я совершила. В то же время мой муж все чаще встречался с членами Кабинета министров, военными советниками, иностранными дипломатами и рабочими. Однажды утром он встретился с греческим министром, генерал-майором Джозефом Стилвеллом и Дэвидом Дубински.

Список гостей Белого дома в первой половине 1942 года был весьма разнообразен. Мне кажется, что все, с кем мы близко общались в следующие несколько лет, начали приезжать в гости примерно в это же время. Рано или поздно в поисках помощи к нам обращались все королевские семьи захваченных стран. Для каждой из них был проведен официальный ужин. Что еще они получили, я, конечно же, не знаю.

Одним из самых интересных и необычных посетителей был Александр Вулкотт, который приехал в Белый дом в январе и провел с нами четыре дня. Сомневаюсь, что мистер Вулкотт смог бы долго гостить в обычном доме, ведь ему требовалось многое из того, что в обычном доме найти трудно. Например, он хотел пить кофе в любое время суток и приглашать гостей на обед или ужин в свою спальню или в гостиную, где мог побыть с ними наедине. Из-за рабочих дел и договоренностей большую часть времени я проводила вдали от дома, но как-то вечером вернулась, как раз когда мистер Вулкотт уезжал на встречу. Увидев меня, он сказал: «Добро пожаловать, миссис Рузвельт, проходите. Я очень рад вас видеть. Чувствуйте себя как дома».

Среди других наших гостей в 1942 году были премьер-министр Маккензи Кинг, а также президент и сеньора Кесон. В мае приехал министр иностранных дел Молотов в сопровождении своего переводчика Павлова. Меня не было дома, когда они приехали, поэтому обед прошел без дам, но на следующее утро господин Молотов пришел ко мне в гостиную вместе с господином Павловым, чтобы поговорить. Он сообщил о социальных реформах в своей стране и в моей и надеялся, что я однажды приеду в СССР. Мне уже сообщили об инциденте, который вызвал немало молчаливого веселья. Один из камердинеров Белого дома был поражен, когда, распаковав багаж господина Молотова, обнаружил внутри большой ломоть черного хлеба, палку колбасы и пистолет. Сотрудники Секретной службы не любили посетителей с пистолетами, но на этот раз ничего не сказали. Господин Молотов, очевидно, думал, что ему придется защищаться, а еще – что он может проголодаться.

Он мне понравился, а еще меня впечатлил английский господина Павлова, которому, по его словам, он научился у американских студентов в России. Должно быть, благодаря хорошему слуху у него не было акцента. Думаю, господин Молотов тоже понимал по-английски, потому что часто начинал отвечать на вопросы, не дожидаясь перевода.

Король Греции был с нами 10 июня, а 14-го в Парадной столовой Белого дома состоялась впечатляющая церемония в честь Дня флага, на которой присутствовали государственный секретарь и дипломатические представители двадцати семи стран.

Той весной я провела много времени в Нью-Йорке, опустошая наш дом и дом миссис Джеймс Рузвельт. Мы жили в этих домах с 1908 года, и можно себе представить, сколько всего накопилось за эти годы. Моя свекровь никогда ничего не выбрасывала. Пришлось проделать огромную работу.

21 июня снова приехал мистер Черчилль и пробыл у нас до 25 июня. Дружба и привязанность между моим мужем и мистером Черчиллем росли с каждым визитом. Было очевидно, что Великобритании и Соединенным Штатам в любом случае придется сотрудничать, но войну можно было продолжить с большей выгодой для обеих наций, тесно объединенных личной дружбой мистера Черчилля и моего мужа. У этих двоих было много общих интересов, помимо первостепенной проблемы войны. Это были люди, которые любили море и флот. Они хорошо знали историю и имели схожие вкусы в литературе. Оба читали много биографий. Их дружба росла, как мне кажется, вместе с уважением к способностям друг друга.

Помню тот день, когда пал Тобрук. Когда пришли известия, мистер Черчилль был с нами, и, несмотря на поражение, его первой реакцией было: «Что же нам теперь делать?» Ни для одного из этих мужчин не существовало такого понятия, как неспособность принять ситуацию. Я ни разу не слышала, чтобы кто-то из них сказал, что мы, возможно, проиграем войну. Такое отношение было заразительным, и никто не осмеливался сказать: «Я боюсь».

Франклин знал о прошлом мистера Черчилля и хорошо его понимал. Кажется, он согласился со мной, когда я вскользь высказалась, что самое тяжелое время для мистера Черчилля наступит после войны. По мнению моего мужа, ему нравился довоенный мир и он хотел в него вернуться, хотя и понимал, что это невозможно.

Франклин не раз выражал уверенность, что мистер Черчилль уйдет в отставку после окончания войны, но, как я поняла, он ожидал, что они с мистером Черчиллем и товарищем Сталиным все еще останутся на своих высокопоставленных должностях, по крайней мере на некоторое время, и им будет что рассказать о намеченной политической линии. Мой муж чувствовал, что после войны мир станет заметно более социалистическим и что мистеру Черчиллю будет трудно приспособиться к новым условиям. Замечание, сделанное товарищем Сталиным во время одной из бесед, дало ему надежду на то, что после войны коммунизм может проявить большую гибкость, чем мы видели до сих пор.

Франклин вслух размышлял о том, что произойдет во всех трех странах, если с кем-то из троицы что-нибудь случится. Сталин сказал: «В моей стране все улажено. Я точно знаю, что произойдет». Мой муж парировал: «Очень многое в будущем зависит от того, как мы научимся ладить друг с другом. Как вы думаете, возможно ли, чтобы Соединенные Штаты и СССР смогли смотреть на вещи схожим образом?» Товарищ Сталин ответил: «Вы, жители Соединенных Штатов, прошли долгий путь от своей первоначальной концепции правительства и его обязанностей и первоначального образа жизни. Думаю, вполне возможно, что мы в СССР, развивая ресурсы и облегчая жизни граждан, поймем, что нам становятся близки некоторые из ваших концепций, а вы, возможно, обнаружите, что принимаете некоторые из наших».

Конечно, это был случайный разговор, и я передаю его по памяти, как пересказывал мой муж. Это убедило его в том, что между лидерами может быть достигнуто доверие и мы сумеем найти способ жить вместе в этом мире, чтобы каждая страна развивалась в наилучшем для себя направлении.

Мой муж был уверен в своей способности понимать людей, доносить до них смысл наших побуждений и потребностей, а еще излагать реальное положение дел. Одной из причин, по которой он хотел встретиться с главами других стран за пределами страны, когда те отказывались приезжать к нам, была его вера в то, что при личном контакте он сможет убедить лучше, чем письмом или по телефону. Думаю, Франклин принимал то, что говорили другие высокопоставленные чиновники, и верил, что если сдержит свое слово, то и они сдержат свое. Но он никогда не упускал из виду нарушения договоренностей.

Я не перестану благодарить мистера Черчилля за то, как он руководил страной во время войны. Его речи подбадривали как нас, жителей Соединенных Штатов, так и его собственный народ. Он, видимо, никогда не терял истинной привязанности к моему мужу, которая, к тому же, была взаимна. Это была счастливая дружба. Без нее выиграть войну оказалось бы труднее, и эти двое, возможно, не прошли бы тот путь настолько хорошо, если бы не получали удовольствия от совместных встреч и не были уверены в честности и способностях друг друга.

За день до отъезда мистера Черчилля в июне 1942 года в Белый дом приехал король Югославии Петр, и потом Франклин сказал мне: «Этому молодому человеку лучше забыть о том, что он король, и пойти работать. Так в итоге будет выгоднее». Я вспоминаю этот разговор сейчас, когда вижу его с женой и ребенком. Ожидание трона – не самое приятное занятие.

Той весной у нас в Гайд-парке гостила кронпринцесса Марта с детьми и домочадцами. Во время войны, весной и осенью, она обычно проводила у нас по неделе или чуть дольше, останавливаясь по дороге на летний отдых или на пути обратно в Вашингтон на зиму. Мы приехали, чтобы получше с ними познакомиться, и я никогда не забуду некоторые детали воспитания королевских детей. Принц Харальд казался совершенно бесстрашным, и я помню, как он, несмотря на свою слабость, плавал даже в очень холодной воде. Мне казалось, что ему лучше выйти и согреться, но мне объяснили, что в Норвегии вода еще холоднее, и он должен привыкать к холоду.

Имена людей, с которыми мы виделись в тот год, напоминают о многих событиях. Одним из гостей, доставивших нам с мужем величайшее удовольствие, был Джон Голден, всегда готовый пойти на любые трудности ради того, чтобы устроить представление или найти то, что, по его мнению, должно понравиться Франклину. Мой муж как-то раз сказал, что его первой пьесой была «Черный горбун», которую он посмотрел тайком, без разрешения родителей. Джон Голден нашел один из подлинников пьесы и заказал для него красивый переплет, что очень порадовало Франклина. Кроме того, Джон Голден проделал огромную работу для военнослужащих: раздавал им бесплатные билеты на спектакли и фильмы, вручал призы за лучшие пьесы, написанные рядовыми, и устраивал шоу, доходы от которого шли на помощь армии и флоту.

В августе нас впервые посетила королева Нидерландов Вильгельмина. С ней хотели встретиться журналистки, которые регулярно посещали мои пресс-конференции, и она действительно посетила одну из них на следующее утро после своего приезда. Во время встречи она сказала о росте заболеваемости туберкулезом в Голландии при нацистах, о чем сразу пожалела, опасаясь, что нацисты отомстят ее народу. Поэтому мне пришлось связаться со всеми присутствовавшими женщинами и настоятельно попросить их не публиковать ничего из слов королевы о туберкулезе.

Это была вторая встреча Франклина с королевой Нидерландов. Впервые они увиделись, когда она гостила у принцессы Юлианы в Массачусетсе, недалеко от Гайд-парка. Кронпринцесса Марта, которая в то время была у нас, поехала с ним и с удовольствием рассказала, как Франклин признался королеве, что нервничал перед встречей с ней, ведь говорили, что она одна из самых потрясающих коронованных особ. Его уважение к ней росло с каждой встречей, и мы оба испытывали к ней теплую привязанность.

Следующим по-настоящему важным событием для меня стало решение моего мужа принять приглашение королевы Елизаветы приехать в Великобританию и посмотреть на работу женщин во время войны, а еще навестить наших военнослужащих. Я не знала, что одной из причин, по которой мой муж хотел взять меня с собой, было скорое отправление этих солдат в Северную Африку для вторжения.

Франклин получил несколько предварительных запросов о том, не хочу ли я посмотреть, какую роль в войне играют британские женщины. Естественно, англичане смотрели на мой визит как на возможность рассказать эту историю в Соединенных Штатах, поскольку королева считала, что у меня есть доступ к сердцам наших граждан, зная, что я веду колонку в газете и довольно часто выступаю с речами.

Когда мой муж спросил, как я отношусь к такой поездке, я заверила его, что с удовольствием приму приглашение, если он сочтет нужным. Зная, что скоро начнется вторжение в Северную Африку, Франклин сказал, что, помимо наблюдения за работой британских женщин, он хочет, чтобы я посетила наших военнослужащих и передала им сообщение от него.

Поездка в Великобританию, казалось, дала мне шанс сделать что-то полезное. Я спросила Томми, не согласится ли она поехать со мной, поскольку не хотела заставлять ее идти на риск. Она была абсолютно согласна. Полагаю, в такие моменты людей спасает то, что они не задумываются о возможной беде, пока она не произойдет на самом деле.

Перед моим отъездом из Соединенных Штатов Гарри Гопкинс сказал, чтобы я обращала не слишком много внимания на нашего посла, мистера Уайнанта, но обязательно консультировалась по всем вопросам с Авереллом Гарриманом. Я давно знала мистера Уайнанта и питала к нему большое уважение и восхищение, как и мой муж. Я ничего не ответила на предложение Гарри, только сказала, что знаю Аверелла Гарримана с детства, потому что он был близким другом и школьным товарищем моего брата, поэтому я, конечно, надеюсь увидеть его в Лондоне. Однако я твердо решила посоветоваться с Гилбертом Уайнантом и последовать его совету. Я была уверена, что Аверелл Гарриман не согласился бы с Гарри, потому что знал, какой замечательной репутацией пользуется мистер Уайнант у британских чиновников.

После встречи с мистером Уайнантом я избавилась от многих переживаний. В поезде мы обсудили предложенный маршрут. Сначала он показался мне несколько напряженным, но потом его расширили и включили в него многое из того, что я даже не мечтала сделать. Маршрут составляли королева и леди Рединг, которая должна была взять на себя заботу обо мне во время одной из частей визита. Мистер Уайнант должен был приехать за мной на следующее утро. Когда мы покинем дворец, его апартаменты и прислуга будут в нашем распоряжении. Я не сознавала необходимости в защите, но и премьер-министр, и посол считали, что в его квартире я буду в большей безопасности, чем в отеле.

Меня беспокоила мысль о необходимости ехать в Букингемский дворец, но я была полна решимости жить настоящим, осознавая, насколько интересен каждый миг. Несмотря на чувство неуверенности и незнания того, как правильно себя вести, я все равно решила сделать все возможное и постараться не волноваться. Но, приближаясь к Лондону, я все больше и больше нервничала и удивлялась, что позволила уговорить себя на эту поездку.

Наконец мы подъехали к вокзалу. Была развернута красная ковровая дорожка, а начальник вокзала и главный кондуктор поезда сообщили, что пора покинуть поезд. Оба они выглядели солидно, напоминая высокопоставленных правительственных чиновников. Нас встречали король с королевой и все наши высшие военные чины. Единственным знакомым человеком во всей группе была Стелла Рединг.

После официальных приветствий королевская чета посадила меня в свою машину, а Томми взяли под руку фрейлина и два джентльмена из королевского двора, после чего мы поехали в Букингемский дворец.

Король и королева обращались со мной крайне любезно. Ко мне снова вернулось то чувство времен их визита в Соединенные Штаты, когда они показались мне молодой и очаровательной парой, которой предстоит пережить трудные испытания. Но в этот раз его усиливало осознание того, что они уже прошли через эти испытания и теперь хотят мне о них рассказать. За время нашего общения я прониклась глубочайшим уважением и к королю, и к королеве. Я не всегда соглашалась с идеями короля по вопросам международных отношений, но в глаза бросался тот факт, что в самые трудные времена они оба проделывали выдающуюся работу во благо своего народа.

Когда мы прибыли во дворец, меня проводили до моих комнат. Мне объяснили, что я могу разжечь лишь небольшой камин в гостиной и в приемной, и выразили надежду на то, что мне будет не слишком холодно. Через окна они показали дыры от снарядов. Оконные стекла в моей комнате были разбиты, поэтому их заменили деревом, изингласом и парой маленьких стекол. Позже королева показала мне место в покоях короля, куда упала бомба, разрушив и его, и ее комнату. Они объяснили, что все занавески на окнах должны быть закрыты, когда горит свет, что за дверью будет караулить посыльный, который в назначенное время отведет меня в гостиную к обеду, а затем оставили меня наедине со своими делами.

Букингемский дворец казался мне неимоверно огромным. Мой номер был такой большой, что Эллиот, увидев его, пошутил, что после этой поездки мне придется переделать длинный коридор в Белом доме в свою спальню, поскольку моя комната покажется мне тесной. Шкафы были замечательные, такие мечтаешь поставить у себя дома, но из-за ограничения в 25 килограммов на багаж моя немногочисленная одежда смотрелась в них довольно жалко. Интересно, что подумала горничная, когда ее распаковывала? Одно вечернее платье, два дневных, один костюм и несколько блузок, пара дневных туфель и пара вечерних – вот и весь мой гардероб для посещения Букингемского дворца! Одна из журналисток, не найдя лучшей темы для статьи, позже написала, что я до дыр протерла подошвы своих единственных туфель. Главный швейцар Белого дома прочитал статью и заботливо отправил мне еще одну пару.

В Великобритании все было устроено так, как и следовало ожидать. Ограничения на тепло, воду и пищу соблюдались в королевском доме так же тщательно, как и в любом другом английском доме. В моей ванне имелась четкая черная линия, выше которой я не должна была набирать воду. Еду нам подавали на золотых и серебряных тарелках, но мы ели тот же самый военный хлеб, что и во всех других семьях, и хотя иногда на столе появлялась дичь из королевских консервов, ничто не подавалось так, как еда, которую не подавали ни в одной из военных столовых.

Мой визит в Великобританию положил начало дружбе с Гилом Уайнантом. Он был застенчивым человеком, но обладал прекрасным интеллектом и живым воображением, что позволяло ему представлять ситуации, в которых он никогда не оказывался, и чувствительностью к окружающим, благодаря коей он делал такие вещи, которые многим из его друзей казались выше его сил. Он полюбил Великобританию и ее народ, и мне кажется, что государственные деятели, несшие основную часть тяжелого бремени во время войны, доверяли ему и зависели от него.

Я сама не смогу выразить ему должную благодарность за ту доброту, с которой он составлял план моей поездки, и за его теплые слова. Они помогли мне выполнить свою задачу среди британского народа гораздо лучше, чем без его поддержки. Гил Уайнант был бескорыстным человеком, который мало думал о собственном удобстве, зато много помогал своим друзьям. Он сделал время, проведенное в Лондоне, приятным и комфортным. Я всегда буду скучать по нему, потому что он стал одним из тех людей, которых я с нетерпением ждала в гости время от времени. Не могу описать словами, что именно Гил Уайнант давал своим друзьям. Я даже не знаю, считал ли он меня больше, чем просто знакомой, но я высоко ценила его заботу, и у меня возникало чувство, что он проливает свет на темные места. Он неустанно трудился в надежде на лучший мир для будущих поколений.

Вместе с королем и королевой я впервые по-настоящему осознала масштаб разрухи – сплошные глыбы обломков, наваленные друг на друга. Первым делом мы остановились в соборе Святого Павла, отчасти потому, что королевская чета хотела порадовать верных наблюдателей, спасавших собор, своим визитом, а отчасти для того, чтобы я смогла постоять на ступенях и увидеть, что способна сотворить с большим городом современная война.

Я провела выходные в Чекерсе, загородном поместье, которое лорд Ли передал британскому правительству для использования премьер-министрами. Там я наблюдала, как премьер-министр Черчилль играет на полу со своим внуком, и заметила сильное сходство между ними. Мистер Черчилль однажды заметил, что его внук не похож на него, он просто сам похож на всех младенцев.

Миссис Черчилль была привлекательна и очаровательна. Чувствовалось, что, на публике она брала на себя определенную роль, и эта роль стала частью ее самой. Миссис Черчиль старалась не высказывать мнение публично и не связываться ни с какими политическими организациями. С годами мое восхищение и привязанность к ней росли. Ей пришлось играть нелегкую роль, но играла она с достоинством.

Из соображений безопасности мне нужно было придумать кодовое имя, и кто-то с чувством юмора – подозреваю, что это был мой муж – решил, что «Ровер» будет в самый раз. Гипотетическую организацию под названием «Роверс Рейнджерс» создали молодые люди в посольстве Соединенных Штатов в Лондоне, дав моему мужу имя Стартер.

Однажды после обеда мы должны были навестить подразделение Эллиота в местечке Стипл-Морден, но шофер, поставленный для моей защиты, был сотрудником Скотленд-Ярда, а не обычным водителем. Он заблудился, и мы не смогли найти лагерь. Никто из тех, кого мы спросили, не смог подсказать нам, как туда добраться – тоже по соображениям безопасности, – поэтому в конце концов кто-то позвонил в посольство Соединенных Штатов, сказал: «Ровер потеряла своего щенка», – и спросил дорогу!

Мы с миссис Черчилль отправились с визитом в родильный дом и решили посмотреть, как обучаются женщины в нескольких родах войск. Во время одного из таких визитов прозвучало предупреждение о воздушном налете, но девушки спокойно продолжали заниматься своим делом. Я видела, как они учатся обслуживать грузовики и автомобили и водить все виды транспортных средств. Я даже заметила, как девушки в орудийных расчетах помогают мужчинам заряжать оружие. Я посетила фабрики, на которых женщины выполняли все виды работ, и встретилась с группой девушек, летавших на самолетах из одной части страны в другую. Держать все самолеты в Великобритании было неразумно, поэтому девушки брали самолет после приземления и либо улетали на нем туда, где он будет хорошо замаскирован, либо отправляли в ремонтную мастерскую.

Во время этой поездки я посещала разные клубы Красного Креста – наш собственный Американский Красный Крест, Британский Красный Крест и Гильдию Святого Иоанна. В то время Харви Гибсон, энергичный глава Красного Креста в Европе, с успехом расширял свою организацию, и, хотя до меня доходили слухи, что некоторые клубы, по мнению моего информатора, своими действиями вредят моральному духу мужчин или женщин, в целом я считала, что Красный Крест проделывает выдающуюся работу, по крайней мере, в своей программе восстановления.

Путешествуя по Англии, я начала спрашивать у парней, с которыми пообщалась, имена и адреса их семей, чтобы написать им по возвращении в Соединенные Штаты, и в последующих поездках продолжила эту практику. У меня собралась целая коллекция еще до окончания путешествия.

Помимо этого, я совершила экскурсию по лагерям, где жили наши военнослужащие, и закончила ее тем, что провела вечер с королевой Марией в Бадминтоне. Франклин особенно хотел, чтобы я сделала это, потому что король Георг V и королева Мария были добры к его матери, когда та ездила в Англию. Он считал, что королева Мария в некотором роде похожа на его мать, и поэтому решил, что я обязательно должна с ней увидеться.

Здесь я снова ощутила то же напряжение, что и перед посещением Букингемского дворца. Мне сказали, что мы должны прибыть в шесть часов – не за пять минут до или через пять минут после, а ровно в шесть. К моему удивлению, королева Мария встретила меня в дверях и проводила в свою гостиную, единственную маленькую комнату в этом доме, насколько я заметила, с хорошим камином. После разговора она отвела меня в мою спальню, которая, хоть и была холодной и напоминала сарай, была обставлена великолепной чиппендейловской мебелью в китайском стиле. Королева показала мне, где расположены ванная и туалет, и в них тоже было холодно.

В комнате Томми оказалось так же зябко, как и в моей. Мы оделись и спустились к обеду, прибыв вовремя. За обедом я сидела слева от королевы, старшая королевская дочь сидела справа от нее, а герцог и герцогиня Бофор, молодые родственники, владевшие Бадминтоном, расположились по обе стороны стола. Генерал Нокс, который, как мне показалось, управлял домашним хозяйством, лорд Гамильтон, придворный джентльмен королевы и придворная дама завершали прием.

После совсем не веселого ужина, во время которого я отважно пыталась завязать разговор, мы пошли в гостиную и постояли там минут пятнадцать. Королева Мария выглядела величественно до кончиков пальцев. Ее образ украшало множество жемчужных нитей, сверкающих браслетов и колец. На ней было черное бархатное вечернее платье и шуба из горностая. Затем королева пригласила меня в свою гостиную и спросила принцессу, не желает ли она присоединиться. Томми осталась с остальными и вскоре сбежала. Я заглянула к ней, когда меня вежливо отпустили спать, и она уже лежала в постели, потому что это был единственный способ согреться. Но я действительно наслаждалась поездкой и испытывала большое восхищение и настоящую привязанность к королеве Марии.

Она передала Франклину свою фотографию, на которой она, при полном параде, в шляпе, вуали и перчатках, пилит сухую ветку дерева вместе с одним из своих посыльных на другом конце пилы, молодым австралийцем. Она велела мне передать мужу, что заботится о сохранении деревьев не меньше, чем он, и в доказательство посылает ему эту фотографию. Ничто из того, что я привезла Франклину из той поездки, не доставило ему большего удовольствия, чем эта фотография и сопровождавшее ее послание. Мой муж всегда считал королеву Марию великим человеком.

Под руководством Стеллы Рединг я посетила университеты и бесчисленные фабрики, останавливалась в поместьях, земли которых теперь используются для сельскохозяйственных целей, и в загородных домах, владельцы которых освободили значительную часть помещений и превратили их в ясли для эвакуированных и раненых детей. Я видела, как для выполнения бесчисленных обязанностей создавались Женские добровольные службы. Они занимались всем, начиная с переезда в города, пережившие бомбардировки и нуждавшиеся во всем, от продовольствия до стирки одежды, и заканчивая уходом за жильем рабочих, которых перевели с одной фабрики на другую.

День обычно начинался в восемь часов и заканчивался в полночь, но я была так увлечена, что в то время даже не осознавала свое утомление. Мы вели колонку в газете каждый день в любое удобное для нас время, а иногда и в таких холодных комнатах, что пальцы Томми едва слушались.

Эта нация находилась в состоянии войны и переживала моменты большой неопределенности и стресса. Но чему я часто удивлялась, так это стойкости людей и их способности продолжать жить в послевоенные годы и принимать свою унылую реальность.

Один из рабочих сказал мне, что труднее всего оставаться на работе, когда ты знаешь, что в районе твоего дома падают бомбы, и неизвестно, жива ли твоя семья, цел ли твой дом в конце дневной или ночной смены. Женщины, которые ежедневно кормили докеров, во время нашего совместного обеда признались: «Мы привыкли смотреть на докеров свысока, как на самый низкий элемент нашего общества. Мы немного боялись их, но теперь познакомились с ними поближе и больше никогда не будем к ним так относиться».

Женщины из самых разных слоев общества, никогда прежде не работавшие вместе, трудились бок о бок точно так же, как мужчины на фронте. Британские острова, которые мы всегда считали классово сознательным местом, где люди настолько застыли внутри своих социальных слоев, что редко переходили из одного в другой, сплотились перед лицом войны в тесное сообщество, где большая часть старых различий потеряла смысл, оставив после себя новые ценности.

Когда я приехала в центр, где людям, подвергшимся бомбардировке, раздавали одежду, мебель и другие предметы снабжения, молодая женщина с одним ребенком на руках и вторым, державшимся за ее юбку, бодро сказала мне: «Да уж, нас бомбят уже в третий раз, но правительство оказывает нам небольшую помощь, а вы, американцы, присылаете одежду. Мы справляемся, никто из нас не пострадал, и это самое главное».

Вернувшись в Лондон, я поужинала с премьер-министром и миссис Черчилль. Во время этого ужина у меня возникли небольшие разногласия с премьер-министром по поводу лоялистской Испании. Мистер Черчилль спросил Генри Моргенто, отправляем ли мы, Соединенные Штаты, «достаточно» гуманитарной помощи в Испанию и благополучно ли она туда добирается. Генри Моргенто сказал, что надеется на это, а я отметила, что, по-моему, уже слишком поздно и что нам следовало помогать лоялистам во время гражданской войны. Мистер Черчилль заметил, что поддерживал правительство Франко, пока Германия и Италия не вошли в Испанию, чтобы ему помочь. Я сказала, что не понимаю, почему нельзя было помочь лоялистскому правительству, а премьер-министр ответил, что мы с ним были бы первыми, кто лишился бы головы, если бы лоялисты победили – настроения против таких людей, как мы, мгновенно распространялись по миру. Я сказала, что потеря головы не имеет значения, на что он ответил: «Я не хочу, чтобы вы лишились головы, и свою я тоже не хочу терять». Затем миссис Черчилль наклонилась через стол и сказала: «Думаю, миссис Рузвельт права». Премьер-министр к этому времени был очень раздражен и сказал: «Я придерживаюсь определенных убеждений уже шестьдесят лет и не собираюсь менять их сейчас». Миссис Черчилль встала, дав понять, что ужин окончен.

Перед моим отъездом мы с тетей Мод Грей и Томми поехали в Виндзорский замок, потому что я хотела доложить королеве Елизавете о своей поездке. Пока мы беседовали в ее гостиной, пришел король, который провел весь день в гостях у наших военно-воздушных сил, и привел с собой детей. И король, и я сильно простудились, из-за чего наши носы требовали большого внимания. Когда мы отъезжали от Виндзорского замка, тетя сказала мне потрясенным тоном: «Дорогая, я никогда в жизни не чувствовала такого унижения. Ты пользуешься этими мерзкими маленькими салфетками и комкаешь их в руке, а король использует такие прекрасные полупрозрачные льняные платки! Что они могли подумать!»

Когда подошло время возвращаться домой, мой муж, посол Уайнант и премьер-министр обсудили, как мне лучше поехать. Мы с Томми возвращались на самолете American Export Lines. И посол Уайнант, и премьер-министр отметили, что лично я могу не беспокоиться, что немцы узнают о моем нахождении в самолете, который направляется в Лиссабон, однако я подвергну опасности других пассажиров. Наконец, после долгих разговоров по телефону через Атлантику мой муж, который не хотел, чтобы я летела на военном самолете, сдался и сказал: «Мне все равно, как ты отправишь ее домой, просто сделай это».

Глава 24

Война продолжается: 1943

Через несколько дней после нашего возвращения из Лондона один вашингтонский журналист написал статью, в которой утверждал, что мисс Томпсон попросила несколько дней отпуска, чтобы навестить свою больную мать. Я, якобы, сказала: «Как же, Томми, я не знала, что у тебя есть мать, но, боюсь, мы слишком заняты, чтобы тебя сейчас отпустить».

Это было настолько нелепо, что никто из нас даже не рассердился. Мисс Томпсон написала джентльмену следующее:

«До меня только что дошла ваша колонка, в которой цитируется моя просьба об отпуске и предполагаемый ответ миссис Рузвельт.

К вашему сведению, моя мать умерла в 1928 году, и чтобы не возникло путаницы, кого из родителей я хотела навестить, мой отец умер в 1932 году. Ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем возможность навестить одного из родителей или обоих и вернуться к работе. Если вы, во всем своем могуществе, можете рассказать мне, как это сделать, я буду очень благодарна».

Нечего и говорить, что ответа на это письмо не последовало, как и исправления в колонке.

В тот день, когда я приехала домой, у нас состоялся большой ужин в честь президента Эквадора, который должен был приехать в гости и остаться на ночь. Хотелось бы мне хоть один вечер провести с семьей после нескольких недель отсутствия, но на такое удовольствие публичный человек не всегда может рассчитывать.

Вскоре я начала понимать, что грядут и другие путешествия, в подробности которых мне лучше не вдаваться. 9 января 1943 года Франклин отправился в Майами, штат Флорида, а 12-го вылетел в Касабланку. Это было его первое долгое путешествие по воздуху через океан, и я надеялась, что ему понравится летать, но все вышло ровно наоборот.

Конечно, подобные полеты во время войны сопряжены с личной опасностью, но об этом Франклин никогда не задумывался. Давным-давно, когда убили мэра Сермака, мы с Франклином обсудили это и решили, что с такой опасностью ничего не поделаешь. Нельзя защититься от человека, которому все равно, поймают его или нет. Единственный возможный путь – выбросить из головы мысль об опасности и продолжать свою работу, независимо от так называемого профессионального риска. В случае с поездкой в Касабланку свою роль сыграл и тот факт, что Франклин пошел на беспрецедентный поступок, зная, что его будут критиковать. Это было одним из тех соображений, которое он не мог оставить без внимания. Все приготовления к поездке делались через Секретную службу. Отъезд был настолько тайным, насколько это было возможно. Флаг, указывающий на то, что президент находится в резиденции, так и не сняли с Белого дома, а я продолжала следовать ежедневному распорядку точно так же, как если бы муж был дома.

Франклин вернулся с целым ворохом историй. Особенно он любил рассказывать, как огорчил мистера Черчилля, поддразнивая его за «плохого мальчика» генерала де Голля. Мистер Черчилль, конечно, отвечал за генерала де Голля, а генералу было трудно прийти на встречу. Но за поддразниваниями Франклина стояла серьезная цель: он чувствовал, что, если мистер Черчилль закрутит гайки, генералу де Голлю придется приехать в Касабланку, поскольку Великобритания предоставляла ему деньги, необходимые для продолжения его работы. Когда генерал все-таки приехал, встреча оказалась не совсем радостной.

Позже, когда я спросила мужа об этой встрече, он сказал: «Генерал де Голль – солдат, патриот, да, преданный своей стране. Но, с другой стороны, он политик и фанатик, и в нем, думаю, есть некоторые задатки диктатора».

Еще Франклин много рассказывал об ужасных условиях жизни народов в тех местах, где он останавливался. Он никогда не стеснялся в выражениях, говоря мистеру Черчиллю, что, по его мнению, англичане мало потрудились над улучшением положения коренных народов в тех колониях, которые Франклин успел осмотреть во время этой поездки. Он согласился со мной, что Соединенные Штаты тоже несут серьезную ответственность за Либерию, которую мы так и не оправдали, и я была особенно счастлива, когда чуть позже Эдвард Стеттиниус продолжил претворять в жизнь планы по этой стране, которые в то время обсуждал с Франклином. Он создал компанию по разработке природных ресурсов страны – проект, который был просто мечтой на момент разговора с моим мужем после его возвращения из Касабланки.

В начале февраля я отправилась в Портленд, штат Мэн, где меня встретил Кэри Бок и отвез в Кэмден, чтобы показать свою верфь, где он строил деревянные суда. Это было как раз то, что очень интересовало Франклина.

Позже в том же месяце я вылетела в Де-Мойн, штат Айова, с полковником Оветой Хобби, главой Женского армейского корпуса (ЖАК), чтобы осмотреть их главную тренировочную базу. Находясь в этом городе, я ненадолго съездила в колледж в Колумбии, штат Миссури, чтобы выступить с речью, и вернулась в Белый дом как раз вовремя, чтобы поприветствовать мадам Чан[11], когда она впервые посетила нашу страну. В то время она находилась на лечении в Медицинском центре в Нью-Йорке.

Мадам Чан казалась такой маленькой и хрупкой, когда лежала на больничной койке, что мне захотелось позаботиться о ней, как о родной дочери. Иногда я брала с собой кого-нибудь, потому что мне казалось, что мадам Чан устает видеть одну меня, к тому же многие люди стремились встретиться с ней.

Когда пришло время выписываться из больницы, мы предложили гостье пожить несколько дней в нашем доме в Гайд-парке, прежде чем она приедет в Вашингтон. Мадам Чан согласилась, а затем в сопровождении двух медсестер и племянника с племянницей, мистера и мисс Кун, которые выполняли роль ее секретарей, приехала в Белый дом и оставалась там до 28 числа. Планировалось, что она будет беззаботно проводить время и восстанавливаться, но она считала, что ей нужно возвращаться к своей работе и встретиться с важными людьми из нашего правительства и вооруженных сил, которые могли бы помочь Китаю, и что ей следует выполнять определенные официальные обязательства.

Никогда не забуду тот день, когда я сопровождала ее на выступлении перед Палатой представителей после встречи с сенаторами. Маленькая, стройная фигурка в китайском платье, мадам Чан шла по проходу в окружении высоких мужчин. Она остро чувствовала драматизм ситуации. Ее прекрасная речь стала замечательным выражением ее собственного восприятия демократии.

Я увидела другую сторону мадам Чан, когда она была в Белом доме, и меня очень забавляла реакция мужчин, с которыми она разговаривала. Они считали ее очаровательной, умной и обаятельной, но все же побаивались, потому что она могла быть хладнокровным государственным деятелем, когда боролась за то, что считала нужным для Китая и режима своего мужа. Маленькая рука с бархатной кожей и низкий, нежный голос скрывали решимость, которая могла быть твердой, как сталь.

В ее разговорах с мужчинами иногда проявлялась некая жесткость, но со мной – никогда. Я обрисовала Франклину такую милую, нежную и трогательную фигуру, что, узнав другую сторону этой дамы, он с особым удовольствием поддразнивал меня за мою наивность. Помню случай на званом ужине во время одного из визитов мадам Чан, который особенно повеселил Франклина. Тогда Джон Льюис сильно разошелся, и Франклин, повернувшись к мадам Чан, спросил: «Что бы сделали в Китае с таким лидером лейбористов, как Джон Льюис?» Она не произнесла ни слова, но красивая маленькая рука поднялась и скользнула по горлу – очень выразительный жест. Франклин взглянул на меня, чтобы убедиться, что я все поняла, и с удовольствием сказал мне: «Ну, а как же мягкий и милый характер?»

Два ее молоденьких секретаря, впервые прибыв в Белый дом, вызвали легкое замешательство, потому что племянница, мисс Кун, одевалась как мужчина, а лакеи, решив, что я ошиблась с выбором комнат, распаковали вещи мисс Кун, приняв ее за мистера Куна. Затем они отправились в комнату швейцаров и доложили, что я ошиблась, но, к своему большому смущению, узнали, что распаковали чемодан леди. Франклина тоже смутил ее выбор одежды, и когда она вошла в кабинет, где мы все встретились перед ужином, он приветствовал ее словами «мой мальчик». Гарри Гопкинс быстро написал записку: «Это мисс Кун». Франклин попытался замять эту неловкость, вежливо сказав: «Я всегда обращаюсь к молодежи со словами “мой мальчик”», но все прекрасно знали, что его одурачила одежда. Не думаю, что ее оскорбила эта ошибка, потому что именно такое впечатление она и пыталась произвести. Ей не нравилось быть девушкой – наверное, в знак протеста против того низкого положения, которое порой отводилось китаянкам.

Покинув нас, мадам Чан долго путешествовала на специальном поезде по Соединенным Штатам до Западного побережья и обратно. Должно быть, это была тяжелая и утомительная поездка, и, вернувшись, мадам Чан принялась тщательно расспрашивать Томми. Мы с ней отправились почти в то же самое путешествие, следуя за мадам Чан по стопам. Мы на несколько дней отставали от нее и слышали о ней повсюду. Что озадачивало мадам Чан, так это то, как мы могли путешествовать в одиночку при том, что ее сопровождали сорок человек, и даже их не хватало для ее нужд.

Она спросила Томми, кто упаковывал наши вещи, и она ответила, что занималась своими вещами, а я – своими. Затем мадам Чан поинтересовалась, кто отвечал на телефонные звонки, и Томми ответила, что тот из нас, кто ближе к телефону. Еще мадам Чан спросила, кто занимается почтой и телеграммами, и ей ответили, что мы делаем это вместе. Следующий вопрос был о том, кто ухаживает за нашей одеждой, и Томми сказала, что, если платье нужно погладить, мы просим об этом гостиничного слугу. Наконец, мадам Чан спросила о моей безопасности. Томми объяснила, что мы не считаем необходимым «защищаться», ведь к нам все хорошо относятся, но, конечно, в разных городах мы иногда ищем людей, которые встретят нас у поезда, проводят и повозят по окрестностям, если нас будет окружать большая толпа. Также она упомянула, что это полностью зависит от мнения местных властей.

Я никогда не просила защиты и не нуждалась в ней. Сколько бы километров я ни проехала и сколько бы мест ни посетила, со мной не случилось ни одного неприятного инцидента. Иногда люди проявляли излишний энтузиазм, но все это было по-доброму, и я чувствовала, что они просто так проявляют любовь к моему мужу. Однажды кто-то на память оторвал хвост от моего мехового шарфа, но ничего хуже этого не случалось.

В апреле я отправилась с Франклином в короткую поездку, чтобы осмотреть несколько военных заводов в Мексике, встретиться с президентом и провести пару часов в Монтеррее. Это путешествие показалось мне интересным, потому что я впервые оказалась в этой стране. Город оставил довольно смутное впечатление, так как мы ехали быстро и наблюдали за толпой, а не за самим городом. Однако мексиканское гостеприимство, с которым мы столкнулись на ужине, и доброта всех, с кем мы успели пообщаться, произвели глубокое впечатление на всю компанию. Мы возвращались с чувством, что Мексика – близкий нам по духу сосед. Мой муж уже ощущал близость и дружелюбие к мексиканскому народу, но для многих из нас это был новый опыт.

Думаю, каждая мать чувствовала то же, что и я, прощаясь с детьми во время войны. Мне казалось, что я вижу их в последний раз. Это было своего рода предвестником того, что можно почувствовать, если детей убьют. Жизнь должна продолжаться, а вы должны делать то, что от вас требуется, но что-то внутри тихо умирает.

Во время Первой мировой войны я горела желанием сделать все возможное, чтобы предотвратить будущую войну, но никогда это чувство не было таким острым, как во время Второй мировой войны. Тогда я отождествляла себя со всеми другими женщинами, которые переживали такую же медленную смерть, и продолжала молиться, чтобы мне удалось предотвратить повторение глупости под названием «война».

С тех пор всеми силами я старалась сдержать данное себе обещание, но те успехи, к которым пришло человечество на пути к миру, напоминают мне ползание маленького ребенка, медленное и запинающееся.

Май 1943 года оказался напряженным месяцем. Президент и министр иностранных дел Боливии дважды приезжали в Белый дом. Президент Чехословакии Бенеш и премьер-министр Маккензи Кинг провели у нас по одной ночи, а позже приехали действующий и избранный президент Либерии. Их визит последовал за поездкой моего мужа в Либерию на обратном пути из Касабланки.

Однажды ранним июльским утром мне позвонили по телефону и осторожно сообщили, что произошло столкновение и разбомбили корабль Франклина-младшего. Голос на другом конце выразил мнение, что он благополучно доберется до Палермо. Больше ничего не было известно. Прошло много времени, прежде чем я узнала подробности. После того как корабль разбомбили, его доставили в Палермо, где он продолжал подвергаться обстрелу. Он был привязан к другому кораблю, и на обоих находились раненые. Франклину-младшему посчастливилось спасти жизнь одному парню, доставив его к врачу на другом корабле. В то время он не заметил, что сам был ранен в плечо, но и по сей день маленькие осколки шрапнели напоминают ему об этом.

В конце концов корабль Франклина-младшего отправился на Мальту для ремонта, и он все еще находился на Мальте, когда ему сообщили, что он должен встретиться со своим отцом, который направлялся в Каир. Сын был в восторге от возможности встретиться с ним, но, когда Франклин сказал ему, что хотел бы видеть его в поездке своим помощником, радость молодого Франклина сменилась решимостью, что ничего подобного не произойдет. После ремонта на корабле он должен был вернуться домой и знал, что это будет тревожное путешествие, потому что корабль будет не в лучшем состоянии. Франклин-младший не мог себе позволить, чтобы корабль вернулся без него после всего, через что он и его товарищи прошли вместе.

Сын и отец довольно долго спорили о первоочередном долге. В конце концов корабль победил, и Франклин вручил сыну письмо с приказом вернуться на него. Молодой Франклин понял, что не сможет никому показать эти приказы, потому что служба безопасности требовала, чтобы никто не знал о присутствии его отца в этом районе. Сыну было трудно вернуться на Мальту без приказа, который можно было бы показать, чтобы получить приоритет на обратном пути.

Глава 25

Визит в Тихоокеанский регион

Не помню, когда мой муж впервые предложил мне отправиться в путешествие по Тихому океану с визитом доброй воли, хотя мне думается, что сделал он это потому, что считал Австралию и Новую Зеландию далекими странами, куда редко приезжают гости. Обе страны подвергались нападениям, и люди жили в постоянной тревоге. Нам пришлось отправить туда много войск, и этот приток сильно увеличил напряжение, став для людей, чьи солдаты сражались в Африке и Италии, неприятным, но обнадеживающим событием.

Еще одной причиной для поездки послужили несколько писем от женщин из Новой Зеландии и Австралии, в которых говорилось, что, поскольку я наблюдала за работой женщин в Великобритании, мне, возможно, будет интересно посмотреть, что делают в этих далеких странах.

Я немедленно обратилась с просьбой разрешить мне встретиться с нашими людьми на Гуадалканале и других островах. Я посетила много госпиталей Западного побережья, куда возвращались раненые бойцы с Гуадалканала и из 1-й рейдерской группы морской пехоты (в которой служил Джимми). И я заявила мужу, что мне будет трудно заниматься всем этим и дальше, если, находясь в Тихоокеанском регионе, я не смогу посетить места, где эти люди оставили свое здоровье и получили ранения. В конце концов муж не выдержал и дал мне письма для командующих генералов и адмирала Холси, в которых говорилось, что он хочет отправить меня на Гуадалканал, «если это не помешает ведению боевых действий».

Франклин собирался на конференцию в Квебек 17-го числа, в тот же день, когда я должна была уехать в Сан-Франциско, но сначала мы немного побыли вместе в Гайд-парке. Было решено, что мой визит следует держать в секрете, поэтому я продолжала заниматься своими повседневными делами. Премьер-министр Черчилль, гостивший у нас, до сих пор иногда вспоминает, как удивился, когда однажды вечером за ужином я вскользь упомянула, что на следующий день уезжаю на Юго-Запад Тихого океана.

Казалось, что он в полнейшем ужасе. «Как вы подготовились к этой поездке?» Я сказала, что все планы и маршрут уже определены. Мистер Черчилль спросил, кто поедет со мной, и я ответила, что никто, ведь, когда я вернулась из Великобритании, меня подвергли большой критике. Я решила, что в этой поездке мне удастся такого избежать, если я буду занимать как можно меньше места. Позже я с сожалением поняла, что некоторые публицисты все равно не отличались большой любезностью, и с таким же успехом я могла взять с собой несколько человек. Ничего более неприятного нельзя было сказать. Мистер Черчилль настоял на том, чтобы телеграфировать всем своим людям в Тихом океане о моей поездке, и все они при встрече отнеслись ко мне очень дружелюбно. Я всегда была благодарна ему за такую заботу.

Как только приняли решение о поездке, я отправилась к Норману Дэвису, председателю «Американского Красного Креста», и спросила, не окажу ли я ему услугу, если осмотрю объекты Красного Креста и проблемные места. Я надеялась этим продемонстрировать, что выполняю серьезную работу, а не просто бегаю по зоне боевых действий, причиняя неприятности. Председатель ответил, что я очень ему этим помогу, потому что он как раз собирался отправить туда кого-нибудь, чтобы проверить, как работает Красный Крест. Он спросил, не хочу ли я надеть форму Красного Креста и составить отчет после возвращения.

Я обсудила это предложение с мужем, потому что, как мне казалось, оно давало ряд преимуществ. Во-первых, благодаря униформе можно было взять с собой меньше багажа, а это преимущество при авиаперелетах. Во-вторых, в знакомой форме удобнее посещать госпитали и встречаться с военнослужащими. Франклин решил, что это хорошая идея, и я за свой счет купила самую тонкую униформу, какую только смогла найти, а еще тяжелую с теплым верхним пальто, зная, что мне придется столкнуться с экстремальными погодными условиями. Я добросовестно проверяла все, чем занимается Красный Крест в каждом районе, который посещала, и надеюсь, что мои отчеты компенсировали мистеру Дэвису ту критику, которая обрушилась на него из-за того, что он разрешил мне носить форму представителя Красного Креста.

Франклин считал, что, раз я путешествую на военном самолете, мне не следует оставлять себе деньги, заработанные на статьях для колонки, которые я писала во время этой поездки, поэтому я распорядилась, чтобы одна половина моего заработка шла в Красный Крест, а другая половина – в Американский комитет друзей на службе обществу. Свой заработок за статьи, написанные после моего возвращения, я также разделила между ними. Позже я обнаружила, что некоторые члены правления мистера Дэвиса из республиканской партии боялись, что если станет известно, что я отдала эти деньги Красному Кресту, то некоторые крупные благотворители, которые были решительно настроены против политики моего мужа, отзовут свои взносы. Поэтому мы так и не объяснили, как я оказалась в форме и каковы были финансовые условия. Но я думаю, что теперь вполне безопасно обнародовать эти факты.

На острове Рождества я впервые столкнулась с тропическими жуками. Когда после ужина я вошла в комнату и, включив свет, обнаружила, что весь пол покрыт красными букашками, я чуть не закричала. Но помня, что я единственная женщина на острове и что крик наверняка поднимет тревогу, я топнула ногой, и все жучки убежали вниз через трещины в полу.

Я видела все, что люди делали на этом острове, как и на других, где побывала. С самого начала я последовала совету своих сыновей – не слишком лестному, учитывая, что они были офицерами. Они сказали: «Мамочка, не ходи на каждый обед с генералитетом. Постарайся пообедать с младшим командным составом и попросить кого-нибудь из них повозить тебя по окрестностям, и хотя бы раз пообедай с самими рядовыми». Единственный способ выполнить последнее наставление – встать и позавтракать вместе с этими мужчинами до шести часов.

Я часто удивлялась, как пилоты вообще находят маленькие точки в виде коралловых островов в этом огромном океане. Необходимость спускаться так близко к воде, чтобы приземлиться, поначалу вызывала странные ощущения, но вскоре я привыкла.

Без секретаря мне приходилось писать статьи для своей колонки либо ночью, либо днем, во время полетов. Я так медленно печатала, что мне приходилось тратить по два лишних часа на работу почти каждый день. Но во время долгих перелетов у меня часто получалось набрать достаточно текста для двух или трех статей, что помогало в тех случаях, когда мое расписание было забито во время очередной остановки. Я сбросила почти 14 килограммов и, вернувшись домой, поняла, что сильнее никогда в жизни не уставала. Но я не болела, а работа была сделана – все остальное не имело значения.

Добравшись до Нумеа и встретившись с адмиралом Холси, я вручила ему письма от мужа. Адмирал рассказал историю о том, как страшил его мой приход. Он боялся не больше моего, но я решила сделать все возможное, чтобы добраться до Гуадалканала. Адмирал отказался хоть немного рассказать о своем решении и в недвусмысленных выражениях изложил, что сначала я должна отправиться в Новую Зеландию и Австралию и что он примет решение, когда я вернусь. Мне показалось, что перед моим отъездом в его поведении произошли небольшие перемены. Возможно, до него доходили хорошие отчеты из больниц и других мест, где я уже побывала.

Куда бы я ни пошла, мне попадались люди, которых я уже видела. То, что мои многочисленные поездки по Соединенным Штатам в годы депрессии имели непредвиденный побочный эффект, стало очевидным, когда я проходила по больничным палатам. Иногда во время разговора кто-нибудь из парней говорил, что видел меня в последний раз, когда я выступала на его выпускном или другом мероприятии. Тогда, если мне удавалось вспомнить что-нибудь о родном городе парня, его лицо светилось от счастья, и я чувствовала, что те бесконечные расстояния, которые я преодолевала каждый день, стоили того.

Я останавливалась у генерал-губернаторов и их жен, когда была в столице Новой Зеландии и на Фиджи, и этим была обязана заботливости мистера Черчилля. Оба визита принесли удовольствие, хотя я должна была следовать своему обычному распорядку. В Новой Зеландии я особенно старалась узнать хоть что-то о местных жителях и о том, чем они занимаются, а еще о наших солдатах.

К тому времени в Новой Зеландии у нас были только лагеря отдыха и госпитали, но я заметила последствия огромного притока наших граждан, которые сначала отправились оттуда на Гуадалканал, а затем в другие части Тихого океана. К тому времени, как я туда добралась, некоторые новозеландцы уже начали возвращаться домой, и мне пришло забавное письмо, в котором меня просили проследить за тем, чтобы наши мужчины оставили их девушек в покое. Рассказав об этом письме некоторым новозеландцам, я услышала историю, которая проиллюстрировала разницу между подходами среднестатистического американского рядового и новозеландского солдата. Один американский служащий ехал в автобусе и увидел рядом с собой симпатичную светловолосую девушку. Он наклонился вперед и сказал: «Ангел, с какого неба ты упала?» Такая первая фраза, наверное, никогда бы не пришла в голову новозеландцу.

В одном из клубов Красного Креста одна из девушек сказала мне: «Тут есть один парень, который говорит, что не хочет с вами общаться и даже находиться в одной комнате, потому что вы выступаете за шестимесячный карантин для всех морских пехотинцев, вернувшихся со службы в Тихом океане, прежде чем им разрешат вернуться домой». Вот такую историю я услышала перед отъездом из дома. В тот день в разговоре с парнями я упомянула эту историю, добавив, что некоторые солдаты писали об этом своим родным, а те писали об этом мне. Я призналась, как была удивлена, ведь даже и не думала никогда говорить ничего подобного. Мой сын служил в морской пехоте, и он, конечно же, не позволил бы мне вынашивать такие идеи. Много позже, после того как я все проверила и обнаружила, что эта история была известна младшему командному составу и солдатам, некоторые из старших офицеров предположили, что ее, возможно, транслировала Токийская Роза[12]. Бог знает, как это началось, но меня это долго мучило, и подобные истории рассказывали во всех частях света. В Италии десантники жаловались, что я говорила то же самое о них. И я услышала подобное в поездке на Карибы. Очевидно, это была пропаганда, направленная на то, чтобы умалить ценность любых контактов, которые я могла установить дома, в больницах или в разных поездках.

Находясь в Новой Зеландии, я посетила Роторуа, родину маори, которые встретили наших военнослужащих с большим гостеприимством. Главный проводник по имени Ранги, которая показывала мне окрестности, была удивительной женщиной, потрясающе остроумной и достойной.

Добравшись до Австралии, я некоторое время жила в Канберре у генерал-губернатора и его супруги, лорда и леди Гоури, которые были живым воплощением доброты. Я никогда не смогу должным образом выразить им свою благодарность за все, что они сделали, чтобы мой визит прошел с пользой и удовольствием. Я выступала перед огромными аудиториями и посещала множество больниц, домов отдыха для медсестер и оздоровительных центров для наших солдат. Один парень за другим рассказывали мне, как хорошо с ним обращались в австралийских домах, что было в равной степени верно и в Новой Зеландии. Однако в Австралии наших мужчин было больше, если соотносить их количество с ее населением. Тем не менее, они замечательно выдерживали нагрузку.

В доме отдыха для медсестер я спросила одну молодую медсестру, что ей больше всего не нравится. Она ответила: «Крыса, которая сидит посреди пола и не шевелится, сколько бы я ни шумела». Крысы, насекомые и змеи – вот с чем приходится ежедневно бороться в больницах на островах, а одна девушка рассказала мне, как, проснувшись, обнаружила змею, аккуратно свернувшуюся на внешней стороне оконной сетки. Бедняжка не могла встать, пока кто-нибудь не придет и не покончит со змеей.

Многие из этих девушек работали в больницах, где воду иногда было почти невозможно достать. Одну чашку на пациента в день приходилось растягивать и на питье, и на умывание. Временами скапливалось столько грязи, что было трудно передвигаться, даже заправив штаны в голенища сапог. Но я никогда не слышала, чтобы кто-то из них жаловался.

В Австралии, в клубе Красного Креста, у меня состоялся интересный разговор с несколькими молодыми людьми. В основном ребята были из ВВС, некоторые из Западной Вирджинии, а говорили мы о Джоне Льюисе и угольной забастовке. Я рассказала им о парне в больнице, который сказал: «Я родом из Западной Вирджинии. Я шахтер. Это не шахтеры неправы. Они действительно недовольны и не понимают нас. Вы и сами знаете».

Я была рада, что достаточно хорошо знаю шахтерские районы, чтобы понять: вина даже не столько на Джоне Льюисе, сколько на всех нас. Мы давно должны были обратить внимание на условия, в которых работали шахтеры, а не повесить на Джона Льюиса обязанность отстаивать те единственные блага, которые они получали на тот момент. Но тем парням, которые были либо шахтерами, либо их детьми, с трудом удавалось объяснить своим товарищам, что угольную забастовку в военное время можно хоть как-то оправдать.

Вернувшись в Нумеа, я все еще не знала, отпустят ли меня на Гуадалканал или я отправлюсь домой. В последний вечер, после того как я целый день выполняла поручения адмирала Холси, он объявил, что на следующее утро, в восемь часов, я должна быть готова отправиться в Эфате. Я не должна была упоминать название острова, потому что японцы никогда его не бомбили, а у нас там были самые большие госпитали. Адмирал надеялся, что они не знают, что мы обосновались там. Из Эфате я отправилась в Эспириту-Санто, а оттуда – на Гуадалканал.

Здесь, возможно, стоит процитировать отрывок из моего дневника:

К шести часам утра мы уже были на Гуадалканале и завтракали на аэродроме с командиром, большим другом адмирала Холси. В какой-то момент он пропал, и все, включая самого адмирала, бросились его искать.

Потом за мной пришли армейские офицеры, и как раз когда мы отъезжали, появились грузовики с рабочими, ехавшими с поля. Мы с Колеттой Райан высунулись, чтобы помахать. Сначала лица мужчин выражали крайнее удивление, а потом один парень громовым голосом сказал: «Господи, это же Элеонора». Я так и не поняла, считать ли это комплиментом или немного стыдиться, но они были так рады видеть женщин, что нам оставалось только смеяться и махать им. Командир был явно в ужасе от такого легкомыслия, поэтому я постаралась сделать вид, что считаю это большим комплиментом.

Я осмотрела все, что улучшили с тех пор, как эта часть острова перешла в наше владение. Считается, что на другой стороне до сих пор есть японцы и они все еще проводят воздушные налеты.

Одно из событий на Гуадалканале, которые я никогда не забуду, – это посещение кладбища. Местные жители построили маленькую церковь и отдали ее солдатам. Они даже вырезали алтарь и священные сосуды и украсили церковь символами, которые имеют для них особое значение – рыбами разного рода, означающими долгую жизнь, вечность и так далее. Было очень трогательно ходить среди могил и осознавать, насколько едины были эти парни, несмотря на различия в религии и происхождении. На крестах висели походные котелки, а иногда и шлемы. На этих крестах кто-нибудь из друзей вырезал соответствующий символ иудейской, католической или протестантской веры. На основании вырезали слова, которые шли от самого сердца: «Тай был крутым парнем», «Лучший друг на свете».

В 17:30 я пошла на организованный ужин, а затем вернулась в больницу, чтобы закончить осмотр палат. Как только мы подъехали, объявили воздушную тревогу, а это означало, что мы должны были укрыться на территории больницы вместе со всеми пациентами, которые могли ходить. Некоторое время царила напряженная атмосфера, но вдруг кто-то начал петь, и мы все подхватили. Когда прозвучал сигнал отбоя, я прошла через палаты, в которых не была до этого. Мне было очень интересно посмотреть, как сказалась тревога на тех, кто не мог встать с постели и отправиться в убежище. Выяснилось, что сильно она повлияла всего на двух мужчин…

Обратный маршрут на Гавайи снова прошел через остров Рождества, потому что нападение совершили на маршруте, который мы планировали изначально, и мы подумали, что следовать по нему будет опасно. На острове Рождества я пробыла недолго и навестила только одного парня, о котором доктор очень беспокоился. В больнице я заставила его пообещать, что он постарается выздороветь, если я увижусь с его матерью по возвращении. Я и правда встретилась с ней, а он, к счастью, выздоровел и приехал ко мне, когда вернулся в Соединенные Штаты.

На этот раз я пробыла несколько дней на Гавайях, где наблюдала за тренировками под настоящим огнем и осталась под большим впечатлением, а еще посетила множество госпиталей и полк штата Нью-Йорк. Джудит Андерсон встретила меня за завтраком в одной из больниц. Вместе с Морисом Эвансом она ставила шекспировские пьесы в этой группе на островах – в то время «Макбет» – и они пользовались бешеным успехом. Она сообщила мне с чувством удовлетворения, что по несколько ребят поджидали ее снаружи и спрашивали: «Кто этот парень, Шекспир?» И признавались, что впервые увидели настоящую пьесу с живыми актерами, а еще просили разрешения прийти снова на следующий вечер, потому что, кажется, поняли не все в пьесе. Таких зрителей встречает не всякий актер, и я думаю, что поездка мисс Андерсон и мистера Эванса полностью окупилась.

Наконец я отправилась домой. Я надолго запомнила приземление в Калифорнии. Тогда мне пришлось сидеть в самолете, пока нас тщательно обрызгивали дезинфицирующим средством, при этом поступление воздуха извне было отключено.

Я побывала на Гавайях, острове Рождества, острове Пенрин, Бора-Бора, Эйтутаки, Тутуиле, Самоа, Фиджи, Новой Каледонии; в Окленде, Веллингтоне и Роторуа в Новой Зеландии; в Сиднее, Канберре, Мельбурне, Рокгемптоне, Кэрнсе, Брисбене в Австралии; в Эфате, Эспириту-Санто, Гуадалканале и Уоллисе.

Военная поездка номер два закончилась.

Глава 26

Тегеран и Карибы

Я рассказала о двух своих поездках в те части света, где шла настоящая война и где при желании в госпиталях можно было увидеть ее результаты. Думаю, теперь пора рассказать и о впечатлениях, которые они оставили.

Сначала я с трудом переносила больницы. Конечно, отчасти присутствовала и чисто физическая усталость от ежедневного хождения по палатам, но это было ничто по сравнению с ужасающим осознанием масштабов потерь и обидой, которая горела во мне, когда я задавалась вопросом, почему люди не могут сесть за стол и уладить свои разногласия, прежде чем пострадает бесконечное число молодежи разных национальностей.

Самыми страшными были те больницы, в которых лечили людей, психически пострадавших от пережитого. Конечно, я могла убеждать себя, что эти люди, вероятно, сломались бы и при других обстоятельствах, что с нашей цивилизацией что-то не так, если молодежь так восприимчива к психическим заболеваниям, и мы должны усердно искать причины и пытаться что-нибудь с ними сделать. Но мой ужас при виде людей, сломавшихся умственно и эмоционально, не давал мне спать по ночам.

В других госпиталях мне порой было трудно принять любезность самих мужчин, не показывая, как мне их жалко. Я знала, что это было последнее, чего они хотели, и что они храбро надевали маску жизнерадостности, дабы помешать людям проявлять жалость.

Многие из тех парней, которых я видела в госпиталях, сейчас ведут счастливую и плодотворную жизнь, но день за днем несут на себе последствия войны. Если мы не достигнем целей, ради которых они жертвовали собой, – мира во всем мире и свободы от страха перед агрессией и нуждой, – можно будет считать, что мы провалились. Мы не отдадим свой долг, пока не достигнем этих целей. Одно событие вселяет в меня большие надежды на будущее. Женщины всегда выходили на первый план в военное время, но я думаю, что во время Второй мировой войны они взяли на себя ответственность в большем количестве областей, чем когда-либо прежде: на заводах, на фермах, в бизнесе и на военной службе. Они стали неотъемлемой частью жизни страны. Так было в Великобритании, в Австралии, в Новой Зеландии, во Франции, во всех оккупированных странах Европы, в России и в Соединенных Штатах. Кроме того, женщины осознали важность участия в политике. Активную роль в общественной жизни европейских стран сегодня играет больше женщин, чем было возможно до войны, и я уверена, что мы увидим серьезные изменения и в азиатском регионе. Для меня это обнадеживающий знак, потому что женщины будут трудиться ради мира так же усердно, как и ради войны.

9 ноября 1943 года сорок четыре страны подписали соглашения Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций. Первым руководителем стал бывший губернатор Нью-Йорка Герберт Леман. Он показал себя как хороший организатор с ангельским терпением, когда создавал свою организацию и руководил ее работой.

11 ноября Франклин отправился в свое второе военное путешествие. Он должен был встретиться с Чаном Кайши, которого прозвали «Генералиссимусом», и мадам Чан в Каире. Это была его первая встреча с Генералиссимусом, и мадам Чан выступила в качестве переводчицы. Мистер Черчилль встретился с Франклином в Каире, и переговоры прошли успешно.

Поскольку в то время СССР не воевал с Японией, маршал Сталин не хотел встречаться с главой китайского правительства. Поэтому, когда переговоры в Каире закончились, мистер Черчилль и Франклин отправились в Тегеран, чтобы встретиться с маршалом Сталиным. Это была первая встреча моего мужа с Иосифом Сталиным. Франклин твердо намеревался добиться благосклонности и взаимопонимания, если это возможно. Я знала, что он приложит все усилия, чтобы завоевать доверие Сталина и установить лучшие отношения между нашими правительствами.

После того как Франклин пробыл в Тегеране всего день, Сталин настоял на том, что из-за слухов о волнениях среди коренного населения Ирана президент должен переехать в тот же район города, в котором расположился маршал. Мистер Черчилль остановился по соседству, и русским солдатам было легче защищать их вместе.

Потом мой муж рассказывал, что при первой встрече чувствовал большое недоверие со стороны маршала Сталина и, уезжая, не имел ни малейшего представления, вышло ли рассеять его сомнения или нет. Он добавил, что проследит за тем, чтобы мы сдержали все обещания. Он надеялся, что Великобритания тоже сумеет это сделать, и сказал, что всецело поможет. Франклин чувствовал, что, сдержав свое слово, мы сумеем завоевать доверие вождя, чей народ, хоть и сражался на нашей стороне, все же не доверял нам до конца. СССР нуждался во всей помощи, которую мы могли оказать с нашей огромной производственной мощью, и мы были более чем благодарны за то, что в боях на территории СССР было отвлечено столько немецких дивизий.

В 1933 году мой муж признал СССР, изолированный с 1918 года, и я уверена, что в Тегеране он дал понять маршалу Сталину, что его дружелюбие было искренним. После этой встречи сотрудничество между тремя мужчинами становилось все более тесным.

Франклин вернулся в Вашингтон 17 декабря, воодушевленный поездкой, полный новых интересов и, казалось бы, в лучшем состоянии здоровья. Казалось, что каждая поездка оказывала на него такое воздействие из-за того, что он проявлял живой интерес ко всему, что видел, и ко всем, кого встречал.

Вернувшись в Вашингтон в январе 1944 года, мы пригласили жену Джона, Энн, и Хейвен с дочерью Ниной на неопределенный срок. Джонни отправился в пробное плавание на своем корабле и хотел, чтобы Энн оставила детей погостить в Белом доме, а потом присоединилась к нему в одном из портов хотя бы на день.

Во время этого визита произошла одна история, которую в нашей семье всегда любят вспоминать. Франклину она так понравилась, что он продолжал приукрашивать ее каждый раз, когда пересказывал. Как-то вечером мне позвонил Джонни, как раз перед приездом Энн с детьми. Меня не было дома, поэтому он поговорил с отцом. Сначала сын сообщил, когда приедет Энн, а затем взялся перечислять все, что нужно заказать и подготовить к ее приезду. Наконец он заявил: «Не забудьте заказать доставку пеленок». Франклин, который никогда о таком не слышал, переспросил: «Доставку чего?» «Доставку пеленок», – ответил Джонни. Отец, сбитый с толку, снова спросил: «С ребенком что-то не так? Мы свои всегда кипятили».

В феврале Анна приехала с маленьким Джонни на неопределенное время, потому что ее муж рассчитывал ненадолго остаться в Вашингтоне. Двое старших детей учились в школе-интернате. Своим присутствием Анна оказала величайшую помощь моему мужу. Она встречалась и общалась с теми людьми, с которыми Франклин не успевал увидеться, а затем пересказывала ему суть разговора. Вдобавок она взяла под свой контроль его питание. На самом деле ее помощь выражалась бесчисленным количеством способов. Ко всем делам она подходила с умом и делилась весельем и душевной энергией со всеми знакомыми, заставляя их чувствовать себя счастливее от одного ее присутствия.

4 марта мы с Томми отправились в авиапутешествие по Карибскому региону, за время которого преодолели 21 тысячу километров. На этой поездке настоял мой муж. Поскольку война в этом регионе отступила, людям, которые там базировались, казалось, что они застряли в захолустье, и им не терпелось оказаться там, где они смогут заниматься более важными, по их мнению, делами. Но нам было необходимо держать там людей для охраны и наблюдения за подводными лодками, потому что через местные воды проходило много маршрутов в Европу, Азию и Африку. Франклин хотел донести до солдат, что знает о сложившейся ситуации и верит, что они выполняют жизненно важную работу – о них не забыли, хоть они и не на передовой.

Я немного устала от критики, которая обрушивалась на меня во время предыдущих поездок, но муж настаивал на том, что мой визит в Южную часть Тихого океана прошел успешно, ведь он достиг того, на что рассчитывал, и я согласилась на эту поездку. Франклин составил план, и я взяла с собой мисс Томпсон. Все путешествие, с 4 по 28 марта, проходило по воздуху, и за этот период мы посетили следующие места: Гуантанамо, Куба; Ямайка; Пуэрто-Рико; Виргинские острова; Антигуа; Сент-Люсия; Тринидад; Парамарибо; Белен, Наталь и Ресифи в Бразилии; Ла-Гуайра; Каракас; Кюрасао; Аруба; Барранкилья; Зона Панамского канала; Салинас; Галапагосские острова; Гватемала; Гавана, Куба. Из Гаваны мы полетели прямо домой.

Пуэрто-Рико кипел жизнью и совсем не походил на то тихое, спокойное место, которое я посещала за десять лет до этого. Во время моего второго визита губернатором острова был Рекс Тагвелл, который испытывал на практике некоторые идеи, заинтересовавшие его во время первой обзорной поездки. А Адриан Дорнбуш разрабатывал новые способы использования пуэрто-риканских материалов – бамбука, сахарного тростника, пальм и тому подобного.

В Белене ко мне присоединились жены нескольких бразильских чиновников, которых отправили мне навстречу, а еще наш посол мистер Кэффри и его жена. Мне понравилось проводить с ними время в Натале и Ресифи, где, как и в Белене, я наблюдала за всеми действиями армии и флота и осматривала места отдыха.

Аэродром в Ресифи меня особенно восхищал, потому что именно оттуда люди отправлялись в свой долгий путь через океан. Я поболтала с парнем, который получал последние указания перед полетом в Индию, и ему предстояло лететь через «Горб»[13] – это был один из самых опасных маршрутов. Сюда парень прилетал в отпуск. Он рассказал мне, как однажды, пролетая низко над страной среднего запада на обратном пути на базу неподалеку от своего дома, взглянул вниз и подумал: «Если бы я только мог сказать вам, людям внизу: “Знаете, как вам повезло? Как замечательно вы живете? Насколько вы в безопасности по сравнению с миллионами людей, которых я видел в Индии и Китае?”» Это был один из многих парней, которые своими глазами увидели голод в Индии. Я сомневаюсь, что они смогут забыть это зрелище.

Единственным местом, куда муж позволил мне поехать, хотя там, по сути, не было нашей базы обслуживания, оказалась Венесуэла. Из аэропорта меня повезли по крутой дороге в Каракас. Франклин говорил, что это одна из самых красивых дорог, которые он когда-либо видел, и я согласилась с ним после того, как сама по ней проехала. Нам пояснили, что дорогу построили мужчины и женщины целиком вручную за несколько лет. Это был своего рода проект Управления промышленно-строительными работами общественного назначения. Мой визит был просто жестом доброй воли, но, находясь там, я узнала кое-что о растущем интересе жительниц страны к тому, как лучше всего ухаживать за детьми и как их кормить.

После короткой остановки в Колумбии мы полетели в зону Панамского канала, на который открывался прекрасный вид с воздуха. Генерал Бретт и адмирал Трейн запланировали довольно активную поездку, и я была рада возможности навестить солдат в отдаленных лагерях, прокатиться на торпедном катере для осмотра базы и вообще увидеть как можно больше наших мужчин.

В Панаме, к моему большому удивлению, мне понравилось. Авианосец «Уосп», на котором мой сын Джон служил помощником офицера снабжения, проходил через этот канал в день моего прибытия, и сыну дали четыре часа, чтобы он пришел ко мне. С тех пор и до конца войны я его больше не видела.

Покинув зону Панамского канала, я нанесла короткий визит в Эквадор, где было расквартировано несколько наших граждан, а затем вылетела на Галапагосские острова. Довольно много людей считали эту поездку ненужной, и артистов Объединенной организации обслуживания убедили туда не ехать, к великому разочарованию служащих. Но мой муж настоял, чтобы я посетила это место, ведь размещенным там солдатам, вероятно, было гораздо скучнее и тяжелее, чем их коллегам в других точках мира. После своего визита я поняла, что он был прав. Нас очень позабавила вывеска над дверью: «Женщины приглашены». Мы стали единственными женщинами, которые когда-либо оказывались на этом острове!

Климат на береговой станции в Гватемале был ужасен. Люди с трудом переносили жару, насекомых и рептилий. Над дверью комнаты отдыха висела табличка: «Дом забытых людей». Однако в городе Гватемала был восхитительный климат, и если бы я путешествовала ради удовольствия, то с радостью провела бы некоторое время, прогуливаясь по старой столице и некоторым индейским деревням.

Президент Гватемалы устроил для меня официальный прием в своем дворце. Всех рассадили согласно протоколу и представили мне группами в соответствии с рангом или должностью. Дворец выглядел роскошно. Когда я входила в здание, направляясь на прием в сопровождении наших военных офицеров, взорвалась лампочка фонарика, и не успела я сделать вдох, как гватемальские солдаты выскочили, словно из ниоткуда, а наши офицеры схватили меня за руки и потащили прочь. Звук напоминал выстрел, поэтому никто не хотел рисковать.

Поскольку эта поездка проходила в труднодоступных для врага местах, новость о ней обнародовали незадолго до моего отъезда, и я получала бесчисленные письма от матерей, жен, возлюбленных и сестер, которые умоляли меня попытаться найти их мужчин. Уезжая домой, я взяла с собой целую картотеку с именами и идентификационными номерами ребят, которых меня просили навестить, и, едва добравшись до каждой точки, передавала карточки дислоцированных в ней солдат одному из офицеров и просила организовать встречу, если это возможно. Молодым людям без всяких объяснений приказывали появиться в определенном месте – обычно в офицерском кабинете – в определенное время. Они приходили, нервные и встревоженные, а когда появлялась я, на их лицах неизменно проскальзывало удивление, которое сменялось огромным облегчением. По возвращении мне пришлось написать письма сотням родственников тех парней, которых я встретила во время поездки и которые попросили меня об этом.

В этой поездке мне удалось пообедать с рядовыми, а также с младшим и старшим офицерским составом. Это означало завтрак в 5:55 утра, а не в 6:00, обед в полдень и ужин в 17:00 или 17:30. Однажды пуэрториканские солдаты принесли нам с мисс Томпсон на завтрак кофе, приготовленный так, как они любят – с сахаром и сгущенным молоком.

Куда бы я ни отправилась, ко мне относились с величайшей вежливостью и внимательностью, хотя офицеры порой откровенно признавались, что не рады моему визиту. Тем не менее посол Кэффри и некоторые генералы и адмиралы любезно написали в Вашингтон, что моя поездка оказалась полезной, а я надеялась, что мне удалось порадовать и подбодрить служивших там солдат, как и задумывал мой муж.

На обратном пути мы остановились в Гаване, где, как и в любой другой стране, я встречалась с правительственными чиновниками или их заместителями. Так я получала долгожданную возможность узнать что-то о самой стране и выразить дружелюбие нашего народа к южным соседям.

Мы приземлились в Вашингтоне, преодолев 21 тысячу километров по воздуху и много-много километров пешком, в том числе через больничные палаты, лагеря и так далее.

Через два дня мы с Томми наконец осознали, что поездка осталась далеко позади. Накопившаяся работа требовала такой концентрации, чтобы наверстать упущенное, что мы вернулись к повседневному распорядку чуть ли не раньше, чем отчитались об увиденном и сделанном.

Глава 27

Последний срок: 1944–1945

Всю зиму 1943–1944 годов у моего мужа время от времени поднималась небольшая температура, и мы думали, что он подхватил какую-то заразу, возможно, даже бруцеллез от наших коров в Гайд-парке. Франклин чувствовал себя ужасно, что было неудивительно, учитывая, сколько он пережил за годы сплошного напряжения. 9 апреля он решил поехать к Бернарду Баруху на его плантацию Хобкоу в Джорджтауне, штат Южная Каролина. Мистер Барух предложил взять с собой всю свиту.

Бывали времена, когда мистер Барух расходился с моим мужем в вопросах политики. Бывали и такие времена, когда приближенные президента ревновали его к сторонним советникам, вроде мистера Баруха, и мешали их добросердечным отношениям. Но мой муж не был восприимчив к историям и слухам. Мистер Барух входил в число людей, способных игнорировать прошлое, он всегда был готов оказать услугу, если его попросят. Их личные отношения оставались неразрывными на протяжении всех лет, что мы с Франклином знали мистера Баруха.

Хобкоу был как раз подходящим местом для Франклина, который любил пригород и деревенскую жизнь, и он провел там почти месяц. Однажды мы с Анной прилетели на обед с премьер-министром Австралии и его женой, мистером и миссис Кертис, и я вернулась домой с чувством, что это был лучший шаг, который мог сделать Франклин. Я всегда была благодарна мистеру Баруху за то, что он устроил ему этот праздник.

6 июня 1944 года стало знаменательным днем. Мы уже давно знали о подготовке к вторжению, но все держалось в строжайшем секрете. Когда пришло время, Франклин вышел в эфир, чтобы произнести молитвенную речь в честь дня высадки в Нормандии, и несколько часов наши сердца были с солдатами, сражающимися на берегах Франции. Новости приходили постепенно. Несмотря на то горе, которое наши потери принесли многим семьям, было большим облегчением узнать, что долговременные высадки на берег завершены и что освобождение Европы действительно началось.

Очередные выборы предстояли осенью 1944 года. Я знала, не задавая лишних вопросов, что пока идет война, Франклин снова баллотируется, если будет достаточно здоров. Мы вызвали несколько врачей, и мой муж прошел тщательный медицинский осмотр. Поскольку передавать дела в такое время было слишком трудно, Франклин собирался продолжить работу, но следовать предписаниям врачей.

В журнале появилась статья под авторством доктора, который не раскрывал своих источников. Он утверждал, что мой муж перенес три инсульта, пока находился на своем посту, как минимум один из них случился до обследования. Я спросила доктора Росса Макинтайра, был ли у моего мужа инсульт, и он заверил меня, что такого никогда не было. У него не могло быть инсульта, потому что кто-то из нас постоянно находился рядом с ним, и мы бы обязательно заметили, что что-то не так. Мой муж – последний человек на свете, который позволил бы врачам закрыть глаза на то, что может помешать ему заниматься интеллектуальным трудом.

7 июля, когда я была в Гайд-парке, Франклин обедал с генералом де Голлем в Белом доме. Мы гадали, изменит ли этот визит его отношение к генералу, но их встреча, очевидно, проходила в чисто формальной обстановке, хоть и приятной, и я не заметила никаких отличий в отношении Франклина.

С 15 июля по 17 августа Франклин находился в командировке в Тихом океане. Он часто бывал в Европе и хотел установить личный контакт с офицерами в Тихоокеанском регионе и обсудить их планы на войну. Поэтому была назначена встреча на Гавайях. Оттуда Франклин отправился на Аляску и Алеутские острова. Именно в этом путешествии родилась необычная история о том, что любимец моего мужа, шотландский терьер Фала, остался на одном из островов и за ним прислали эсминец. Я понятия не имею, с кого началась эта история, но предполагаю, что с какого-то находчивого молодого человека в штабе республиканцев.

В июле я отправилась на озеро Джуналаска в Северной Каролине, чтобы выступить перед группой женщин-методисток. Я не решалась ехать на Юг, потому что моя убежденность в том, что цветные должны иметь полные гражданские права, за эти годы вызвала у местных жителей много противоречивых чувств. Эта враждебность особенно часто находила выход в предвыборные годы в виде неприятных писем и статей на первых полосах газет, и мне казалась, что мое присутствие в этой части страны делу не поможет. Но представительницы этой группы вели себя настойчиво, и я была рада, что все-таки поехала.

Я восхищалась мужеством миссис М. Э. Тилли из Атланты, штат Джорджия, которая была исполнительным секретарем организации женщин-методисток. Мне говорили, что всякий раз в случае линчевания она отправлялась на место одна или с подругой, чтобы расследовать обстоятельства. Это могла сделать только южанка, но даже южанке, как мне казалось, требовалось большое моральное и физическое мужество. Она была христианкой, которая верила во все учения Христа, включая концепцию о том, что все люди – братья, и несмотря на то что была белой женщиной с Юга, ее до глубины души возмущал тот факт, что таких же белых женщин с Юга, как она, часто используют как предлог для линчевания. Миссис Тилли с отличием выполняла свои обязанности в Комитете президента Трумэна по гражданским правам и снискала себе восхищение как северян, так и южан.

2 августа нас всех опечалила новость о смерти Маргерит Лехэнд. Я была рада, что смогла увидеть ее незадолго до этого события, когда ездила в Бостон, чтобы осмотреть госпиталь военно-морского флота Челси. Маргерит столько лет работала с моим мужем, была таким преданным и лояльным человеком, жила с нами почти как член семьи, что я знала: ему будет грустно, если он не сможет отдать последнюю дань уважения на похоронах.

10 сентября мы все отправились в Квебек на очередную военную конференцию. Миссис Черчилль должна была приехать со своим мужем, поэтому Франклин позвал меня с собой. Сначала мистер и миссис Халл собирались поехать, но в итоге секретарь Халл передумал, потому что ему нездоровилось. Позже Франклин попросил Генри Моргенто-младшего приехать и обсудить послевоенный план Германии.

Франклин был озабочен идеей о том, чтобы помешать Германии снова развязать войну. Я слышала, что он обсуждал множество вариантов, даже возможность разделения Германии на ее первоначальные княжества. Он понимал, что промышленная мощь Германии лежит в Руре, и рассматривал возможность международного контроля над этим регионом.

Он, несомненно, обсудил все свои идеи с Генри Моргенто, в том числе возможность превратить Германию в страну, более зависимую от сельского хозяйства, чем в прошлом, в которой будут разрешены только отрасли промышленности, необходимые для самообеспечения государства, при этом убедившись, что экономика остальных стран Европы больше не будет так зависеть от процветания Германии.

По-видимому, даже на самом высоком уровне правительственного мышления, как в нашей стране, так и в Великобритании, не было координации. В итоге намерения президента не осуществились – те планы, которые разделял Верховный главнокомандующий Европейским театром войны генерал Эйзенхауэр.

Франклин выделил три ключевых момента, которые, по его мнению, были важны для Германии с психологической точки зрения. Думаю, их вполне можно вспомнить сегодня:

– Во-первых, Германии нельзя будет иметь никаких самолетов, даже планеров.

– Во-вторых, никому не позволят носить форму.

– В-третьих, нельзя будет проводить марши.

Запрет на униформу и парады, как думал мой муж, больше, чем что-либо другое, объяснит немцам, что они потерпели поражение.

Как минимум за месяц до Квебекской конференции Франклин получил несколько информационных писем от секретаря Халла, секретаря Стимсона и секретаря Моргенто, членов правительственного комитета, который он создал, чтобы представить план послевоенного обращения с Германией. Все они были тщательно продуманы, поэтому справедливо предположить, что план Генри Моргенто более точно отвечал потребностям ситуации так, как ее видел Франклин.

Генри Моргенто сам рассказал о последнем разговоре с моим мужем накануне его смерти. Франклин по-прежнему был полон решимости «не допустить, чтобы сентиментальные соображения изменили условия, необходимые для предотвращения новой агрессии со стороны Германии и немецкого народа». Генри Моргенто считал, что эти взгляды отразило Потсдамское соглашение. Позже возникла проблема, но не из-за этого соглашения, а из-за отсутствия дальнейших соглашений. Тщательный анализ ряда событий, вероятно, показал бы, что мистер Черчилль всегда выступал за менее жесткое отношение к Германии и из-за страха перед Россией все более убеждался в своем мнении.

Пока мы были на Квебекской конференции, нас с миссис Черчилль попросили выступить на радио на французском языке, кроме этого мы посетили несколько приемов. 18-го числа Франклин вернулся в Гайд-парк вместе с мистером и миссис Черчилль. Время на отдых было ограничено, потому что начиналась предвыборная кампания 1944 года.

Франклин открыл ее выступлением на ужине Профсоюза водителей грузовиков в Вашингтоне, а Дэниел Тобин был давним и горячим сторонником демократов. Именно во время этого ужина Франклин положил начало поражению мистера Дьюи на выборах, рассказав историю о том, как возмущен был Фала после обвинения республиканцев в том, что его оставили на острове и забрали оттуда лишь за счет неисчислимых сумм, внесенных в бюджет налогоплательщиками. В шуточной форме Франклин обратил это глупое обвинение в свою пользу.

После ужина кампания продолжилась, но у меня было много дел, которые не имели к ней никакого отношения. 4 и 5 октября в Белом доме состоялась конференция по сельскому образованию, организованная по инициативе миссис Чарльз Ормонд Уильямс.

Вскоре после своего дня рождения я начала регулярно сдавать кровь в Красном Кресте. Молодая дама за стойкой ужасно смущалась, потому что мне уже перевалило за шестьдесят, а людям в таком возрасте нельзя было сдавать кровь. Я не могла понять, как за несколько недель могла измениться моя кровь, но 11 октября 1944 года поняла, что действительно вступила в пожилой возраст.

В конце кампании мы с Франклином проехали несколько километров по улицам Нью-Йорка в один из самых страшных ливней на моей памяти. Мы сделали все, что запланировали, но время от времени останавливались в городском гараже, чтобы Франклин мог переодеться в сухую одежду. Он ехал в открытой машине под проливным дождем и промок до нитки. В конце концов он оказался в квартире, которую я пыталась ему показать с тех пор, как мы продали дома на 65-й улице. Он велел мне снять квартиру в Нью-Йорке, где мы могли бы время от времени останавливаться после того, как покинем Вашингтон, уточнив, что это должно быть место, где можно спокойно работать без лишних посетителей.

После Белого дома Франклин собирался провести остаток жизни в Гайд-парке и Уорм-Спрингс, но понимал, что ему нужно будет где-то остановиться в Нью-Йорке, если он собирается работать в журнале.

В тот день я по-настоящему беспокоилась за него, хотя он не устал, а, наоборот, был взволнован, после того как смог переодеться и немного отдохнуть. Толпа встретила его тепло и гостеприимно, а общение с людьми пошло ему на пользу. Люди, казалось, были не против того, чтобы стоять под дождем, покуда могли мельком его увидеть. От этого у любого бы возникли теплые чувства. Тебя любят, когда верят, что ты действительно работал ради них, и не было никаких сомнений, что жители Нью-Йорка говорили Франклину в тот день, насколько он для них важен. Мужчины, женщины и дети стояли часами, хотя улице было пасмурно.

Доктор Макинтайр беспокоился о предстоящей кампании, но в начале осени я сказала ему, что Франклин черпает силы в общении с людьми. В день нашего визита в Нью-Йорк я подумала, что была права, ведь Франклин действительно выглядел лучше, чем в начале кампании.

В тот же вечер, 21 октября, Франклин выступил на ужине Ассоциации внешней политики. Потом я слышала, что некоторым показалось, будто он в тот вечер выглядел больным, но я не удивилась, ведь он, конечно, очень устал. На выборы мы поехали в Гайд-парк. Когда результаты показали, что моего мужа гарантированно переизберут, он, как обычно, вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать соседей, когда те пришли поздороваться и поздравить его.

Франклин отправился в Уорм-Спрингс на День благодарения и провел там почти три недели. Я всегда радовалась, когда ему удавалось туда поехать, потому что он получал огромное удовлетворение от общения с пациентами, особенно с молодежью. Думаю, ему казалось, что Уорм-Спрингс – это то, чем он по-настоящему может помочь людям, которые страдают так же сильно, как и он.

В том же году мы снова отправились в Гайд-парк на Рождество. Вскоре после этого Франклин начал планировать свою поездку в Ялту. Помню, он был так занят, что взялся открывать рождественские подарки только в январе. Он не позволял никому из нас делать это за него, поэтому мало-помалу, выделяя несколько минут перед ужином, с удовольствием открывал подарки, каждый из которых ему очень нравился.

В начале января Франклин настоял, чтобы каждый внук приехал в Белый дом на несколько дней в 20-х числах месяца, понимая, что это, безусловно, будет его последняя инаугурация, возможно, даже предчувствуя, что он пробудет с нами не так уж долго. Я не хотела собирать вместе тринадцать внуков в возрасте от трех до шестнадцати лет, опасаясь эпидемии кори или ветряной оспы, но Франклин был так настойчив, что я согласилась.

После инаугурации с каждым днем становилось все яснее, что Франклин далеко не здоров. Но он твердо решил ехать в Ялту, а уж если он что-то решал, то редко отказывался от своих намерений.

Франклин возлагал большие надежды на то, что на этой конференции сможет добиться реального прогресса в укреплении личных отношений с маршалом Сталиным. Он много говорил о том, как важно это сделать в грядущие мирные дни, когда появятся проблемы более сложные, чем во время войны. Кроме того, Франклин хотел, по возможности, встретиться с некоторыми представителями арабского мира и попытаться найти мирное решение ситуации в Палестине.

Но на обратном пути у генерала Уотсона, который больше всего на свете хотел отправиться в это путешествие, случился инсульт, сильно встревоживший Франклина. Генерал умер до того, как они покинули Средиземноморье. Гарри Гопкинс тоже заболел в пути и сошел в Марракеше, чтобы провести отпуск и отдохнуть. Над кораблем словно сгущались темные тучи, и я не на шутку разволновалась.

Много чего говорили о «сдаче» интересов США во время принятия Ялтинских соглашений. Книга Эдварда Стеттиниуса авторитетно отвечает на эти обвинения, и я надеюсь, что ее прочтут все, кто хоть на минуту задумывался о том, что Франклин не всегда ставил на первое место благополучие Соединенных Штатов. Он глубоко верил в то, что наше благополучие неразрывно связано с благополучием других стран, и в то, что нам нужно дружить с этими государствами.

Ялта была лишь шагом к окончательному решению, которое Франклин вынашивал в голове. Он знал, что это не последний шаг. Он знал, что нужно будет проводить другие переговоры, другие встречи. Он надеялся на то, что наступит эра мира и взаимопонимания, но хорошо знал, что мира нельзя добиться за один день – впереди нас ждали годы усилий по поддержанию мира.

Несмотря на уверенность в том, что со Сталиным можно работать, перед отъездом в Ялту, вскоре после возвращения домой, Франклину начало казаться, что маршал не выполняет своих обещаний. На это он не мог закрывать глаза, и, думаю, написал маршалу несколько строгих писем. Но Франклин по-прежнему считал, что в конце концов сумеет заставить Сталина сдержать свое слово и что он, Сталин и Черчилль, вместе воевавшие за мир, приобрели достаточно понимания и уважения друг к другу, чтобы суметь договориться.

Рассказывая о своих впечатлениях от этой поездки, Франклин всегда говорил, что одним из самых интересных и красочных эпизодов была его встреча с королем Ибн Саудом. Король прибыл на эсминце, сидя со всей своей свитой под навесом на палубе, а на другом конце корабля паслись овцы – будущая еда. Франклин сказал, что это был самый странный эсминец, который он когда-либо видел. Были расстелены прекрасные ковры и сделано все, чтобы создать для короля комфорт. Франклин подал ему кофе, а король попросил разрешения, чтобы его служанка приготовила церемониальный кофе, и чтобы Франклин выпил его вместе с ним.

Цель этого визита состояла в том, чтобы добиться соглашения по Палестине. Кроме того, Франклин хотел внести несколько предложений относительно развития арабских стран. Он всегда был твердо убежден, что им не стоит передавать все свои нефтяные ресурсы великим державам, а лучше сохранить столько, чтобы им хватило для перекачивания воды на поверхность, орошения пустыни и развития сельского хозяйства. Он был уверен, что большая часть пустынной земли имеет подземные источники воды, благодаря которым возможно орошение почв. Он также считал, что в этих странах можно предпринимать гораздо больше усилий для восстановления лесов. Он упомянул эту идею при разговоре с султаном Марокко, когда они с мистером Черчиллем обедали у него во время конференции в Касабланке. Франклин сказал, что мистер Черчилль не слишком обрадовался этой идее, но султан, похоже, пришел в восторг.

Он попытался обсудить эти темы с королем Ибн Саудом, но король заявил, что он воин и останется им до конца своей жизни. Он сказал, что один из его сыновей – а у него было очень много сыновей – интересовался сельским хозяйством, а другой – охраной природы, но самого Ибн Сауда не интересовало ничего, кроме роли воина и короля своего кочевого народа.

Король не хотел, чтобы его народ менялся, и считал, что контакты с европейцами не сулят им ничего хорошего. Когда разговор зашел о Палестине, Франклин ничего не добился.

1 марта Франклин впервые выступил перед Конгрессом сидя, а не стоя. Тогда я поняла, что он отчасти принял свою нетрудоспособность. Все реже и реже он желал видеться с людьми и нуждался в отдыхе в середине дня. Ему не терпелось уехать, и я обрадовалась, когда Франклин решил отправиться в Уорм-Спрингс, где всегда набирался сил и здоровья. Он пригласил с собой кузин, Лору Делано и Маргарет Бакли.

12 апреля днем мне позвонила Лора Делано и сообщила, что Франклин упал в обморок, когда позировал для своего портрета, и его отнесли в постель. Я поговорила с доктором Макинтайром, который ничуть не встревожился, но вечером мы собрались ехать в Уорм-Спрингс. Доктор сказал, что, по его мнению, мне лучше продолжить свои дневные занятия, ведь если я в последний момент откажусь от них и поеду к мужу, это вызовет много слухов.

Я была на благотворительном вечере в магазине «Салгрейв Клаб» в Вашингтоне, когда меня позвали к телефону. Стив Эрли, очень расстроенный, попросил меня немедленно вернуться домой. Я даже не спросила, зачем. Я знала, что случилось нечто ужасное. Но необходимо было соблюсти нормы приличия, поэтому я вернулась на вечеринку и попрощалась, выразив сожаление, что не могу задержаться подольше, потому что дома произошло нечто, что требует моего присутствия.

Я села в машину и просидела, сжав кулаки, всю дорогу до Белого дома. В глубине души я понимала, что произошло, но эти ужасные мысли невозможно сформулировать, пока их не произнесут вслух. Я отправилась в свою гостиную, а Стив Эрли и доктор Макинтайр пришли сообщить мне новости. Через доктора Бруэнна в Уорм-Спрингс до них дошла весть – сначала о кровоизлиянии, а потом о смерти Франклина.

Я немедленно позвала вице-президента и договорилась о том, чтобы доктор Макинтайр и Стив отправились со мной в Уорм-Спрингс самолетом в тот же вечер. В чрезвычайных ситуациях человек удивительным образом действует на автопилоте.

Когда пришел вице-президент, мне нечего было сказать, кроме того, как мне его жаль, как мы все хотели бы помочь ему всем, чем сможем, и как мне жаль жителей страны, потерявших своего лидера и друга до настоящей победы в войне.

Потом я телеграфировала сыновьям: «Отец покинул наш мир. Он наверняка хотел бы, что вы продолжили и закончили свою работу».

Не успев опомниться, мы оказались в самолете и пролетели всю ночь. Следующий день в Уорм-Спрингс стал долгим и душераздирающим. Лора Делано и Маргарет Бакли, Лиззи Макдаффи, наша горничная в Белом доме, Дейзи Боннер, кухарка, которую Франклин всегда вызывал в Уорм-Спрингс, и Преттимен, камердинер, были шокированы и опечалены, но все старались держаться как можно спокойнее. Хотя это был страшный удар, почему-то никто не мог воспринимать его как личное горе. Это было горе для всех, кто считал Франклина символом силы и стойкости.

Наконец медленная процессия двинулась к вокзалу, мы сели в поезд и отправились в Вашингтон. Военная охрана окружила гроб на заднем сиденье машины, где так часто сидел Франклин. Я лежала на своей койке с поднятым оконным стеклом, глядя на сельскую местность, которую он любил, и наблюдая за лицами людей на станциях и даже на перекрестках, которые всю ночь приходили отдать последнюю дань.

Похороны прошли так, как хотел бы Франклин. Когда в Капитолии проводились похороны с торжественным прощанием, а толпы людей проходили мимо открытого гроба, мы часто говорили о том, как нам не нравится такая практика, и решили, что для нас она недопустима. Я попросила, чтобы гроб открыли один раз после того, как его поставят в Восточной комнате, чтобы я могла войти туда одна и положить в него несколько цветов, прежде чем его окончательно закроют. Франклин хотел, чтобы его запомнили таким, каким он был при жизни.

Мне казалось, что в Восточной комнате на похороны собрались все в мире, кроме троих наших сыновей. Эллиот был единственным, кто по счастливой случайности смог вернуться. Его попросили лететь на самолете, в котором он привез из Лондона мистера Баруха и еще нескольких человек. Джимми смог поехать на восток, но сумел добраться до Нью-Йорка только после похорон в Гайд-парке, поэтому присоединился к нам в поезде на обратном пути в Вашингтон. Лэнгдон Марвин-младший, крестник моего мужа, приехал вместе с Джимми. Франклин-младший и Джонни были в Тихом океане.

Франклин хотел, чтобы его похоронили в розарии Гайд-парка, и оставил точные указания в письменном виде, но забыл сделать необходимые приготовления для использования частной собственности, поэтому нам пришлось все организовывать в последнюю минуту.

После похорон в Вашингтоне мы отправились в Гайд-парк. Никто опять не мог уснуть, и мы смотрели на толпы людей из окон поезда, которые стояли в почтении и скорби всю дорогу. Я была глубоко тронута тем, сколько наших друзей очень рано утром покинули свои дома, чтобы поехать на похороны в Гайд-парк, а особенно доброй заботой премьер-министра Маккензи Кинга. Моя племянница (миссис Эдвард Эллиот) в то время жила в Оттаве, и он пригласил ее поехать в Гайд-парк вместе с ним на его поезде специального назначения. После похорон я пробыла в доме достаточно долго, чтобы поприветствовать старых друзей и официальных лиц, приехавших из Вашингтона. Затем я вернулась в Вашингтон тем же поездом, что и президент с миссис Трумэн.

Они оба были более чем любезны, убеждая меня не торопиться с переездом из Белого дома, но я хотела покинуть его как можно скорее. Я уже начала готовить указания, чтобы все накопленное за двенадцать лет можно было быстро упаковать и отправить. Как всегда бывает, одна часть жизни подходила к концу и начиналась другая. Пока мы ехали по знакомой дороге обратно в Вашингтон, я перебирала в уме много мыслей.

Уверена, что Франклин принял мысль о смерти так же, как он принимал жизнь. Он был религиозным человеком, и это чувство было очень личным. Думаю, он действительно мог попросить у Бога указания и получить их. Вот почему он любил 23-й псалом, Заповеди Блаженства и 13-ю главу Первого Послания к Коринфянам. Он никогда не говорил о своей вере или убеждениях и, казалось, никогда не испытывал интеллектуальных трудностей по поводу того, во что верил. Однажды, рассказывая ему о спиритических беседах, которые мне присылали люди (мне всегда присылали беседы с умершими), я выразила несколько циничное недоверие к ним. Муж просто сказал: «Я думаю, неразумно утверждать, что ты ни во что не веришь, если нет доказательств, что это правда или неправда. В мире столько нового на пути открытий, что разумнее будет сказать, что бывают духовные вещи, которые мы просто не в состоянии постичь. Поэтому я интересуюсь тем, во что верят люди, и уважаю это, даже если не могу понять их верования или разделить их опыт». Мне казалось, что для Франклина это вполне естественно. Он всегда был открыт ко всему, что попадало в поле его зрения, готов был заглянуть внутрь и изучить, но его убеждения напоминали убеждения ребенка, который вырос мужчиной под определенным влиянием. Он все еще придерживался фундаментального мнения, что религия была якорем и источником силы и указаний, поэтому я уверена, что он умирал, глядя в будущее так же спокойно, как и на все события в своей жизни.

Во время шока и печали меньшие эмоции просто исчезают. У любого публичного человека обязательно бывают близкие отношения, которые по той или иной причине разрываются, и такие отношения, которые никогда не были близкими и просто растворились. Когда Франклин умер, многие люди, которые испытывали к нему неприятные чувства и, несомненно, испытают их снова, в тот момент забыли обо всем и слились с огромной массой американцев, веривших, что они потеряли того, в ком нуждались. В день похорон Гарри Гопкинс выглядел так, словно вот-вот умрет сам. После возвращения из Марракеша он почти не выходил из дома, а поскольку они с Франклином оба болели, то не могли часто видеться. Я не думаю, что они перестали волноваться друг о друге или что произошел конфликт. Думаю, им мешали встречаться и консультироваться чаще сложившиеся обстоятельства и их собственное здоровье.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что родители Франклина, сами того не желая, хорошо подготовили его к ситуациям, с которыми он столкнулся в публичной жизни, благодаря общению с самими собой, путешествиям за границу и знакомству с обычаями и народами многих стран. Они, конечно, даже не предполагали, что сын займется политикой, но то образование, которое они ему дали, сделало его более способным выполнять свои задачи.

Так называемый «Новый курс» был, конечно, просто попыткой сохранить нашу экономическую систему. Глядя на сегодняшний мир, я задаюсь вопросом, не могли бы некоторые другие народы лучше выстоять во Второй мировой войне, если бы в их странах произошло нечто вроде «Нового курса», причем достаточно давно, чтобы подарить им чувство безопасности и уверенности в себе. Именно возрождение этих двух качеств в народе Соединенных Штатов позволило нам добиться тех масштабов производства, как в первые дни войны, вступить в самую страшную битву в истории и выиграть ее. Таким образом, два кризиса, с которыми столкнулся мой муж, были очень тесно взаимосвязаны. Если бы он не справился с одним, то никогда не смог бы справиться с другим, потому что ни один лидер не сможет сделать ничего, если люди не хотят за ним следовать.

Письма, приходившие в огромном количестве после смерти Франклина, которые теперь находятся в библиотеке Франклина Рузвельта, позволили мне более четко это осознать. Люди рассказывали мне трогательные истории и приводили в пример планы и стратегии моего мужа, которые улучшили их жизни. Многих он спас от полного отчаяния.

У всех людей бывают недостатки, у всех бывают потребности, соблазны и стрессы. Мужчины и женщины, прожив вместе столько лет, узнают не только минусы друг друга, но и черты, достойные уважения и восхищения – в тех, с кем они живут, и в самих себе. Если в итоге они могут сказать: «Этот человек до предела использовал силы, дарованные ему Богом. Он был достоин любви, уважения и всех тех жертв, на которые шли многие люди, ради того, чтобы он мог достичь поставленных задач», – то жизнь была прожита хорошо, и сожалеть не о чем.

Перед переездом в Вашингтон в 1933 году я столкнулась со сложной ситуацией. В первые годы замужества мой образ жизни во многом повторял образ жизни моей свекрови. Позже именно дети и Франклин стали основой паттерна. Когда последний ребенок отправился в школу-интернат, мне захотелось заняться чем-то своим, используя ум и способности для достижения собственных целей. Приехав в Вашингтон, я была уверена, что смогу использовать открывшиеся передо мной возможности и помогать Франклину достигать важных для него целей, – но работа будет его работой, а паттерн – его паттерном. Возможно, он был бы счастливее, окажись его жена совершенно не склонной к критике. Я не умела быть такой, и ему приходилось искать эту черту в других людях. Думаю, иногда я выполняла роль шпоры, но не все рады, когда их подстегивают шпорами. Я была одной из тех, кто служил целям моего мужа.

Нельзя жить той жизнью, которую Франклин вел в Вашингтоне, и поддерживать много личных дружеских отношений. Человека, занимающего высокий государственный пост, нельзя считать мужем, отцом или другом в общепринятом смысле этих слов. Но я пришла к убеждению, что Франклин останется в памяти людей тем человеком, который жил с большой любовью к истории и с чувством долга выполнить свою роль так, как он ее видел.

В общем, я думаю, что прожила эти годы очень обезличенно. Я словно создала другого человека, который стал женой президента. Я потерялась где-то глубоко внутри себя. Именно так я себя ощущала и работала до тех пор, пока не покинула Белый дом.

Невозможно попрощаться с тем, с кем ты жил, с человеком, который тебе помогал, не испытывая при этом сильного душевного волнения, но в конце концов и с этим было покончено. Теперь я осталась сама по себе.

Часть III

Сама по себе

Глава 28

Конец и начало

В то апрельское утро 1945 года я спускалась в старом, похожем на клетку лифте Белого дома с чувством печали и некоторой неуверенности, потому что прощалась с незабываемой эпохой и не особо задумывалась о том, что теперь буду предоставлена самой себе.

Я понимала, что произойдет много важных изменений в моем образе жизни, но уже давно осознала, что жизнь – это и есть перемены. Женщине, которая сорок лет была замужем за президентом Соединенных Штатов, занимавшим свой пост целую дюжину лет, много раз приходилось менять личные договоренности, поверхностные и основательные. Мы с мужем прожили эти годы, признавая недостатки и слабости друг друга, с глубоким взаимопониманием, теплой привязанностью и с одинаковыми взглядами на основные ценности. Мы зависели друг от друга. Поскольку Франклин не мог ходить, я привыкла делать то, что большинство жен ожидает от своих мужей. Планирование быта сосредотачивалось вокруг его потребностей, и Франклин был настолько занят, что мне приходилось учитывать еще и потребности детей.

Теперь я смотрела в будущее так же, как и бесчисленное множество других женщин, у которых не было мужей. Дети уехали из дома, и привыкнуть к такому одиночеству было трудно. Мне становилось немного легче в компании Томми, как ее называли в кругу семьи, потому что она уже давно работала моим секретарем и всегда находила подход к моему сердцу. Но внутри все еще оставался большой вакуум, который ничто не могло заполнить, даже время.

У меня не было четких планов, но кое-чего я не хотела делать. Я не хотела опять вести сложное хозяйство. Я не хотела прекращать попытки приносить миру пользу. Я не хотела чувствовать себя старой – и мне это редко удавалось. За годы после 1945-го я познала разные фазы одиночества, которые неизбежно наступают, когда люди лишаются насыщенной семейной жизни. Но я внесла необходимые изменения в свой распорядок, наслаждаясь почти каждой его минутой и почти всем, что происходило.

Было не всегда легко. Поначалу казалось, что мне требуется больше внешних перемен, чем внутренних. С тех пор как мой муж стал президентом в 1933 году, я жила в Белом доме, что означало публичность. В прежние времена Франклин занимал другие государственные посты, но почему-то наша общественная и частная жизнь сосуществовали гораздо легче. Затем наступили годы болезни, которая постепенно делала моего мужа инвалидом. Позже, начиная со времен губернаторства в Нью-Йорке, мы вернулись в общественную жизнь в другом формате. Семейного и личного стало меньше. Франклин был занят, а общественная жизнь всегда требовала тщательного планирования и организации.

Оглядываясь назад, я думаю, что те изменения последних дней дались мне легче, потому что я привыкла к переменам со времен болезни Франклина. Думаю, я уже давно готовилась к тому, что произошло после его смерти. Я всегда была хорошим организатором и умела принимать решения. Во время долгой ночной поездки из Уорм-Спрингс, штат Джорджия, перед похоронами мужа в Белом доме, я определила для себя важные моменты. Я не хотела жить в большом доме в поместье Рузвельтов в Гайд-парке. Но что подумают дети? Они обожали этот дом. Бабушка вселила в них чувство, что это их родовое гнездо. Как они отреагируют, если любимый дом исчезнет из их жизни?

Что касается меня, то я знала, что поселюсь в коттедже, который сделала из своей мебельной фабрики на Вэл-Килл-Крик в трех с половиной километрах от большого дома в Гайд-парке. У Томми там уже было жилье. В моем коттедже имелась небольшая квартира для пары моих работников, две гостиные, столовая, семь спален, общежитие для молодежи, две большие веранды внизу и спальная лоджия наверху. Коттедж считался дополнением к нашей жизни в Гайд-парке, но он был моим, и там я чувствовала себя свободнее, чем в большом доме.

В своем завещании Франклин оставил мне и нашим детям место в Гайд-парке на всю жизнь, если мы пожелаем там остаться. После нашей смерти определенный участок земли, включая большой дом, должен был отойти правительству. Но Франклин оставил мне личное письмо, высказав мнение, что мы не сможем содержать этот дом, и посоветовал убедить детей немедленно отдать его правительству. Он писал, что по своему опыту знает, насколько посетители домов президентов осложняют личную жизнь. Что характерно, Франклин заметил, что ему было бы неприятно, если бы мы прятались на чердаке или в подвале в поисках уединения.

Я была счастлива, когда дети согласились передать большой дом правительству, как только это будет возможно. Вскоре я поняла, что хорошо бы избавиться и от фермы в Гайд-парке, поскольку ее эффективность была сомнительна. Со мной осталась дочь, три невестки и два сына. Я организовала раздел драгоценностей и мехов, включая то, что получила из поместья матери Франклина, и все то, что показалось мне ненужным в моей новой жизни. По завещанию я могла первая выбрать себе серебро, картины, мебель, текстиль, фарфор и тому подобное, но взяла очень мало из этого. Мне нужны были сентиментальные вещи: акварели Тернера, которые подарил мне муж, часть постельного белья и другие предметы, которыми мы пользовались долгое время. Были и лично мои вещи, которые могли мне понадобиться. Но почему-то казалось, что имущество не имеет большого значения, и с годами оно его только теряло.

Мое мнение о том, что копить вещи – ошибка, подтвердилось, когда я обнаружила под карнизом чердака Гайд-парка несколько рулонов китайского шелка. Вероятно, они принадлежали миссис Пол Форбс, сестре моей свекрови, и их буквально «спрятали за обшивной доской», как она выразилась, много лет назад. Когда я нашла их за карнизом, прекрасный шелк был безнадежно испорчен дождевой водой.

После того как все неотложные вопросы уладили, насколько это было вообще возможно, я покинула Белый дом в последний раз и отправилась в Нью-Йорк, где за год до этого сняла квартиру на Вашингтон-сквер. Я думала, что это будет самое подходящее место для нас с мужем, когда он покинет президентский пост. Но я приехала туда без него в десять часов вечера 20 апреля. Лорена Хикок расставляла коробки с цветами и тщательно собирала открытки, чтобы мы знали, кого благодарить.

Томми приехала со мной из Вашингтона и тоже была там. Тот факт, что она осталась после смерти Франклина, поначалу создавал впечатление, что он отправился в одну из своих поездок, а мы просто жили как обычно. В то первое лето 1945 года я много занималась физической работой: убирала шкафы в большом доме в Гайд-парке, распаковывала коробки и бочки, привезенные из Вашингтона.

Президент Трумэн прислал в Гайд-парк шофера и автомобиль, чтобы помочь мне пережить первый месяц. После того как в середине мая шофер уехал, я впервые поняла, что нехватка бензина и автомобилей означает для людей в целом. У меня не было машины, кроме маленького «Форда» с ручным управлением, на котором мой муж ездил по Гайд-парку. У него был открытый верх, что вполне подходило для лета. Но когда наступила зима, у нас все еще был только этот маленький грузовичок, и мы с Томми часто представляли собой странное зрелище, когда ехали от Гайд-парка до Нью-Йорка, завернувшись во все пледы, какие только могли найти, чтобы не замерзнуть.

Летом 1945 года обо мне беспокоились много добрых друзей. Однажды мой давний друг майор Генри Хукер, который был близок с Франклином, позвонил и спросил, можно ли им с Джоном Голденом, театральным продюсером, зайти ко мне в гости в Нью-Йорке. При встрече они с очень серьезными лицами спросили о моих планах на будущее.

«Я получила несколько предложений о работе, которые показались мне интересными», – сказала я.

«Что ж, миссис Рузвельт, мы пришли сюда, чтобы предложить вам свои услуги, – сказал мистер Голден. – Мы собрались и назначили себя своего рода комитетом помощи вам. Мы хотели бы, чтобы вы проконсультировались с нами по поводу предложений, которые уже получили и получите в будущем. Тогда мы сможем сказать, хороши ли они. Другими словами, мы будем работать над планированием вашей жизни».

Мисс Томпсон сидела рядом с отвисшей челюстью и недоверчиво смотрела на них обоих. «Я вас правильно расслышала? Вы хотите планировать ее жизнь?»

«Совершенно верно, – ответил мистер Голден. – Как старые друзья семьи, мы считаем, что ей стоит быть осторожнее и делать только то, что имеет значение. Итак, наша идея заключается в том, что я буду помогать с организацией выступлений и рекламой, а майор Хукер займется юридическими вопросами…»

Мне оставалось либо прервать их, либо расхохотаться. «Послушайте, мои дорогие, – сказала я, – я очень люблю вас обоих. Но вы не можете управлять моей жизнью. Мне это наверняка совсем не понравится».

Они ушли, все еще с теплотой в сердце, все еще слегка обеспокоенные и, возможно, немного грустные. «Помните, – сказал майор Хукер, – мы остаемся комитетом и всегда будем готовы помочь».

Время шло, и моя постоянная занятость притупляла одиночество. Не уверена, было ли это вызвано моим собственным планом или просто обстоятельствами. Но моя философия заключается вот в чем: когда есть работа, и ты выполняешь ее в меру своих возможностей, у тебя не остается много времени на мысли о себе.

Первый год после смерти мужа был очень напряженным. Многие люди – принцесса Нидерландов Юлиана, мадам Чан Кайши, посол Андрей Громыко из России и его супруга, генерал и миссис Эйзенхауэр – приезжали ко мне в гости в Гайд-парк. У меня часто бывали дети и внуки, племянницы, внучатые племянники и другие родственники, особенно летом.

Настоящей кульминацией внешней перенастройки моей жизни стало 12 апреля 1946 года, когда мы передали большой дом правительству Соединенных Штатов на церемонии, где присутствовал президент Трумэн. В своей речи я рассказала, что Франклин представлял себе поместье под федеральным покровительством как место, куда могут приехать не только жители нашей страны, но и люди со всего мира, чтобы отдохнуть, обрести душевный покой и силу, как и он сам. Я сказала, что не жалею о передаче дома во владение правительства. Лучше было отдать его вместе со всем содержимым в том виде, в каком его оставил мой муж, чтобы он не стал отражением личности тех людей, которые сделали бы все по-своему после его смерти. «Его дух, – сказала я, – всегда будет жить в этом доме, в библиотеке и в розовом саду, где он хотел быть похоронен».

Перестройки во внутренней жизни, как мне кажется, должны продолжаться вечно, но основные решения я приняла уже к концу первого года. Это Фала, маленький пес моего мужа, так и не приспособился. Однажды, в 1945 году, когда генерал Эйзенхауэр решил возложить венок на могилу Франклина, открыли ворота главной подъездной дорожки, и его автомобиль подъехал к дому в сопровождении воя сирен полицейских машин. Услышав это, Фала выпрямил лапы, навострил уши, и я поняла: он ждет, что его хозяин пройдет по подъездной аллее, как в прежние времена.

Позже, когда мы жили в коттедже, Фала всегда лежал возле двери в столовую, откуда мог наблюдать за обоими входами, как во времена, когда его хозяин был с нами. Франклин часто внезапно уезжал, и Фале приходилось следить за обоими входами, чтобы всегда быть наготове вскочить и присоединиться к вечеринке как можно скорее. Фала принял меня после смерти мужа, но я была просто тем человеком, с чьим присутствием можно смириться, пока не вернется хозяин. Многие собаки в конце концов забывают. Фала никогда не забывал. Всякий раз, услышав сирены, он напрягался и снова чувствовал себя важным существом, как во время путешествий с Франклином. Сейчас Фала похоронен в розарии Гайд-парка, и я надеюсь, что ему больше не приходится ни к чему привыкать.

Я много лет вела напряженную жизнь, и менее напряженной после смерти мужа она мне не казалась. С 1945 года все в некотором роде осложнилось из-за долгих рабочих дней. Я много путешествую и встречаю много людей. Но, с другой стороны, живу очень просто, настолько просто, что многие приезжие, особенно из далеких стран, где слуг много, и стоят их услуги дешево, часто удивляются, что я сама планирую приемы пищи, делаю часть ежедневных покупок и подаю обед на дюжину гостей с помощью «персонала» в виде пары человек за городом и одной горничной в городе.

В первые годы после смерти Франклина я обнаружила, что финансовые вопросы могут превратиться в кошмар, поскольку не была опытной бизнес-леди. Сначала я сосредоточилась в основном на экономии и зарабатывании достаточных сумм, чтобы покрывать свои регулярные расходы. В последние годы Франклин был слишком занят, чтобы уладить все дела с поместьем матери, а это означало, что на мои плечи легли оба поместья, которые отнимали много времени. В 1933 году, когда мы впервые приехали в Белый дом, я перестала делить с мужем расходы по многим категориям. Это позволило мне свободно тратить большую часть наследственного дохода – около 8000 долларов в год – в том числе и на одежду, которая в Вашингтоне почти впервые на моей памяти имела значение. Тогда все, что я зарабатывала писательством и выступлениями, можно было тратить на личные интересы и благотворительность.

Но со дня смерти моего мужа стало ясно, что мне придется оплачивать все ежедневные расходы на квартиру в Нью-Йорке и некоторое время на большой дом в Гайд-парке, который требовал внушительных сумм. К счастью, муж оставил мне два полиса страхования жизни. Я использовала полученные деньги, ожидая урегулирования вопроса о наследстве, которое составляло примерно миллион долларов. Затем мне пришлось принять еще одно решение.

Я могла бы жить на то, что оставил мне муж, и перестать работать. Или могла продолжать работать и платить большую часть заработанного правительству в виде налогов. Не думаю, что нужно было долго думать, потому что я хотела работать и дальше. Но в своей новой должности из-за налогового законодательства я больше не могла отдавать свои доходы интересующим меня людям или организациям. Мне пришлось основать благотворительный фонд, в который я вкладывала все доходы от своих лекций, что составляет примерно 20–30 % моего общего дохода. По закону я могу отдавать эту сумму благотворительным организациям, учебным заведениям, больницам и церквям, освобожденным от налогообложения.

Со временем я обнаружила, что могу прожить на то, что зарабатываю, выступая на радио или телевидении и читая рукописи за 100 долларов в месяц для Младшей литературной гильдии. На самом деле сумма этих доходов составляет несколько больше того, что я трачу на жизнь, и это хорошо, потому что весь доход от наследства и многое другое уходит на оплату ежегодных налогов.

Хоть я и сказала, что живу очень просто, я не имела в виду, что в моей жизни все всегда спокойно и гладко. Это не так. Например, в 1957 году, в тот день, когда у меня был довольно напряженный график, я твердо объявила, что выделяю «несколько минут спокойствия» перед обедом для беседы со старой подругой, леди Рединг, которая только что приехала из Англии. Но не прошло и дня, как мне позвонил еще один старый друг, бывший губернатор Иллинойса Эдлай Стивенсон. Он только что вернулся из поездки в Африку.

«Я подумал, что было бы неплохо заскочить к вам и спокойно поболтать пару минут перед ужином», – сказал он.

Конечно, я ответила, что буду рада его видеть, и они с леди Рединг приехали почти в одно время. Едва мы устроились в гостиной, как раздался звонок в дверь.

В коридоре стояли двое молодых людей. На одном из них был купальный халат – и, очевидно, больше ничего. Он жил в квартире этажом выше, пока ее хозяин был в отъезде, и у него случайно захлопнулась дверь.

«Ой, я забыл! Я же открыл кран с водой, она перельется через край ванны и зальет пол».

«Да, – подумала я, – и все это просочится через потолок и обрушится на мою квартиру!»

В этот момент в дверях появился губернатор Стивенсон, сказав, что больше не может выносить неизвестности и хочет знать, что случилось. Когда я все объяснила, он бросился в подвал и повернул все вентили, которые смог найти, чтобы перекрыть воду в здании. Тем временем я вызвала слесаря. К моменту его прибытия губернатор Стивенсон признал, что водопроводчик из него получился бы не самый лучший, но слесарь смог открыть дверь квартиры до того, как нас затопило. Ситуация была довольно забавная, хотя и подпортила мои «несколько минут спокойствия» в обществе гостей. К тому времени, когда мы снова сели за стол, было уже так поздно, что ко мне на ужин пришел Доре Шари и прочел для всех нас свою новую пьесу о болезни Франклина в Кампобелло.

Мне редко удается побыть в тишине днем. Обычно я встаю около половины восьмого. За завтраком читаю газеты. Затем составляю меню на день и пишу указания в поваренной книге.

К девяти часам приезжает мой секретарь Морин Корр, чтобы поработать со мной над ежедневной газетной колонкой. У меня три секретаря, но все они в разных местах!

После многих лет работы в ООН я стала добровольцем, ответственным за организационную работу Американской ассоциации содействия ООН. В лекционных и других поездках меня часто сопровождает мисс Корр, потому что мне нужно находить время на написание статей для своей колонки и ежемесячной рубрики в журнале. Я диктую текст для колонки, а мисс Корр записывает его на печатной машинке. Потом я его редактирую, и она приводит его в окончательную форму для передачи посыльному, который приходит каждый день до двух часов.

Обычно я стараюсь прийти в свой офис в АА ООН к десяти часам. В начале 1950-х годов, когда я была членом делегации ООН, мне часто приходилось присутствовать на заседании уже в девять часов. В офисе АА ООН всегда находилась рутинная работа, связанная с открытием новых отделений – на момент начала моей работы, в конце 1953 года, их было тридцать, но к 1960 году стало около двухсот пятидесяти, и иногда проводят собрания, на которых я должна присутствовать во второй половине дня.

Я стараюсь вернуться домой к обеду, если получается, а после обеда у меня обычно запланированы мероприятия, дела, встречи с друзьями или, возможно, заседание правления организации, в делах которой я принимаю активное участие. Если планов нет, я начинаю работать с почтой. В среднем я получаю около сотни писем в день от родственников, друзей и, в основном, от незнакомых людей. Почти на все из них даны ответы, и это одна из тех задач, которые требуют разумной организации. Мисс Корр вскрывает все конверты, кроме личных писем, и набрасывает ответы к большинству из них, зная, что я могу сказать.

К тому времени, как секретари подготовят такие ответы, мне остается прочитать и ответить, наверное, всего на дюжину писем или чуть больше. Я просматриваю их в разное время, как получится, и делаю пометки. Потом, обычно поздним вечером, когда все ответы уже напечатаны, я их перечитываю и подписываю. Нередко бывает и такое, что я засиживаюсь за этим занятием до часу ночи, особенно если ко мне приходят гости или я сама куда-то ухожу. Мне не приходится клеить марки на письма, которые отправляются жителям США, потому что все жены бывших президентов обладают такой привилегией, как франкирование, но мне приходится покупать марки для большого количества писем, которые я отправляю за границу.

Время от времени я что-нибудь делаю на радио или телевидении. Я отчетливо помню один эфир через Атлантический океан. Это Лиза Майтнер помогла нам раскрыть секрет атомной бомбы. Она работала над исследованиями урана в Германии в 1930-х годах, но была выслана при нацистском режиме из-за своего еврейского происхождения. В 1945 году она была в Швеции, и меня, в Нью-Йорке, попросили поговорить с ней в прямом эфире через Атлантику. Это был странный опыт. Пока я находилась в студии Национальной телерадиокомпании перед началом программы, техники связали нас по телефону со шведской студией, где нас ждала доктор Майтнер. Когда я заговорила с ней, то обнаружила на другом конце провода очень известную, но очень напуганную даму. Мы слышали, как человек из «Эн-би-си» в Швеции уговаривал ее открыть рот и начать говорить. Она чуть не заплакала. Наконец я попыталась успокоить ее, сказав: «Не бойтесь. Слушайте внимательно, что я говорю, а затем отвечайте медленно, думая именно о том, что вы хотите сказать, и все будет хорошо. Вы действительно хорошо говорите по-английски». Это было всего за минуту до того, как мы вышли в эфир, и я молилась, чтобы она последовала моему совету. Она так и сделала, и я считаю, что передача прошла успешно.

Конечно, я не все время провожу в Нью-Йорке. Я не могу даже предположить, сколько километров преодолеваю за год, но зимой я нахожусь в пути, возможно, одну неделю, а иногда и две каждый месяц, включая довольно регулярные поездки за границу. Многие из этих поездок для чтения лекций (я даю около 150 лекций в год) или по работе в АА ООН – краткосрочные, потому что всякий раз, когда мне нужно выступить на обеде или ужине, я стараюсь организовать все так, чтобы как раз вовремя прилететь самолетом, выполнить свои обязательства и вернуться обратно в тот же вечер или хотя бы рано утром следующего дня.

Я не устаю от путешествий, мне вообще нелегко устать – не так легко, как некоторым молодым людям, которых я знаю. Правда, иногда у меня болят ноги. Я называю такой вид боли «ногами Белого дома», и возникает она в основном из-за изменения костей в области подъема после того, как ты годами стоишь на приемах в Белом доме. В целом, я нахожу удовольствие в путешествиях, потому что они позволяют наверстать упущенное в чтении. На самом деле ради удовольствия я читаю в основном в самолетах, дома мне редко удается выделить время и взять все интересующие меня книги. Кстати, если мне и стоит на что-то жаловаться в своем образе жизни, так это на то, что у меня просто нет времени читать столько, сколько мне хочется.

Глава 29

Немногие минуты скуки

Моя свекровь как-то заметила, что мне нравится «устраивать в доме отель», и, вероятно, я до сих пор так делаю, когда бываю в Гайд-парке. Обычно там собирается много гостей, и среди них может быть кто угодно – от императора Эфиопии до моего новорожденного правнука. Иногда гостей бывает так много, что они приезжают целыми автобусами – это может быть группа студентов из разных зарубежных стран, которые приезжают на пару часов, чтобы посидеть под деревьями и поговорить со мной на любую тему, какую им заблагорассудится, или толпа из семидесяти пяти сотрудников ООН, приглашенных на пикник.

Еще я каждый год устраиваю пикник примерно для 150 подростков из Уилтвикской школы для малолетних преступников. По этому поводу я всегда стараюсь заручиться помощью внуков, которые обслуживают гостей и организуют подвижные игры. Мы вдоволь кормим мальчиков, а потом они обычно валяются на траве, и я читаю им сказки вроде «Рикки-тикки-тави» Киплинга или «Как у слона появился хобот». Вдобавок перед уходом домой мы раздаем им по пакету конфет.

У меня большая площадка для пикника, и летом пару раз в неделю ею пользуется школа или общественная группа, и если я в это время дома, то всегда стараюсь заглянуть к ним и поговорить несколько минут. Иначе им приходится самим о себе заботиться. Если уж на то пошло, мои гости в Гайд-парке обычно вынуждены заботиться о себе большую часть времени, потому что каждый день в определенные промежутки времени я занята работой. У нас есть бассейн, где они могут поплавать, теннисный корт, ручей c водяными лилиями и лодкой, а еще много места для прогулок по сельской местности в сопровождении моего Скотти, если он в настроении.

В Гайд-парке я езжу на своей машине, иногда встречаю гостей на железнодорожной станции в восьми километрах от моего коттеджа и часто совершаю покупки в придорожных киосках. В летние месяцы в моем морозильнике всегда запасено много еды, чтобы можно было накормить обедом любое количество гостей до двадцати человек – большинство из которых приходят неожиданно.

Среди моих посетителей – друзья или знакомые, с которыми мы встретились во время работы в АА ООН либо в годы моей жизни в Белом доме, но приезжают и официальные лица, чтобы посетить могилу моего мужа. Одним из самых интересных был император Эфиопии Хайле Селассие, который прибыл в Гайд-парк во время официального визита в Соединенные Штаты. Это был худощавый бородатый человек, обладавший достоинством и силой характера и, как мне показалось, желанием бороться за свободу, мир и прогресс в своей стране. Мне подумалось, что западная одежда, которую он носил во время путешествия, смотрелась на нем не так впечатляюще, как одежда и сандалии его народа, но он понравился мне как человек и вызвал искреннее восхищение.

Государственный департамент, разумеется, принял все необходимые меры при подготовке к его приезду. Представитель департамента сообщил мне, что в свите будет девятнадцать человек. Планировалось, что император приедет в полдень и что мы встретимся с ним у могилы моего мужа в розарии. Он должен был посетить библиотеку, где хранятся записи времен руководства моего мужа. Хайле Селассие определенно должен был оказаться дома к часу дня, потому что хотел посмотреть по телевизору фильм, который снял он сам. Затем представитель Госдепартамента сурово добавил, что императору необходимо провести полчаса в одиночестве в своей комнате перед обедом, чтобы отдохнуть и поразмышлять.

Мне показалось, что у него довольно плотный график, но я не пыталась спорить с протоколистом Госдепартамента. Я встретила императора и проводила его в библиотеку. Он был очень заинтересован в модернизации своей страны и, увидев превосходную систему ведения записей в библиотеке, пришел в восторг и приказал позвать своих подданных.

«Посмотрите! – воскликнул он. – Изучите эту систему. Вот как нужно делать, вот как нужно хранить историю».

В час дня мне едва удалось дотащить его до дома. Он нашел в гостиной низкий табурет, сел перед телевизором и, казалось, забыл обо всем на свете, когда на экране появился его фильм. Я не уверена, что он когда-либо видел телевизор до этого. Шли минуты, и никаких признаков того, что император готов удалиться в свою комнату на назначенные полчаса до обеда, не было заметно. Наконец, я подошла к нему.

«Ваше величество, полагаю, вы хотите отдохнуть полчаса в одиночестве».

«О нет, мне совсем не обязательно проводить время в одиночестве. Я просто хотел снять обувь на некоторое время, и, как видите, я так и сделал».

Другим выдающимся гостем Гайд-парка был премьер-министр Индии Неру. Однажды он приехал на обед, когда у меня гостили внуки и их друзья. Поразительная фигура в длинном темном сюртуке и белых брюках, туго стянутых на лодыжках. Премьер-министр, казалось, обрадовался, увидев молодых людей. После обеда он уселся, скрестив ноги, посреди гостиной и долго с ними разговаривал. Казалось, ему было настолько же интересно задавать молодежи вопросы, насколько им – выслушивать его мнение.

Познакомившись с премьер-министром поближе во время более поздней поездки в Индию, я почувствовала, что он был человеком огромного физического и морального мужества. Но замечательные интеллектуальные способности не до конца освободили его от предрассудков. В споре между Индией и Пакистаном по поводу Кашмира мистер Неру не сдерживал эмоций из-за личных связей с Кашмиром. Мне показалось, что в этом конкретном вопросе он утратил всякий разум и вступил в противоречие с теми высокими идеалами в отношении права народов самим решать свою судьбу, которых он обычно придерживался.

Мне кажется, что госсекретарь Джон Фостер Даллес избрал неудачный и неразумный метод общения с премьер-министром Неру. В 1950-х годах Индия вновь стала независимой, и индийцы очень чутко относились к своей независимости. Кроме того, после прихода коммунистов к власти в Азии, Индия стала единственной крупной некоммунистической страной. Мистер Неру был твердо уверен, что Индия останется некоммунистической страной, а это имело большое значение для Запада. Однако госсекретарь Даллес допустил несколько серьезных ошибок в отношениях с Индией. Во время переговоров по договорам с Японией он не ездил в Индию. Мистер Неру счел это явным пренебрежением. Затем, когда начался конфликт между Индией и Пакистаном, мы отправили оружие Пакистану, теоретически, как минимум, для обороны северных границ (с Россией). Это вызвало недовольство со стороны индийцев, которого вполне можно было бы избежать, ограничив помощь Пакистану экономической сферой. Я не могу отделаться от ощущения, что мистер Даллес не сумел понять чувства многих народов, с которыми мы имеем дело.

После смерти Франклина я не планировала путешествовать в одиночку или просто ради удовольствия, но в последние годы обстоятельства уносили меня в путешествия, которые охватывали большую часть мира. Я не хочу рассказывать о них в хронологическом порядке, как о вторичной турпоездке с осмотром достопримечательностей, но стоит упомянуть приглашение посетить Англию в честь открытия статуи моего мужа на Гросвенор-сквер, полученное весной 1948 года, когда мне предложили провести выходные в Виндзорском замке.

Король и королева были сама доброта. Они показали мне мою комнату и гостиную и сказали, что мать короля, королева Мария, остановилась в замке, чтобы меня поприветствовать. На обеде шотландский волынщик, одетый в килт, прошел вокруг стола, играя на волынке. Конечно, не удалось избежать множества формальностей, но меня поразила непринужденность короля, который оделся, как помещик, в твидовый пиджак и брюки, и умение королевы поддерживать их семейную жизнь на теплом дружеском уровне даже в такой исторической обстановке, как Виндзорский замок. У принцессы Маргарет, например, было несколько молодых друзей, которые быстро включали граммофон, чтобы послушать популярные пластинки. Я с удивлением заметила, что, как и большинство отцов, первое, что сказал король, когда мы вошли в комнату, было: «Мэг, музыка играет слишком громко. Не могла бы ты сделать потише?»

В первый вечер в замке после ужина нас повели на экскурсию по галереям. Как и моя свекровь у себя дома в Гайд-парке, королева Мария знала, где находится каждая картина и предмет искусства – или, по крайней мере, где, по ее мнению, они должны быть размещены. Она тут же без особого удовольствия заметила, что король изменил схему развешивания нескольких картин.

Особенно меня поразила принцесса Елизавета, которая во время моего визита была еще молодой девушкой, но очень серьезной. Она пришла ко мне после обеда, устроенного Пилигримами, и сказала: «Насколько я понимаю, вы были в нескольких домах, где мы пытаемся перевоспитывать девушек, нарушивших закон. Я еще не была у них, но хотела бы знать, что вы о них думаете?»

Я ответила, что этот эксперимент произвел на меня хорошее впечатление. Правительство взяло под контроль несколько исторических домов, чьи владельцы больше не могли позволить себе их содержать, и передало их под опеку девушек, заключенных под стражу, которые восстанавливали дома и сады под руководством экспертов и с помощью их советов, чтобы сохранить эти дома как национальные памятники. Тогда меня поразило, что эта юная принцесса настолько активно интересовалась социальными проблемами и тем, как их решают.

Однажды вечером, во время моего визита в Виндзорский замок, когда приехал мистер Черчилль, мы играли в игру – что-то вроде шарад. Королева Елизавета выступала в роли церемониймейстера и выбирала слова, которые должны были изображать все остальные. Некоторое время она ломала голову над разными словами и время от времени обращалась за помощью к мистеру Черчиллю, но безуспешно. Бывший премьер-министр с орденом на груди и сигарой в руке мрачно сидел в стороне и не желал присоединяться к игре.

Когда мистер Черчилль, ныне сэр Уинстон, находился в Белом доме в напряженные годы войны, они часами беседовали с Франклином после обеда. Моему мужу было очень тяжело сидеть до часа или двух ночи, а на следующий день рано вставать, в то время как его гость оставался в своей комнате до одиннадцати. Полагаю, в то время я выказала беспокойство по этому поводу, и премьер-министр, вероятно, вспомнил об этом, когда позже в Лондоне сказал: «Вы действительно относитесь ко мне не очень хорошо, не так ли, миссис Рузвельт?»

Оглядываясь назад, я не думаю, что это действительно так – если не считать, возможно, сигар и горячительных напитков.

Думаю, стоит прервать мой рассказ на этом моменте, чтобы упомянуть, как я несколько раз видела принцессу Елизавету с тех пор, как она стала королевой. Она не теряет своего очарования, но теперь кажется мне еще более серьезной, чего стоило ожидать, ведь на ней лежат бременем все ее обязанности.

Однажды, когда меня пригласили во дворец побеседовать с ней, до машины меня провожала молодая секретарша.

«Должно быть, такой молодой девушке, – сказала я, – очень тяжело выполнять столько официальных обязанностей и одновременно быть женой и матерью».

Секретарь посмотрела на меня с удивлением и быстро сказала: «О нет. Вовсе нет. Королева очень хорошо разделяет обязанности». Как разделить обязанности своего сердца? Я задумалась.

За кулисами разгорелся жаркий спор о статуе. Сэр Кэмпбелл Стюарт, глава Ассоциации Пилигримов, которая собрала деньги на мемориал, и скульптор сэр Уильям Рид Дик были твердо убеждены, что Франклина стоит изобразить стоящим лицом к ветру. Но Уинстон Черчилль, который сам был художником, не согласился. Он утверждал, что, поскольку Франклин не мог ходить, статуя должна показывать его в сидячем положении.

Этот спор не выходил у меня из головы после того, как король Георг произнес речь на церемонии, а затем пошел со мной к статуе для торжественного открытия. Я потянула за шнур и, когда покрывало упало, обнаружила, что смотрю на статую, которая изображает Франклина таким, каким он был за несколько лет до своей смерти. Фигура стояла, одной рукой сжимая трость, а с плеч свисал знакомый плащ. Он производил впечатление молодого, энергичного человека, и я думаю, что именно такое впечатление мой муж хотел бы оставить у британского народа. Я ни на секунду не пожалела, что фигуру сделали в стоящем положении.

По обе стороны от нее расположены два неглубоких бассейна, а вокруг них стоят низкие мраморные скамьи, куда, как объяснил мне ландшафтный архитектор, могут приходить люди, садиться и обедать. На спинках четырех из них вырезаны «Четыре ценности свободы». Архитектор сказал, что, как ему кажется, Франклину всегда нравилось, когда рядом были люди. «И вот я сделал это возможным», – добавил он.

Судя по тому, что я наблюдала, посещая Гросвенор-сквер в последующие годы, люди с ним согласны. Возле статуи всегда есть люди, и я редко заставала моменты, когда на мраморном основании статуи не было видно хотя бы одного маленького самодельного букета.

Глава 30

Учусь премудростям работы в ООН

Теперь я хочу вернуться в конец 1945 года, когда началось одно из самых замечательных и достойных приключений в моей жизни.

В декабре 1945 года я получила послание от президента Трумэна. Он напомнил мне, что первое или организационное заседание Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций состоится в Лондоне, начиная с января 1946 года, и спросил, не хочу ли я стать членом делегации ООН.

«О нет! Это невозможно! – отреагировала я поначалу. – Как я стану делегатом, который помогает в создании Организации Объединенных Наций, если у меня нет опыта проведения международных совещаний?»

Мисс Томпсон убеждала меня не отказываться, пока я хорошенько не обдумаю эту идею. В общих чертах я знала, что было сделано для создания ООН. После встречи в Сан-Франциско в 1945 году, когда написали Хартию, ее приняли разные нации, включая нашу, путем конституционных процедур каждой страны. Еще я знала, что есть группа людей во главе с Эдлаем Стивенсоном, которая работает с представителями других стран-членов в Лондоне и готовится к официальному организационному совещанию. Я считала Организацию Объединенных Наций единственной надеждой на мир во всем мире. Я знала, что мой муж придавал большое значение созданию этой всемирной организации.

Наконец я со страхом и трепетом в душе согласилась. Но, возможно, не пошла бы на это, зная, что президент Трумэн может выдвинуть меня только в качестве делегата и что мою кандидатуру должны будут одобрить сенаторы, а некоторые из них недолюбливали меня из-за моего отношения к проблемам общества, а особенно к проблемам молодежи. Как оказалось, некоторые сенаторы действительно выражали ноту протеста президенту против моего выдвижения, но только один, сенатор Теодор Бильбо из Миссисипи, фактически проголосовал против меня. Он критиковал мои прежние высказывания о дискриминации негров, но, когда вашингтонские журналисты спросили его, почему он против моего выдвижения, он лишь ответил, что у него найдется столько причин, что ему придется написать книгу, чтобы охватить их все. Во всяком случае, моя кандидатура была утверждена Сенатом, и я до сих пор этому удивляюсь.

Стоит здесь отметить, что как делегат в ООН, а затем как член Комиссии по правам человека я получала зарплату, которая составляла бы около 14 300 долларов в год, за исключением того, что там платят только за фактически отработанные дни. Мои счета за транспорт и гостиничные номера оплачивало правительство. Когда мне требовалось выехать за границу, я получала около 12 долларов в день на расходы. Мои фактические расходы всегда превышали эти цифры, но я никогда не знала, сколько потратила из своего кармана, потому что не вела полный учет. Поэтому из подоходного налога я могла вычесть только те суммы, которые записывала в графу «официальные развлечения». Полагаю, что моя служба в роли делегата за семь лет действительно стоила мне немалых денег.

Я не знала, что мне разрешалось взять с собой секретаря на встречу в Лондоне, и когда прощалась с Томми, мне было тяжело на сердце при мысли о том, что в январе придется пересечь Атлантический океан одной. Члены делегации отплыли на «Королеве Елизавете», и пристань кишела журналистами и фоторепортерами, которые окружили сенаторов и конгрессменов, чтобы выудить последние заявления и фотографии. Однако все успокоилось, когда я подъехала на своей машине к причалу, довольно поздно поднялась на борт и нашла дорогу к своей каюте.

Первым, что я заметила там, была стопка синих листов бумаги на столе. Они оказались документами, большинство из которых имели пометку «секретно» и, по-видимому, относились к работе делегатов. Я понятия не имела, откуда они взялись, но предположила, что их предоставили мне, поэтому просмотрела. Формулировки были сложные и содержали справочную информацию о работе, которую предстояло провести Генеральной Ассамблее, а также заявления о позиции нашего правительства по различным проблемам.

Я быстро села и начала читать – вернее, пытаться читать. Текст оказался скучный и очень тяжелый. Мне было трудно не заснуть, но я помнила о своем долге с того момента, как увидела бумаги, и все изучила. В конце я подумала, что у Государственного департамента больше нет от меня секретов, но мне было бы трудно раскрыть хоть один из них, потому что я не была уверена по-настоящему в значении тех слов на синих листах.

В то время я боялась, что это все потому, что я не способна понять простой и доступный юридический язык, когда речь шла о делах Госдепартамента, но изменила свое мнение, потому что другие люди испытывали те же трудности. Помню, как однажды наш государственный секретарь генерал Джордж Маршалл созвал всех членов делегации на специальное заседание, чтобы обсудить нашу позицию по важному вопросу, который не имеет отношения к этой истории. Из-за одного моего вопроса он, очевидно, посчитал, что я не совсем поняла, о чем идет речь, и повторил все сначала.

«Это понятно?» – спросил он.

«Простите, сэр, – ответила я, – но в газетах я читала совсем другое».

Несколько раздраженный, генерал сказал, что я ошибаюсь и что он пришлет мне доклад Государственного департамента по этому вопросу.

Он так и сделал, и я внимательно его прочла. Дважды. Я так и не поняла, какую позицию мы занимаем. Я отправила статью одному из лучших юристов департамента и попросила его объяснить, что в ней имеется в виду. В ответ он прислал мне записку: «Если так они описывают этот вопрос президенту, да поможет Бог президенту!» Затем я попросила одного из самых опытных советников делегации зайти ко мне в каюту и показала ему синий документ.

«Должны быть, вы сможете это объяснить, – сказала я. – Полагаю, что вы принимали участие в написании этого текста».

Он изучил его, а затем сказал: «Да, это так, но, очевидно, эти бумаги не были предназначены для вас или кого-либо еще, и вам необязательно знать, что здесь имеется в виду».

Но я забегаю далеко вперед в своем путешествии в Лондон. Однажды, проходя по коридору в свою каюту, я столкнулась с сенатором Артуром Ванденбергом, республиканцем, а до войны – великим поборником изоляционизма. Он остановил меня.

«Миссис Рузвельт, – сказал он низким голосом, – мы хотим знать, будете ли вы работать в Третьем комитете».

У меня возникли две противоречивые реакции на этот вопрос. Во-первых, мне было интересно, кто такие «мы». Неужели сенатор-республиканец решает, кто и где будет служить? И почему, раз уж я стала делегатом, со мной не советовались по поводу назначения в комитет? Но моя следующая реакция вытеснила эти мысли из головы. Я поняла, что не имею ни малейшего понятия о том, что такое Третий комитет. Поэтому сдержала свои мысли и смиренно согласилась работать там, где меня попросят.

«Но, – быстро добавила я, – не соизволите ли вы или кто-нибудь еще позаботиться о том, чтобы я получила как можно больше информации о Третьем комитете?»

Сенатор пообещал выполнить мою просьбу, и я отправилась в свою каюту. Правда заключалась в том, что в то время я не знала, к кому обратиться за информацией и указаниями. Я понятия не имела, откуда брались все эти синие документы с пометкой «секретно», которые постоянно появлялись в моей каюте. Хотя они с равным успехом могли взяться из космоса, а не из Государственного департамента.

Позже я обнаружила, что поначалу демократы из состава делегации были несколько озабочены тем, «поддержит» ли сенатор Ванденберг план Соединенных Штатов в Лондоне или он может поднять шум. Но их подозрения были беспочвенными.

«Когда в Сан-Франциско состоялось Учредительное собрание Организации Объединенных Наций, – сказал мне сенатор, – я не хотел быть делегатом. Я не очень-то верил в подобные международные организации, но ваш муж уговаривал меня поехать и настаивал, чтобы я голосовал именно так, как посчитаю нужным. Тогда я и согласился».

Излишне говорить, что сенатор Ванденберг стал одним из самых сильных сторонников ООН. Именно он усердно работал над тем, чтобы бюджет оставался на умеренном уровне во избежание опасности вытеснения более мелких и слабых стран. Его влияние имело большое значение в первые годы, когда поддержка была крайне необходима для этой организации со смелой новой концепцией, которая могла стать нашей единственной надеждой избежать будущих войн.

Мы остановились в лондонском отеле «Кларидж». Наш офис находился на Гросвенор-сквер, примерно в двух кварталах от посольства. Когда я туда приехала, мой советник, Дарвард Сандифер, сказал, что пара сотрудников делегации будут готовы обсудить со мной проблемы Третьего комитета.

Узнав больше о своей работе, я поняла, почему меня включили в Третий комитет, который занимался гуманитарными, образовательными и культурными вопросами. Было много комитетов, которые занимались бюджетными, юридическими, политическими и другими вопросами, и я видела, как господа из нашей делегации ломали голову над списком и говорили:

«О нет! Мы не можем включить миссис Рузвельт в политический комитет. Что ей делать в бюджетном комитете? Знает ли она что-нибудь о юридических вопросах? А вот и безопасное место для нее – Третий комитет. Там она не принесет большого вреда!»

Как ни странно, я считала так же. Но на корабле чиновники Госдепартамента проводили «брифинги» для делегатов. Мы слушали, как эксперты по разным предметам объясняют, какие проблемы будут подняты, какова их предыстория, а затем излагают общую позицию Соединенных Штатов по спорным моментам. Я присутствовала на всех этих заседаниях и, обнаружив, что на борту корабля проводятся еще и брифинги для журналистов, ходила на все их собрания. После этих брифингов и моих бесед с мистером Сандифером и другими людьми я начала понимать, что Третий комитет может оказаться гораздо более важным, чем ожидалось. И со временем это оказалось правдой.

Один инцидент в Лондоне заставил меня содрогнуться. На моем столе продолжали появляться бумаги – и большинство из них с пометкой «секретно». Как-то утром, войдя в свой кабинет, я обнаружила уведомление о необходимости немедленно явиться к офицеру службы безопасности. Я не знала, где его найти, но после многочисленных расспросов меня направили в его офис. Он поставил меня перед фактом, что его сотрудники, совершая ночной обход, нашли на моем столе бумагу с пометкой «совершенно секретно». Я вспомнила, что вышла из кабинета в то время, когда секретарши не было на месте, и предположила, что она уберет все бумаги, когда вернется, а потом запрет дверь. Очевидно, она этого не сделала, и я серьезно провинилась, чего никогда больше не повторяла. После этого я взяла за привычку проверять, что бумаги спрятаны в папке и что кабинет заперт. Еще я всегда брала с собой портфель, в котором носила домой документы для изучения, держа его в пределах досягаемости или убирая в безопасное место. Но в последующие годы я часто замечала, что информация из документов с грифом «совершенно секретно» появлялась в газетах раньше, чем доходила до нас. Это одно из тех любопытных несоответствий, с которыми приходится мириться на государственной службе.

Госсекретарь Джеймс Бирнс не сопровождал делегацию, но прибыл самолетом вскоре после того, как мы приехали в Лондон. Он не любил встречи делегаций и брифинги, и, насколько я заметила, никогда их не созывал, кроме одного случая, когда встреча оказалась своего рода коктейльной вечеринкой, где мы вели несвязные разговоры о своей работе. Однако мистер Бирнс пробыл там совсем недолго. После этого мы регулярно проводили брифинги, на которых эксперты Госдепартамента – или, возможно, Эдвард Стеттиниус, позже сменивший мистера Бирнса на посту главы делегации, – каждое утро обсуждали важные пункты программы дня. Эти встречи часто проводились в большом зале, где около девяти часов утра собирались все американские делегаты и их советники, всего человек сорок-пятьдесят. Обычно глава делегации руководил заседанием и излагал основные моменты предстоящей работы, а остальные следовали его замечаниям, ссылаясь на печатные или мимеографированные документы[14], которые для нас подготовили эксперты перед заседанием. Затем, когда предстояло детально обсудить некоторые сложные вопросы, за дело брался чиновник Госдепартамента, обладавший специальными знаниями в этой области. Если определенные моменты не были ясны, пять делегатов или их заместители задавали вопросы.

Так все делегаты могли следить за тем, что происходит в целом – если внимательно слушали и находили время прочитать подготовленные документы – и, кроме того, все делегаты и заместители получали подробную информацию о конкретном комитете или специальном проекте, над которым сейчас работали. Эти брифинги стали привычной частью моего распорядка дня на целых шесть лет, пока я была связана с американской делегацией в ООН, независимо от того, где мы находились – в Лондоне, Париже, Женеве или Нью-Йорке.

Я поехала на первую сессию Генеральной Ассамблеи в Лондон с мистером Стеттиниусом, который тогда был помощником государственного секретаря, в сопровождении мистера Сандифера и еще двух молодых советников. У каждого делегата был свой стол, а позади него – несколько мест для советников. Собрание столь многих представителей больших и малых народов производило неизгладимое впечатление.

Первое дело Ассамблеи было связано с организацией и избранием первого президента Бельгии Поля-Анри Спаака, замечательного дипломата, красноречивого оратора и выдающегося государственного деятеля, который много сделал для того чтобы ООН могла начать свою работу. Первым генеральным секретарем ООН был норвежец Трюгве Ли. Он оказался способным человеком, твердо верившим в идеи, лежащие в основе Организации Объединенных Наций, которой он исправно служил. Трюгве Ли был позитивным человеком, что, возможно, стало недостатком в его положении, ведь в конце концов он нажил себе врагов. Важно, чтобы Генеральный секретарь не только был хорошим переговорщиком, но и умел заставить почти всех присутствующих почувствовать себя его друзьями – если это вообще возможно.

На первых заседаниях в Лондоне у меня сложилось впечатление, что многие из старожилов в области дипломатии скептически относились к новой мировой организации. Они видели столько неудач, пережили крах Лиги Наций и теперь сомневались, что мы многого добьемся. Больше всего энтузиазма и решимости проявляли новички. На самом деле зачастую они были слишком озабочены прогрессом. К счастью, такие люди, как мистер Спаак и мистер Ли, были рядом и достаточно искусно вдохновляли ветеранов, держа новичков в узде, когда это было необходимо.

Во время всей лондонской сессии Ассамблеи я действовала крайне осторожно. Я знала, что мне, как единственной женщине в делегации, не очень рады. Более того, если бы я не смогла быть полезной, этот случай считался бы не просто моей личной неудачей, а неудачей всех женщин, и тогда в ближайшем будущем у них не было бы шансов на службу в этой организации.

Я старалась думать о тех мелочах, с помощью которых могла бы принести больше пользы. В других делегациях было мало женщин, и как только я познакомилась с некоторыми из них, то пригласила их всех на чай в свою гостиную в отеле. Около шестнадцати человек, большинство из которых были заместителями делегатов или советниками, приняли мое приглашение. Пришла даже русская женщина, приведя с собой переводчика. Беседа была отчасти чисто светской, но после знакомства мы начали обсуждать и те проблемы, над которыми работали в комитетах. Вечеринка прошла настолько успешно, что я снова приглашала этих дам по разным поводам. Я обнаружила, что на таких неофициальных заседаниях мы порой добивались большего взаимопонимания по вопросу, стоящему перед ООН, чем в официальной работе наших комитетов.

В результате у меня появилась привычка, которую я сохраняла много лет работы в ООН – стараться встретиться с представителями других стран за обедом, за ужином или просто на несколько часов вечером. Я обнаружила, что, когда люди разных национальностей встречаются на полусоциальной основе, зачастую им удается добиться лучших результатов в обсуждении общей проблемы, чем когда они собираются в официальной обстановке как комитет.

Со временем в разных делегациях на службу поступало все больше и больше женщин, и у нас в роли одного из заместителей представителя обычно тоже выступала женщина, даже когда я еще была делегатом. Хелен Гаган Дуглас, миссис Рут Брайан Род и Эдит Сэмпсон – все они были очень ценными членами делегации Соединенных Штатов.

Как правило, вся важная – и, я бы сказала, тяжелая – работа любой организации вроде ООН проводится не на больших открытых заседаниях Генеральной Ассамблеи, а на камерных и почти непрерывных заседаниях различных комитетов. На заседаниях комитета каждую страну представляет один делегат или его заместитель и два-три советника.

Дискуссии, компромиссы и разногласия, возникающие на заседаниях комитета, имеют первостепенное значение. Поначалу я была не знакома с работой комитета и не уверена в себе, но мистер Сандифер всегда сидел позади меня и давал подсказки. Время шло, и я научилась понимать по одной его реакции, как проходит дискуссия, хорошо или плохо. Если я чувствовала, как он дышит мне в затылок, то понимала, что грядут неприятности, обычно от русских.

Меня часто спрашивают о том, каковы обязанности делегата в Организации Объединенных Наций. «Вы представляете свое правительство, но делаете ли это в точности так, как вам говорят? Есть ли у вас свобода самовыражения или вынесения личных суждений во время голосования?»

Ответ прозвучит немного сложно. На первых лондонских заседаниях комитета, где я присутствовала лично, я была полностью согласна с позицией Госдепартамента по рассматриваемому вопросу: право военных беженцев самостоятельно решать, вернутся ли они в свои страны. Однако во время этой процедуры у меня возникали сомнения, и я часто отставала от остальных делегатов, когда председатель призывал проголосовать. Наконец мистер Сандифер сурово произнес:

«Соединенные Штаты – важная страна. Она должна голосовать быстро, потому что некоторые страны могут ждать ее решения, чтобы последовать ее примеру».

После этого я всегда старалась решить, как проголосую, прежде чем всех об этом попросят, и, как только звучал призыв, живо поднимала руку. Принимая решение о том, как стоит проголосовать, делегат, как представитель своего правительства, должен быть заранее проинформирован о позиции своей страны в любом споре. В Лондоне, к счастью, я соглашалась с позицией Госдепартамента. Но позже узнала, что делегат имеет определенные права как личность и несколько раз пользовалась этим правом занять позицию, несколько отличную от официальной.

Конечно, делегат не может публично выражать свое несогласие, если не собирается подавать в отставку, но можно воспользоваться своим правом не соглашаться во время закрытых брифингов. Перед началом заседания нам говорили, какие темы будут на повестке дня. Если вы не согласны с официальной позицией правительства, вы имеете право сказать об этом и попытаться изменить ее или слегка поправить. В случае необходимости можно было обратиться к президенту с просьбой вмешаться, а если решение не было найдено, уйти в отставку в знак протеста.

Однажды я решительно возразила против нашего официального решения без объяснения причин отказаться от позиции, которую мы заняли в отношении признания правительства Франко в Испании. Ко мне присоединились другие делегаты, и Госдепартамент отложил свои действия до тех пор, пока не смог полностью объяснить ситуацию.

Именно работая в Третьем комитете, я по-настоящему начала понимать внутреннее устройство ООН. Есть некоторая ирония в том, что одна из тем, вызвавших наибольший политический накал во время лондонских сессий, была поднята в этом «малозначительном» комитете, где работала я.

Проблема возникла из-за того, что на момент подписания Перемирия в Германии было много переселенных военных беженцев – украинцев, белорусов, поляков, чехословаков, латышей, литовцев, эстонцев и представителей других национальностей, – многие из которых все еще жили во временных лагерях, потому что не хотели возвращаться к жизни под правлением коммунистов в свои страны. Было еще мизерное количество евреев, выживших в немецких лагерях смерти.

Позиция Югославии и, конечно же, Советского Союза, выдвинутая Лео Матесом, состояла в том, что любой военный беженец, не желающий возвращаться на родину, считается либо квислингом[15], либо предателем. Он утверждал, что беженцев, находящихся в Германии, нужно принудительно вернуть домой и применить любое возможное наказание.

Позиция западных стран, включая Соединенные Штаты, состояла в том, что большое число беженцев не являются ни квислингами, ни предателями и что им должно быть гарантировано право выбора, возвращаться домой или нет. Я, как и все остальные, сильно переживала по этому поводу, и мы потратили много времени, пытаясь сформировать решение, с которым все могли бы согласиться. У нас это так и не получилось, и наш председатель Питер Фрейзер из Новой Зеландии должен был представить Генеральной Ассамблее доклад большинства, который немедленно оспорили в СССР.

В Ассамблее позицию меньшинства занимал Андрей Вышинский, один из величайших правовых экспертов России, искусный дипломат, человек, умеющий пользоваться оружием остроумия и насмешек. Москва считала вопрос о беженцах настолько важным, что Андрей Вышинский дважды выступал перед Ассамблеей, пытаясь склонить делегатов к коммунистической точке зрения. Британский представитель, состоявший в нашем комитете, высказался в поддержку доклада большинства. К этому времени сложилась странная ситуация. Кто-то должен был говорить от имени Соединенных Штатов. Этот вопрос привел нашу делегацию в замешательство. Между членами клуба произошла поспешная и довольно неловкая консультация, и когда толпа разошлась, Джон Фостер Даллес неуверенно подошел ко мне.

«Миссис Рузвельт, – запинаясь, начал он, – Соединенные Штаты должны выступить в ходе дебатов. Поскольку именно вы вели полемику в комитете, не могли бы вы сказать несколько слов в Ассамблее? Никто другой по-настоящему не знаком с этим вопросом».

Я сказала, что сделаю все, что в моих силах, но ужасно испугалась. Я дрожала при одной мысли о том, чтобы выступить против знаменитого господина Вышинского. Что ж, я сделала все, что смогла. Час был поздний, и мы знали, что русские будут откладывать голосование как можно дольше, полагая, что некоторые из наших союзников устанут и уйдут. Я знала, что мы должны задержать южноамериканских коллег до голосования, потому что их голоса могут оказаться решающими. Поэтому я заговорила о Симоне Боливаре и его борьбе за свободу народов Латинской Америки. Южноамериканские представители оставались с нами до конца, и когда голосование состоялось, мы победили.

Это голосование означало, что западным нациям придется долго, очень долго беспокоиться о конечной судьбе беженцев, но принцип права личности принимать собственные решения был вполне оправданной победой.

Ближе к концу сессий мы работали до поздней ночи. В последний вечер голосование по докладу Третьего комитета закончилось настолько поздно, что я вернулась в отель лишь к часу ночи. Я очень устала и, еле волоча ноги вверх по лестнице отеля, услышала позади два голоса. Обернувшись, я увидела сенатора Ванденберга и мистера Даллеса.

«Миссис Рузвельт, – сказал один из них, – мы должны признаться вам, что сделали все возможное, чтобы вас не взяли в делегацию ООН. Мы умоляли президента не выдвигать вашу кандидатуру. Но теперь нам стоит признать, что работать с вами было сплошным удовольствием. И мы будем рады сделать это снова».

Не думаю, что хоть что-то на этом свете могло сбросить усталость с моих плеч так, как эти слова. Я всегда буду благодарна им за оказанную поддержку.

Глава 31

Я узнаю о советской тактике

Полемика с коммунистическими странами по поводу судьбы беженцев в Германии пробудила во мне желание увидеть произошедшее своими глазами. Я обсудила эту идею с послом Джоном Уайнантом, и он сказал, что организует мне визит в Германию с помощью армии, которая в то время контролировала все оккупированные районы.

Я была шокирована и потрясена тем, что увидела, когда мы объезжали руины Кельна, Франкфурта и других мест, которые оставались великими и многолюдными городами в моей памяти. Позже, когда мы кружили над Мюнхеном и смотрели вниз на развалины Берлина, я чувствовала, что никто не мог представить себе такого полного, ужасного разрушения. Ничто не могло лучше проиллюстрировать тошнотворную пустоту, губительность и тщетность войны, чем то, что я увидела.

Позже мне предстояло стать свидетелем воздействия первой атомной бомбы на Хиросиму. Бомбардировки Германии продолжались много месяцев. Бомбардировка Хиросимы закончилась за несколько секунд. Но результат был тот же.

Сначала мы высадились во Франкфурте, где находилось несколько лагерей беженцев, в том числе один для евреев в Зильхейме, а другие – для беженцев из Эстонии, Польши, Латвии и других стран, которые теперь оказались под советским господством.

В Зильхейме меня встретили руководители еврейской группы беженцев. Там построили небольшой холм со ступенями, ведущими на вершину, где возвышался каменный памятник с надписью: «Памяти всех евреев, погибших в Германии». Во всех еврейских лагерях были видны признаки ужасных событий, через которые прошли эти люди, и трудностей, которые они продолжали терпеть, но помимо этого они показали, с каким мужеством и непоколебимой надеждой встретили катастрофу.

В грязи Зильхейма я увидела старуху, чью семью изгнали из дома безумие и жестокость войны. Я понятия не имела, кто она такая, и вообще мы разговаривали на разных языках, но эта женщина опустилась на колени прямо на грязную дорогу и обняла мои ноги.

«Израиль, – бормотала она снова и снова. – Израиль! Израиль!»

Глядя на ее обветренное лицо и слыша старческий голос, я впервые поняла, что значила эта маленькая страна для многих, очень многих людей.

Я отправилась из Франкфурта в Берлин. С помощью американских чиновников мне удалось охватить большую территорию. Во время поездки одиннадцать лет спустя я наблюдала множество различий между Восточным и Западным Берлином. Например, яркие огни в Западном секторе и почти кромешную темноту в Восточном. Но в 1946 году я могла осознать лишь масштаб разрушений и человеческих страданий.

Мы проехали мимо разрушенного здания Рейхсканцелярии, где правил Гитлер, бункера, где он умер, и побитых Бранденбургских ворот, которые были символом величия Германии. Теперь здесь царило запустение и отвратительное, унизительное зрелище в виде мужчин, женщин и детей, торгующих на черном рынке. Здесь, в тени бранденбургского мемориала, рядом с богато украшенным храмом нацистского империализма, немецкому народу пришлось пожинать плоды той деградации, которую несла за собой начатая им война.

Кроме того, я посетила кварталы беженцев, которые пробирались в Западный сектор из районов, ранее оккупированных немцами, таких как Судетская область. Люди теснились в антисанитарных и ветхих подземных убежищах почти без тепла, воды и пищи.

Само путешествие показалось мне удачным. Я выросла, повзрослела и обрела уверенность. После приземления в Нью-Йорке я отправила благодарность президенту и госсекретарю за незабываемые впечатления и решила, что моя работа в ООН подошла к концу.

Вскоре после возвращения в Нью-Йорк я получила уведомление о том, что Экономический и Социальный Совет, учрежденный ООН в Лондоне, создал новый комитет – Ядерную комиссию по правам человека – для выработки рекомендаций по вопросам функционирования Комиссии ООН по правам человека. Она должна была собраться в Нью-Йорке весной 1946 года, а члены этой комиссии были названы как отдельные лица, а не как представители правительств. По приглашению президента Трумэна меня попросили стать делегатом Генеральной Ассамблеи.

Мы начали работать во временных кабинетах в нью-йоркском колледже Хантер, а продолжили в Женеве и в штаб-квартире ООН на озере Саксесс, что на Лонг-Айленде, в следующие два года. Но в тот же период мою кандидатуру вновь выдвинули и утвердили на пост члена делегации ООН в Генеральной Ассамблее, где я прослужила до 1953 года. В то же время я представляла Соединенные Штаты в Комиссии по правам человека.

Таким образом за долгие годы, в том или ином качестве, я встретила много русских делегатов, и нередко мне казалось, что я вижу и слышу их слишком часто, потому что обычно они выступали в роли центра оппозиции нашим идеям.

Пожалуй, Максим Литвинов, женатый на англичанке, был самым искусным русским дипломатом в отношениях с западными правительственными чиновниками. В. М. Молотов, который был жестким министром иностранных дел и помог сделать «нет» таким известным словом в ООН, всегда был корректен и вежлив. Но, хоть я и часто видела его и иногда сидела рядом с ним за ужином, мне никогда не казалось возможным узнать его получше. На самом деле было трудно хорошо узнать любого русского, и я полагаю, что в Кремле так и планировали. С русскими чиновниками действительно невозможно было завести частный, откровенный разговор.

Одним из русских делегатов долгие годы был крупный, драматичный человек с развевающимися седыми волосами и щетинистой черной бородой, доктор Алексей Павлов, племянник физиолога Ивана Петровича Павлова, известного своими исследованиями условных рефлексов. Его племянник был способным делегатом, но, казалось, чувствовал необходимость доказать свою верность коммунизму. Он был блестящим оратором и часто ставил меня в затруднительное положение на заседаниях комитета.

Доктор Павлов не раз резко вставал, гневно тряс седыми кудрями и яростно нападал на Соединенные Штаты, опираясь на сообщение или даже слух о дискриминации негров, особенно в южных штатах. Конечно, я всегда отвечала ему энергично, указывая, что Соединенные Штаты очень много сделали для улучшения социального и экономического положения негров.

Однажды, когда я была раздражена до такой степени, что не могла больше терпеть, я прервала его и строго сказала: «Сэр, я думаю, что вы бьете ниже пояса». Возможно, это были не самые изящные слова для дипломатического диалога, но они выражали мои чувства.

Советские делегаты очень тщательно выискивали слабые стороны Америки или искажали общую картину нашей страны, ссылаясь на какой-нибудь единичный факт в поддержку своей пропаганды. Когда-то русский делегат много говорил о том, что в штате Миссисипи существует закон, запрещающий мужчине бить женщину топором длиной более шестидесяти сантиметров. Это был пример американской жестокости.

«В моей стране, – размышлял французский делегат, – закон запрещает мужчине бить женщину даже розой, хоть длинной, хоть короткой».

Луис Хайд, советник делегации, позвонил нашему юрисконсульту в Вашингтон, чтобы проверить это утверждение. Он получил неприятный ответ, что в штате Миссисипи на самом деле действует старый закон, похожий на этот. В любом случае, у нас не было убедительного ответа.

Русские делегаты просто не осмеливались разговаривать с иностранцами без свидетелей, чтобы в будущем начальство не обвинило их в предательских высказываниях. Даже дерзкий, откровенный доктор Павлов, который так часто ругал и атаковал мою точку зрения на сессиях ООН, не осмеливался игнорировать эту традицию. Однажды вечером он и его коллега Александр Борисов пришли ко мне в квартиру вместе с несколькими другими гостями. Я пригласила друга, отличного пианиста.

Доктор Павлов слушал, не скрывая радости, его большая копна волос спадала на лицо, а черная борода касалась груди. Перед уходом господин Борисов вышел в другую комнату за шляпой, оставив меня наедине с доктором Павловым. Доктор Павлов наклонился и заговорщицким шепотом сказал: «Вам нравится Чайковский. И мне тоже!» Я никогда не была так близка к тому, чтобы услышать откровенное выражение своего мнения от советского чиновника.

Я, конечно, не хочу создавать впечатление, что российские чиновники и официальные представители угрюмы или недружелюбны, потому что чаще всего все совсем наоборот. Они занимают столь жесткую позицию именно во время официальных переговоров или дебатов, так раздражающе искажают факты и проявляют столь упорное недружелюбие по отношению к западным идеям. Несмотря на непростые официальные отношения, я всегда считала, что американцы должны отказаться от проявления недружелюбия к представителям коммунистического блока. Некоторые из наших делегатов даже не фотографировались, пожимая руку или разговаривая с коммунистами, когда вокруг них собирались журналисты и фоторепортеры на открытии каждой сессии Ассамблеи или на другом подобном мероприятии. Вероятно, наши несговорчивые делегаты исходили из убеждения, что русские – их заклятые враги, или, что тоже возможно, считали, что это не принесет им пользы в политическом плане.

Русские, напротив, охотно фотографировались, пожимая руки и широко улыбаясь делегатам других стран, особенно американцам, понимая, что это создает впечатление во всем мире, что они пытаются проявлять дружелюбие и сотрудничать.

Вполне возможно, что люди Запада никогда до конца не понимали сложности русского характера, но я пыталась сделать это на протяжении всей моей службы в ООН и даже после, потому что знала, как важно узнать все что можно о нашей мощной международной оппозиции.

Я не уверена, что в этих заметках о моих отношениях с представителями Советского Союза есть какая-то мораль. С другой стороны, для тех, кто любит свободу, мораль, конечно, есть, а еще предостережение, и, вероятно, лучше всего это выражает пример доброго человека с трагической судьбой, который действительно очень любил свободу. Его звали Ян Масарик, сын Томаша Масарика, первого президента и основателя Чехословацкой Республики.

На заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН случалось, что чехословацкая делегация сидела прямо за нами. Ян Масарик, как министр иностранных дел Чехословакии и глава делегации, внимательно слушал дебаты в первые дни Генеральной Ассамблеи, но, когда наступало время голосования, он всегда следовал примеру российской делегации. Это было легко понять, потому что вооруженные силы русских почти окружили Чехословакию. Однажды он наклонился вперед и прошептал:

«Что можно поделать? Что еще сделать, когда они стоят прямо у тебя во дворе?»

Он обнаружил, что его действия не имели никакого значения для русских. В феврале 1948 года коммунисты захватили власть в Чехословакии путем государственного переворота, а через несколько дней было объявлено, что Ян Масарик погиб, выпрыгнув из окна.

Глава 32

Комиссия по правам человека

В годы службы в ООН я считала своей самой важной задачей работу в Комиссии по правам человека, хотя была еще и делегатом в Генеральной Ассамблее, что иногда вызывало путаницу, когда эти две должности в некоторой степени сливались.

Теперь вернемся к комиссии, весной 1946 года вынесшей рекомендации по определенному составу Комиссии по правам человека в колледже Хантер. В этот период благодаря своей работе я активно изучала много всего, в том числе конституционное право, и не добилась бы больших успехов без талантливых советников. Я была очень благодарна за то, что Марджори Уайтмен, которая написала юридический труд об американских международных договорах, сидела позади меня почти на каждой встрече и объясняла, что мы можем или не можем делать по конституционным причинам. Мой первый советник в тот период, Джеймс Помрой Хендрик, с мистером Сандифером всегда останутся в моем сознании идеальными наставниками, философами и друзьями. Вежливый и тихий, со спокойным чувством юмора, он был неутомим и предан своему делу. Он никогда не щадил себя, поэтому заставлял и меня много работать.

После того как меня избрали председателем комиссии, я постаралась как можно сильнее ускорить нашу работу. Здесь мне стоит отметить, что в конце концов мы выбрали своей главной задачей написать Международный билль о правах, состоящий из трех частей. Прежде всего, следовало составить текст Декларации, которую Генеральная Ассамблея приняла бы в качестве своей резолюции и в которой были бы перечислены и определены все права человека, не только политические и гражданские, обычно уже признанные, но и более новые – социальные, экономические и культурные. Поскольку Генеральная Ассамблея – это не всемирный парламент, ее резолюции не имеют обязательной юридической силы для государств-членов. Поэтому мы решили, что за Декларацией последует пакт (или пакты) в форме договора, который будет юридически обязательным для стран, принявших его. Наконец, необходимо было создать систему применения или обеспечения соблюдения этих прав.

В заключение мы рекомендовали, чтобы Комиссия по правам человека состояла из восемнадцати членов, каждый из которых представлял бы одно из правительств ООН, и был избран на основе принципа ротации с учетом географического распределения, кроме представителей пяти великих держав – Соединенных Штатов, Советской России, Соединенного Королевства, Франции и Китая. Как обычно, решили, что эти пять держав будут избираться членами каждой новой комиссии автоматически, оставляя тринадцать мест для того, чтобы их по очереди занимали другие члены ООН. Однако эти рекомендации появились позже. Во время сессий в колледже Хантер мы только начинали.

Когда мы призвали провести официальное голосование по представлению наших предложений Экономическому и Социальному Совету, Советский Союз просто зафиксировал свои «возражения и несогласия» с одобрением некоторых пунктов и, таким образом, не присоединился к рекомендациям подготовительной комиссии. Совет принял наши рекомендации, и президент Трумэн назначил меня представителем Соединенных Штатов. Как первый председатель комиссии, в дополнение к обязанностям делегата Ассамблеи пять-шесть месяцев в году я работала в ООН, и в моем ежедневном расписании не было ни единой свободной минуты.

Помню, как однажды, когда Ассамблея заседала в Лейк-Саксессе, Ричард Уинслоу, управляющий представительством Соединенных Штатов, сказал, что его срочно попросили назначить время, когда я смогу поговорить с Тайлером Вудом, который тогда был помощником Уилла Клейтона. Он хотел обсудить проблему, касающуюся Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций.

«Что ж, – ответила я, протягивая ему свой календарь, – вот мое расписание. Придумайте сами, когда мне можно с ним увидеться – если сможете!»

Ричард Уинслоу изучил календарь, а затем сказал, что они с мистером Вудом встретят меня в определенный час, когда я буду выходить из нью-йоркского отеля. Так они и сделали. Мы сели в поджидавший меня автомобиль, и мистер Вуд завел разговор. Он говорил, пока мы не проехали около двадцати кварталов до студии «Си-би-эс», где я вышла, а они остались в машине. Я записывала передачу с мистером Даллесом по одному из вопросов, стоящих на повестке дня ООН, а затем вернулась в машину и продолжила разговор с мистером Вудом, пока мы ехали от Мэдисон-авеню до Бродвея и Пятьдесят девятой улицы. Там я снова вышла и зашла в Информационный центр ООН, который как раз проводил официальную церемонию открытия, где я обещала присутствовать. Я вернулась к машине и возобновила разговор с мистером Вудом, пока мы ехали в отель «Пенсильвания», где мистер Вуд и мистер Уинслоу меня покинули. Затем я отправилась в свою квартиру на Вашингтон-сквер, до которой было примерно двадцать кварталов, но вскоре после этого у меня была назначена встреча с сенатором Остином в отеле «Пенсильвания», так что вскоре я туда вернулась. Придя в наш офис в отеле, я обнаружила, что до встречи с сенатором осталось пять минут, поэтому села в большое мягкое кресло и закрыла глаза.

Через пару минут меня разбудил испуганный возглас, и, подняв глаза, я увидела мистера Уинслоу и мистера Вуда, которые стояли в дверях и смотрели на меня.

«Как вы здесь оказались? Мы оставили вас по дороге домой. Мы перешли улицу, быстро съели по гамбургеру, выпили кофе и пришли прямо сюда, а вы уже на месте!»

В те дни моя жизнь подолгу проходила в таком темпе, и мне, наверное, это даже нравилось, потому что я люблю быть чем-то занятой. Когда штаб-квартира ООН находилась в Лейк-Саксессе, мое расписание осложнялось тем, что рано утром у меня всегда были дела в Нью-Йорке, а затем мне приходилось сорок минут ехать до Лейк-Саксесса к открытию Ассамблеи или на встречу к одиннадцати часам. Это устраивало мистера Сандифера и любого другого консультанта, ведь он всегда знал, что я выхожу из дома в двадцать минут одиннадцатого. Он мог сесть в мой автомобиль с уверенностью, что следующие сорок минут я буду его «плененными ушами» и что никто не помешает нам обсуждать грядущую работу.

В то время, когда я председательствовала в Комиссии по правам человека, мы тратили большую часть времени на составление Всеобщей декларации прав человека и пактов, и были времена, когда я взваливала на себя непосильную ношу. На должностных лицах комиссии лежала задача подготовить первый проект Декларации, и я помню, как однажды пригласила эту небольшую группу в свою квартиру выпить чаю, полагая, что неформальная обстановка пойдет на пользу нашей работе. Одним из членов совета был китайский представитель, доктор Чанг, который очень радовал всех нас своим присутствиям из-за своего чувства юмора, философских наблюдений и умения цитировать китайские пословицы, которые подходят почти под любой случай. На этой встрече также присутствовали доктор Джон Хамфри, канадец, который был постоянным руководителем Отдела по правам человека в Секретариате ООН, и доктор Чарльз Малик из Ливана, один из самых талантливых дипломатов в ООН.

Когда мы уселись, взяв чайные чашки, один из них сделал замечание с философским подтекстом, и последовала жаркая дискуссия. Доктор Чанг был плюралистом и в очаровательной манере утверждал, что существует более чем один вид конечной реальности. Декларация, сказал он, должна отражать не только западные идеи, а доктору Хамфри стоит избрать более эклектичный подход. Его замечание, хоть и адресовалось доктору Хамфри, на самом деле было нацелено на доктора Малика, который не стал медлить с ответом, подробно изложив философию Фомы Аквинского. Доктор Хамфри с энтузиазмом присоединился к дискуссии, и тут доктор Чанг предложил Секретариату провести несколько месяцев за изучением основ конфуцианства! К тому времени я уже не могла уследить за ними, настолько возвышенным стал разговор, поэтому просто снова разлила всем чай и откинулась на спинку, чтобы насладиться беседой этих ученых джентльменов.

В самом начале заседаний комиссии мы обнаружили, что нам предстоит немало споров с русскими представителями, особенно с доктором Павловым, который при каждом удобном случае пытался вписать в документ немного коммунистической философии, хотя достичь соглашения по Декларации тоже было возможно. Например, в конце почти каждой статьи русские предлагали внести следующее изменение в Декларацию: «Контроль за соблюдением данного правила возлагается на государство».

Когда предлагалась такая поправка, я или кто-нибудь другой из западных делегатов выступал против нее на том основании, что это международная декларация ООН и что, по нашему мнению, ее не следует навязывать властью отдельных правительств. Тогда мы просили провести голосование, и поправку отклоняли. Но как только следующая статья была закончена, советский делегат снова предлагал ту же поправку, и нам приходилось опять проходить через ту же процедуру с тем же результатом – поражением советского предложения. Это, естественно, скоро наскучило, но русские никогда не оставляли попыток.

Работа над статьями продолжалась месяцами. В начале разработки пактов и мер по их осуществлению стало очевидным, что будет очень трудно согласовать содержание статей, которые, если их примут, будут иметь обязательную юридическую силу в разных государствах. И это в отношении гражданских и политических прав, которые довольно хорошо принимались во всем цивилизованном мире, что уж говорить об экономических и социальных правах. Иногда мне казалось, что прийти к соглашению будет невозможно. Но в настоящее время эти статьи приняло большинство членов комитета.

Причиной этого, по крайней мере отчасти, были огромные социальные и экономические различия между странами. Социальные и экономические условия в Соединенных Штатах, например, отличались от условий в таких странах, как Индия. Разрыв был настолько велик, что почти нереально было сформулировать концепции, приемлемые для обеих стран. Позвольте мне привести пример, чтобы объяснить эти трудности.

С помощью специализированных учреждений ООН мы решили написать самую лучшую статью, направленную на поощрение образования. Мы разработали предварительный проект, в котором говорилось, что каждый человек имеет право на начальное, среднее и высшее образование, причем первые два должны быть обязательными, но все они в итоге должны предоставляться бесплатно каждым правительством. Это было объяснимо для гражданина Соединенных Штатов, но в Индии дела обстояли совсем иначе.

«Наша экономика находится в напряженном состоянии, – объяснила мадам Ханса Мехта, представительница Индии, – и мы пытаемся дать всем детям хотя бы начальное образование. Что будет, если мы вдруг попытаемся обеспечить людей и средним, и высшим образованием? Статью следовало изменить так: эту цель следует достигать постепенно, с учетом экономических возможностей каждой страны».

«Беда в том, – ответила я, – что я не верю, что Сенат Соединенных Штатов ратифицирует договор с такими размытыми формулировками. Сенаторы спросят: “Что значит постепенно – за пять, десять или сто лет?” Я просто не верю в то, что они это примут».

Но если одним камнем преткновения служили экономические проблемы слаборазвитых стран, то второе место после него занимали политические системы других стран, особенно Соединенных Штатов. Наша делегация настаивала на включении положения о правах государств, поскольку мы могли действовать только по тем вопросам, которые находились под юрисдикцией федерального правительства. Нам пришлось объяснить, что в других вопросах, которые находились под контролем штатов, мы имели право только «рекомендовать» принятие соответствующих мер.

Австралия и Канада были единственными другими странами, оказавшимися в аналогичном положении.

Многие другие страны возмутил тот факт, что к ним обращаются с просьбой обязать своих граждан соблюдать положения разрабатываемых нами документов, в то время как по некоторым вопросам делегация Соединенных Штатов может обязать лишь ограниченное число людей и надеяться, что правительства разных штатов примут наши рекомендации. Я могла понять их недовольство и причины выступить против нашей системы «прав штатов», но мы всегда боролись за свою поправку. Однако в проектах пактов по-прежнему нет положения о федеральных правах штатов. Мы добились медленного прогресса в разработке обязательных пактов и еще более медленного прогресса в разработке мер по их применению, которые обеспечили бы соблюдение пактов.

В конце 1947 года было решено, что следующее заседание Комиссии по правам человека состоится в Женеве, поэтому мы отправились туда в начале декабря, намеренные завершить работу к Рождеству. Как председатель, я знала, что это потребует большого труда и времени, если мы хотим сделать перерыв до Рождества, но была настроена решительно и предупредила все делегации о своих планах.

Я сразу же изложила график работы, который предположительно позволил бы нам прерваться к одиннадцати часам вечера 17 декабря.

Никто не возражал, по крайней мере пока, и я должна признать, что все усердно трудились. Мой день начинался в восемь часов, когда я встречалась со своими советниками за завтраком и обсуждала рабочий график и любые сложные проблемы. Затем я отправлялась во Дворец наций, где проходили сессии, и просматривала корреспонденцию к утреннему заседанию комиссии. За обедом мы обычно собирали несколько делегатов, чтобы продолжить обсуждение в неформальной обстановке, а затем возвращались на дневное заседание. Вечером была послеобеденная сессия либо встреча нашей делегации. Позже мы с мистером Хендриком около часа обсуждали планы на завтра, а когда он ложился спать, приходила миссис Хендрик с кипой личных писем, над которыми мы работали до полуночи. К тому времени как я заканчивала диктовать текст для своей ежедневной газетной колонки, я уже была готова ко сну.

Этот график был изнурителен для всех, и через несколько дней меня прозвали – надеюсь, в шутку – безжалостным рабовладельцем. Но, должна отметить, мы проделали большую работу, придерживаясь графика, за что я была очень благодарна всем делегациям.

Мы закончили трудиться в одиннадцать часов вечера того дня, который я первоначально оговорила.

Наши усилия по написанию Хартии или Международного билля о правах человека достигли своего рода кульминации на Парижской сессии Генеральной Ассамблеи в 1948 году. После Женевской встречи мы неуклонно продвигались вперед с составлением Декларации, несмотря на многочисленные споры с делегатами из коммунистических стран.

Доктор Павлов был членом комиссии и произносил много длинных речей, скорее направленных на пропаганду коммунистической точки зрения, чем на внесение изменений в Декларацию. Он был оратором огромной силы. Слова струились из-под его черной бороды, как река, и остановить его было трудно. Обычно нам приходилось сидеть и слушать, но однажды мне показалось, что опрометчивые обвинения, которые он выдвинул против Соединенных Штатов и Великобритании, наносят реальный ущерб нашей работе. Доктор Павлов знал, что большинство из нас устали его слушать, но к концу недели, когда мы готовились к перемене, он заговорил снова. Казалось, он будет говорить вечно, но я внимательно наблюдала за ним, пока он не остановился, чтобы перевести дух. Тогда я стукнула молотком так сильно, что другие делегаты подпрыгнули от неожиданности, и, прежде чем доктор Павлов успел продолжить, сказала несколько слов от себя.

«Мы здесь для того, – сказала я, – чтобы придумать, как защитить права человека. А не для того, чтобы нападать на другие правительства, и я надеюсь, что в понедельник, когда мы вернемся, делегат от Советского Союза вспомнит об этом! – Я снова стукнула молотком. – Заседание закрыто!»

В конце концов мы завершили работу над проектом Всеобщей декларации прав человека и по глупости думали, что его быстро примет Генеральная Ассамблея, которая собиралась осенью 1948 года в Париже.

«Я полагаю, – сказал генерал Маршалл, ставший государственным секретарем, перед нашим отъездом в Париж, – что нынешняя сессия Генеральной Ассамблеи запомнится как сессия по правам человека».

С открытием сессии я была уверена в том, что мы сможем быстро провести Декларацию через официальные слушания в Третьем комитете и утвердить ее Ассамблеей. Моя уверенность вскоре испарилась. Мы работали два месяца, зачастую до поздней ночи, снова и снова обсуждая каждое слово проекта, прежде чем Третий комитет одобрил его передачу Генеральной Ассамблее.

В это время я ездила в Германию по просьбе генерала Люсиуса Клея, который попросил меня выступить перед группой немецких женщин-врачей в Штутгарте. Это было трудное задание. Во время конфликта с Гитлером в Германии развернулась активная кампания ненависти, направленная на меня лично, потому что я выступала против большинства положений нацизма, включая преследование еврейского народа, настолько решительно, насколько могла. Кроме того, любая оккупационная сила, хорошая или плохая, справедливая или несправедливая, вызывает отвращение у людей, которыми она управляет, и у меня не было оснований полагать, что американские войска станут исключением. Генерал Клей, однако, с большим успехом пытался выполнить трудное задание в Германии и сказал мне, что, по его мнению, будет полезно, если я поеду в Штутгарт и поговорю с женщинами. Поэтому я, конечно, согласилась.

На митинге в Штутгарте собралась большая толпа, и, как я и опасалась, женщины вели себя холодно и сдержанно по отношению ко мне, когда я пришла на обед. Я не хотела, чтобы их холодность помешала мне выразить ряд мыслей, которые крутились у меня в голове, поэтому начала с осуждения философии и поступков нацистов. Я старалась, чтобы мои слова прозвучали настолько сильно, насколько это возможно, и выразила мнение, что немецкий народ должен понести свою долю вины. Я не ожидала, что мои слушатели будут довольны подобными замечаниями, и оказалась права. Атмосфера становилась все холоднее.

Тогда я заговорила в более одобрительном тоне. В то время русские устроили блокаду Берлина, отрезав его от источников угля и других материалов, которые шли по обычным сухопутным маршрутам, и вынудили Соединенные Штаты организовать гигантский «воздушный мост» для снабжения Западного Берлина. Целью Советов было заставить западные державы покинуть Берлин. В этом кризисе немецкий народ показал себя великолепно, и я похвалила его за поддержку демократии и за то, что он бросил вызов коммунистической власти. Я говорила о будущем, о восстановлении Германии при демократической форме правления и о надежде, что Организация Объединенных Наций положит конец международным войнам. Постепенно аудитория начала согреваться, а я почувствовала, как изменилось ее отношение ко мне, когда закончила свою речь такими словами: «А теперь я протягиваю вам руку дружбы и сотрудничества».

Во время этой поездки я обедала с женщинами-врачами, и они рассказывали мне о своих проблемах с немецкими беженцами, которым приходилось жить за счет немецкой экономики, потому что они были гражданами Германии, но не могли найти работу в то тяжелое время. Им приходилось существовать в жалких и опасных условиях. Помимо этого, мне рассказали о трудностях с поисками детей, вывезенных Гитлером из завоеванной Польши и других стран в соответствии с планом по уничтожению их нации. Постепенно записи находили и пытались вернуть детей в их семьи. Многие даже не знали, что они не немецкого происхождения.

Я пробыла в Штутгарте чуть больше суток, но этот визит многому меня научил, и я с энтузиазмом вернулась к работе Третьего комитета Генеральной Ассамблеи.

Во время финального голосования в Третьем комитете при представлении Декларации в Ассамблее делегаты от четырех мусульманских стран воздержались, объяснив это тем, что, по их мнению, статья о свободе вероисповедания противоречит Корану. Мы посоветовались с сэром Зафруллой Ханом, министром иностранных дел Пакистана, крупнейшего мусульманского государства.

«По моему мнению, – заявил он, – наш пакистанский делегат неверно истолковал Коран. Я понимаю написанное в Коране так: “Тот, кто может верить, должен верить. Тот, кто не может верить, не должен верить. Единственный непростительный грех – лицемерие”. Я буду голосовать за принятие Всеобщей декларации прав человека».

В конце концов против Декларации в Генеральной Ассамблее не выступил никто, но представители нескольких государств решили воздержаться, что не может не разочаровывать. Среди них был Советский Союз и его страны-сателлиты, поскольку российский делегат утверждал, что в Декларации главным образом делается акцент на «правах восемнадцатого века» и что она недостаточно затрагивает экономические, социальные и культурные права. Делегат от Саудовской Аравии воздержался из-за убежденности в том, что король Ибн Сауд не согласится с таким толкованием Корана. К сожалению, Южная Африка также воздержалась. Ее делегат заявил, что они надеются предоставить своему народу основные права человека, но Декларация, по их мнению, заходит слишком далеко. Представители двух маленьких стран отсутствовали. Декларация была окончательно принята Генеральной Ассамблеей 10 декабря 1948 года.

После принятия Декларации мне показалось, что Соединенные Штаты достаточно долго председательствовали в Комиссии по правам человека. Поэтому на заседании комиссии в 1951 году в Женеве, с согласия моего правительства, я выдвинула кандидатуру Шарля Малика из Ливана. Его избрали, и с тех пор я стала рядовым, но самым заинтересованным членом, поскольку считала Комиссию по правам человека одной из важных составляющих фундамента, на котором ООН может построить мир во всем мире.

Комиссия продолжала работать над пактами, но это было так трудно, что группа от Соединенных Штатов в конце концов решила, что прогресс случится только в том случае, если мы будем продвигаться вперед шаг за шагом. Мы предложили создать два пакта, один из которых охватывал бы соглашения об социальных и экономических правах, имеющие обязательный юридический характер, а другой – политические и гражданские права. Этот план решительно отвергли некоторые делегации, в том числе и Советы, на том основании, что экономические и социальные права – самые важные и что их, вероятно, не примут еще очень долго, если их включат в отдельный пакт. Но наша делегация сошлась во мнении, что лучше попытаться получить то, что можно на тот момент. Гражданские и политические права уже входили в законодательства многих стран, и их было не так трудно сформулировать на юридическом языке, приемлемом в целом, хотя мы знали, что даже этот первый шаг будет крайне трудным.

В итоге мы выиграли всего четыре голоса, но сделать первый шаг оказалось еще сложнее, чем мы ожидали. Прогресс случился, но проекты пактов были далеки от идеала, а их составление еще не завершено, и я сомневаюсь, что их примут в их нынешнем виде. Оглядываясь назад на проделанную работу, я считаю, что было бы лучше начать все сначала, включив в пакт о гражданских и политических правах лишь несколько основных прав, с которыми все могли бы согласиться, и предусмотреть добавление других прав, когда станет возможным их всеобщее признание.

Последняя сессия Генеральной Ассамблеи, на которой я присутствовала в Париже, проходила осенью 1951 года и продолжилась после коротких рождественских каникул в феврале 1952 года. К концу этой сессии заболел посол Остин, и я недолго руководила делегациями Соединенных Штатов. Главы других делегаций выразили симпатию лично сенатору Остину.

«Мы не всегда соглашались с политикой Соединенных Штатов, – заявляло большинство из них. – Но, если посол Остин говорил нам правду, мы были уверены, что это действительно правда».

Я служила на своем посту осенью 1952 года, но в конце каждой сессии все делегаты автоматически уходят в отставку, чтобы позволить Президенту свободно выбрать своих представителей. На выборах 1952 года к власти пришла республиканская партия, и все мы, демократы, знали, что наша служба в ООН подошла к концу. Но мой интерес к Организации неуклонно рос последние шесть лет, и позже я вызвалась работать с Американской ассоциацией содействия ООН, чтобы не отрываться от работы того единственного учреждения, которое владеет механизмами для объединения всех наций, чтобы поддерживать мир во всем мире.

Глава 33

Заграничные путешествия

Хотя все шесть лет я носилась взад и вперед через Атлантический океан, как будто меня преследуют, мои по-настоящему обширные зарубежные путешествия начались только в 1952 году, после Генеральной Ассамблеи в Париже.

Окончание моих обязанностей как делегата в том же году означало, что мне больше не придется подстраивать свою жизнь под расписание заседаний Ассамблеи или Комиссии по правам человека в разных городах через короткие промежутки времени. Хотя из-за работы в Американской ассоциации содействия ООН мне приходилось проводить определенное время в дороге, мое расписание стало гораздо более гибким, и я могла совершать более длительные поездки за границу как журналистка, а иногда и как представитель АА ООН.

Я получила несколько приглашений посетить зарубежные страны. Одно из них поступило от премьер-министра Неру. Я долго думала над тем, принять его или нет, и, поскольку парижские сессии Ассамблеи заканчивались в начале 1952 года, решила, что сейчас самое подходящее время. «Вместо того чтобы, как обычно, возвращаться в Нью-Йорк, – сказала я секретарше, – почему бы не отправиться домой долгим путем – вокруг света? Мы уже много проехали».

Затем мистер Неру повторил свое приглашение, и наш посол в Индии Честер Боулз, казалось, был доволен этой идеей. На мое решение повлияло еще кое-что: я давно хотела посетить Израиль, особенно с тех пор, как увидела лагеря еврейских беженцев в Германии и узнала о стремлении большинства из них мигрировать в эту страну. Как только я начала готовиться к остановке в Израиле по пути в Индию, ко мне подошел Чарльз Малик из Ливана, которого я хорошо знала по Комиссии по правам человека.

«Я слышал, что вы собираетесь в Израиль, – сказал он. – Мне кажется, вам не стоит этого делать, не посетив несколько арабских стран. Не хотите увидеть больше одной ближневосточной страны?»

Чуть позже он все устроил для нас с моей секретаршей мисс Корр, и мы вылетели прямо из Парижа в ливанский Бейрут, куда прибыли поздно вечером. Бейрут был красивым и мирным городом даже ночью, когда волны Средиземного моря мягко разбивались о его берега. На следующее утро, выйдя на улицу и направившись к машине, я обнаружила, что меня будет сопровождать грузовик, полный солдат.

Меня удивило такое отношение, потому что я всегда открыто поддерживала Израиль, но все казались дружелюбными, и я решила не обращать внимания на присутствие солдат. Когда мы остановились возле исторического места, грузовик рванул вперед, и из него выпрыгнули солдаты, чтобы установить вокруг нас «линии обороны. Это стало признаком того, что правительство совсем не было уверено в том, как нас примет народ. По крайней мере, чиновники выглядели довольно испуганно.

На самом деле никаких признаков опасности не было, и через некоторое время то, что казалось мне невыносимой чепухой, основательно меня разозлило. Я настояла на том, чтобы солдат немедленно убрали. Они так и сделали, но я была уверена, что во время моего визита поблизости всегда находился кто-нибудь из охраны.

Путешествие в арабские страны показалось мне очень интересным. Ливан, пожалуй, самая прозападная из арабских стран. Мы планировали поехать в Сирию, но на горных перевалах было столько снега, что мы отправились в Дамаск, удивительный город с узкими улочками и базарами, по воздуху.

С сирийскими журналистами приходилось особенно трудно. Они были ярыми националистами и активно выступали против Израиля, изводя меня вопросами о том, почему я поддерживаю это государство.

«Декларация Бальфура о создании Родины еврейского народа была принята Соединенными Штатами и Великобританией после Первой мировой войны, – обычно отвечала я. – Эта акция поощряла покупку земли евреями под предлогом того, что в Палестине для них будет создана родина. Мне кажется, это практически обязало наше правительство помочь в создании их правительства, потому что никакой родины без него быть не может».

Из Дамаска я поехала в иорданский Амман, но времени у нас было мало, и мне удалось встретиться только с двумя или тремя правительственными чиновниками. Они были глубоко обеспокоены проблемой палестинских беженцев, которые покинули израильскую территорию во время войны между Израилем и арабскими государствами и разместились в лагерях на территории Иордании. Я посетила несколько таких лагерей за время своих поездок и сочла их невыразимо жуткими.

Я видела разные лагеря беженцев в Европе и осталась под впечатлением от того, как их жители сохраняли надежду и пытались превратить свои временные жилища в уютные «дома» даже в самых сложных условиях. Особенно меня поразило горячее желание многих еврейских беженцев попасть в Израиль. Теперь, посетив арабские страны, я кое-что узнала о серьезной проблеме беженцев из Израиля.

Арабские лагеря беженцев были самыми удручающими из всех, что я когда-либо видела, потому что для сохранения навыков этих людей не было предпринято ничего. Казалось, им почти нечего ждать и нечего делать. В таких условиях взрослые, скорее всего, утратят свои умения, а дети вырастут необразованными.

«Почему, – спросила я своего официального гида, – этим людям не дают ничем заниматься? Они могут изготавливать вещи для продажи на рынке или помогать выращивать продукты. Если они потеряют свои навыки, то станут никчемными гражданами в любой стране, в которой в конце концов смогут обосноваться».

Проводник беспомощно пожал плечами. «В большинстве арабских стран существует проблема безработицы, поэтому мы не можем позволить им искать работу, ведь тогда они будут составлять конкуренцию гражданам страны».

В лагерях, которые мы посетили, был низкий уровень жизни, а жилье не соответствовало никаким стандартам. Женщина, обитавшая в одной из палаток, показала нам своего маленького больного ребенка. «Вчера его укусила змея», – объяснила она и положила его обратно на пол палатки. Змеям ничто не мешало проникать внутрь, а младенцы, лежащие на полу, были легкой добычей.

Беженцев кормили, исходя из бюджета в три цента в день на человека. Эта сумма казалась ничтожно маленькой даже для стран с низким уровнем жизни, но на нее можно было купить больше пищи, чем было доступно некоторым кочевникам в пустыне.

Попасть из арабских стран через ворота Мандельбаума в Израиль было для меня все равно что снова вдохнуть воздух Соединенных Штатов. Ворота Мандельбаума – это не что иное, как подвижная преграда, охраняемая солдатами. Но как только я преодолела барьер, то почувствовала, что нахожусь среди людей с определенной целью, людей, посвятивших себя достижению этой цели.

Я провела в Израиле семь дней – столько же, сколько и в арабских странах. Программа здоровья – это монументальный труд. Многое было сделано в прошлом организацией «Хадасса», которая строила больницы и занималась их управлением, что стало возможным благодаря пожертвованиям от компаний и частных лиц из разных стран мира.

На меня произвело большое впечатление то, что сделали израильтяне, взяв пустынные земли и превратив их в плодородные. Они развивали промышленность страны и давали гражданство сотням тысяч беженцев, которые спасались от войны и преследований в Европе и других странах. Но еще большее впечатление произвело мое возвращение в Израиль три года спустя, когда я увидела, сколько всего было сделано за такое короткое время.

Конечно, не стоит даже думать, что в Израиле все идеально. Стране предстоит преодолеть множество больших и малых преград разного рода, включая необходимость создания прочной основы для ее экономического существования. Было сделано очень много. Пустыня расцвела, но остаются серьезные препятствия для мирного и процветающего будущего, вроде эффективного использования воды. Я верю, что с помощью разума и терпения решения можно найти, и они принесут большую пользу не только Израилю, но и всему региону.

Не все проблемы Израиля носят экономический характер. Один из вопросов, с которым правительству пришлось столкнуться, – это отделение церкви от государства. В настоящее время влияние церкви так велико, что зачастую ее трудно отделить от государства. Я удивилась, услышав о молодом человеке, которому запретили жениться на девушке, потому что та была ортодоксальной католичкой. Это лишь один из примеров несправедливости, которая может возникнуть в подобной ситуации, и со временем количество инцидентов значительно возрастет. Очевидно, руководители не считают свои страны достаточно сильными, чтобы браться за решение этой проблемы, потому что тогда последуют ожесточенные споры, но когда-нибудь с этим придется столкнуться. Когда это случится, я уверена, что произойдет разделение властей, как в Соединенных Штатах.

Мы вылетели в Карачи, столицу Пакистана, где я стала гостьей Общепакистанской ассоциации женщин по приглашению Бегум Лиакват Али Хан.

Здесь, как и до этого в Израиле, а затем в Индии, я увидела страну, которая не только борется с проблемами, стоящими перед любым молодым правительством, но и страдает от последствий раздела, который сопровождал достижение их долгожданной независимости. Разделение этого субконтинента на два независимых государства, одно из которых было преимущественно индуистским, а другое – преимущественно мусульманским, стало экономически болезненным для обеих частей. И, с точки зрения обороны, этот регион также платит ужасную цену за раздел. Горные хребты, охранявшие северную границу Индии, превратили неделимую страну в единую оборонную систему. Хайберский проход считался одной из немногих брешей, через которые было возможно вторжение. Но меч раздела коснулся не только земли, оторвав посевы от рынков и фабрики от сырья, – он разрубил и все остальное: от долгов и доходов до подвижного состава и пишущих машинок, включая, конечно, армию. Поэтому сегодня вместо одной сильной объединенной армии, развернутой для отражения возможной агрессии извне, две меньшие отдельные армии вынуждены защищать границы субконтинента. И вместо того чтобы вместе смотреть наружу, эти две армии теперь обращены друг к другу через Кашмирскую линию контроля, из-за которой враждуют Индия и Пакистан.

Как и в случае израильско-арабского спора, горечь и страх перед соседом привели к тому, что на оборону потратили огромные суммы, крайне необходимые для здравоохранения, жилья, образования и других программ, которые улучшили бы уровень жизни людей.

Для Пакистана это разделение означало дополнительные сложности. Не только сам Пакистан отделился от Индии, но и его западная часть была отделена от восточной части полосой индийской территории шириной примерно в 1300 километров. И разрез этот получился не таким уж аккуратным, потому что миллионы индусов и сикхов все еще оставались на мусульманской территории, а миллионы мусульман – в районах, которые отошли к Индии.

Именно на фоне этих фактов мы, американцы, должны уже сегодня рассматривать проблемы Пакистана и Индии, если хотим понять существующие условия и важность разумной и эффективной помощи.

Некоторые чиновники, с которыми мне довелось пообщаться, описывали трудности тех первых дней независимости, когда они пытались создать правительство. Они работали почти в голых зданиях. У них не было ни письменных столов, ни карандашей, ни пишущих машинок, ни бумаги, осталось мало телефонов. Они сидели на упаковочных коробках, писали на упаковочных коробках и иногда даже складывали их на ночь в импровизированные кровати. Не было ни архивов, ни статистики. Что еще более серьезно, существовала – и до сих пор существует – серьезная нехватка такого рода квалифицированных кадров, без которых работа правительства почти невозможна. Ряд членов первого кабинета никогда прежде не занимал подобных постов. Не было ни бухгалтеров, ни стенографисток, ни простых служащих.

На самом верху были и, конечно, есть несколько чрезвычайно талантливых людей, которым удалось заставить правительство работать. Многие молодые люди сейчас интенсивно обучаются разным профессиям на государственной службе. В этом фонд Форда оказывает неоценимую помощь как в Индии, так и в Пакистане.

Я познакомилась с Бегум Лиакат Али-хан на заседании Генеральной ассамблеи в Париже, и тогда она показалась мне восхитительным человеком. После убийства ее мужа, которое потрясло весь мир, Бегум посвятила себя попыткам осуществить его планы ради своего народа. Именно благодаря лидерству и примеру Бегум Хусейн Малик женщины Пакистана начали освобождаться от ограничений, которые налагали традиции. Главным инструментом, с помощью которого они выполняют свою поистине великолепную работу, стала Общепакистанская ассоциация женщин, которая занимается созданием медицинских клиник, образовательных центров, распространяет информацию о методах ведения сельского хозяйства, развивает навыки и ремесла.

Как и все страны Ближнего Востока и Азии, Пакистан испытывает серьезные трудности из-за нехватки технических экспертов, квалифицированных специалистов для разработки, оценки и осуществления необходимых программ развития. Для удовлетворения этой потребности правительство Пакистана, Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, Экономическая и социальная комиссия для Азии и Дальнего Востока и Международный банк пошли на мудрое сотрудничество в создании такого центра на территории Пакистана, в котором можно было бы пройти подготовку. Мне кажется, что это лучший вид международного мышления и сотрудничества.

Дух народа Пакистана трудно забыть. В нем есть мужество и большая жизненная сила. Он полон решимости добиться успеха своего правительства, с их нацией как сплоченной силой. Беседуя с людьми, стоящими во главе этого правительства, я убедилась, что их преданность и разумный подход при решительной поддержке народа не могут не сделать Пакистан великой страной.

Мы приземлились в Нью-Дели 27 февраля, и я была шокирована, обнаружив там премьер-министра Неру, который приветствовал меня вместе с рядом других официальных лиц и своей сестрой мадам Пандит, главой делегации Индии в ООН. Я была очень рада обнаружить среди встречающих и посла Честера Боулза с женой. В них я видела своих хороших друзей, которых знала много лет.

Мы поехали прямо в Дом правительства, официальный дом президента Индии Раджендры Прасада, где, как того требовал протокол, должны были провести первую ночь. На следующий день нам предстояло переехать в дом премьер-министра и остаться у него до конца нашего визита.

Во время первой встречи я спросила премьер-министра Неру о статье о недавних выборах в Индии, которую прочитала перед отъездом из Соединенных Штатов. В ней рассказывалось, как люди целыми днями пробирались через кишащие тиграми джунгли, чтобы отдать свой голос, как некоторые примитивные племена проходили по несколько километров через пустыни, дуя в маленькие флейты и, наконец, достигнув места назначения, объявляли, что они пришли поклониться «богу Голоса». Из 360 миллионов жителей Индии проголосовали 90 миллионов.

Я сказала премьер-министру Неру, что достаточно долго наблюдала за политической жизнью, чтобы понимать, что без проведения замечательной предвыборной кампании не произойдет большого волеизъявления избирателей. Он пригласил меня в свой кабинет и показал карту на стене, на которой прослеживались все его предвыборные поездки с количеством миль, которые он преодолел по воздуху, на поезде, лодке и автомобиле – всего 25 732 (или 41 411 км). Однако в это число не входят расстояния, которые он проехал на повозке, запряженной волами, верхом на лошади и прошел пешком. В нижней части карты виднелась строка, которая гласила: «Премьер-министр, по приблизительным оценкам, лично поговорил с тридцатью миллионами потенциальных избирателей».

Первые два года независимости Индии осложнились, как и в Пакистане, острой проблемой переселения беженцев. Были изучены потребности страны, но предстояло сделать еще очень многое и все это срочно.

Тем не менее, хоть Индии и предстоит еще большой путь, она положила вдохновляющее начало. Эта новая демократия, по-видимому, вызывает у ее лидеров такую же страстную преданность, какую наши предки испытывали к демократическому правительству, создавая его в Америке. Возможно, это один из величайших вкладов, который молодые демократии могут внести в развитие старых. Мы стали черствыми, мы принимаем все как должное. Возможно, нам стоит обратиться к людям, которые переходят реки вброд и проходят километры сквозь джунгли, чтобы проголосовать за идею, которая, по их мнению, сделает эту страну достойным местом для жизни.

Индийские лидеры хотят и проявляют полную решимость построить демократическое общество, которое свойственно их стране от природы, основано на их прошлом и характере их народа. Посол Боулз проделал такую замечательную работу, именно помогая Индии создавать этот новый мир по-своему и своими силами. Менее, чем за полгода в Индии он добился больших успехов в осоздании разумной координации и применении иностранной помощи. Возможно, что еще более важно, он дал индийцам совершенно новое представление об американском чиновнике и новую уверенность в наших мотивах и доброй воле.

Мы должны признать тот факт, что в послевоенные годы наша популярность в Индии, как и во всех арабских странах, резко упала. Стряхнув с себя господство одной иностранной державы, они, по понятным причинам, полны решимости не попадать под влияние любой другой. Даже Неру, как говорят, сначала настороженно отнесся к предложениям посла Боулза о помощи по Четвертому пункту, подозревая его в попытке установить экономическое господство.

Кроме того, есть предубеждение, что, как люди с белой кожей, мы смотрим свысока на все другие народы, у которых кожа желтая, черная или коричневая. Эта мысль никогда не выходит у них из головы. Они всегда многозначительно спрашивали меня о том, как мы относимся к меньшинствам, живущим в нашей стране.

В следующие несколько недель, когда я путешествовала по Индии, необъятность задачи, стоящей перед этим новым правительством, стала совершенно очевидной. Две проблемы Индии кажутся мне особенно актуальными: как выращивать больше продовольствия и как контролировать бурный рост ее населения.

С учетом того, что продовольственная проблема обострилась до предела, Индии пришлось поставить на первое место увеличение сельскохозяйственного производства. Сейчас она тратит 600 миллионов долларов в год и более на импорт продуктов питания и хлопка, которые могла бы выращивать сама, просто чтобы поддерживать нынешнее скудное качество питания и работу текстильных фабрик. Страна нуждается не столько в том, чтобы возделывать больше земли, сколько в том, чтобы получать больше от уже имеющихся у нее сельскохозяйственных угодий. Например, индийский фермер собирает с акра лишь половину пшеницы от того количества, которое собирает американский фермер, и только примерно пятую часть хлопка. Чтобы внедрить современные методы работы среди деревенских фермеров, Индии нужны тысячи квалифицированных специалистов: техников всех видов, сельскохозяйственных химиков, экспертов в области почвоведения, экологии и санитарии, механиков, которые могут ремонтировать оборудование, инженеров для проведения ирригационных и дренажных работ.

Доступ к воде представлял собой другую проблему. В великих индийских реках ее более чем достаточно для нужд страны, но в настоящее время используется лишь небольшая их часть. Тольку пятую часть сельскохозяйственных угодий поливают регулярно.

Международное сотрудничество во многих формах дает великолепный толчок к улучшению продовольственных рационов, технической помощи и здравоохранения. Это было ярко продемонстрировано в Этаве – районе, который населяет примерно 700 000 человек, разбросанных среди множества небольших грязевых деревень. Идею такого сельскохозяйственного эксперимента предложил Альберт Мейер, нью-йоркский архитектор, который отвечает за многие новые здания Индии и проектирует новую столицу Пенджаба. Этава – это индийский проект. Мы предоставляем техническую помощь, проводим консультации и снабжаем материалами, которые приходится покупать за рубежом, опираясь на принцип самопомощи, который лежит в основе всей помощи по Четвертому пункту, но план целиком принадлежит Индии, и все сделанное было выполнено руками индийского народа.

Первые два года проект возглавлял Гораций Холмс, американский специалист по сельскому хозяйству из Теннесси, получивший образование в Корнелле. Он жил и работал с фермерами, прежде чем начал внедрять новые способы земледелия. Затем он призвал некоторых из них попробовать что-то другое в порядке эксперимента: возможно, импортные семена, новое удобрение или инструменты. Когда они увидели разницу, которой можно добиться с помощью этих средств, то опробовали нововведения в больших масштабах, и другие фермеры последовали их примеру.

Они уже более чем удвоили урожай. Пшеница, которая обычно вырастала до тридцати сантиметров в высоту, стала достигать от ста пятидесяти до ста восьмидесяти сантиметров. Качество скота улучшилось, а коровы стали давать больше молока.

Через два дня в Нью-Дели мы отправились в путешествие по воздуху, которое должно было охватить большую часть Индии, прежде чем мы вернемся в столицу. Эта поездка привела нас в Бомбей и Тривандрум, что на юго-западном конце Индии, где уровень грамотности самый высокий в стране – 50 % по сравнению со средним показателем в 10 %. Теперь, в рамках своего Пятилетнего плана, Индия разработала программу, направленную на то, чтобы сделать образование бесплатным и обязательным для всех детей в возрасте от шести до четырнадцати лет. Это означает, что ей понадобится около двух миллионов учителей и тысячи новых школ.

Из Тривандрума мы полетели в Майсур, а оттуда – на обзорную экскурсию в Бангалор. Пиковым моментом всех экскурсий для меня был Тадж-Махал. Я не забуду эту красоту до конца своей жизни. Наконец-то я поняла, почему мой отец считал его той самой незабываемой достопримечательностью, которую он увидел в Индии. Папа всегда говорил, что это единственное, на что он хотел бы посмотреть вместе со мной.

Из Агры мы вылетели в Джайпур и, наконец, вернулись в Нью-Дели, где остановились в Доме правительства с президентом Прасадом, мягким и спокойным человеком с сильным характером.

Именно в Аллахабаде, где я получила почетное звание, я столкнулась с тем, как на студентов повлияли идеи коммунизма. В большинстве случаев нам трудно понять, почему молодым индийцам легче принять коммунистическую философию, чем нашу. Мы упускаем из виду два основных фактора: они редко понимают, о чем мы говорим, когда абстрактно рассуждаем о свободе, а их главная, насущная проблема, с момента рождения до самой смерти, как и всегда, – это голод. Свобода есть – одна из самых важных, и именно ее коммунисты обещают народу Индии.

От Варанаси до Непала и Калькутты – столько людей на многие и многие километры, столько нужды, столько волнения, столько смешения вневременного с новым. Так много человеческих потребностей – и так мало человеческого общения, по крайней мере, между американцами и индийцами. Одно из препятствий в общении связано с тем, как мы ощущаем ценности. Такую точку зрения четко сформулировал Пол Хоффман, который пригласил меня пообедать с ним и его коллегами из фонда Форда в Лос-Анджелесе по дороге домой. Американская мечта об истории успеха Хорейшо Элджера не имеет для индийца никакого смысла. Для него это просто признак борьбы за материальные ценности. То, что мы не смогли донести до него, – так это суть наших духовных ценностей. Понимание собственных духовных основ может стать одним из мостов, необходимых нам для лучшего понимания Востока и его народа. Своим поведением мы должны показать, что верим в равенство и справедливость и что наша религия учит наших ближних вере, любви и милосердию. Именно здесь, у себя дома, мы должны проделать всю необходимую работу, потому что можем проиграть битву на территории Соединенных Штатов с той же вероятностью, что и в любой другой стране мира.

Весной 1953 года я вернулась из короткой поездки, и дома меня ждали плохие новости. Мисс Томпсон попала в больницу. Несколько дней я проводила там большую часть времени. 12 апреля, в годовщину смерти мужа, я отправилась в Гайд-парк, а вернувшись, вошла в больницу как раз в тот момент, когда умерла моя дорогая Томми. Дело было не во внезапном ухудшении. Она просто умерла.

Томми была рядом со мной тридцать лет. Во многих отношениях она не только облегчила мою жизнь, но и наделила ее смыслом. Она помогала почти во всем, что я делала, но в то же время была суровым критиком. Никто и никогда не сможет занять место такого человека, и все, кто ее знал, будут скучать по ней, но я уверена, что она не хотела бы жить и страдать от тех испытаний, которые приносит с собой инвалидность.

Несмотря на то что моя работа в Американской ассоциации содействия ООН началась весной 1953 года, только осенью она стала интенсивной. Поэтому той весной я приняла приглашение и примкнула к группе людей, которые направлялись из Соединенных Штатов в Японию по программе обмена. Поездка проходила под покровительством Колумбийского университета, который выступал принимающей стороной для японцев, приехавших в США. Приглашающей стороной в Японии были Сигэхару Мацумото и доктор Ясаки Такаги, которые представляли Международный Дом Японии и Комитет по культурному обмену.

Японцы пригласили меня, потому что их женщины только начинали жить и работать в условиях демократии спустя столетия доминирования феодальных концепций в их жизни и обычаях. Попытка перейти к более или менее демократическим концепциям за короткое время, естественно, породила множество проблем как политического характера, так и в отношении семейной жизни. Некоторые японские лидеры надеялись, что американская женщина, проведя беседу с группами японских женщин и мужчин, сможет объяснить значение демократии и то, как функционирует демократическое правительство.

Дело в том, что после Второй мировой войны Соединенные Штаты довольно произвольно навязывали японцам демократическую конституцию, убеждая их в том, что теперь они будут демократической страной. Но от этого старые обычаи не изменились сами по себе, а феодализм не превратился в демократию. В новую японскую конституцию вошли статьи, взятые из западных документов почти дословно, и некоторые из них ничего не значили для японцев или попросту путали их из-за больших различий между их социальным и экономическим происхождением и социальными и экономическими концепциями, скажем, Соединенных Штатов или Франции. Так что, очевидно, им было необходимо обучение, и меня радовал шанс сделать все возможное, чтобы помочь распространению идеи демократии.

Одной из первых, с кем я столкнулась в вестибюле отеля «Империал» в Токио, была Мэриан Андерсон, которая с большим успехом выступала с концертами по всей Японии. Позже я провела пресс-конференцию. Я часто слышала, что японцы – заядлые фотографы, но не ожидала увидеть столько фоторепортеров, сколько встретили нас в Токио. Мне рассказывали, что Эдлай Стивенсон с удивлением смотрел на них во время своей поездки в Японию и восклицал: «Это фотографическая диктатура!»

Я даже не буду пытаться рассказать о нашем путешествии в хронологическом порядке, потому что за пять недель там мы прошли очень много, но некоторые моменты особенно ярки в моем сознании. Через несколько дней после прибытия мы навестили принцессу Чичибу, вдову брата императора. Принцесса училась в школе Фриста в Вашингтоне, когда ее отец был послом. После замужества она поддерживала гораздо более тесные связи с народом Японии, чем другие члены королевской семьи. Ее бывшие друзья регулярно навещали ее, чтобы обсудить проблемы сельского хозяйства, а она сама продолжала работать с девочками из движения «Гайдинг», которое напоминает наши организации девочек-скаутов и клубы Four-H. Они были особенно активны в Японии после войны и пытались помочь молодым фермерам освоить современные методы производства.

На следующий день у меня состоялась интересная встреча в Министерстве труда с людьми, которые руководят профсоюзами женщин в промышленности и работают над улучшением условий жизни в сельской местности, усилением защиты детей и тому подобными направлениями. Такие правительственные бюро несут на себе печать американской организации, но это не означает, что они работают так же, как в Соединенных Штатах. Организация была навязана Японии оккупационными властями, а американские методы не совсем соответствовали японской действительности: месту женщин в промышленной системе, необходимости того, чтобы дети вносили свой вклад в семейный доход, способности экономики поддерживать такую государственную службу. Чтобы эти организации несли пользу, их следовало приспособить к условиям жизни в Японии, а это была сложная задача.

Также остро стоит вопрос о том, приветствует ли такие службы общественность. Когда я выходила из здания министерства, снаружи меня ждала группа женщин из Коммунистической партии во главе с американкой, которая была замужем за японцем. Американка уставилась на меня и, казалось, была взвинчена до фанатизма. Когда я вышла в дверь, группа начала выкрикивать антиамериканские лозунги.

«Возвращайся домой, в Америку! Мы, женщины, прошедшие войну, не хотим другой войны!»

Очевидным ответом было, конечно, то, что я тоже не хотела войны. Именно такие группы постоянно подпитывают страх войны у народов свободного мира. Я сделала множество запросов о деятельности и силе коммунистов в Японии. Однажды я встретилась с президентами нескольких колледжей в Наре и спросила их об отношении к коммунизму среди студентов и профессоров.

«Сомневаюсь, что там много настоящих убежденных коммунистов, – сказал один из них. – Однако некоторые способны наделать много шума, потому что знают, во что верят, в то время как остальные разрознены и пытаются найти свой путь».

Я полагала, что среди японских студентов было больше тех, кто реально придерживался идей марксизма, чем готовых признать президентов этих колледжей. Они и правда признавались, что демократию не продвигают среди студентов и что ее плохо преподают.

Я беседовала с бесчисленными группами женщин во многих городах Японии, и все наши дискуссии охватывали определенные обширные темы. Среди них было отношение молодых людей к старшему поколению и отношение старших к молодежи. С тех пор как японцев убедили принять демократическую идею свободного обсуждения, между двумя группами возникли большие противоречия, и этот антагонизм усиливался – молодые люди обвиняли старшее поколение в том, что они внушали им, будто Япония не может проиграть войну. Авторитет старейшин оказался подорван, когда японские армии потерпели поражение, а императора объявили человеком, а не богом. Молодые люди стали циничными и разочарованными.

Было еще много вопросов, особенно от студентов, на которые я отвечала, как могла. Иногда меня спрашивали, почему Соединенные Штаты использовали атомную бомбу и как я к этому отношусь. Я попыталась объяснить безотлагательные причины, побудившие наших лидеров принять решение в стремлении быстро закончить войну, но в то же время выразила свой ужас по поводу любого вида войны. Другой вопрос заключался в следующем: «Понимает ли народ Соединенных Штатов, что молодые люди Японии не любят перевооружение и что для перевооружения по требованиям Вашингтона мы должны будем изменить свою конституцию, изначально принятую по просьбе Соединенных Штатов?»

Конечно, условия в мире изменились с тех пор, как они приняли конституцию, которая навсегда исключала возможность войны, но угрозу советской экспансии было не так легко увидеть японскими глазами, как американскими. Не думаю, что мое объяснение того, чем опасно это явление для демократии, звучало убедительно для людей, которые никогда не испытывали на себе преимуществ демократической жизни.

Такие сессии часто меня выматывали, особенно если в аудитории находилось много студентов, но больше всего меня утомляло то, что все приходилось переводить.

Помню одну очаровательную и довольно утонченную японскую журналистку, которая блистала красотой в традиционном костюме, но, казалось, была знакома с западными обычаями. Она сказала, что самые большие трудности дома вызывает «система кошелька».

«В чем она заключается?» – спросила я.

«Моя свекровь, – ответила журналистка, – старомодна. У нее есть большой кожаный кошелек, и каждую неделю она кладет в него весь семейный заработок. После этого все члены семьи начинают зависеть от ее представлений о том, сколько должны тратить и должны ли вообще тратить деньги. На самом деле она практически указывает, как нам жить».

Я выяснила, что такое практикуется во многих местах. Одна женщина, работница фабрики, рассказала, что по выходным ездит домой на ферму, где живет ее семья, и всегда складывает свой заработок в домашний алтарь в ночь приезда. На следующее утро деньги оказываются в кошельке у свекрови. Я обнаружила, что большинство японских матерей из числа рабочего класса с нетерпением ждут того дня, когда станут свекровями и смогут тиранить своих невесток. Постепенно эти устаревшие обычаи меняются при нынешнем правительстве, но, прежде чем они исчезнут окончательно, пройдет немало времени.

Я много чего пережила за свою жизнь, но не могла избавиться от чувства тревоги, появившегося во время подготовки к беседе с императором Хирохито, 124-м в своем роду, и императрицей Нагако. Зная, что старые привычки и обычаи меняются, особенно в среде японских женщин, я подумала, что было бы интересно узнать, могла и хотела ли императрица возглавить эти изменения.

Чем больше я беседовала с женщинами Японии, тем больше убеждалась, что, хоть они и обладали силой в закулисье домашнего хозяйства, они не добились прямого равенства с мужчинами, как это предусмотрено новой конституцией страны, несмотря на то что в парламенте насчитывалось тридцать женщин.

Конечно, среди выдающихся женщин в сфере труда, в фермерских организациях и в социальной работе было несколько настоящих интеллектуалок, но их нельзя было назвать самыми влиятельными в Японии с точки зрения социального престижа. Они, если не считать принцессы Чичибу, не интересовались тем, как живут девушки, работающие на фабриках, или тем, как крестьянки трудятся на своих полях или дома.

К этой встрече с императором и императрицей прилагался объемный протокол, по которому меня провел наш посол Джон Эллисон. После того как мы расселись во дворце, прибыли император и его жена. Императрица была в кимоно. Глядя на нее, спокойно сидящую, сложив руки на коленях, с бесстрастным лицом без морщин, я не могла не задаваться вопросом, что скрывается за этой видимой безмятежностью. Должно быть, у нее обширное образование. Ее муж изучал естественные науки и написал несколько книг. Императрица всегда интересовалась воспитанием детей.

Мы обсуждали условия жизни в целом, и в какой-то момент император сказал, что всегда сожалел о нашем вступлении в войну, несмотря на его энергичные усилия по ее предотвращению. Теперь он надеялся, что мы вступили в эру дружбы и мира.

В соответствии с новой конституцией его положение меняется, но император может быть важной фигурой. Я верю в искренность его слов о том, что он пытался предотвратить войну, и если мы будем вести себя тактично и осторожно, то сможем рассчитывать на его помощь в построении дружественных отношений с азиатским миром. Даже в то время император надеялся, что Япония станет членом ООН, как это произошло позже, и что мы все сможем сотрудничать для достижения гармонии в международных отношениях.

Боюсь, что во время того интервью я не соблюдала правило, согласно которому человек должен говорить только тогда, когда к нему обращаются. Я задала несколько вопросов, вернее, сделала несколько замечаний, призванных развить идеи императрицы.

«Посетив Пакистан и Индию, – сказала я, – я увидела, что произошло много изменений, особенно в статусе и видах деятельности женщин. Мне казалось, что женщины всех классов сближаются и набираются сил благодаря тому, что лучше узнают друг друга».

Я смотрела на спокойное лицо императрицы, ожидая, что она ответит. Несколько мгновений она молчала, а затем сказала: «Нам нужно расширять границы образования». Император вставил свой комментарий, и я подумала, что, скорее всего, больше от императрицы ничего не услышу, но она, казалось, обдумывала мои замечания, потому что через несколько минут сказала: «В жизнях наших женщин происходят большие перемены. В прошлом нас всегда учили тому, что смысл жизни – в служении, и я боюсь, что с этими новыми изменениями может произойти потеря реальных ценностей. А вы как думаете, миссис Рузвельт?»

«Во все эпохи перемен, – ответила я, – есть реальная опасность утраты старых ценностей. Но мне кажется гораздо менее опасным, когда умные и образованные женщины берут на себя инициативу и добиваются необходимых изменений».

«У нас разные обычаи, миссис Рузвельт, – вмешался император. – У нас реформами руководят правительственные организации. Мы показываем нашим людям на собственном примере, как живем, и именно наша жизнь оказывает на них влияние».

Казалось, что это было последнее слово о том, насколько далеко может зайти императорская семья, взяв на себя руководство в новую эру жизни Японии. Но я не могу не верить, что в будущем женщины с высоким социальным статусом, включая членов свиты императорской семьи, будут играть более ведущую роль, поскольку в прошлом пожилые женщины оказывали такое важное влияние в каждом доме.

Вспоминая свой визит в Японию, я понимаю, что многие инциденты иллюстрировали проблемы, связанные с установлением демократической формы правления на Дальнем Востоке, и особенно с обучением женщин активному участию в государственных делах. Однажды в Токио я присутствовала на конференции за круглым столом в национальной Ассоциации молодых женщин-христианок с участием, возможно, самых представительных женщин-лидеров в стране. Они были серьезно обеспокоены прогрессом в новую эру свободы. Они заставили меня разглядеть трудности, которые создает оккупационная армия или само присутствие множества американских парней, размещенных на военных базах в Японии. К сожалению, мы недостаточно тщательно обучаем нашу молодежь перед их отправкой в другие страны мира. Зачастую они забывают, что они не просто солдаты, а послы, которые представляют все, за что выступает их собственная страна, и все, что демократия значит для остального мира. Женщин особенно волновало распространение проституции, и они считали, что ее можно контролировать только при самом тесном сотрудничестве между Японией и Соединенными Штатами.

Помимо этого, обучение японцев принципам демократии иногда осложняли новости из США о расовой дискриминации, о случаях в Лос-Анджелесе и Техасе, где работу ЮНЕСКО обвиняли в сочувствии идеям коммунизма, и о методах, которые использовал покойный сенатор Джозеф Маккарти в своих расследованиях в Конгрессе. Снова и снова японцы говорили мне, что эти новостные сводки, которые публиковались на первых полосах газет, приводили их в замешательство и недоумение. «Не могли бы вы объяснить эти взгляды?» – спросил меня один ведущий японский бизнесмен. – Япония надеется однажды стать членом Организации Объединенных Наций и начать преданную работу с ней. Но мы не можем понять, почему все это происходит в такой великой демократической стране, как Соединенные Штаты».

В другой раз молодой человек показал мне новость из США, в которой говорилось, что победа японского правительства на недавних выборах объясняется тем, что большинство японцев приняли политику постепенного перевооружения, к которой наш Государственный департамент призвал токийское правительство.

«Неужели американцы действительно в это верят? – спросил он. – Всем известно, что правительство Японии старалось почти ничего не говорить по вопросу перевооружения. Разве вы не понимаете, что народ глубоко возмущен, потому что многие японцы считают, что Соединенные Штаты во время выборов использовали экономическое давление, чтобы привести к власти людей, поддерживающих политику Госдепартамента США? По этой причине многие решили, что Соединенные Штаты пытаются превратить Японию в экономического раба».

Это лишь некоторые подозрения и серьезные проблемы, которые нужно обязательно преодолеть – и я уверена, у нас получится, – если мы хотим, чтобы наши отношения с Дальним Востоком были надежными. В этом плане у нас есть прогресс, но постоянно находятся новые причины непонимания, так что путь предстоит долгий и трудный. Возможно, наша главная надежда состоит в том, что японцы, как и мы, больше всего хотят мира. Отчетливее всего я это осознала, оказавшись в трагическом городе Хиросиме.

Прибытие в Хиросиму стало очень эмоциональным переживанием. Именно здесь первая атомная бомба была фактически сброшена на людей. Народ Соединенных Штатов считает, что наши лидеры долго и тщательно все просчитывали, прежде чем применить это ужасное оружие. Мы знаем, что они в первую очередь думали о благополучии нашего народа и верили, что бомба поможет быстро закончить войну с меньшими человеческими жертвами, чем если бы ее не сбросили.

Несмотря на это убеждение, нельзя без чувства глубокой печали смотреть на город, показывать район, разрушенный взрывом и пожаром, и рассказывать о людях, которые погибли или были ранены. Увидеть детский дом, где присматривают за сиротами, – значит от всего сердца пожелать, чтобы человечество, которое слишком хорошо научилось разрушать, научилось предотвращать подобные разрушения. Бесполезно говорить, что Германия начала войну и начала исследования, которые привели к созданию атомной бомбы. Бесполезно вспоминать чувства моего мужа и народа Соединенных Штатов, когда он услышал шокирующие новости о нападении японцев на Перл-Харбор. Он стал лишь кульминацией многих лет растущего непонимания и антипатии во всем мире. И из всего этого возникла Хиросима.

Но не только здесь, в этом печальном японском городе, страдали мужчины, женщины и дети. Страдал весь мир. Поэтому мне кажется, что единственная полезная вещь, которую мы можем сделать, размышляя о приключении человека в космическом пространстве, – это взять на себя обязательство работать над устранением причин войны с помощью действий, которые возможны только с использованием механизма ООН. Если мы это сделаем, народы смогут немного лучше понимать друг друга. У них будет больше шансов быть услышанными.

Размышляя о судьбе Хиросимы, можно лишь сказать: «Дай Бог людям большей мудрости в будущем».

Глава 34

Долгий путь домой

Мы с мисс Корр продолжили путь по западному маршруту вокруг света, остановившись сначала в Гонконге, который стал удивительным перевалочным пунктом для свободного мира в Азии. Генерал-губернатор Грэнтем и американские дипломатические чиновники, дислоцированные в этом сложном регионе на границе с коммунистическим Китаем, любезно приняли меня в Доме правительства.

«Не хотите ли вы увидеть границу с Китаем?» – спросил меня генерал-губернатор.

«Конечно, – ответила я, – если это возможно».

Как оказалось, в этом не было никакой проблемы. Британский генерал, возглавлявший пограничный патруль, на следующее утро забрал меня из отеля, и мы поехали через холмы к небольшому ручью, отделяющему Гонконг от Китая. К моему удивлению, «линия» между свободным и коммунистическим миром на сегодняшний день представляет собой всего лишь нить колючей проволоки, и большое количество китайцев каждый день ездит туда и обратно по мосту, охраняемому полицией. Эти китайцы живут на коммунистической стороне, но у них есть земля на гонконгской стороне пограничного потока, и им разрешено пересекать ее каждое утро. Они часто перегоняют коров или свиней и берут с собой сельскохозяйственные инструменты для обработки земли. Вечером они возвращаются по тому же мосту на коммунистическую сторону.

По обе стороны границы, похоже, было мало охраны, но ее регулярно патрулировали. Тем не менее, ряд китайцев продолжает бежать в Гонконг почти каждый день.

«В основном это бывшие владельцы магазинов, люди, ограниченные в средствах, которые остались бы дома, – сказал мне глава пограничной полиции, – но, как они говорят, коммунистические чиновники продолжают вызывать их на допросы и мучить, пока они наконец не решат, что больше не выдержат». После общения с другими официальными лицами и с беженцами у меня сложилось впечатление, что многие из тех, кто бежал в Гонконг, не были ни коммунистами, ни антикоммунистами. Они просто хотели, чтобы их оставили в покое и дали возможность зарабатывать на жизнь. Покуда правительство не пытается обложить их слишком высокими налогами, им все равно, кто управляет страной и коррумпирован ли он. Они просто хотят, чтобы их оставили в покое.

На следующий день я встретила двух джентльменов, приехавших из Тайбэя (Формоза). Они представляли Комитет Соединенных Штатов по оказанию помощи китайским беженцам, а также пытались противодействовать потоку коммунистической пропагандистской литературы, которая поступала в район Гонконга. Эта пропаганда в основном представляла собой дешевые брошюры с картинками, в которых все, что делают США или ООН, подавалось в искаженном виде как нечто, приносящее смерть и разрушение. Такая пропаганда широко распространялась даже среди самых бедных китайцев, и, насколько мне удалось выяснить, демократические страны почти не пытались опровергнуть эти выдумки.

Я не могла поехать в Тайбэй и не повидаться с мадам Чан. Но я знала, что при встрече мне придется сказать ей, что ее мечта о возвращении Китая не кажется мне осуществимой. Мне казалось, у Чана Кайши был шанс, но он не использовал нужные методы для объединения страны, и я не верила, что у него остался шанс это сделать. Поэтому я не поехала в Тайбэй.

Возможно, здесь стоит упомянуть, что в 1955 году я совершила второй визит в Гонконг и обнаружила, что через маленький мост, ведущий в коммунистический Китай, движение было еще более оживленное, чем, когда я была там в первый раз. По другую сторону границы стояли китайские солдаты с винтовками, и один из них сфотографировал нашу группу. Доктор Гуревич, сопровождавший меня во второй поездке, быстро настроил камеру и сфотографировал китайских охранников, но прежде чем он успел щелкнуть затвором, все солдаты опустили винтовки и, как могли, спрятали их за спинами. Полагаю, что они действовали по инструкции, чтобы не создавать видимость строгого военного правления на коммунистической стороне границы. Однако никто не произнес ни слова, и нам сказали, что между солдатами по обе стороны линии фронта не было замечено никакого братания.

В пять часов прекрасного дня в конце июня мы с мисс Кон пролетели над коричневыми полями Турции и впервые увидели чудесную зелень и голубизну Средиземного моря как раз перед посадкой в Стамбуле. Я не ожидала, что нас кто-нибудь встретит в этот утренний час, но, к моему ужасу, у самолета стоял наш генеральный консул, мистер Макати.

«Вам не стоило приезжать!» – воскликнула я.

«О да, – ответил он, как неизменно безупречный дипломат. – Я так редко встаю в это время, что благодарен вам за возможность увидеть мир, когда он так прекрасен».

Я прекрасно понимала, что он предпочел бы вернуться в постель, вместо того чтобы сопровождать нас до Голубой мечети, собора Святой Софии, стены Константинополя и пролива Босфор. Минареты и купола украшал ранний утренний свет.

Вскоре пришло время возвращаться в аэропорт и лететь в Афины. Прибыв туда, мы попали на праздник. Мы петляли по узким извилистым улочкам, впервые увидев Акрополь. Я была рада узнать, что губернатор Эдлай Стивенсон тоже находится в Афинах и приедет выпить чаю. Мы договорились посетить Акрополь и осмотреть места раскопок, проводимых в Афинах под руководством нашей американской группы.

Во время ряда поездок мы увидели много признаков американского влияния на Грецию. Недалеко от Дельф у дороги стояла огромная молотилка с заметной маркировкой, которая демонстрировала, что оборудование прибыло из Соединенных Штатов по плану Маршалла. Мы остановились, чтобы поговорить с людьми, которые управляли этой машиной, и они сказали, что она работает действительно быстро, и что им потребовалось бы несколько дней на такую работу с животными и старомодными инструментами. Во многих местах было очевидно, что Америка оказывает влияние на греков и на другие части мира. Но приведет ли это нас к дружбе, я не знала.

Когда я была в Афинах, мне посчастливилось пообедать в деревне с королем Павлом и королевой Фредерикой. Наше посольство все организовало, и, как обычно, прислало достойный, но медленный лимузин, чтобы отвезти меня из отеля во дворец. Я выехала около половины двенадцатого, спокойно покинула город и поднялась вверх по холму к летнему дворцу. Там было прохладнее, и пока мы счастливо катились вперед, позади нас раздался рев мощного мотора, после чего нас обогнала яркая спортивная машина.

Я взглянула на пассажиров и поняла, что за рулем сидел король, а рядом с ним – королева. Они мчались по дороге, словно гонщики, которые отправились в пробную утреннюю поездку и решили выжать из нее все возможное. Они ехали так быстро, что по дороге к дворцу мы встретили два автомобиля, которые обогнали нас в погоне за королем, но сломались.

«Эти люди охраняют короля», – усмехнулся мой водитель.

Королева показалась мне очаровательной, душевной и умной. Король по характеру не такой добросердечный, но он талантливый человек, который очень интересуется жизнью молодежи своей страны, где война и бедствия оставили столько сирот и голодающих. Мне кажется, что из Греции я получаю больше писем с просьбой о помощи, чем из любой другой страны. За обедом королева рассказала мне о предпринимаемых усилиях в борьбе с нищетой.

Она призналась, что надеется посетить Соединенные Штаты, чтобы изучить наши реабилитационные центры, где мы добились большого прогресса в оказании помощи детям-инвалидам. Позже они с королем все-таки совершили это путешествие. Я заметила, что они зарезервировали пять дней в конце своей официальной поездки для неофициальных визитов в Нью-Йорк, и отправила королеве записку с вопросом, смогла ли она увидеть то, что хотела.

Она ответила, что не видела ничего из того, что действительно хотела увидеть, поэтому я устроила для нее короткую экскурсию. Мы провели королеву в несколько учреждений Нью-Йорка, которые, как мне казалось, она захотела бы посетить. Мы отправились в новую больницу в Ист-Сайде, где доктор Говард Раск трудился не покладая рук, помогая восстановлению детей. Королева прекрасно обращалась с пациентами. Один маленький мальчик, перенесший полиомиелит, попытался показать ей, как он снова научился ходить, но, проявив излишнюю нетерпеливость, поскользнулся и упал. Именно королева добралась до него раньше всех и помогла ему встать.

«Пустяки, – сказала она. – Многие падают, когда пытаются показать, на что они способны. Давай я помогу тебе, а ты снова покажешь мне, как научился ходить».

Позже, следуя за степенной маленькой процессией, мы дошли до городской пожарной части. Заглянув в открытую дверь, королева увидела медный пожарный шест и остановилась.

«Как вы думаете, они не будут возражать, если я войду?»

«Уверена, они будут в восторге», – ответила я, затем вошла, отыскала дежурного пожарного и представила его королеве. Она живо интересовалась оборудованием и задавала много вопросов.

«Возможно, вы могли бы продемонстрировать, как люди реагируют на сигнал тревоги», – заметила я, обращаясь к пожарному.

Он сказал, что в этом нет ничего сложного и позвонил в колокольчик. Мгновение спустя мужчины начали спускаться по медному шесту со второго этажа и быстро запрыгивать в свои грузовики. И наконец, с шеста соскользнул их большой кот. Королева рассмеялась и захлопала в ладоши от восторга. Затем она поблагодарила пожарных, попрощалась, и мы снова примкнули к нашей маленькой процессии.

6 июля 1953 года мы вылетели из Афин самолетом в Югославию. Пролетая над Македонией, я осталась под впечатлением от того, что она выглядела как хорошая сельскохозяйственная страна, в отличие от засушливых на вид земель во многих частях Греции, особенно в горах.

«Дело по большей части в том, что югославское правительство сильно сократило поголовье коз, – сказал мне один из местных жителей. – В некоторых местах их разведение почти полностью запрещено. Не могу сказать, что эта программа имела абсолютный успех, но по крайней мере они больше не съедают до корней каждую травинку, как это часто бывает в Греции. Ведь они даже едят деревья, и я сам видел, как они взбираются на ветки, чтобы поесть листья».

Мы приземлились в Белграде, где меня встретили несколько старых друзей со времен заседаний ООН.

Моей главной целью во время визита в Югославию было взять интервью у президента Тито (или Иосипа Броза, если называть его настоящим именем), но мне было очень интересно узнать все, что возможно, о стране и ее правительственной системе. Я хотела своими глазами понаблюдать за этим человеком, который успешно сражался с немецкой оккупационной армией в Югославии, который после войны создал правительство, тесно согласованное с коммунистической Россией, и наконец порвал с Коминтерном, объявив о своей независимости от диктата Москвы.

Меня не обманули, сообщив, что Югославия сильно отличается от России, где крестьяне привыкли жить при строгом царском режиме на протяжении многих поколений, быть привязанными к большим семейным поместьям и делать то, что им велят. Югославам всегда было трудно что-либо приказать. Они сражались с иностранными захватчиками и друг с другом по расовым и религиозным причинам, а иногда, возможно, вообще без причин. Черногорцев, например, не могли завоевать столетиями. Если захватчик пробивался в страну с боем, они уходили в горы и бросали вызов любому, кто шел за ними. Мужчины были такими традиционными воинами, что женщины выполняли и продолжают выполнять почти всю тяжелую повседневную работу.

На обеде с несколькими правительственными чиновниками в мой первый полный день в Югославии один из заместителей госсекретаря рассказал об изменениях в управлении промышленностью. «Государство, – сказал он, – не будет управлять промышленностью. Ею будут управлять советы рабочих, и такая система уже помогла улучшить производство в тех местах, где ее опробовали. Работники быстро понимают, что производством необходимо управлять рационально, что они должны делать все возможное, и что от любого сухостоя следует избавляться, если за него приходится платить всей отрасли».

Было очевидно, что югославы экспериментировали в попытке найти те правительственные теории, которые позволили бы ограничить свободу личности в рамках социалистической идеологии.

В следующие несколько дней люди, с которыми я разговаривала, включая американских чиновников и журналистов, казалось, согласились с тем, что в прошлом году в правительстве произошли большие изменения. Поощрялась децентрализация государственной власти, что, на мой взгляд, было весьма примечательно в условиях диктатуры, где лидер или лидеры обычно хотят больше, а не меньше власти. Определенный надзор и контроль со стороны центрального правительства продолжался, но было очевидно, что гораздо больше решений остается на усмотрение народных комитетов даже в небольших деревенских группах.

Кое-что в Югославии я заметила почти сразу – люди не беспокоились и не боялись. Я не слышала, чтобы хоть кто-нибудь из югославов говорил об опасности войны, хотя их старый враг Германия быстро набирала силу. Кроме того, они порвали связи с Советским Союзом и его сателлитами, которые располагались по другую сторону. Возможно, если человек всю жизнь находится в опасности, он не может себе позволить постоянно бояться, либо он просто слишком занят.

Позже я отправилась в Сараево и по дороге заехала в Зеницу – крупный центр по добыче угля и железной руды, который деловито пытался стать югославским Питтсбургом. После войны заводы восстановили и расширили, и они уже производили в три раза больше продукции, чем раньше.

Я задавала много вопросов о том, как работают заводы, и разобралась в нескольких теориях, которые мне объяснили в Белграде. Например, есть теория о том, что заводами будут управлять рабочие советы. Но, хотя это технически верно, советы разумно нанимают технических экспертов для управления заводами, эксперты отчитываются перед советами и несут ответственность перед ними же. Я познакомилась с двумя американскими инженерами, которых наняли на один завод для руководства операциями.

Я продолжала узнавать все больше и больше о меняющейся промышленной системе. В Загребе мы посетили завод Rade Roncar, названный в честь фабричного рабочего, который был лидером партизан во время войны и был убит итальянскими войсками. Завод производил электрические трансформаторы и другое оборудование, необходимое для строительства электростанций. Как и другими заводами, которые я посетила, им управлял совет рабочих и технических экспертов.

«Наши эксперты – новички в подобных вещах, и они допустили ряд ошибок, – сказал мне менеджер. – Но в прошлом году мы работали с прибылью».

«С прибылью?» – спросила я.

«О да, это один из стимулов высокого производства. После вычета налогов совет рабочих делит прибыль. Половина идет на выплату процентов и амортизации по заемным деньгам или на улучшение завода. Другая половина прибыли делится между всеми рабочими».

«Как вы думаете, такая договоренность увеличила темпы производства?» – спросила я.

Управляющий посмотрел на главу совета рабочих и улыбнулся. «Конечно», – ответил он.

Глава совета выразил признательность за помощь, полученную от Соединенных Штатов после разрыва Югославии с Коминтерном. На самом деле почти везде в этой стране, куда ступила моя нога, были заметны признаки того, сколько преимуществ принесла с собой американская помощь, и мне много раз рассказывали о благодарности людей.

Говоря в общих чертах, Югославия показалась мне восхитительным местом, стоящим посещения, и интересной страной, по которой можно изучать изменения в промышленной, социальной и политической системе. Люди были сыты, но их рацион в основном состоял из мяса, рыбы, жиров и хлеба. Попросить стакан апельсинового сока или лимон к чаю было все равно что попросить достать Луну с неба – если только вы находились не в американском посольстве. Цены в магазинах казались высокими. Позже друзья объяснили, что и шерсть, и хлопок приходилось импортировать и оплачивать в иностранной валюте, поэтому цены на такие товары, естественно, были выше ожидаемых. Цены на продукты питания казались разумными, но я не могла понять, почему среди них так мало разнообразия. 70 % населения страны занималось сельским хозяйством, а на рынках было всего несколько видов овощей и фруктов. По оценкам чиновников, средняя семья тратила от 50 до 80 % своего бюджета на питание.

Я поговорила с несколькими фермерами и пришла к выводу, что они были довольны сложившейся ситуацией меньше всех в Югославии. Отчасти это объяснялось тем, что режим Тито изначально следовал советскому примеру, создавая колхозы. Через несколько лет эта система не нашла успеха, и постепенно ее изменили, разрешив небольшие частные фермы и поощряя ведение кооперативного сельского хозяйства. Однако некоторые колхозы продолжали работать в лучших сельскохозяйственных районах. Правительство предоставило всем фермерам ряд инструментов и удобрений, а также технику, которой у них никогда раньше не было. Но из всех людей именно фермеры – самые ярые поклонники индивидуализма в любой точке мира, а югославские фермеры не торопятся принимать новые способы работы.

В промышленном отношении страна, безусловно, добилась прогресса. Были приняты важные меры социального обеспечения. Медицинская помощь предоставляется на универсальной основе, а больницы, которые я посетила, были оснащены современными лабораторными и исследовательскими установками, большинство из которых поступило от ООН или США. Брюшной тиф и малярия отступили, за исключением нескольких сельских районов. В целом, медицинские услуги предоставлялись на более высоком уровне, чем можно было ожидать от страны, которая называет себя еще недостаточно развитой. Предусмотрели и пособия по безработице, и пенсии по старости, а также выплаты всем детям. С учетом экономики страны, эти выплаты достаточно щедры и вносят большой вклад в улучшение жизни людей.

Кроме того, произошли изменения в школьной системе, и в сельских районах стало обязательным четырехгодичное обучение для детей от семи до одиннадцати лет. Затем ребенок может на несколько лет пойти в техникум или в заводскую школу. В городах обучение в средней школе бесплатное, как и в переполненных университетах.

Это важные изменения в базовой структуре страны, которые сильно отличаются от довоенных условий. Но самая большая разница в послевоенной Югославии, вероятно, состоит в главе правительства, и мне не терпелось поговорить с президентом Тито.

Наша поездка из Загреба в Бриони с визитом к президенту Тито выпала на один из самых восхитительных дней, которые я провела в Югославии.

Мы сели на самолет в Загребе в первой половине дня, и, как мне показалось, через несколько минут уже приземлились. С мэром Эдой Жардасом мы поехали на автомобиле в Риеку, а позже отравились вдоль побережья Истрии и через прекрасную горную местность к точке напротив острова Бриони, где нас ждала президентская лодка.

Путешествие длиной чуть больше трех километров по воде до Бриони завершилось быстро, и мы оказались на чудесном лесистом островке, который стал идеальной летней резиденцией для занятого президента. Там находился отель для гостей и виллы, куда маршал приглашал особых визитеров. Нас с мисс Корр и доктором Дэвидом Гуревичем отвезли в старомодной карете «Виктория» от пристани прямо к гостевой вилле на воде с прекрасным видом на море. На острове нет никаких транспортных средств, кроме джипов, используемых военными или полицейскими, которые охраняют президента, и отсутствие шумных моторов и выхлопных газов усилило атмосферу мирной тишины вокруг нас.

На следующее утро я одна прибыла на виллу президента ровно в десять часов, снова взяв «Викторию». Рядом с виллой не было явных признаков охраны или полиции, хотя, без сомнения, маршала охраняли ненавязчиво, так же, как и наш Белый дом охраняют сотрудники Секретной службы. Меня провели в большую комнату, которую маршал использовал как кабинет. В дверях я увидела мистера Вильфана, еще один человек сидел за столом в дальнем конце комнаты, и это напомнило мне об управлении в кабинете премьер-министра Бенито Муссолини в Риме, где посетителям приходилось проходить по огромному голому полу, чтобы добраться до стола, за которым стоял итальянский диктатор с суровым лицом.

Когда я вошла, через всю комнату примчался молодой человек, чтобы меня поприветствовать. Несколько мгновений я не могла поверить, что это маршал Тито, потому что он казался слишком юным. Лишь после того как он тепло поздоровался со мной и я села рядом с ним на диван, я заметила седину в его волосах, а на его точеном лице появились глубокие морщины опыта. Он обладает большим обаянием и яркой личностью. Его челюсть выдается вперед, а он сам говорит как лидер. Но он не был лишен чувства юмора и производил впечатление человека приятного, откровенного и честного.

Тито немного говорил по-английски и немного по-немецки, но большую часть времени мы разговаривали через нашего переводчика, мистера Вильфана, во избежание недоразумений.

Позже мы все спустились на причал, где сели в скоростной катер и отправились на небольшой остров, который маршал Тито использует как убежище, чтобы побыть наедине с собой. Маршал сам встал за штурвал катера, взяв меня с собой, и, казалось, получал от этого большое удовольствие.

Еще позже, во второй половине дня, мы совершили короткую прогулку на государственной яхте по Адриатике. Офицеры службы безопасности, окружавшие маршала Тито, явно нервничали из-за возможности похищения, и корабль сопровождали вооруженные суда, в то время как военные самолеты постоянно находились над головой или поблизости.

В тот вечер после ужина я поговорила с министром внутренних дел, который был в числе гостей, о количестве политических заключенных.

«На самом деле их не так уж много», – заявил он.

«Что ж, ну а сколько же? – настаивала я. – За месяц арестовали двадцать пять политических заключенных? Или пятьдесят? Или семьдесят пять?»

«Меньше семидесяти пяти», – наконец ответил он.

«В чем же причина большинства арестов?»

«Главная причина заключается в распространении советских идей в Югославии».

Ответ показался мне забавным, потому что это казалось главным страхом американских противников коммунизма!

Как и многие люди, которые обрели власть, президент, очевидно, любил ее и не был лишен определенной доли тщеславия. Но он признавал, что в Югославии может сохранить пост надолго только в том случае, если народ согласится на это добровольно. В результате, я полагаю, он был заинтересован в том, чтобы создать правительство, которое принесет пользу народу, или, как минимум, хотел найти достаточное количество людей, которые сохранят его у власти.

«Вы верите, что народ доволен вашей социалистической формой правления?» – спросила его я.

Он закурил сигарету и вопросительно посмотрел на меня. «Если бы у вас была собственность, а правительство национализировало ее, вы были бы этому рады?»

Я ответила, что мне бы такое не понравилось.

«Тогда я скажу, что мне не кажется, будто все в Югославии довольны. Но мы делаем то, что будет лучше для нашей страны в долгосрочной перспективе, и я верю в то, что люди это понимают».

Я спросила его о коммунизме в Югославии, где национализировано почти все, хотя граждане имеют право владеть частной собственностью, например, домом или небольшой фермой площадью не более 8,1 гектаров.

«Мы были весьма разочарованы, – ответил он, – тем, что многие рабочие советы не распределили имеющиеся излишки на благо всего общества, а просто разделили средства между рабочими».

Я спросила, считает ли он, что его страна живет по предписаниям коммунизма.

«Коммунизма, – ответил он, – нет нигде, и меньше всего его в Советском Союзе. Коммунизм – это идеал, которого можно достичь только тогда, когда люди перестанут быть эгоистичными и жадными и когда каждый будет получать от общественного производства по своим потребностям. Но до этого еще далеко».

Он сказал, что Югославия развивает социалистическое государство, которое станет одним из шагов к далекой цели коммунизма. «Полагаю, – добавил президент, – что я мог бы назвать себя социал-демократом». Маршал Тито не хочет называть то, что развивается в Югославии, коммунизмом и возражает против использования термина «титоизм». Каждая страна должна развиваться в соответствии со своими потребностями, и маршал не хочет, чтобы Югославия служила примером для других, ведь ее система может не отвечать потребностям любой другой страны.

«Я не диктатор, – настаивал президент. – У нас есть группа, все члены которой были партизанами во время войны, и эти люди тесно взаимодействуют друг с другом во время подготовки к каждому предпринимаемому шагу». Подготовленные законы публикуются в газетах. Затем разные организации, особенно профсоюзы, направляют правительству письма с критикой и предложениями по внесению изменений. Критику подвергают тщательному анализу, как отметил Тито, закон пересматривают и снова публикуют в газетах, чтобы люди еще раз могли высказаться о нем, прежде чем его направят на рассмотрение в парламент.

Исходя из нашего разговора, мне показалось, что президент рассматривал нынешнее правительство как шаг в обучении народа. Возможно, он не был уверен в том, какими будут финальные шаги, но надеялся, что они приведут к созданию политического органа в социалистическом духе с общественным сознанием, которое будет отвечать потребностям страны, а не отдельных людей. Я пришла к выводу, что он придерживался концепции, согласно которой народ сам управляет собой, и она совершенно отличалась от нашей, потому что у нас она исходит сверху, а не снизу. Но мне не казалось невозможным, чтобы наша политическая философия жила и сотрудничала с той системой, которая развивалась в Югославии.

Я прокомментировала, какую помощь Америка оказала Югославии. «Меня приятно впечатлила признательность и благодарность местного народа за эту помощь, – сказала я. – Но простая благодарность, какой бы важной она ни была, не убеждает нас в том, что правительство не вернется к российской системе, достигнув той точки, когда американская помощь больше не будет нужна и важна».

«Я готов повторить то, что сказал вашему послу, – сказал президент. – Независимо от того, окажут ли Соединенные Штаты нам помощь или нет, отношение Югославии к Соединенным Штатам не изменится».

Сомневаюсь, что многие согласны со словами маршала Тито о том, что он – социал-демократ. Он признает, что применение силы со стороны правительства было необходимо в его стране. Еще мне показалось, что в развитии его теорий управления до сих пор имелись несоответствия. Но я уехала, считая его сильным и честным лидером, у которого есть долгосрочная концепция народного самоуправления. Я подумала, что многое в будущем будет зависеть от Соединенных Штатов и от того, насколько хорошо мы сможем доказать, что наша демократия заботится о народе в целом и приносит ему пользу.

Глава 35

Агитация за Стивенсона

Мое участие в политических кампаниях прекратилось после смерти Франклина в 1945 году отчасти потому, что я стала членом делегации в ООН и очень старалась не смешивать политические дела с официальными обязанностями. Я считала, что те вопросы, которыми мы занимаемся в ООН, имеют огромное значение для положения нашей страны в мире и что к ним не следует подходить с идеологической точки зрения.

В 1952 году я считала, что губернатор Стивенсон, вероятно, станет одним из лучших президентов, которые у нас когда-либо были, но помимо этого думала, что демократам почти невозможно победить на выборах из-за поклонения героям, окружающим генерала Эйзенхауэра. Я действительно выступила с речью об ООН на Национальном съезде Демократической партии в том году по просьбе президента Трумэна и выдвинула свою кандидатуру на пост губернатора Стивенсона, но не собиралась принимать активное участие в этой кампании, и так оно и вышло.

Почему же тогда я вернулась в политику в 1956 году? В то время я не входила в делегацию ООН и так же твердо, как и раньше, верила, что Эдлай Стивенсон станет хорошим президентом. Кроме того, на меня не произвел особого впечатления прогресс современного республиканства, как выразился президент Эйзенхауэр.

Республиканство Эйзенхауэра представлялось мне признанием определенных социальных достижений, которые ряд его молодых однопартийцев считал важными для статуса их партии в меняющейся обстановке внутри страны. Подобные идеи обычно уходят корнями в дни Нового курса, но они настолько прочно вошли в образ мышления народа, что республиканцы, не закостеневшие в своей старой форме, были готовы принять их и более или менее убедили президента взглянуть в том же направлении. Президент Эйзенхауэр видел многое на международной арене и осознавал жизненную важность того, какую роль в мировых делах играет наша страна, но конечный результат его администрации не произвел большого впечатления, потому что на влиятельных постах хватало старых республиканцев, делавших партию собранием консервативных и деловых людей.

Конечно, в Демократической партии тоже было много консерваторов, занимавших влиятельные посты, но в целом она считалась более прогрессивной. Некоторые из нас давно надеются на политическую перестройку, которая привела бы к созданию крупных партий, более верно представляющих консервативное и прогрессивное мышление народа. Но трудно сказать, случится ли это когда-нибудь.

На мое возвращение в политику во время кампании 1956 года повлияло еще кое-что – высокое положение губернатора Стивенсона среди государственных деятелей стран-союзников или тех, кого мы хотели бы привлечь на свою сторону в мировой борьбе против коммунизма. После своего поражения в 1952 году губернатор Стивенсон совершил кругосветное путешествие, чтобы изучить условия жизни в других странах, и потом я живо интересовалась тем, какое впечатление он произвел на иностранных государственных деятелей. Снова и снова я слышала о том, что мистер Стивенсон был из тех людей, которые действительно слушают, желая узнать все факты.

После того как губернатор Стивенсон объехал весь мир и совершил отдельное путешествие в Африку, однажды он пришел ко мне, чтобы поговорить о том, следует ли ему снова выдвигать свою кандидатуру на пост президента от Демократической партии. Он не только очень умный человек, но еще и скромный, и ряд вопросов пытался решить в уме.

«Разве вам не кажется, – спросил он, – что другие люди справились бы лучше меня с ролью лидера партии?»

«Мне и в голову больше никто не приходит, – ответила я, – из тех, кто способен выполнить ту работу, которая подвластна вам, удовлетворяя самые насущные и злободневные потребности народа».

Убеждая губернатора Стивенсона баллотироваться, я не ожидала, что приму важное участие в кампании, и решила поехать в Европу со своими двумя внуками во время Национального съезда Демократической партии. К моему удивлению, это привело в ужас несколько моих друзей. «Если вы не придете на съезд, – сказал один из них, – все подумают, что вы передумали поддерживать Эдлая».

Так что в конце концов я отправила своих внуков одних на корабле и договорилась провести пару дней на Чикагской конвенции, прежде чем улететь в Европу. Когда я прибыла в аэропорт Чикаго, меня встретили несколько сторонников губернатора Стивенсона. Пока я ехала в Чикаго, бывший президент Трумэн, который умолял мистера Стивенсона баллотироваться в 1952 году, высказался за выдвижение кандидатуры губернатора Нью-Йорка Аверелла Гарримана.

Я, конечно, была не в восторге от этой новости по разным причинам. Президент Трумэн всегда был ко мне особенно внимателен. После заседаний ООН я лично докладывала ему о результатах и узнала, что он прекрасно понимает должность и обязанности президента. Мне казалось, что ему следовало принять больше важных решений на своем посту, и что он совершил несколько ошибок во времена кризиса. Это были просто небольшие человеческие ошибки.

В то утро в Чикаго я думала о выдающихся способностях президента Трумэна как участника предвыборной кампании, и меня приводила в ужас мысль противопоставить свое политическое суждение его политическому суждению.

Мне сказали, что я еду не в отель, а на пресс-конференцию. Когда мы подъехали к отелю, где нас ждали журналисты, мне пришлось столкнуться с гораздо большим количеством репортеров и камер, чем я когда-либо видела прежде. Я боялась, что мне придется оправдывать свои суждения против президента Трумэна, но на деле это оказалось легко. Я выразилась как можно проще и откровеннее, высказав то, во что верила, и все оказалось не сложнее обычной пресс-конференции.

Репортеры, конечно же, выжали максимум из моей конфронтации с президентом Трумэном, потому что писать о разногласиях интереснее, чем о рутинном согласии. Но они не учли тот факт, что ранее я пригласила президента и миссис Трумэн на обед в тот же день. Миссис Трумэн не смогла приехать, но сразу после пресс-конференции я встретилась с бывшим президентом в гриль-баре моего отеля. Репортеры почуяли еще одну историю. Не собираемся ли мы заключить сделку? В мгновение ока газетчики заняли большой стол примерно в метре от моего локтя и были сильнее поглощены моим разговором с президентом Трумэном, чем своей едой.

Им не о чем было писать, потому что мы говорили обо всем, кроме съезда, пока не закончили обед, после чего упоминали свои разногласия лишь косвенно.

«Надеюсь, вы поймете, что, какие бы действия я ни предпринимал, я считаю, что поступаю правильно», – сказал президент Трумэн.

«Конечно, – ответила я. – Я знаю, что вы поступите так, как считаете правильным, но кроме того я знаю, что вы поймете, если я поступлю так же».

Президент Трумэн кивнул и ухмыльнулся. «В моих планах – заставить присутствующих на этой конвенции по-настоящему задуматься о проблемах», – сказал он.

Позже, вернувшись в свой гостиничный номер, я почувствовала себя словно рыба без воды и посчитала, что мне и правда нечего делать на этом съезде. Но я присутствовала на приеме, который губернатор Стивенсон устроил в мою честь, и сопровождала его во время визитов к делегациям разных штатов, чтобы заручиться их поддержкой. Я видела много людей в своей комнате, побывала на обеде для женщин-делегатов и дважды выступала по вопросу гражданских прав и образования перед комитетом, отвечающим за разработку платформы.

Пол Батлер, национальный председатель Демократической партии, также попросил меня кратко выступить на съезде. Добравшись до места, я увидела такое огромное столпотворение, что мне не верилось, что хоть кого-либо из ораторов получится услышать, за исключением, возможно, губернатора Теннесси Фрэнка Клемента, чье выступление доказало, насколько сильный у него голос. Однако мои слова можно было услышать по радио и телевидению, и позже многие люди сообщили, что моя речь привлекла большое внимание в конкурсе делегатов. В любом случае, я была рада, когда губернатор Стивенсон выиграл в номинации.

Во время оживленной борьбы за пост вице-президента между сенатором Эстесом Кефовером и сенатором Джоном Кеннеди друг сенатора Кеннеди обратился ко мне с просьбой о поддержке. Я ответила, что не считаю это возможным, потому что он предпочел воздержаться от принятия чьей-либо стороны в споре о методах расследования, которые применял сенатор Джозеф Маккарти. Сенатор Кеннеди находился в больнице, когда Сенат проголосовал за осуждение сенатора Маккарти, и, конечно, не смог озвучить свою позицию, но позже, когда он вернулся в Сенат, журналисты спросили его, как бы он проголосовал, и он не смог ответить прямо.

«О, это было очень давно, – сказал мне друг сенатора. – Он не смог проголосовать, и все это осталось в прошлом. Не стоит вязать это с нынешней ситуацией».

«Думаю, что маккартизм – это тот самый вопрос, по которому все государственные чиновники должны встать и проголосовать, – ответила я. – До сих пор сенатор Кеннеди не высказывал свои убеждения. И я не могу быть уверена в политическом будущем любого, кто добровольно не заявляет свою позицию по этому вопросу».

Сенатор Кеннеди приехал ко мне в Чикаго, и я сказала ему то же самое. Он ответил примерно теми же словами, которые ранее использовал в беседе с журналистами, заявив, что голосование по осуждению Маккарти было «настолько давно», что не вписывается в нынешнюю ситуацию. Но он не сказал, какова его позиция по этому вопросу, и я его не поддержала.

Я не осталась в Чикаго для голосования по кандидатуре вице-президента, а вернулась в Нью-Йорк за день до того, как мой самолет улетел в Европу. Я почувствовала огромное облегчение, оставив политику позади, и ожидала, что буду играть лишь очень тихую роль в президентской кампании. Все вышло совсем не так. Два месяца после моего возвращения оказались одними из самых беспокойных в моей жизни, потому что в конце концов я сделала гораздо больше, чем ожидала, и в то же время мне пришлось соблюдать даты своих лекций.

Я думала и до сих пор думаю, что хороший владелец бизнеса не равен хорошему государственному управленцу, а администрация из бизнесменов не способна стать хорошим правительством. Бизнесмену для успеха требуются определенные качества. Правительственному чиновнику нужны самые разнообразные качества, порой противоположные друг другу. Он не добьется успеха, если не будет разбираться в людях и политике, и нет никаких сомнений в том, что многим назначенцам Эйзенхауэра пришлось учиться этому медленно и с трудом. Зачастую бизнесмены приходят в правительство с мыслью о том, что поднимутся выше всех и что их приказы будут выполнять. Возможно, в бизнесе это и правильный подход, но в правительстве необходимо убеждать людей в том, что избранный курс действий предпочтителен. Если Конгресс не согласится с этим курсом, результатов можно не ждать. Президент Эйзенхауэр, очевидно, хотел создать администрацию по образцу большого бизнеса, но такой подход к сложностям правительства не всегда оказывается демократическим или успешным – как я полагаю, президент сам в этом убедился.

Точно так же я не верю в то, что успешный корпоративный юрист обязательно станет лучшим кандидатом на пост руководителя Государственного департамента. Посторонние люди, такие как я, не располагают всеми фактами относительно международных дел, но, несомненно, именно грубая ошибка привела нас в ту неразбериху на Ближнем Востоке, в которой мы оказались в 1956 году и до сих пор находимся.

Госсекретарь Даллес участвовал во всех Ассамблеях ООН, кроме двух, в которых я служила. Я часто замечала, что он старается не занимать определенную сторону, говорить, что правильно, а что – нет. Он уклонялся от принятия решений, потому что не хотел брать на себя ответственность за выбранную программу.

Вероятно, это объясняет, почему он не встал на защиту своих подчиненных – лояльных государственных служащих, – когда они подвергались жестоким и несправедливым нападкам, что, естественно, привело к падению морального духа в Госдепартаменте.

Могу добавить, что я не разделяю сомнений в том, что вице-президент Ричард Никсон сменит мистера Эйзенхауэра на посту лидера партии, независимо от возражений некоторых республиканцев. Я считаю мистера Никсона очень способным и опасным оппортунистом, но с 1952 года он многому научился. Теперь он знает, как важно завоевать доверие людей. Он усердно работал над этим и добился прогресса. Однако это все равно не дает мне оснований считать, что он придерживается твердых убеждений.

Одна из важных обязанностей президента – именно та, которой пренебрегает республиканская администрация, – это просвещение общественности по национальным проблемам. У большинства людей нет ни времени, ни желания в полной мере разбираться в сложных и, казалось бы, далеких проблемах, которые должно решать правительство. Но если президент знает о проблемах и открыто объясняет их суть, ему удается донести до людей, какое решение нужно принять, и наделить их чувством гражданской ответственности. Без подобного воспитания народа демократия может стать опасным видом правления, поскольку в таком случае избирателей призывают принимать или поддерживать решения, не имея достаточных знаний о ситуации.

Вернемся к теме этой кампании. В конце сентября я отправилась в Орегон, чтобы сделать все возможное для участия в гонке сенатора Уэйна Морса за переизбрание в Сенат, на этот раз как демократа, а не республиканца. Мне пришлось втиснуть свои политические выступления в плотный график, чтобы посещать лекции, которые часто проходили в отдаленных городах. Это был неспокойный период. Помню один случай, когда я должна была представить выступающего аудитории (а находилась я тогда в Лос-Анджелесе). Губернатор Стивенсон выступал на телевидении с речью, которую произносил в тот вечер в Милуоки, а я должна была выступить на обеде, провести пресс-конференцию, посетить прием, а затем отправиться в Сан-Диего, чтобы появиться в другой телевизионной программе. Из-за того что мой самолет опоздал на два часа, в тот день все еще больше запуталось. Когда я добралась до студии, где должна была представить губернатора Стивенсона, у меня осталось полчаса свободного времени. К ужасу сотрудников, я настояла на том, чтобы мне нашли офисную стенографистку, которой можно было продиктовать тексты двух газетных колонок, в то время как политические управленцы стояли и кусали ногти.

Были и другие такие же насыщенные дни. Позже я продолжила кампанию в Западной Вирджинии, в шахтерском регионе. Я заехала на шахту между сменами и поговорила с несколькими шахтерами, чего не делала с первых дней депрессии 1930-х годов. Шахтерам жилось лучше, чем в те прежние дни, и я была рада увидеть перемены. В шахтерской среде я чувствовала себя как дома. Там я мысленно вернулась к периоду Великой депрессии, когда потратила уйму времени, пытаясь понять, что в этом регионе можно сделать для людей, особенно для детей.

Во время этой кампании я путешествовала во всех направлениях. Я столкнулась с сенатором Александром Уайли, действующим республиканцем, который находился в предвыборном туре. У сенатора Уайли были свои проблемы из-за разногласий с коллегой-республиканцем из Висконсина, сенатором Маккарти. Президент Эйзенхауэр не высказался решительно в поддержку сенатора Уайли, хотя в Конгрессе сенатор был своим человеком в администрации. Но я восхищалась тем, как он боролся за правильную внешнюю политику, и тепло поприветствовала его, увидев его в Маркетте. Позже мне сказали, что, по его мнению, его победной кампании это не повредило.

Поскольку я быстро перемещалась из одного района в другой, следуя плотному графику, мне удавалось держаться лишь благодаря тому, что я использовала каждую возможность, чтобы вздремнуть, сидя в самолете или автомобиле, или отдохнуть в кресле пару минут.

Подобное продолжалось неделями. Я никогда не тешила себя иллюзиями относительно трудностей победы над действующей администрацией в то время, когда у общества не было веских и убедительных причин для перемен. Если людям достаточно комфортно и если у них нет поводов для волнений, они предпочитают, чтобы их оставили в покое, и тогда их очень сложно расшевелить даже указаниями на то, что впереди их ждут серьезные проблемы – в данном случае на международной арене. Не стоит ожидать острой реакции от всех избирателей. Но во время предвыборной кампании нужно верить, что вам удастся преодолеть свои недостатки, потому что иначе вы не сможете произносить свои речи хоть сколько-нибудь убедительно. Поэтому я продолжала говорить себе, что у нас есть шанс победить и что стоит провести самый сильный бой.

Однако я ужасно, ужасно устала от кортежей. Я понятия не имею, сколько раз проезжала по улицам разных городов в процессии автомобилей с открытым верхом, в которых разъезжали кандидаты на должности в национальном и местном правительстве. Большинство из них напоминали довольно глупые представления. Во время кампании людям удается хорошо узнать лишь двух человек. Один из них – действующий президент, а другой – глава оппозиции, который пытался стать президентом. Конечно, они запомнят нескольких местных кандидатов, но, как по мне, вереницы автомобилей всегда выглядели нелепо, потому что у людей не было причин выходить на улицу и смотреть на меня.

Последние дни кампании оказались по-настоящему напряженными, и я очень устала от звука собственного голоса. Мои последние выступления проходили в Вашингтоне, где я участвовала в телевизионной программе с сенатором Маргарет Чейз Смит в половине шестого, и в Сент-Луисе, где я в тот же вечер выступала в Kiel Auditorium. Рано утром следующего дня я села на самолет, чтобы вернуться в Нью-Йорк, и добралась до Гайд-парка как раз вовремя, чтобы отдать свой голос, а это было последним, если не самым важным, что я могла сделать от имени губернатора Стивенсона.

Отдача, конечно, с моей точки зрения, радости не принесла. Мне было грустно, потому что я была большой поклонницей губернатора Стивенсона и считала, что его навыки необходимы для решения проблем, которые возникнут в ближайшие четыре года. Но когда все закончилось, я была рада уйти из политики.

Позже дети сказали мне, что я пыталась взять на себя слишком много. «Тебе придется притормозить, – предупредили они меня. – В один прекрасный день тебе придется оставить работу, и, естественно, тебе больше не стоит участвовать в проведении других таких кампаний».

Глава 36

Бали и Марокко

Большинство моих поездок за границу были связаны с официальными или полуофициальными делами, но мне везло в том, что я могла совмещать работу с осмотром достопримечательностей, а иногда мне удавалось просто уехать на короткое время, что я и сделала, посетив знаменитый остров Бали в 1955 году.

Меня попросили выступить в роли делегата Всемирной федерации ассоциаций содействия ООН, которая тем летом собиралась в Бангкоке, столице Таиланда, и я была рада принять приглашение, отчасти потому, что это дало мне возможность по дороге еще раз взглянуть на Дальний Восток. Я не считала, что хорошо знакома с народом Индонезии и его проблемами. Страна долгое время была колонией Нидерландов, а потом стала федерацией независимых республик. И мне всегда хотелось увидеть Бали, о котором я так много читала и который обычно описывают как самый красивый и самый мирный из легендарных островов Южного моря.

Я знала, что после войны нидерландцы не пользовались популярностью на островах и, по-видимому, продолжали терять свою популярность. Тем не менее, я несколько лет знала королеву Юлиану и видела, что она упорно работала над улучшением духовного взаимопонимания между народами. Я хотела бы немного рассказать о королеве, потому что до отправки в Индонезию это была одна из тех королевских семей Европы, которую я очень любила навещать. Я всегда восхищалась бывшей королевой, Вильгельминой, за ее непоколебимое мужество и настойчивое стремление быть хорошей голландской домохозяйкой и талантливым правителем.

Я питаю очень особое чувство к королеве Юлиане, потому что, как и принцесса Марта Норвежская, она несколько раз приезжала в гости к нам в Гайд-парк со своим мужем и детьми. Франклин был крестным отцом их третьей дочери. Они с мужем воспитывали своих детей в духе демократии, и часть времени они ходили в государственные школы. Однажды по пути домой двое из детей и несколько их маленьких друзей проходили мимо фруктового сада, где они подобрали несколько чужих яблок, упавших за забором. Владелец вызвал полицию, а полиция чуть позже позвонила во дворец и сообщила тогдашней принцессе Юлиане, что ее дети вроде как находятся под стражей.

«Очень хорошо, – ответила она, – вы должны относиться к ним так же, как и к другим людям. Позвоните мне еще раз, и мы приедем за ними».

Все дети получили выговор от полиции, и по крайней мере двоих из них еще раз наказали родители по возвращении в королевский дворец.

Я гостила у Юлианы до того, как она стала королевой, в то время, когда Утрехтский университет присудил мне степень доктора юридических наук. Была устроена красочная церемония, в конце которой мы с принцессой с помпой проехали в карете, запряженной четверкой лошадей, в женский дом университета. Женщины испытывали сильное чувство гордости, потому что им не часто присуждали ученую степень, и в нашем случае они не только участвовали в церемонии, но и служили верховыми, которые сопровождали нашу карету. Принцесса была со мной в студенческом доме, и я с большим удовольствием вспоминаю этот момент.

Став королевой, Юлиана энергично работала над развитием взаимопонимания между европейцами. Вместе с другими континентальными державами она стремилась пробудить народы Европы к осознанию своей ответственности. Ее правительство пользуется влиянием в Совете Европы, и она возглавляет гуманитарные усилия своей страны по оказанию помощи беженцам. На страницах истории запишут, что она была женщиной, которая любила людей.

Испытывая такие чувства к королеве, в 1955 году я решила воспользоваться поездкой в Бангкок и посетить острова, которые в прошлые годы находились под сильным влиянием голландцев.

Мы провели неделю в Японии. Уровень жизни все еще был низким, если смотреть на него глазами Запада, но я чувствовала, что с тех пор, как я побывала в этой стране в 1953 году, условия улучшились, а люди выглядели счастливее. Во время первой поездки меня огорчил ряд сложных проблем, которые предстоит преодолеть, чтобы демократическое правительство заняло прочные позиции в этой стране. Тем не менее, когда я вернулась туда через два года, мне показалось, что люди принимают все больше и больше важных аспектов демократии. Постепенно они начали стремиться к участию в работе своего правительства и использованию права голоса. Конечно, привычки и обычаи, выработанные веками феодализма, невозможно устранить за одну ночь, но, на мой взгляд, в мышлении людей происходят большие перемены.

Мы вылетели из Японии в Гонконг, а затем в Манилу и приземлились в Джакарте. Уже почти стемнело, когда мы прибыли на Бали, и нас встретила миссис Багоес Ока, очаровательная жена помощника губернатора провинции. На следующий день мы поехали в деревню Убуд по зеленой местности, где, как мне показалось, было много воды. Мы остановились у большого комплекса с глинобитными стенами. У ворот стоял открытый рынок со всевозможной едой и изделиями ручной работы.

«Это дом местного раджи, – сказала миссис Ока. – Вы можете разместиться здесь, в одном из гостевых домов». Раджа был пухлым маленьким человеком в мешковатой мантии, перевязанной посередине туловища широким поясом. По экономическим соображениям он превратил свою резиденцию в нечто вроде отеля. В каждом гостевом доме была одна комната с глинобитными и деревянными стенами, а умывальные принадлежности находились в небольшой отдельной комнате, в которую можно было попасть, пройдя через арку. Из современной сантехники почти ничего не было.

Местный народ в основном питается рисом, обычно с овощами, но примерно раз в неделю люди едят курицу и свинину и восполняют недостаток разнообразия в своем ежедневном рационе. Нам не пришлось есть рис все время, но должна сказать, что позже, когда я переехала в маленький голландский отель с морским видом, еда оказалась хорошей, и мне было комфортно, как в раю.

К тому времени, когда мы уехали с Бали в Джакарту и Бангкок, мне казалось, что я насмотрелась танцев на всю оставшуюся жизнь, но это был тот вид танцев, что присущ острову и его жителям, и мы полноценно наслаждались нашим визитом.

Совещание Всемирной федерации ассоциаций содействия ООН в Бангкоке было интересным, но не заслуживало особого внимания. По прибытии нас встретили премьер-министр, фельдмаршал Пибул Сонгкрам, и его жена, а еще представители посольства Соединенных Штатов. Город показался мне необычным и интересным, несмотря на сезон дождей, из-за которого днем лило как из ведра.

Благодаря гостеприимному правительству многие из нас смогли увидеть Ангкор-Ват, знаменитый храм древней Кхмерской империи Камбоджи. Мы пролетели на самолете над плодородной долиной, где в сезон дождей повсюду стояла вода. Еще находясь в воздухе, мы смогли увидеть храмы в Ангкор-Томе и Ангкор-Вате. Они показались мне самыми впечатляющими памятниками, которые я когда-либо видела.

Хочу описать еще одно путешествие в новую и развивающуюся страну, прежде чем перейти к рассказу о самом важном для меня опыте за последние годы. Но для этого мне придется вернуться в Гайд-парк вскоре после того, как Марокко добилось независимости от французского колониального господства.

Однажды позвонил Арчи Рузвельт, один из экспертов Госдепартамента по арабскому миру, и спросил, может ли его старый друг заглянуть ко мне домой на чай. Я ответила, что буду рада принять его у себя в гостях, но была поражена, когда подъехал огромный лимузин. Из машины вышла маленькая девочка, за ней американка, потом марокканка и, наконец, двое марокканских мужчин с огромной коробкой цветов.

Я не ожидала увидеть такую делегацию, но оказалось, что один из них был главным советником султана Марокко Мухаммедом V, который позже стал королем Мухаммедом V. Они приехали, чтобы возложить цветы на могилу моего мужа, а я думала, что они просто придут на чай. Они объяснили, что ожидали встретить двух чиновников из Госдепартамента, добравшись до Гайд-парка, но что-то пошло не так, и они появились позже.

После чаепития советник султана довольно таинственно встал и сказал: «Миссис Рузвельт, я хотел бы поговорить с вами наедине».

После того как все покинули комнату, он продолжил: «Мы, марокканцы, никогда не забываем добрые поступки. Султан просил сказать вам, что помнит вашего мужа как главу иностранного государства, который бескорыстно делился с ним советами. Он хочет передать, что, по его мнению, между Францией и Соединенными Штатами не было бы никакого секретного договора о создании военно-воздушных баз США в Марокко, если бы ваш муж был жив. Но мы не обвиняем Соединенные Штаты в том, что они заключили договор, и сейчас мы не собираемся создавать никаких трудностей в переговорах о размещении баз между вашим правительством и нашим. Кроме того, Султан приглашает вас посетить Марокко».

Несколько месяцев спустя мои друзья из Нью-Йорка сообщили о проблеме, с которой в Марокко столкнулась большая группа евреев, желающих мигрировать в Израиль. Французское правительство выдало им визы, и они были готовы уехать, но в последнюю минуту марокканские официальные лица начали строить препятствия для их отъезда.

«Французскую полицию отозвали, и арабы очень враждебны по отношению к евреям, – сообщили мне. – Сейчас они находятся во временных лагерях, которые переполнены и лишены санитарных условий, и люди боятся эпидемии. Мы пытались сделать хоть что-нибудь, чтобы освободить их, но безуспешно, и не смогли получить никаких известий от султана. Как вы думаете, не послушает ли он вас в этом вопросе?»

«Я напишу ему письмо», – ответила я и сразу же приступила к делу, сказав, что евреи, видимо, находятся в опасности и что может возникнуть эпидемия, способная распространиться на весь район. Я отметила, что знаю, как султану интересны все люди, и выразила надежду, что он сможет облегчить ситуацию. Мое письмо не получило ответа, но вскоре после этого я узнала, что группе евреев выдали необходимое разрешение покинуть Марокко и что они отправились в Израиль примерно через две недели после того, как я написала султану.

В 1957 году наследный принц Марокко и его сестра посетили Соединенные Штаты, и наследная принцесса приехала ко мне в гости. Ее сопровождали жена марокканского посла и несколько других дам, а также марокканский министр при ООН. Собираясь уходить, принцесса коротко переговорила с министром, и он повернулся ко мне.

«Моя принцесса говорит, что ее отец, султан, приглашает вас посетить нашу страну».

Позже, зимой 1957 года, доктор Гуревич сказал, что планирует взять свою дочь Гранию на каникулы в Северную Африку, и мы решили вместе поехать в Марокко. К нам присоединились мой сын Эллиот и его жена.

В аэропорту нас встречал губернатор Касабланки, одетый во все белое, и представитель султана. С ними был Кеннет Пендар, которого Эллиот и доктор Гуревич радостно поприветствовали. Эллиот служил в рядах ВВС в Марокко во время войны и был приписан к своему отцу, когда Франклин и Уинстон Черчилль проводили свою историческую конференцию в Касабланке, поэтому он хорошо знал этот район. Мы провели в Касабланке всего один день, прежде чем отправиться в столицу, город Рабат.

Меня очень заинтересовала страна, которую мы проезжали, и ее люди. Я никогда не считала французов лучшими колонизаторами в мире, но, раз уж на то пошло, ни одна страна не может дать другой все, что ей нужно. Французы оставили в Марокко хорошие дороги и больницы. При маршале Лиоте они сохранили и кое-что от старого колорита страны. Вместо того чтобы разрушать древние арабские города ради строительства новых зданий, они постарались возводить новые дома за пределами старых районов. Однако марокканские французы почти обладали монополией на электроэнергию и полив, а арабские поля, мимо которых мы проезжали, были сожжены сильной засухой. От этого, естественно, арабы не становились дружелюбнее по отношению к французским колонизаторам. Арабские школы были бедные, в стране царила безграмотность, и, как обычно, уровень жизни народа был очень низок. Марокканцы ценят свою независимость, но правительству пришлось начинать почти с нуля, и многое еще только предстояло сделать.

Вообще говоря, мне показалось замечательным, что коммунизм не привлек марокканский народ, который по большей части живет в опасных условиях.

Султан лежал в больнице после операции, но всего через пару дней пригласил всю нашу группу во дворец. Мы приехали туда ближе к вечеру, и нас сразу же провели в большую приемную. Стулья были расставлены по комнате полукругом. На полу лежали прекрасные ковры. Мухаммед V ждал нас, сидя на возвышении в большом кресле. Несмотря на перенесенную операцию, он встал, чтобы поприветствовать меня, и я представила ему других членов нашей группы. Пока мы болтали, нам подали закуски, и султан вежливо расспросил гостей об их интересах и занятиях. Через некоторое время все ушли, но нас с Эллиотом попросили остаться для менее формального разговора.

Султан был молод и красив, с нежными и добрыми чертами лица. В его глазах светились искры юмора, а тонкие руки выразительно пропускали через пальцы обычную нить с бусинами. На нем были длинные одежды, белые поверх другого нежного цвета, и маленькая шапочка. Из его разговора стало ясно, что он насторожен и глубоко обеспокоен благосостоянием людей, их потребностью в экономической безопасности и в помощи в развитии социальных услуг. Но еще он хорошо знал о международных сложностях, затрагивающих арабский мир. Из его замечаний я поняла, что султан надеется, что три североафриканские страны – Марокко, Тунис и Алжир – станут своего рода мостом между Востоком и Западом, помогут ослабить напряженность, которую создал экстремистский арабский национализм в таких странах, как Египет и Сирия, и добиться лучшего взаимопонимания между народами.

С момента нашего прибытия я чувствовала, что марокканцы относятся к Соединенным Штатам с большей теплотой, чем в других арабских странах, но не до конца это понимала, пока мы с султаном не поговорили. Это дружеское отношение восходит ко временам Второй мировой войны, когда Франклин и премьер-министр Уинстон Черчилль провели встречу в Касабланке.

Французские чиновники, правившие тогда Марокко, нанесли им официальный визит, а после того как они ушли, Франклин сказал: «Теперь нам нужно увидеть султана».

Мистер Черчилль взглянул на него без особого энтузиазма. «Зачем нам это? Мы уже пообщались с французами».

«Мы должны встретиться с султаном, – ответил мой муж, – потому что это его страна».

Султан вспоминал этот визит, когда рассказывал, что мой муж дал ему бескорыстный совет, который убедил его в дружелюбии Соединенных Штатов. Его готовность помочь стала известна во всем Марокко, и многие люди говорили мне, что уверенность в дружбе со стороны США стала своего рода вехой в марокканской кампании за независимость.

Через несколько дней после нашей беседы с султаном я стала свидетельницей очередной необычной демонстрации дружбы народов, когда мы посетили Марракеш и район у подножия Атласских гор. В один из дней незадолго до полудня мы выехали из Марракеша на трех автомобилях. Сельская местность была иссушенной и пыльной, а дороги порой представляли собой простые колеи из грязи. Выезжая из города, мы миновали большое скопление из примерно двухсот верблюдов, а позже наткнулись на колодец, вокруг которого медленно ходил вол, черпая воду для орошения пустынных полей. Преодолевая холмы, мы увидели чудесный пейзаж в виде маленькой деревушки под названием Демнат, которая располагалась на вершине холма за сухой коричневой равниной, за которой возвышались горы.

По дороге нам встретилось несколько путников, некоторые гнали небольшие стада овец сквозь клубящиеся облака пыли, пока мы ехали в резиденцию каида[16], расположенную на некотором расстоянии от Демната. Нас приветствовали высокопоставленные городские чиновники, а каид организовал обычное арабское пиршество: большие блюда с рисом, бараниной и сладостями, которые нужно есть пальцами.

После праздника чиновники Демната проводили нас через равнину в древний обнесенный стеной город, один из старейших в Марокко, датируемый X веком. Путь представлял собой неровную грунтовую дорогу, с которой летела густая пыль, солнце припекало, но у главных ворот города собралась большая восторженная толпа.

«Добро пожаловать! – закричали они, когда подъезжал наш автомобиль. – Добро пожаловать!»

Еще больше меня впечатлил тот факт, что они соорудили подобие американского флага, повесив его над воротами, и табличку с надписью: «Мы всегда будем помнить президента Рузвельта!»

Чем больше я путешествовала по всему миру, тем больше понимала, насколько важно для американцев видеть другие народы мира понимающими глазами, ведь благодаря современным средствам связи и транспорта они становятся все более близкими нашими соседями. И все же, чем больше я путешествовала, тем больше радовалась тому, что родилась в Соединенных Штатах, где существует концепция свободы и возможностей роста для людей любого статуса. Также я чувствовала огромную ответственность, которая легла на наш народ. Мир ждет, чтобы мы взяли на себя роль лидера почти на каждом этапе развития жизни людей по всей планете.

Но лидерство – это суровая, требовательная роль. Ни один человек и ни одно государство не может стать руководителем, не заслужив этого права. Во время визита в Советский Союз в 1957 году меня до глубины души впечатлили – и почти напугали – многие вещи, которые показали, насколько усердно мы должны работать, если хотим сохранить позицию мирового лидера.

Глава 37

В Стране Советов

Я часто пишу об удовольствии, которое мне приносило посещение многих восхитительных мест по всему миру, включая полицейское государство Югославию. Я бы не хотела жить в Югославии, как и любой, кто ценит свободу личности. Но, думаю, если бы мне пришлось жить в Советской России, я бы умерла. В 1957 году я путешествовала по этой стране почти месяц. Когда я приехала в Москву, сталинская диктатура сменилась менее страшной – по крайней мере, в теории – диктатурой Никиты Сергеевича Хрущева, но люди все еще жили под присмотром системы наблюдения, которая не могла не вызывать чувство тревоги, а действующая власть до сих пор казалась мне стальным кулаком, нависшим над народом.

Моя поездка в Советский Союз была одной из самых важных, самых интересных и самых информативных в моей жизни. Я пыталась понять, что происходит в России, глядя на страну глазами русских, и если все мы, жители свободного мира, не посмотрим на Советский Союз с этой точки зрения, то будем катастрофически обманывать себя. Я вспомнила, что всего сорок лет назад эта огромная масса людей состояла в основном из крестьян, живущих в домах с земляными полами, а в зимние месяцы, бывало, и с парой сельскохозяйственных животных на кухне. Они были неграмотны. Они были угнетены. Они боялись, что их захватят немцы, и много лет их связывала готовность защищать свою родину, какой бы тяжелой ни была их жизнь.

Нельзя забывать об этом, глядя на современную Россию. Я взглянула и испугалась. Я боялась не коммунистической власти или философии, не страшных ракет или водородных бомб. Я боялась того, что мы не поймем природу Русской революции, которая продолжается и по сей день, и того, что она значит для мира. Если мы не поймем, то не сможем защитить мировую демократию, независимо от того, какие ракеты, земные спутники или атомные военные корабли произведем. Поэтому я хочу подробнее объяснить, чего так испугалась.

Должна начать свой рассказ с весны 1957 года, когда Дороти Шифф, издательница и владелица «Нью-Йорк пост», пригласила меня на обед и задала вопрос: «Не хотели бы вы поехать в Китай и написать серию статей для “Поста”?»

«Конечно, хотела бы», – ответила я.

«Тогда подайте заявление на визу в Госдепартамент, а я займусь другими приготовлениями».

Я подала заявление в Госдепартамент, и мне отказали в визе. Тогда я очень разозлилась. Позже мое раздражение немного поутихло. Департамент обязан поддерживать получателей виз и обеспечивать защиту граждан, выезжающих за границу по своим паспортам, поэтому я сочла, что они имеют право указать на невозможность охраны для американцев, которые отправляются в коммунистический Китай. Однако мне показалось, что департамент мог бы заявить, что журналисты могут поехать в Китай на этих условиях, если китайское правительство разрешит им въезд. В любом случае, я не получила визу в Китай, и миссис Шифф спросила, не поеду ли я вместо этого в Россию.

«Да, – ответила я, – но я не смогу этого сделать до сентября, и мне хотелось бы взять с собой свою секретаршу, мисс Корр, и доктора Гуревича. Он говорит по-русски, а его познания в области медицины очень пригодятся при исследовании условий жизни в стране».

Потребовалось три месяца, чтобы наши визы одобрила русская сторона. В конце августа мы втроем вылетели во Франкфурт и Берлин, где я с удивлением отметила, сколько всего было сделано со времен моего последнего визита и как быстро шло восстановление Германии. Из Берлина мы рано утром вылетели в Копенгаген и там пересели на самолет скандинавских авиалиний в Москву. Самолет был переполнен, в основном американскими и британскими туристами, но было и несколько жителей Центральной Европы из стран-сателлитов СССР. Мы остановились в Риге на проверку паспортов и обед, но нам не разрешили покинуть аэропорт. В тот же день мы полетели через всю Россию. Я была удивлена, что большая часть страны, над которой мы пролетали, оказалась покрыта лесом, потому что мне всегда казалось, что в России преобладают безлесные степи. Когда мы подлетали к Москве, уже смеркалось, но мы видели, что в городе строится много новых зданий. На горизонте виднелись многочисленные краны и остовы будущих домов. В московском аэропорту было на удивление много самолетов, большинство из которых оказались двухмоторными. Примерно столько же можно было увидеть при посадке в аэропортах Айдлуайлд или Ла-Гуардия в Нью-Йорке.

В аэропорту нас встретили два молодых человека из посольства США и представители советского бюро путешествий «Интурист», которое составляло мой график поездок. Я не была гостьей правительства, а путешествовала как репортер. Моей переводчицей была Анна Лаврова, очаровательная и умная девушка, которая переводила и для моего мужа, когда он встречался с генеральным секретарем Сталиным и премьер-министром Черчиллем в Ялте в 1945 году.

Моим первым впечатлением от Москвы было то, что повсюду шло строительство. Мы проехали мимо нижней части Кремля по дороге в гостиницу «Националь», и она поразила множеством огней и высотой стен.

В гостинице госпожа Лаврова проводила меня в мои апартаменты, состоявшие из гостиной, спальни и ванной. Номер был обставлен богато украшенной и тяжелой мебелью, обитой желтым дамаском, со столами с резными ножками и в целом старомодной атмосферой, а сантехника была далека от современной, хоть и работала исправно.

Еда в отеле, как правило, была хорошей, и мы почти нигде больше не ели, потому что в тех немногих ресторанах, которые мы посетили, цены оказались очень высокими. Нам подавали борщ с крупными кусками мяса и большим количеством капусты, курицу и, конечно, чай, икру, пирожные и много мороженого.

Русские вообще плохо одеваются. Правительство не поощряет демонстративности в одежде, потому что для экономического благосостояния страны это не имеет значения. Цены на одежду высоки по американским меркам, а о ее качестве или разнообразии мало что можно сказать. В итоге люди, будь то на улице, в кабинете или на производстве, одевались тепло, но однообразно, обычно в темную одежду, и не отличались друг от друга. Пожалуй, единственным словом, которое приходит на ум при виде одежды местных жителей, было «серая».

На следующий день после приезда я позвонила в наше посольство, а затем отправилась в офис «Интуриста», где поговорила с руководителем бюро. Мы подробно обсудили мои планы на путешествие.

«Я хочу уехать как можно дальше от Москвы, – сказала я, – чтобы увидеть все аспекты жизни страны. Меня всегда очаровывали Ташкент и Самарканд. Возможно, я могла бы поехать туда, если только это не слишком далеко от имеющихся маршрутов».

Директор бюро улыбнулся. «У нас ежедневно курсирует коммерческий реактивный самолет до Ташкента. Полет занимает четыре часа».

Поэтому он включил в расписание и Ташкент, и Сталинград, и морскую прогулку по Волге, и Черное море, и Ленинград, и Киев. Но как только я отправилась в путь, то отбилась от графика – к большому разочарованию «Интуриста» – и в конце концов мне пришлось отменить некоторые поездки из-за нехватки времени. Всякий раз, когда я решала, что мне нужно больше времени в определенном месте, и меняла расписание, сотрудники «Интуриста» вежливо высказывали беспокойство. Большинство российских путешественников едут туда, куда им говорят и когда им говорят.

Я запросила интервью у ряда правительственных чиновников, как только прибыла в Москву, но подтвердить конкретные даты оказалось трудно. Однако на тех встречах, которые удалось организовать, меня приняли любезно и дружелюбно. Кроме того, мне оказали всяческую помощь, включая разрешение посетить многие институты и проектные бюро при различных министерствах.

Спустя несколько дней просмотра балетных постановок, посещения музейных выставок и представления на манеже хорошего цирка нас с мисс Корр отвезли в совхоз примерно в тридцати километрах от Москвы. В Советском Союзе есть два вида хозяйств: совхозы и колхозы. Совхозы принадлежат правительству, которое нанимает рабочих и платит им зарплату. У них нет личной заинтересованности в производстве. А в колхозах земля находится в собственности, ее возделывают коллективно. Управляют ими частные владельцы, которые выбирают одного человека из группы своим председателем. Оба типа хозяйств находятся под контролем государства.

Рабочим на фермах дают дом и небольшой участок земли, который они могут обрабатывать для себя. Конечно, рабочие в совхозе идут не на такой риск, как в колхозе. Колхозник испытывает трудности в неурожайный год, когда урожай падает, однако в хороший год он может заметно увеличить свой доход.

Совхоз, который я посетила, назывался «Лесная поляна», что переводится как «луг посреди леса». Государственный управляющий рассказал мне, что они обрабатывают больше восьмисот гектаров земли и разводят молочных коров холмогорской породы, для которых выращивают пищу.

«В хозяйстве насчитывается 550 породистых коров, – сказал он, – и 226 из них – молочные. Молоко, разлитое в бидоны, поставляется в учреждения Москвы».

В год на ферме работало примерно 230 человек, и еще около 20 человек нанимали в напряженный летний сезон. Женщины по всей России выполняют ту работу, которая у нас считается мужской: убирают улицы, укладывают пути на железных дорогах, и здесь они делали большую часть работы в коровниках. На производстве использовалось несколько доильных аппаратов, но большую часть коров доили вручную. Мясной скот выглядел не особенно хорошо откормленным, и, путешествуя по России, я обнаружила, что мясо здесь не такое нежное, как у нас, видимо, потому, что его подвешивают на меньшее время. Курятина на вкус обычно тоже не отличается нежностью, так что жареную курицу едят редко. Ее обычно отваривают, делают котлеты или варят на ней супы.

Вскоре после посещения совхоза мы сели на реактивный самолет до Ташкента, где мне довелось побывать в колхозе. Менее чем через четыре часа после того как мы покинули Москву, мы приземлились в Ташкенте, расположенном примерно в трех тысячах километров от столицы.

Пустынных земель здесь было больше, чем я ожидала, а зеленые зоны ограничивались источниками воды и орошаемыми участками. Часть Ташкента была построена в XII веке, и этот старый район медленно разрушался. Улицы расширяли и строили новые, современные жилые дома.

Колхоз, который мы посетили, принадлежал сельскохозяйственной организации. Из его общего дохода 7 % отходит государству в виде налогов. Еще 16 % отправляется в капитальный резерв, 1 % – в амортизационный фонд и тому подобное. 13 % идет на функционирование многочисленных служб, а оставшаяся часть делится между членами коллектива. Нам сказали, что при таком раскладе можно получать около 8 тысяч рублей в год, плюс жилье, услуги, питание и так далее, что означало, что члены коллектива могут быть довольно хорошо обеспечены. Если урожай не удается, конечно, у них возникают неприятности.

Хлопок был основной возделываемой культурой, но кроме этого фермеры выращивали скот для производства мяса и молока. В этом древнем районе Центральной Азии насчитывалось 1160 домов и 1700 умелых работников, представленных дюжиной разных национальностей. Каждый работник колхоза ежегодно получал около 13,5 килограммов мяса, солидное количество зерна и 68 килограммов картофеля. В дополнение к этому он мог выращивать себе пищу на своем огородном участке и содержать корову, которую колхоз обеспечивал продовольствием.

Мы обошли часть колхоза. Ни в одном из домов не было водопровода, зато во всех было электричество. Я часто видела, что на старых дровяных печах ставили электрические плиты с одной конфоркой. Туалеты и ванные выглядели старомодными – обычно вместо них были уличный туалет и баня.

Казалось, что был задействован каждый сантиметр земли. Даже там, где посадили небольшие фруктовые деревья, росли зерновые культуры. На территории хозяйства имелся родильный дом и детская поликлиника, но в случае серьезных заболеваний людей отправляли в ташкентские больницы. Кроме того, там были ясли, детский сад и школа. В этих учреждениях присматривали за детьми, пока их родители работали в поле, но кормящие матери имели право оставлять работу и ходить в ясли в установленные часы, чтобы покормить младенцев.

Глава хозяйства сказал, что в последние годы наблюдается устойчивый рост производства, но помимо этого сам коллектив увеличился в размерах, и трудно сказать, эффективнее ли он работает и из-за этого получает больший урожай либо он просто освоил больше площадей. Позже, вернувшись в Москву, я обсуждала тему сельскохозяйственного производства с сенатором от штата Луизиана Алленом Айлендером, который наносил свой третий визит в Россию. Он интересовался российским сельским хозяйством и успел побывать в новой области в Советской Азии, где впервые распахивали большую площадь.

Сенатор считал, что существует серьезная опасность того, что новая земля может превратиться в пыльную чашу, как это произошло в некоторых частях нашего Юго-Запада после того, как с равнин удалили защитную траву. Он сказал, что написал письмо господину Хрущеву, предупреждая его об этой опасности, но глава Коммунистической партии, похоже, не обратил на это никакого внимания. Позже, разговаривая с заместителем министра сельского хозяйства, я спросила его об этой проблеме, но он ответил, что перед вспахиванием было проведено тщательное расследование, и что толщина верхнего слоя почвы составляет около метра.

Русские, между прочим, импортировали часть знаменитого мясного скота породы санта-гертруда с техасского ранчо «Кинг» для дальнейшего разведения. Их отправили в Россию несколько лет назад, и мне сказали, что они исчезли. Мне было любопытно узнать о них, и в конце концов в Министерстве сельского хозяйства я спросила о том, что с ними случилось.

«О, это любимые питомцы министра, – сказали мне. – Их отправили на юг Украины, и они все еще там живут и плодятся. Еще у них родилось много малышей!»

Музыкальный колледж и подобные ему учреждения иллюстрируют, как действуют коммунисты. Сорок лет назад в этом районе не было музыкальных школ, а местные песни передавались из поколения в поколение. Тогда Москва решила, что важно сохранить культуру каждой из своих республик, и это был яркий пример того, как они это делают. Ташкентский колледж насчитывает 350 студентов и 150 преподавателей, которые постоянно следят за одаренными молодыми людьми, чтобы те стали учителями или начали музыкальную карьеру в любой точке Советского Союза. Государство выделяет 6 миллионов рублей в год на функционирование этого колледжа, который также спонсирует около 30 театров для тех, кто изучает драматургию в Узбекской ССР.

По воскресеньям Ташкент наполнялся музыкой. Повсюду были маленькие площади со сценами, где собирались певцы и развлекали любого, кто случайно проходил мимо. Были танцоры и музыканты, и толпы людей бродили из одного места в другое, слушая музыку.

Мы быстро добрались по воздуху до Самарканда, где нас встретили две женщины, местные чиновницы, и историк, который много рассказал нам о столице Тамерлана. Правительство потратило немалые средства на восстановление некоторых старых зданий в «голубом городе», в котором расположены потрясающие старые гробницы с цветными вставками на фасадах, в том числе гробница первой жены монгольского завоевателя, а также гробница двоюродного брата пророка Мухаммеда. Землетрясения разрушили многие здания, но два купола необычного синего цвета выстояли. Также мы посетили местную большую больницу для лечения туберкулезного спондилита, и я осталась под впечатлением от послушания детей.

Самое важное, что я узнала о Советском Союзе – и это то, что, возможно, будет труднее всего понять демократическим народам со всего мира, – стало предметом моего внимания в Ленинграде. Я впитывала разные идеи с того момента, как приземлилась в Москве, и постепенно приходила к определенным выводам на основе того, что видела и слышала. Но именно в Ленинградской медицинской школе, которая уделяет большое внимание педиатрии, я увидела, что на самом деле происходит в России и что это может означать для мировой борьбы между коммунизмом и демократией.

Доктор Иван Петрович Павлов, физиолог и психолог-экспериментатор, оказал огромное влияние на современных советских граждан. В общих чертах я знала, что до момента своей смерти в 1936 году доктор Павлов провел много экспериментов и обширных исследований в области условных рефлексов и что советское правительство построило для него специальную лабораторию. Но до тех пор, пока я не увидела некоторые результаты его работы в Ленинграде и других местах, я не осознавала, что он может оставить гораздо более яркий след в истории как отец системы, которая, похоже, превращает население России в абсолютно дисциплинированных и покорных людей.

Я сказала работникам «Интуриста», что хотела бы посетить институт медицины, ориентированный на педиатрию, где можно увидеть их методы обращения с детьми. В институте меня спросили, не хочу ли я посмотреть один эксперимент. Тридцать двух детей, чьи родители умерли или отказались от них, в младенчестве забрали из родильного дома, и теперь они проходили обучение. Цель обучения состояла в том, чтобы увидеть, смогут ли они развиваться в учреждении и быть такими же талантливыми, здоровыми и счастливыми, как в обычном доме.

Ясли были хорошо оборудованы. Мы с директором и несколькими врачами понаблюдали за тем, как одна из медсестер, полноватая, дружелюбная девушка в белой униформе и шапочке, продемонстрировала, какую подготовку проходят дети. Именно здесь, как я позже поняла, теории Павлова применялись на практике. Такой же схеме следуют воспитатели во всех детских садах, а также матери, обучающие своих детей дома.

Шестимесячного ребенка принесли к медсестре для ежедневного ухода. Процедура была проста: протянуть ребенку два кольца и уговорить его потянуть за них, выполнив первый шаг упражнения. Я заметила, что ребенок уже знал, что его ждет и что он должен делать. Он протягивал руки, чтобы схватить кольца, как только видел медсестру. Затем, крепко продержавшись за кольца во время всего упражнения, он бросал их, не получив никакого сигнала, и переходил к следующему упражнению. В нем задействовали ноги ребенка, и он выполнял всю последовательность действий без каких-либо указаний от медсестры. Затем он лежал неподвижно, ожидая, когда его поднимут за пятки и потренируют вверх ногами. После этого медсестра брала его на руки, обнимала, целовала и некоторое время играла с ним, как мама со своим маленьким ребенком.

Я заметила, что подобное отношение, полное любви и заботы, было обычным для детей всех возрастов во всех учреждениях, которые я посещала. Следующая увиденная мной группа состояла из четырех детей примерно полутора лет, которые проделывали более сложный комплекс. Они входили строем, снимали обувь, аккуратно составляли ее в ряд и отодвигали скамейку от стены. Один за другим они проползли вдоль скамейки, потом прошлись по ней, а после заползли под нее. Затем они взобрались на брусья для упражнений. Они точно знали, что и когда делать, как по часам, и когда они закончили эту процедуру, каждый подошел и сел на колени медсестры. Медсестра сажала их обратно на пол и снова поднимала для выполнения другого упражнения. Потом дети обувались, ставили скамейку на место и выходили. Такого рода курс корректировки поведения продолжается год за годом по мере взросления детей.

Что это означает, спрашивала я себя, в обычной жизни, за пределами яслей и классной комнаты? И, наблюдая за детьми, я знала, что уже получила ответы на некоторые вопросы о поведении русского народа, о поколениях людей, которые растут или даже уже выросли с тех пор, как доктор Павлов провел свои эксперименты и сделал выводы о формировании условных рефлексов.

Благодаря пожизненному научению правительство может полагаться на массы людей – конечно, не без исключений – и на то, что они будут реагировать определенным образом на определенные стимулы. Сегодня русские – дисциплинированный, хорошо обученный народ. Возможно, его нельзя назвать счастливым, зато он вряд ли решит восстать против своих правителей.

Но более того – и это гораздо важнее – американцам не стоит забывать, что, контролируя всю экономику, советская диктатура может использовать этих дисциплинированных людей для достижения того, что трудно, если вообще возможно, в нашей свободной экономике. Коммунистические лидеры знают об этой силе и умеют ее использовать. Например, они вкладывают гораздо больше внимания и гораздо больше денег в научные и исследовательские проекты, чем мы. Возьмем только одну сферу деятельности: в 1956 году стены советских университетов покинуло около 26 тысяч врачей. В Соединенных Штатах было около 6,5 тысяч выпускников.

В Советском Союзе бесплатная медицинская помощь, по-видимому, стала одним из тех благ, которые люди ценят выше всего. У Министерства здравоохранения есть представительства по всей стране, но правила составляются в Москве с рядом добавлений, учитывая местные условия жизни. Чтобы стать врачом, нужно десять лет учиться в школе, после чего шесть лет учиться в медицинском университете, а затем три года работать на государство. Сначала акцент был сделан на врачах общественного здравоохранения. После завершения работы на государство врач может выбрать специальность и пройти еще три года обучения. Я с интересом узнала, что врачам не положено работать дольше шести часов в день.

Весь Советский Союз разделен на медицинские участки. В Ленинграде мы посетили один из таких участков по уходу за матерями и детьми. Там работают только со здоровыми детьми. Больных отправляют в больницу. В пределах участка проживает 19 тысяч детей. В городе трое яслей и еще четверо за его пределами, куда детей отправляют для оздоровления. В районе 18 детских садов и 11 школ. Участковый медицинский персонал состоит из 91 человека, включая 51 врача, каждый из которых проводит два часа в центре и четыре часа на телефоне. Нам рассказали, что в 1956 году в округе умер всего один ребенок в возрасте до года, а в возрасте до шестнадцати лет – лишь четверо. На участке не было зафиксировано ни случаев венерических заболеваний, ни проституции. Важно отметить, что только в Ленинграде насчитывается более 35 таких центров, в которых 2 тысячи врачей занимаются исключительно профилактической медициной.

Позже мы посетили Сочи, город далеко на юге, на берегу Черного моря, где работает 50 санаториев, которые принадлежат государственным предприятиям и профсоюзам. Если врач подтверждает, что работнику необходимо на месяц отправиться в санаторий, 70 % стоимости ухода за ним оплатит профсоюз. Работник оплачивает транспортные расходы по специально сниженной ставке и 30 % расходов на себя за весь периода отпуска. Если он серьезно заболеет, время, проведенное в специальной больнице или санатории, не засчитывается в отпуск.

В Сочи действует замечательная договоренность, которая позволяет работникам брать с собой в санаторий своих супругов, но за дополнительную плату. Я видела, как многие мужья и жены наслаждаются прекрасным сочинским пляжем, лежа на солнце или плавая в море. Люди тратят много времени и тщательно обдумывают предстоящий отпуск. На самом деле я никогда не понимала важность каникул, пока не узнала, как горячо их обсуждают в Советском Союзе.

Я писала в основном о российском сельском хозяйстве и медицине, однако правительство столь же остро осознает необходимость проведения исследований и щедрого финансирования в других научных областях. В Москве с нами был американец Сет Джексон, член делегации ООН, которая посетила Россию для изучения проблем лесного хозяйства, в частности лесозаготовок. Он был техническим экспертом от нашего Министерства лесного хозяйства, и, по его мнению, по исследованиям в сфере лесоводства Россия оказалась впереди.

«Советский Союз обследовал все свои леса благодаря усилиям научно-исследовательских институтов, занимающихся вопросами лесного хозяйства, – сказал он. – В этой стране двенадцать таких институтов, и в них постоянно совершенствуются техники лесозаготовок и других производственных задач. Соединенные Штаты никогда даже не наносили на карту все свои леса».

Меня интересовало еще одно обстоятельство, связанное с тем, как Советский Союз стимулирует научный прогресс. Талантливые студенты получают возможность свободно выбирать работу, но я задавалась вопросом, насколько свободно им разрешено мыслить. Поэтому я задала вопрос одному ученому.

«О, нас призывают мыслить свободно, так же, как и работать, – ответил он с улыбкой. – Мы вольны обсуждать, спорить и думать так, как нам заблагорассудится». Но если задать любому из них вопрос о политике, они неизменно ответят: «Мы ничего не знаем о политике».

Позже в Москве у меня состоялась интересная встреча с Комитетом советских женщин, которые пытались договориться о приглашении в Соединенные Штаты. «Почему нам так трудно, – спросила одна из них, – получить визы для посещения вашей страны? Мы пытаемся организовать визит через Государственный департамент уже два года, но каждый раз с треском проваливаемся».

«Вы уверены, – спросила я, – что ваше правительство даст вам разрешение покинуть Россию?»

«Конечно, – ответила она. – Правительство нас в этом недвусмысленно заверило».

Я сказала, что постараюсь собрать группу из Национального совета женщин США, изучить эту проблему и, возможно, принять меры в Госдепартаменте. Эти женщины горели желанием увидеть Америку, и я была уверена, что более масштабный обмен между русским народом и нашим пойдет нам на пользу. У нас разное прошлое и совершенно разные жизни. Но чтобы что-то понять, сначала нужно это увидеть. Возможно, увидев Америку, они поймут, что их образ жизни нравится им больше, но подобные обмены могут подтолкнуть нас к решению вопроса о том, как добиться мирного сосуществования, который обсуждают наши лидеры, но все никак не могут найти ответ.

По всему Советскому Союзу, куда бы я ни направилась, я наблюдала еще один элемент воспитания русского народа, и в настоящее время он особо значим для американцев. Самый известный символ в стране – голубь мира. Его можно увидеть везде, куда бы вы ни направились. Я видела этот рисунок на бортах грузовиков, проезжающих по улицам. Взглянув вниз с башни Московского университета, я увидела большого белого голубя, выложенного камнями на газоне. Он был на плакатах в отдаленных деревнях. В финале циркового представления, которое я посетила в начале поездки, над публикой после патриотической речи выпустили стаю голубей.

Кампания за мир началась, чтобы напомнить людям, что они должны жертвовать собой и работать, потому что, несмотря на стремление России к миру, их великий враг США пытается развязать войну против России. Голубь мира символизирует усилия Советского Союза по защите народа от агрессивной войны, которую, как утверждается, планирует наше правительство.

Мы, американцы и народы свободного мира, не должны забывать и закрывать глаза на подобное искаженное научение русского народа, подобную идеологическую обработку ложными идеями, которые вбивают в умы не только русских, но и представителей народов развивающихся стран, которых коммунисты стремятся настроить против США.

Тоталитарный режим регулирует все – или почти все – новости, доступные огромной массе людей. В Советском Союзе нельзя купить ничего, кроме коммунистических газет, поэтому люди получают лишь искаженную коммунистическую точку зрения на то, что происходит в мире. У них нет другой интерпретации позиции Соединенных Штатов, и они слабо представляют себе мнение мира помимо того, чем их кормит Кремль.

Недостаточно просто сказать, что их убеждения ложные, потому что их приучили верить, что Вашингтон замышляет войну и что Москва стремится защитить их от нашей агрессии. Они действительно верят в это. Почти единственной новостью о Соединенных Штатах, которую я увидела в российских газетах, была история о проблемах интеграции в школе Литл-Рока, штат Арканзас. Когда я протестовала против того, что у русских создается искаженное представление о США и об отношении американского народа к Советскому Союзу, то обычно встречала молчание или явное недоверие. Или, если мой собеседник был образованным и умным человеком, то мог ответить: «О, я совсем не разбираюсь в политике».

Нам может показаться ироничным, что голубь мира стал символом американского заговора с целью развязать мировую войну, но я была убеждена, что нам придется приложить гораздо больше усилий, чем в прошлом, если мы надеемся избежать войны, о начале которой Кремль снова и снова говорит людям.

Глава 38

Вызов для Запада

Как только я приехала в Москву, то запросила интервью у Никиты Сергеевича Хрущева. Мне сказали написать письмо и изложить в нем те вопросы, которые я хочу задать господину Хрущеву. Так я и сделала, упомянув, что хочу записать его ответы на пленку.

Пролетали дни, и меня все сильнее одолевало уныние из-за невозможности встретиться с ним, хотя это было одной из главных целей моего визита в Россию. Я была готова признать свой провал. Затем, за три дня до моего запланированного отъезда, мой переводчик сказал: «Я забыла вам сказать, что завтра рано утром мы отправляемся в Ялту».

На следующее утро мы отправились в Ялту. Прибыв туда, мы узнали, что господин Хрущев пришлет за нами свою машину на следующий день в 09:30.

Ровно в половине десятого мы поехали вниз по склону в сторону Черного моря и наконец подъехали к воротам, которые охранял солдат. Мы проехали через ворота, а спустя несколько минут через другие такие же охраняемые ворота, после чего подошли к уютному, но не впечатляющему дому на прекрасном участке с видом на Ялту. Мы прибыли точно в назначенную минуту.

Нас провели через двор в сад, где господин Хрущев разговаривал с другим джентльменом. Он подошел поприветствовать нас, невысокий, коренастый мужчина с лысой головой и широкой улыбкой на круглом подвижном лице.

Доктор Гуревич, который меня сопровождал, установил наш портативный диктофон, чтобы потом никто не мог неправильно истолковать наши слова, и мы уселись беседовать.

«Я ценю, что вы решили к нам приехать, – сказал господин Хрущев, – и я хотел бы поговорить о президенте Франклине Рузвельте. Мы уважаем его и помним его поступки, потому что он первым установил дипломатические отношения между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Президент Рузвельт прекрасно понимал необходимость таких отношений. Он был великим, талантливейшим человеком, который понимал интересы своей страны и интересы Советского Союза. У нас было общее дело – противостояние Гитлеру, и мы очень ценим, что Франклин Рузвельт понял эту задачу. Я счастлив приветствовать вас на нашей земле».

Мой первый вопрос касался разоружения. Я отметила, что после Второй мировой войны мы сократили свою армию с двенадцати до одного миллиона человек, но затем из-за действий Советского Союза были вынуждены начать перевооружение. В таких обстоятельствах, сказала я, американский народ недоумевает, как Советский Союз может ожидать от нас согласия на совместное разоружение без проведения проверки.

«Мы не согласны с вашей концепцией, – ответил господин Хрущев. – Мы считаем, что демобилизация произошла в США и в СССР. В нашей стране были мобилизованы все мужчины и женщины. В нашей стране погибло примерно столько же людей, сколько, как вы говорите, составляло армию вашей страны, почти столько же, миссис Рузвельт. Не хочу вас обидеть, но, если вы сравните потери вашей страны с потерями нашей, ваши общие потери будут равны потерям нашей стороны в одной большой кампании. Вы же знаете, в каких руинах мы оказались. Мы потеряли города. Вот почему наша страна так стремилась установить прочный мир. Ни одна страна не желала этого настолько же сильно».

Но, как мы отметили, советская армия была больше нашей.

«Я не отрицаю, что наша армия была больше. Возьмите карту и посмотрите на географическое положение нашей страны. Она занимает колоссальную территорию. Возьмем Германию или Францию, небольшие страны, которые содержат армию для защиты восточных или западных границ. Здесь нет ничего сложного, они могут обойтись небольшой армией. Но если мы будем держать всю свою армию на востоке, нам будет трудно добраться до запада, потому что площадь нашей страны настолько огромна».

Я указала, что после войны русские хотели, чтобы между ними и Германией находилась группа нейтральных стран, что Германия больше не представляла военной угрозы и что Великобритания не представляла опасности. Почему же тогда, спрашивала я, в России нельзя было обойтись без наступательной армии, если она пугала весь остальной мир?

«Когда мы наращиваем вооружение, – сказал господин Хрущев, – это означает, что мы боимся друг друга. До тех пор, пока из Европы не будут выведены войска, а военные базы не будут ликвидированы, разоружение не будет успешным».

Я сказала, что после Второй мировой войны мы не испытывали к России никакого подозрения. Я знала, что мой муж надеялся на достижение взаимопонимания. «Но потом, – продолжала я, – мы обнаружили, что русские не слишком тщательно соблюдают соглашения, принятые в Ялте, и мы начали относиться к ним со все большим подозрением».

Дискуссия продолжалась. Господин Хрущев, по-видимому, считал, что американцы на самом деле не хотят освобождать европейские и восточные страны. Вместо этого они попытались уничтожить волю народа. Я возразила, что принятие коммунизма, по нашему мнению, не отражает волю народа. С этого момента дискуссия стала еще более жаркой. «Считаете ли вы, – спросила я, – что во всем мире должен править коммунизм?»

«Коммунизм победит во всем мире, – ответил мне вождь СССР. – Это основано на научных трудах Карла Маркса, Энгельса и Ленина». Он мягко заверил меня: «Мы против любых военизированных попыток навязывания коммунизма или социализма в других странах».

Большая часть нашей дискуссии сейчас не имеет значения, поскольку ситуация в мире изменилась. В сущности, сойтись во мнении было невозможно. За исключением только одного пункта, двусмысленного на первый взгляд.

«Между нашими странами возникли недоразумения, – сказала я, – и по обе стороны царит страх. Нам придется что-то сделать, чтобы набраться уверенности. Как вариант – более широкий обмен людьми».

«Я полностью согласен, миссис Рузвельт», – сказал господин Хрущев более спокойным тоном.

После двух с половиной часов разговора я убедилась, что господин Хрущев знал об опасности, которую несет цивилизации любая новая война. Я пришла к выводу, что он уверен в беспросветности любой возможной войны для Советского Союза и коммунизма в целом, потому что верил: дорога в будущее – это социализм, и он победит без войны. Господин Хрущев верит в это, говорила я себе, и он постарается сделать так, чтобы будущее служило его целям.

Когда я собралась уходить, вождь пожелал мне приятной поездки и спросил: «Могу я сообщить нашим журналистам, что у нас состоялся дружеский разговор?»

«Вы можете сказать, что у нас состоялся дружеский разговор, но мы расходимся во мнениях». Он широко улыбнулся. «Что ж! Мы хотя бы не стреляли друг в друга!»

В эти три недели, проведенные в Советском Союзе, я больше чем когда-либо в своей жизни чувствовала себя отрезанной от внешнего мира. Мне кажется, за это время я не слышала, чтобы хоть кто-нибудь искренне смеялся на улице или в толпе. Меня окружали гостеприимные люди, но они много работали, жили в напряжении и постоянно уставали. Только после приземления в Копенгагене я услышала смех, веселые разговоры и увидела бесстрашные лица. Я поняла, насколько различаются наши два мира. Внезапно я снова смогла дышать!

Но мне все еще было страшно, и после того как я добралась до дома, это ноющее чувство меня не покидало. Я боялась – и до сих пор боюсь – что американцы и народы остального свободного мира не поймут природу борьбы с коммунизмом, примером которого стал Советский Союз. Для нашей страны и народа крайне важно избавиться от некоторых больших недоразумений и четко увидеть, что необходимо сделать.

Мы оказались посреди великой борьбы между двумя совершенно разными образами жизни. Нам нужно оружие, атомные бомбы и ракеты для противостояния агрессии, но они не помогут выиграть в этой борьбе или предотвратить катастрофическую мировую войну. Кроме того, вера в идею демократии вряд ли окажет большое влияние в тех местах, где демократические институты еще не были созданы. Преувеличивать важность военной мощи или пропагандировать лишь абстрактную идею демократии – значит упускать самое главное. Многое, очень многое еще только предстоит сделать для того, чтобы западное лидерство приняли обычные жители развивающихся стран мира, чтобы наш образ жизни и наши с таким трудом завоеванные свободы выжили – если в атомный век вообще что-то может выжить – и процветали. Мы должны взять на себя роль лидера, чтобы повести за собой свободные народы, но нам не стоит забывать, что во многих странах, особенно в Азии и Африке, из всех свобод главное место в сознании людей занимает свобода есть досыта.

Думаю, что нам, американцам, пора хорошенько взглянуть на себя и свои недостатки. Мы должны помнить, каким путем достигли целей свободы и демократии. Мы должны оглянуться назад и оценить, как нам лучше всего повлиять на народы мира. Возможно, мы произвели наибольшее впечатление на развивающиеся страны в 1930-х годах, когда сами прилагали огромные усилия, чтобы выбраться из великой экономической депрессии. В тот период мы сплотились вокруг смелых идей и энергичных программ, и, наблюдая за нами, многие люди из далеких стран мира начали понимать, что правительство может быть очень заинтересовано в благополучии каждого человека. Они видели, что происходит, и в них поселялась надежда, что с ними может случиться нечто подобное. Это было целое поколение назад, но сегодня мне снова кажется, что для нас важно тщательно проанализировать свои действия как нации и попытаться разработать программу благополучия личности.

В этом разрезе во время визита в Россию я иногда удивлялась тому, чего советское правительство добилось за четыре десятилетия коммунистической диктатуры. Неграмотность, которая когда-то составляла 90 %, сократилась, вероятно, до менее чем 10 %. Люди получают образование во всех областях – ремеслах, искусстве, профессиях, науках, – а правительство использует систему образования в политических целях, формируя людей в соответствии с волей руководства.

Педагогов направляют туда, где их работа наиболее важна для целей правительства. Врачей посылают туда, где они могут принести наибольшую пользу. Рабочих отправляют в отдаленные районы Азии, потому что нужно вспахивать новые поля и высаживать растения. Это диктатура, и она ненавистна, но результаты, достигнутые советским режимом, будут очевидны любому, кто посетит Россию. Вода чистая, и молоко тоже чистое, запасы продовольствия растут, промышленность добивается огромных успехов. Люди не свободны, но с каждым годом их материальное положение улучшается. Они мало что знают о жизни в других странах и готовы принять тяготы своей жизни из-за коварной коммунистической пропаганды, которая сплачивает их в страхе перед агрессией со стороны Соединенных Штатов. Большинство из них держится на вере в коммунистические цели.

Русские признают, что в Азии, Африке и некоторых частях Латинской Америки огромные массы людей живут в таких условиях, которые больше напоминают экономическую ситуацию в России сорок лет назад, чем ту, что много лет складывается в Соединенных Штатах. Руководители Советов могут сказать: «Мы знаем, как вам живется. Когда-то наш народ тоже голодал. Не хватало не только еды, но и медицинских услуг и образования, знаний и надежды на будущее. Посмотрите, что мы сделали за сорок лет! Смелее. Мы вам поможем».

Это вызов для демократии. Это настоящий вызов, и с ним не справиться одними лишь словами. Своими действиями мы должны показать миру, что живем в соответствии с теми идеалами, которые сами исповедуем, и продемонстрировать, что мы можем обеспечить всех людей в этой стране основными благами, как духовными, так и материальными. Мы, американцы, являемся примером того, какие возможности присущи свободному миру, миру демократии. Если жизнь нашего народа не станет лучше с точки зрения удовлетворения основных потребностей и в материальном плане, чем жизнь людей в любой другой точке мира, то неопределившиеся народы, в которых мы нуждаемся, будут искать себе лидера в другом месте.

Мы потратили много денег на гранты для своих заграничных друзей, но борьба за умы людей – это нечто большее. Например, мы не потрудились пригласить делегации из других частей мира, чтобы они ознакомились с нашей системой и увидели, что делается под эгидой нашего правительства. Если мы хотим быть лидерами, мы должны предложить нуждающимся странам технические ноу-хау, которые помогут им достичь свободы в области питания, и практическую помощь в развитии демократического образа жизни, шаг за шагом. Мало сказать, что нам не нравятся идеи коммунизма. Мы должны доказать, что наши собственные идеи лучше и что они могут привести к бóльшим успехам.

Мы можем добиться большего. У нас нет причин пугаться научных достижений под руководством советского правительства, которое по очевидным пропагандистским причинам сосредоточило деньги и рабочую силу на спутниках и ракетах. Мы слишком расслабились и начали направлять как можно меньше денег и как можно меньше людей на ту работу, на которую надо сделать особенно энергичный упор. Нас больше интересовало удобство, зарабатывание денег и обладание всеми предметами роскоши, возможными в нашем уютном мире. Мы должны изменить этот подход, и мы его изменим. Если мы хотим возглавить свободный мир, мы должны повзрослеть, иначе в один прекрасный день мы проснемся и поймем, что страх и лень превратили нас из сильной, жизнерадостной нации в народ, неспособный руководить другими народами, а ведь это единственный способ победить в борьбе с коммунизмом, следуя по пути разума и сердца.

Мне и в голову не приходит ничего более глупого, чем смотреть на достижения российской науки и говорить, что мы должны поспешить и догнать их, прибегая к тем же методам. Мы всегда говорили, что наших целей может достичь только свободный народ. Почему свободный народ должен рабски следовать за коммунистическими лидерами? Мы должны развивать все свои ресурсы по-своему. Мы хотим, чтобы наши люди сами решали, пойдут ли их дети в школу, станут ли они учеными, драматургами или механиками. Мы не хотим, чтобы нам указывали, что делать. Сегодня миру нужен лидер в истинном смысле этого слова, и нам лучше решить, чего мы хотим добиться, а затем двинуться вперед, к достижению своих целей, как лидеры, а не как подражатели.

Единственное, что меня пугало в России, – это то, что мы можем впадать в апатию и не замечать угрозы перед лицом этого вызова. Я хорошо понимаю, почему русский народ приветствует то хорошее, что он получил. Но я не могу понять и поверить, что благо, существующее благодаря страху, сможет постоянно противостоять системе, которая предлагает любовь и доверие между народами и устраняет атмосферу тревоги, чтобы все ощущали свободу думать и выражать свое мнение.

Мне кажется, что мы должны набраться мужества и встретиться лицом к лицу сами с собой во время этого кризиса. Мы должны восстановить представление о себе как о мировом лидере. Мы должны объединить усилия, чтобы использовать все имеющиеся знания на благо всех людей на свете.

Когда мы это сделаем, нам будет нечего бояться.

Часть IV

В поисках понимания

Глава 39

Вторая поездка в Россию

Некоторое время мои дети и друзья предупреждали, что мне стоит притормозить. Они говорят, что я слишком много работаю, встречаюсь со слишком большим количеством людей, беру на себя слишком много дел, что мои интересы скорее расширяются, чем сужаются. Что, безусловно, правда.

Я готова притормозить, но просто не знаю, как это сделать. Даже когда я осознаю, что люди незаслуженно использовали мое время, я понимаю, что они мне все равно интересны. Даже когда очередной проект излишне нагружает мой и без того переполненный график, мне трудно от него отказаться, если он служит благой цели. Но сейчас я и правда чувствую, что слишком стара для действий или зарубежных поездок, если только они не убеждают меня в своей полезности.

Меня очень обеспокоил мой первый визит в Россию, где я пробыла почти месяц, посещая разные учреждения, и провела трехчасовую беседу с господином Хрущевым. Чем больше я думала об этой поездке и выводах, которые сделала по ее итогам, тем больше волновалась. Что больше всего пугало меня в тех условиях жизни, тенденциях и возможностях, что я увидела в России, так это то, что народ Соединенных Штатов, казалось, не имел ни малейшего представления об их значении с точки зрения нашего будущего.

В основе всего этого лежало впечатление, которое у меня появилось после наблюдения за обучением – или, скорее, воспитанием – детей в Советском Союзе, превращении их в дисциплинированных, послушных граждан, готовых подчиняться любым приказам, которые им отдают, и неспособных к восстанию. Вернувшись в Соединенные Штаты после этой поездки и услышав, как люди беспечно говорят о возможности того, что русский народ восстанет против своего правительства (ситуация, которая становится немыслимой из-за того, как их тренируют с самого детства) или изменит свое отношение к нам (когда каждый источник информации проходит через руки правительства), я начала тревожиться. Это вызывало обеспокоенность. Это означало, что мы столкнулись с величайшей проблемой из всех, с которыми когда-либо сталкивался наш образ жизни, без четкого понимания фактов.

Большинство людей охотнее доверяет приятным новостям, чем неприятным, надеется, что так или иначе все «сложится хорошо». Но не такой тип настроений создал Соединенные Штаты и сделал их не просто великой нацией, но и символом образа жизни, который стал надеждой для всего мира. Бороться с опасностью можно только тогда, когда ты вооружен достоверными фактами и когда тобой движет непоколебимая вера и решимость.

Поэтому, когда через год после первой поездки в Россию доктор Гуревич решил вернуться в СССР и попробовать узнать ответы на некоторые вопросы, касающиеся физической медицины, я захотела отправиться с ним и во время второго визита, не отвлекаясь на странные первые впечатления, выяснить, обоснованы ли мои первые выводы.

Мы с доктором Гуревичем и его женой Эдной начали свое турне в 1958 году, посетив совещание Ассоциаций ООН, которое проходило в Брюсселе в связи со Всемирной выставкой.

Темой Брюссельской выставки была «Лучшая жизнь для людей современности», и в целом она не казалась мне такой эффективной, какой должна была стать. Очень многие люди критиковали наше здание, что меня раздражало, ведь я считала его красивым, а ландшафтный дизайн необычайно прекрасным. Внутри, однако, выставки были организованы плохо, а механические дисплеи не работали.

Одной из самых популярных, хотя и незапланированных особенностей нашей выставки было появление Гарри Белафонте. Он добился большого личного успеха, и его присутствие стало самым ценным ответом на большую часть критики в адрес американцев по поводу их отношения к цветным людям.

Русская экспозиция выглядела монументально. Ее суть можно подытожить так: марширование, марширование, марширование и снова марширование. Фотографии молодых людей из России, которые идут строем в школу, на заводы, маршируют с армией, и везде они выглядят юными, здоровыми и энергичными. Для большинства людей из западных стран такое количество марширования кажется в высшей степени скучным. Я помню, что у них был номер в циклораме, который длился полтора часа (к нему, конечно, прилагалось марширование), но был менее интересным и менее информативным, чем американский, который занял всего двадцать минут.

Я понятия не имею, какую конечную ценность представлял этот экспонат как для русских, так и для нас. Мое общее впечатление заключалось в том, что русская выставка произвела эффект огромной силы и драйва. Однако, несмотря на то что они с наибольшей выгодой для себя показали лучшее из всего, что могли предложить, этого было недостаточно, чтобы соревноваться с тем, что было у нас. С другой стороны, я чувствовала, что и мы не самым лучшим образом использовали возможность показать народам мира, что из себя представляют Соединенные Штаты.

Одним из самых приятных эпизодов во время моего визита в Брюссель был обед с королевой Бельгии Елизаветой, которая мне очень понравилась.

Королева Елизавета – музыкант и художник. Она рисует, занимается скульптурой, играет на нескольких инструментах. Кроме того, она занимается садоводством. Но я думаю, что самое прекрасное в ней то, что она действительно заботится о людях. Конечно, как королева, она во многом отрезана от людей, но действительно хочет учиться. У нее прекрасная душа, и она испытывает страстное желание служить человечеству. Она отдает себя этому делу с большой щедростью не только разумом, но и душой.

Из Бельгии мы вылетели в Советский Союз. Первые пять дней нашего визита были посвящены работе Советской Ассоциации ООН, которая пригласила всю нашу делегацию. Это означало, что у нас будет чуть больше двух недель для запланированных дел, и поэтому мы решили сосредоточиться на Москве и Ленинграде.

Как только мы перестали быть гостями ООН, я стала простым туристом, но у меня не было проблем с назначением встреч в любых министерствах или с посещением всех мест, которые я просила показать.

В этот раз я не пыталась встретиться с господином Хрущевым. Мне казалось, что у него и так побывало очень много гостей из Америки, и что он наверняка обладал всей необходимой информацией о нас. Конечно, у него было предостаточно возможностей получить сообщения от людей, которые брали у него интервью.

Моя главная цель состояла в том, чтобы выяснить, сколько в Советском Союзе детей с эмоциональными расстройствами и как их лечат. Русский ответ на проблему психически неуравновешенных детей заключается, прежде всего, в типе насаждаемой дисциплины или в научении детей в целом. Как я уже говорила, все начинается, когда ребенку исполняется два месяца, а к семи годам он становится полностью контролируемым. Советские дети, как правило, не стремятся к свободе. Их воспитание и обучение тщательно продуманы, чтобы предотвратить любого рода отклонения на любом уровне, от момента рождения до самой смерти.

Такое воспитание отвечает и за развитие так называемого «безопасного лидерства», то есть в определенных, тщательно установленных границах.

Например, каждый школьный класс выбирает старосту в возрасте семи лет. Классы этой возрастной группы в среднем состоят из сорока учеников. Маленький староста ведет свой класс в учебный кабинет и говорит, когда вставать и уходить. Он передает детей двум ребятам из старшего класса, которые провожают их до выхода из здания. Затем этот маленький мальчик возвращается, чтобы помочь учителю привести кабинет в порядок.

«Как, – снова и снова спрашивала я учителей, – вы определяете эмоционально неуравновешенного ребенка?»

Они возмущались. «О любом отклонении в поведении немедленно сообщается».

Это единообразие в поведении и в ответах кажется мне фактором, который американцам не понятен ни по своей сути, ни по возможностям. Это крупномасштабное дисциплинирование человеческих существ – нечто настолько новое в мире, что мы не можем его постичь.

Я бы подумала, что оно полностью уничтожает желание проявлять инициативу, но ни один психолог не может сказать, каковы будут результаты этого гигантского эксперимента с людьми, сколько бы я об этом ни спрашивала.

Во время первого визита я наблюдала за тренировкой маленьких детей. В этой поездке я изучала детей более старшего возраста, методы их воспитания, как им прививают дисциплину, их полное поглощение коммунистической системой.

Какой бы ни была жизнь русского ребенка, ее нельзя назвать легкой. На самом деле здесь никому легко не живется. Дети учатся в школе с 8:45 до 13:45. Если родители дома, они идут на обед. В противном случае их кормят в школе. В следующие два часа во Дворце или комнате пионеров они выполняют упражнения, играют под присмотром взрослых и изучают марксизм. Каждый ребенок изучает марксизм вдоль и поперек. К моменту окончания школы он готов собрать не только свои навыки, но и политические идеи, куда бы его ни отправили – в любую часть мира.

В следующие два часа проводятся игры на свежем воздухе, также под присмотром. Русский ребенок никогда не остается один. А когда школьный день заканчивается, ему дают гораздо больше домашних заданий, чем выпадает на долю американского ребенка.

Из-за пионерского движения в каждом большом городе работает Дворец молодежи, куда дети ходят два раза в неделю на два часа и занимаются разными видами обучения и развлечений, о которых я узнала во время второго визита в Россию. Сюда входят самые разные занятия: прослушивание лекций о космосе, игра в шахматы, рассказывание историй, танцы и пение, а также рукоделие.

В Ленинграде я посетила один из таких дворцов. Они были превосходно оборудованы, в том числе и ремесленные классы, причем не хуже, а то и лучше, чем наши профессионально-технические училища. И конечно, во время лекций или игр продолжается изучение марксизма.

Из-за подобного стандартизированного обучения, которое во многом одинаково по всей стране, что в Москве, что в отдаленной деревне, становится легче понять, почему учителя смогли так быстро ответить, что «о любом отклонении в поведении немедленно сообщается».

Госпожа Муравьева, отвечавшая за социальное обслуживание в Советском Союзе, сказала, что каждый школьный учитель обучен следить за признаками физического, умственного или эмоционального расстройства. Если причиной таких нарушений стали домашние проблемы, то социальные службы работают над их решением. Если нужны более решительные действия, ребенка отправляют в санаторий, где, как сказал мне министр здравоохранения, в ход идут профилактические методы лечения.

Мне сказали, что неадекватные жилищные условия в больших городах, плохие отношения между родителями и чрезмерное употребление алкоголя в семье могут вызвать эмоциональные расстройства у молодых людей.

Я просидела множество школьных уроков, а посетила еще больше и вернулась домой с убеждением, что у русских меньше эмоционально неуравновешенных детей, чем у нас, и меньше проблем с подростковой преступностью, особенно в ранние годы. В первую очередь проблемы вызывают те молодые люди, которые в четырнадцать лет поступают в техникумы, своего рода технические школы, потому что их считают неспособными к получению высшего образования. Поэтому в семнадцать лет они готовы взяться за работу. И вдруг, после того как всю их жизнь планировали поминутно, они оказываются свободны, не считая рабочих часов. Теперь они сами себе хозяева и могут распоряжаться собственными деньгами.

Внезапная свобода, даже такая ограниченная, как в Советском Союзе, может вскружить голову. Так что проблема возникает неизбежно. Это те молодые люди, которые, по словам господина Хрущева, ведут себя, как наша молодежь в ярких костюмах и создают проблемы своим пьянством.

Ученики техникумов – самая обширная молодежная группа в России. Как и в любой стране, большая доля людей не может получить образование с пользой для дела после определенного момента. Но в России поиск талантов – исключительно ярких, художественно одаренных или научно мыслящих людей – продолжается постоянно, и перед такими выдающимися личностями открываются все возможности для совершенствования талантов и обучения.

В России не боятся очень умных людей. Здесь всем известно, что стремительное развитие страны, которая за сорок лет успела превратиться из одной из самых отсталых в одну из самых современных наций, возможно только при использовании каждой крупицы таланта, каждой крупицы человеческого ума и способностей.

Я не имею в виду, что этим талантливым ребятам во всем потакают. Отнюдь нет. Я посетила одну московскую художественную школу, где детям, проявляющим недюжинные способности в живописи и скульптуре, дают лучшие инструменты для работы и все возможности для обучения. Но живут они в спартанских условиях. Их кровати могут соответствовать всем гигиеническим требованиям, но спать на них совсем не удобно. Им хватает еды для поддержания жизни, но рацион их скучен и однообразен. Нас поразил холод в здании, где они живут и работают, хотя на дворе был сентябрь, и нам страшно было подумать, что творится зимой. Однако возраст этих детей колеблется от восьми до семнадцати лет.

Коридоры украшали примеры их работы, и мне было очень любопытно на них посмотреть. Как по мне, они выглядели свежо и интересно. Но мне показалось, что, взрослея, ребята все чаще начинали подражать. Это было особенно заметно в скульптуре. Попав в класс семнадцатилетних мальчиков и девочек, я подумала, что и концепция, и исполнение почти всех работ выглядели стереотипно и были завязаны на классических традициях прошлого, но с частицей самовыражения и с чувством современных форм развития.

Естественно, для талантливой молодежи очень важно и полезно, когда им предлагают разнообразные возможности для развития. Россия – единственная страна, в которой платят самые высокие зарплаты и оказывают самые высокие почести представителям творческого и интеллектуального труда, помимо политиков и ученых.

Но, несмотря на это, по ряду основных параметров ограничения жизни в России одинаковы для всех, независимо от того, на каком месте шкалы находится человек. Похоже, верно одно правило: в России почти нет частной жизни.

Положенное количество комнат в квартире зависит от количества людей, которые будут в ней жить. Если в семье четыре человека, то комнат будет только две. С другой стороны, независимо от того, шесть у вас комнат или две, квартплата по-прежнему будет составлять всего 1 % от вашего дохода.

Перед тем как я покинула Нью-Йорк и отправилась во вторую поездку в Россию, в «Нью-Йорк таймс» опубликовали письмо, написанное русской женщиной. Она потребовала, чтобы его напечатали в газете. Она написала, что хочет услышать мнение американских женщин. Россия хочет мира, говорила она, а мы – нет. Что делают американки для решения этой проблемы? Она приглашала иностранцев в гости, чтобы они своими глазами увидели, как живут русские люди.

По просьбе «Нью-Йорк таймс» я ответила на ее письмо, и, оказавшись в Ленинграде, мы поехали ее навестить. Она жила на пятом этаже нового дома на окраине города. В этом доме имелся лифт, но он никогда не работал. Женщина встретила нас, очень гордая за свою квартиру, которая, с ее точки зрения и с точки зрения большинства ее соотечественников, была роскошной.

У нее было пятеро детей младше двенадцати лет, и один из сыновей учился в школе-интернате, но приезжал домой на выходные. В квартире было три комнаты, ванная и большая кухня. Это означало, что младший сын спал с матерью и отцом, у двух дочерей была своя спальня, а двое старших сыновей спали в комнате, которая служила столовой и гостиной.

Я уверена, что письмо этой женщины было проверено и одобрено правительством. К ее радости, за этим письмом последовало несколько ответов, думаю, около трехсот. Некоторые из ответивших, как и мы, приезжали, чтобы с ней увидеться.

Она показалась нам очень дружелюбной – большинство русских на самом деле дружелюбны по отношению к американцам, – но ничто не могло подорвать ее убежденность в том, что наша нация угрожает России и хочет войны. К концу нашего визита, как мне кажется, мы убедили ее, что лично мы не хотим войны, но она все еще твердо верила, что этого хотят Соединенные Штаты.

Она спрашивала, почему наша страна размещает свои базы, почему она окружает ими Россию. Это, конечно, верно. Но то, что Россия может представлять собой военную угрозу, она отвергла как какую-то чепуху или враждебную иностранную пропаганду.

Покидая Ленинград, мы были тронуты, когда она пришла к поезду посреди ночи и проводила нас.

После этой поездки у нас осталось чувство, будто мы потерпели неудачу. Между нами не было личной вражды. Вовсе нет. Но среди народа укоренилось непоколебимое убеждение, что Соединенные Штаты не только угрожают, но и на самом деле желают войны и стремятся ее развязать. Вот как получилось: имея лучшие средства общения в мире, мы так и не научились ими пользоваться, чтобы доносить свои идеи до людей.

Извечное дружелюбие советских людей, которое никогда не зависело от политических предубеждений, которые им насаждали, нас попросту поразило. Я неоднократно замечала, что, приехав в Соединенные Штаты, они приветствуют знакомых так, будто они их давно потерянные друзья, почти выпрашивая симпатию, даже если до этого виделись совсем недолго.

В свое время Национальный совет женщин через Госдепартамент организовал поездку двух русских женщин в Соединенные Штаты. Наша группа собрала деньги на финансирование поездки, надеясь, что, вернувшись, эти дамы смогут рассказать своему народу что-то новое, если своими глазами увидят отрывки американской жизни и американского характера.

Здесь эти женщины жили в частных домах. За ними не следило ни их правительство, ни, естественно, наше, пока они находились в США. До сих пор не могу поверить, что этот визит оказался напрасным. Чем чаще будут проводиться такие поездки, тем лучше будет для нас, ведь если мы и дальше не сможем убедительно излагать свою историю за рубежом, то при посещении Соединенных Штатов все доказательства будут дома, перед глазами, их не нужно будет пересказывать.

Все это лишь отступление от проблемы эмоциональных расстройств. Мы посетили Институт Павлова и понаблюдали за дрессировкой разных видов животных. Интереснее всех, конечно, были обезьяны, но нас предупредили, чтобы мы не подходили слишком близко к клеткам крупных приматов, особенно если они не в настроении. Еще мы видели, как дрессируют собак и ставят эксперименты. Нетрудно было понять, как из подобной дрессировки животных могла возникнуть теория научения детей. Кроме того, мы посетили учреждения, где дети, ставшие инвалидами по болезни или из-за физических недостатков, проводили летние месяцы и получали превосходный уход.

Затем мы отправились в больницу, где людям проводят диагностику. Любой, кто считает, что ему нужна помощь, может обратиться в клинику. Если он сможет справиться со своей проблемой, не обращаясь в больницу, это будет прекрасно. В противном случае его будут лечить в больнице. Здесь заботятся о тех, кому угрожают психические и эмоциональные расстройства, и обеспечивают последующий уход, когда люди возвращаются к нормальной жизни.

Интересно то, что в Советском Союзе, по-видимому, не было недостатка в рабочей силе в области ухода за больными. У нас считается удачей, если на одну медсестру приходится всего сорок пациентов. В Советском Союзе одна медсестра заботилась не более чем о четырех пациентах, и люди с действительно серьезными заболеваниями почти постоянно получали внимание. Это возможно потому, что в России мобилизованы все женщины.

Конечно, с появлением современных лекарств в психиатрических больницах произошли огромные изменения. Правда, мы видели одну палату, где пациентов все еще подвергали шоковой терапии, но этот метод лечения постепенно сходит на нет.

В Советском Союзе ощущается нехватка ряда новых лекарств. Не знаю, насколько это серьезно, но, конечно, это может повлиять на ход лечения. В той конкретной больнице, которую я посетила, было очень мало людей с тяжелыми расстройствами. Помню одну молодую девушку из числа поступивших пациентов, которая думала, что у нее в животе сидит обезьяна. Медсестра не отходила от нее ни на минуту.

Я вернулась из России поздней осенью 1958 года и после второго визита попыталась сравнить впечатления от каждой из поездок.

Ярче всего выделялись перемены. В прошлый раз на дорогах были одни грузовики. Теперь встречалось много маленьких автомобилей и большое количество больших автомобилей, все они были российского производства.

В прошлом году, когда наш самолет кружил над Москвой, прежде всего меня удивило количество строительных кранов. На этот раз я обнаружила, что появились новые жилые дома, а город расширился. Это были многоэтажки, в которых планировалось поселить два миллиона человек.

Год назад люди казались одинаково уныло одетыми. Одежда не имела большого значения для экономики, поэтому население обходилось тем, что было доступно. На этот раз люди были одеты гораздо лучше. Выражения лиц в конце рабочего дня стали более счастливыми, менее тревожными, чем тогда, когда люди были ближе к сталинскому режиму.

В целом, однако, второй визит усилил главные впечатления после первой поездки.

Сегодня русский народ хорошо дисциплинирован, прислушивается к руководству, он здоров и полон решимости занять место под солнцем для себя и своей страны. Размышляя о нем, мы должны помнить, как выглядит ситуация с их точки зрения.

Мы заявляем, что они несвободны. Но у них никогда не было свободы, поэтому они ничего не теряют. Сорок лет назад у них не было не только свободы, у них не было образования, у них не было здравоохранения, у них не было надежды улучшить свое положение.

Для них произошедшее, в целом, имело большое значение.

А дальше мы видим Китай – 600 миллионов человек, которые за восемь лет продвинулись на пути модернизации и идеологической обработки еще быстрее, чем это сделали Советы за первые восемь лет после революции. Тем не менее единственный способ справиться с этой растущей опасностью, этой растущей угрозой, который мы придумали, заключается в том, чтобы игнорировать их политическое существование, из-за чего они теряют лицо и сердятся, и отказываться от торговли с этими странами, чем мы заставляем их создавать и наращивать производство тех самых вещей, которые они могли бы купить у нас, таким образом, выступая стимулом их индустриализации. Безусловно, такие методы ничем не помогают нам в установлении мира и взаимопонимания на всей планете.

Сейчас нас можно считать одним из старейших правительств мира. Мы занимаем лидирующую позицию, определяем модель поведения. И все же мы поневоле ставим себя в положение, когда оставляем роль лидера русским, следуем их идеям, а не своим. Например, когда они установили ограничения на то, что могут увидеть гости страны, мы немедленно сделали то же самое в отместку. Всякий раз, когда мы ведем себя подобным образом, мы копируем методы диктатуры и впустую хвастаемся тем, что наша страна выступает за свободу для всех людей. Мы обязаны устанавливать свои стандарты поведения независимо от того, что делают другие страны, мы обязаны себе и всему миру, нашему собственному достоинству и самоуважению.

Из второй поездки в Россию я вернулась с убеждением, что любые разговоры о восстании народа против своего правительства были беспочвенной чепухой. Но, помимо этого, я привезла с собой более глубокую веру в то, что мы можем вернуть себе утраченное лидерство, если наши слова не будут расходиться с делом, если мы будем доводить демократию до конца, показывая миру, что наш образ жизни может предложить мужчинам, женщинам и детям мира больше всех остальных. Против миллионов людей, неспособных мыслить, мы можем противопоставить высвобожденную силу свободных людей, ибо только в свободной атмосфере человек может полноценно функционировать.

Глава 40

Американская мечта

Если вторая поездка в Россию вызвала у меня глубокие сомнения в эффективности методов, которые мы использовали в последние годы для решения проблем с Советским Союзом, то поездка, которую я совершила в 1958 году в Марокко, а затем, весной 1959 года, на Ближний Восток, заставила меня задуматься над тем, что мы должны переосмыслить весь наш подход к мировым проблемам.

Когда я приехала в Марокко, король любезно отправил к нам помощника и разрешил осмотреть северную часть страны. Это была моя первая возможность лично убедиться в том, какие трудности возникают на переходном этапе между колониализмом и независимостью. Проблемы, с которыми столкнулось Марокко, как мне показалось, были довольно типичными для всех молодых государств с переходной экономикой.

Когда французы покинули страну, забрав с собой всех своих граждан, деревни лишились учителей и врачей. Там не осталось ни одного человека с медицинским образованием. Марокканцы еще не были готовы заменить врачей, учителей и служащих собственными людьми. Возможно, пройдут целые десятилетия, прежде чем им это удастся. Откуда же тогда берутся нужные специалисты? Я хотела бы подробнее остановиться на этом вопросе позже, потому что, как мне кажется, в ответе кроется ключ или один из главных ключей к будущему.

Сильная засуха резко сократила запасы продовольствия, как будто острой нехватки квалифицированных специалистов было мало. С помощью церковных организаций Соединенные Штаты отправляли в Марокко большие объемы продовольствия, чтобы облегчить самые насущные потребности, но условия жизни все еще оставались на низком уровне.

Еще одна непредвиденная трудность заключалась в том, что марокканцы организовывали ярмарки, которые проводились в разные дни в разных городах. Из-за новой системы они упразднили должность посредника, в роли которого обычно выступал еврей. Это означало, что в Марокко оказалось много людей, у которых больше не было возможности зарабатывать на жизнь.

Огромная проблема заключается в том, что люди, возможно, еще не готовы создать стабильное и рабочее независимое правительство, несмотря на все успехи в борьбе за свободу. Французы ушли, но марокканцам оказалось некем их заменить. Они были совершенно не готовы к самоуправлению. На самом деле им стало гораздо хуже, чем год назад.

Сегодня то же самое происходит в Конго с уходом бельгийцев, но в еще более резкой форме. Время колонизации, вероятно, ушло навсегда, но необходима промежуточная переходная система, чтобы избежать хаоса.

Недавняя афро-азиатская резолюция ООН раскрывает трудность такого положения следующими словами: «Недостаточная политическая, экономическая, социальная или культурная готовность» не должна служить предлогом для отказа в признании независимости. Теперь мы не можем отрицать, что такой предлог часто использовался для отказа в праве на самоопределение. Но нельзя отрицать, что без соблюдения ряда базовых критериев самоопределение приведет к самоуничтожению.

Весенняя поездка 1959 года, которую я совершила со своей внучкой Ниной, была очень короткой: одна неделя в Израиле и две недели в Иране с остановками в Париже и Лондоне.

Советская Россия – страна, где сформировался свой образ жизни, политическая и экономическая философия. На Ближнем Востоке ситуация иная, молодые страны оказались в шатком и неопределенном положении во время перехода от прошлого образа жизни к будущему, без определенного пути и с неясной конечной целью. Такая ситуация все чаще встречается в молодых государствах, когда они стряхивают оковы колониализма или древних законов и обычаев и нащупывают свое место под солнцем. И какой будет эта цель, какое место они займут, какую политическую философию выберут в долгосрочной перспективе, во многом будет зависеть от того, как мы в нашей стране подготовимся к решению этой задачи.

Достаточно ли хорошо то, что мы делаем? Способны ли изменения последних лет, особенно в Африке, на Ближнем Востоке и в странах Латинской Америки, продемонстрировать убедительные доказательства того, что мы – та самая «Американская мечта», которая разумно, адекватно справляется со своей задачей? Боюсь, что нет. Искренне боюсь.

Для меня демократическая система представляет собой лучшую и ярчайшую надежду для человека на самореализацию, на жизнь, богатую возможностями и свободную от страха. Возможно, даже единственную надежду на полное развитие человека в целом. Но я знаю и с каждым днем все яснее понимаю, что наша система не сможет оставаться сильной и свободной, если мы будем ею пренебрегать, принимать ее как должное, уделять ей второстепенное внимание. Мы должны быть готовы, как жених в «Венецианском купце» (и, замечу, преуспевающий жених), отдать и рискнуть всем, что у нас есть.

Мы прибыли в Шираз, Иран, во время Рамадана, чтобы навестить мою дочь Анну, чей муж служил там. Иран, конечно, не арабская страна, но многие его проблемы схожи с проблемами его соседей на Ближнем Востоке. Главной проблемой, как мне казалось, была бедность. Массы людей становились все беднее и беднее, их здоровье ухудшалось, и так же катастрофически страдали природные ресурсы. Или, что более вероятно, потеря природных ресурсов привела к бедности. Горы Ирана, некогда покрытые лесами и плодородной почвой, теперь остались совсем голые. Земля превратилась в пустыню. За всем этим последовала неизбежная экономическая нестабильность.

Здоровье населения, как правило, оставляет желать лучшего. Самыми большими медицинскими проблемами стали трахома, туберкулез и голод. Страна существует в постоянном движении. Племена не желают оседать в деревнях, пока не убедятся, что такой образ жизни дает больше преимуществ. Они хотят быть уверены в том, что получат возможность работать с выгодной зарплатой, что подправят здоровье, что получат преимущества в образовании.

Большая часть населения по-прежнему неграмотна. Хотя в Ширазе и даже в некоторых деревнях есть школы, закон об обязательном образовании не применяется на практике.

Что еще сильнее усложняет обстановку, если говорить о будущих улучшениях, у иранца нет чувства ответственности перед обществом. Женщины по-прежнему находятся в незавидном положении. Все это препятствует улучшению условий жизни населения, которое может произойти по воле самих людей, благодаря их желанию и решимости улучшить свою судьбу и судьбу соотечественников.

В Ширазе мы посетили еврейскую общину, которая показалась нам действительно мрачной. Эти люди жили в однокомнатных хижинах без канализации. В них не было даже дверей и окон – только прорезанные в стенах отверстия, в которые входили и выходили люди и которые пропускали немного света. Как правило, в одном углу стояла небольшая жаровня с углями для приготовления пищи и обогрева. Днем постельное белье сворачивали в рулон, а ночью расстилали на полу.

Из Ирана мы отправились в Израиль, где провели Пасхальную неделю. После возвращения я попыталась проанализировать, в чем разница между Израилем и его арабскими соседями и великой страной Ираном.

Думаю, что самое большое различие заключается в израильской атмосфере, которую мало где встретишь в других странах. В основном за это ответственна молодежь. Их будоражит мечта о строительстве страны, и они работают над ней с упоением, изо всех сил, с восторгом и своего рода экзальтацией, которая не может не произвести впечатления на гостей. Как бы ни были трудны условия, как бы долго и тяжело ни трудились люди, они делают это в атмосфере веры, надежды и уверенности. Именно отсутствие этих качеств в других странах приводит к неутешительным последствиям. Ибо люди не могут жить без надежды. Если собственные убеждения и желания не могут породить это чувство, то его с легкостью можно вызвать извне, причем самыми показными и пустыми обещаниями.

Вернувшись из Израиля, я очень удивилась, обнаружив, что, где бы я ни читала лекции в следующие несколько месяцев, люди, казалось, меньше интересовались положением дел в мире, чем судьбой верблюда, которого Нина купила в Израиле и не смогла ввезти в страну по приказу Министерства сельского хозяйства. В конце концов верблюда отдали нищему бедуину.

То, что я узнала во время этих двух поездок, было очень важно для меня. Я задавалась вопросом, почему мы не добились большего успеха, помогая молодым странам и странам с переходной экономикой утвердиться на демократических началах? Почему у русских дела шли намного лучше? Ответ может прозвучать слишком упрощенно, а чрезмерное упрощение – это ложь и введение в заблуждение. Но, как мне казалось, по большей части, все объяснялось тем, что Россия готовила свою молодежь к выходу в мир, к тому, чтобы они служили и делились навыками с жителями отсталых и слаборазвитых стран, заменяя недостающих врачей и учителей, ученых и технических специалистов. Что еще важнее, их готовили к заполнению вакантных мест на государственной службе, и не только обучая самой работе, но и подробно ознакамливая с обычаями, привычками, традициями и образом мышления народа, чтобы понимать людей и успешно с ними взаимодействовать. Куда бы они ни отправлялись, они, конечно же, всегда брали с собой свои марксистские идеи, мышление и систему.

А наши молодые американцы? Были ли они готовы донести свою веру в демократию до всего мира вместе со своими навыками? Изучали ли они язык, обычаи и историю этих новых народов? Понимали ли, как нужно себя с ними вести, исходя не из своих собственных представлений, а из представлений тех людей, которых они должны научиться понимать, если они вообще собирались до них достучаться? Научились ли жить и работать среди представителей разных религий, рас и цветов кожи без высокомерия и предрассудков?

Здесь, я полагаю, мы по-настоящему провалились. В последние несколько лет я хваталась за любую возможность встретиться с молодежью, поговорить со студентами колледжей, чтобы как можно яснее донести даже до детей младших классов, что мы несем ответственность друг за друга, что нам нужно понимать и уважать друг друга. Молодежь определяет будущее, и сегодня, как мне кажется, нет более важной задачи, чем снова представить им Американскую мечту во всем ее блеске, во всем ее великолепии и красоте, чтобы не позволить ей угаснуть, пока мы слишком озабочены тем, как заработать на жизнь, произвести впечатление на соседей, продвинуться вперед или найти более масштабный и мощный способ уничтожить мир и все, что в нем есть.

Ни один человек и ни одна группа людей, конечно же, не имеет исключительных прав на Американскую мечту. Но, думаю, все мы обладаем единым видением того, что это такое, – это не просто надежда и стремление, это образ жизни, к достижению которого мы можем приблизиться в его идеальной форме, если и дальше позволим нашей цели сиять и оставаться незапятнанной и будем верить в ее существенную ценность.

Как бы нам этого ни хотелось, нельзя отрицать тот факт, что иногда мы оставляли ложное впечатление о мечте у наших зарубежных друзей и врагов. Политический роман «Гадкий американец», каким бы впечатляющим он ни был, показался мне слишком раздутым. Один из первых американских послов, которых я когда-либо встречала в восточных странах, был ужасно похож на главного героя. Несомненно, есть много, слишком много других людей, которые принимают или специально ищут работу в должности представителя своего правительства за границей, не имея реального интереса или уважения к той стране, в которую они едут, и не имея реального интереса или уважения к образу своей страны, который они представляют другим людям.

Такие люди покупают свое положение денежными подарками для своей партии или добиваются его из-за перспективы гламурной социальной жизни в экзотических местах.

«О, вы должны туда поехать. Вы прекрасно проведете время. И поло там на высшем уровне».

Они часто не знают языка страны, незнакомы с ее правительством и должностными лицами, их не интересуют местные обычаи и точки зрения.

Русские – и это я говорю с чувством стыда – справляются с этой задачей лучше. Они изучают язык, историю, обычаи и образ жизни страны, прежде чем туда отправиться. Они не ограничиваются официальными развлечениями, а стараются встречаться, знакомиться и устанавливать дружеские отношения с людьми всех мастей, во всех общественных классах, во всех частях страны.

Если рассмотреть картину русской жадности, на которой изображено поглощение одной страны-сателлита за другой, и сравнить ее с картиной американской щедрости в предоставлении продовольствия, одежды, предметов снабжения, технической и финансовой помощи без скрытых мотивов к приобретению новых территорий, то можно понять, насколько глупо и трагично, что мы отправляем некомпетентных представителей, и это сводит на нет столько полезной работы, столько расходов, столько материалов.

Конечно, достижения русских в области подготовки молодых кадров для занятия высоких должностей в слаборазвитых странах, – что, повторюсь, может повлиять на будущий курс развития этих стран, – основаны на силе принуждения. В этом-то и загвоздка. Ибо мы должны добиться тех же результатов на добровольной основе. Нам не стоит говорить своей молодежи: «Отправляйтесь туда-то и принимайтесь за такую-то работу». Но мы можем показать, что там, где мы потерпим неудачу, обязательно победят русские. Мы можем показать им важность прохождения подобной подготовки, которая сделает их полезными и достойными представителями своей страны, в какую страну бы они ни поехали.

Возможно, в наши дни новый рубеж – это нечто большее, чем очередная революция в области текстиля, методике, скорости и самих товарах. Этот рубеж – в человеческих умах. Но мы не можем пролить вечный свет на чужие умы, если в наших собственных умах этот свет не горит ярким, неугасимым пламенем.

Одна из форм общения, в которой мы потерпели сокрушительную неудачу, – это преподавание языков. Большинство школьников несколько лет нерационально изучают тот или иной язык. Я использую слово «нерационально», потому что изучение языка в конечном итоге лишается рациональности, если человек не может читать, писать и говорить на нем, понимать его. Во время Второй мировой войны правительство нашло самый простой и эффективный метод обучения американских студентов таким сложным языкам, как японский и китайский. За несколько недель они овладевали языком лучше, чем раньше за несколько лет. И все же в наших школах все еще используются старые, громоздкие, непродуктивные методики.

Следующая мысль настолько, как мне кажется, очевидна, что нет необходимости ее проговаривать: нам нужно расширять и совершенствовать методы преподавания языков молодым людям. В противном случае они будут испытывать серьезные трудности в общении с представителями других рас и культур.

Об этом нужно говорить нашим детям. Это те условия, которые им придется выполнять. Необходимо донести до них, с какой именно конкуренцией им придется столкнуться, почему они должны будут ее выдержать, как с ней справиться лучше всего. Тем не менее, общаясь с ними, я редко прихожу к выводу, что им дали хоть малейшее представление о том, что значит советское проникновение в другие страны, или о том, что им придется бороться с тем будущим, которое помогают строить Советы. Я редко вижу, чтобы наших молодых людей учили справляться с надвигающимися проблемами.

Вот почему в последние несколько лет я везде, где только могла, включала в свой график встречи с молодежью. Иногда молодежь сама приезжает в Гайд-парк на автобусе, чтобы задать вопросы или обсудить проблемы. Иногда я выступаю в школах и колледжах.

В прошлом году в сотрудничестве с Университетом Брандейса я экспериментировала с новой идеей. Я согласилась снять серию из девяти телевизионных программ, которые затем продали образовательным телеканалам по всей стране. Получилось так хорошо, что в этом году я решила снять десять программ.

Вдобавок к этому я читала лекции студентам доктора Фукса, которые изучали международное право и международные организации в Брандейсе. В аудитории было всего тринадцать человек. Все студенты собирались работать за границей либо на представителей бизнеса, либо на правительство, а пятеро из них приехали учиться из других стран. Это задание повергло меня в шок, ведь я был уверена, что многие из этих молодых людей лучше разбираются в вопросах международной организации, чем я. Но, по крайней мере, я могла обсудить с ними запутанные проблемы внешней политики.

Конечно, это был специализированный курс лекций, который показался мне интересным и вдохновляющим, каким для меня всегда и было преподавание. Но вот что я предпочла бы сказать этим юношам и девушкам:

Сегодня наше правительство и правительства большинства стран мира в первую очередь озабочены – одержимы – одной идеей: защитой. Но что такое настоящая защита и в чем она заключается? Конечно, без военной обороны, в том или ином количестве, не обойтись. Но наступает момент, когда нужно подумать о том, что можно сделать на уровне экономики и культуры.

Мне кажется, что, с учетом угрозы атомной войны, отныне нам стоит собрать небольшую профессиональную армию из мужчин, которые добровольно выберут военную службу. Но что потом? Как насчет сотен тысяч молодых людей, которые каждый год бросают школу, колледж или университет? Неужели с этого момента они перестают трудиться во имя роста благосостояния своей страны?

Отнюдь нет. Сегодня дела обстоят так, что мы набираем молодых людей на службу, обучаем их, пока они не приобретут нужные навыки, а затем отпускаем. Мне это кажется чудовищным расточительством.

Лично я уже давно убеждена, что каждый молодой человек должен пройти базовую подготовку, которая в итоге может оказаться полезной для его страны. Как мне кажется, с этой задачей можно справиться либо в школе, либо в колледже, и вместо того чтобы призывать всех молодых людей на обязательную военную службу, почему бы не предложить альтернативный вариант в этом направлении?

Независимо от того, оканчиваете ли вы колледж или среднюю школу, если не хотите проходить два года обязательной военной подготовки, вы можете выбрать, в какой стране хотели бы провести два года. Вы пройдете базовую подготовку длиной в два года либо в учебное, либо во внеурочное время. Если вы хотите поехать, скажем, в Африку или другую развивающуюся страну, вас с пятнадцати до семнадцати лет будут обучать местному языку, истории и географии, а также рассказывать об экономической обстановке. После окончания курса вы приобретете навык или научитесь удовлетворять самые насущные потребности во многих странах мира с переходной экономикой и займете должность на гражданской службе. Или, если вы готовитесь к получению профессии, то сможете воспользоваться этой возможностью.

В этих странах требуется развитие новых отраслей промышленности, технические потребности не закрыты почти во всех областях. Необходима обширная поддержка экономики. В сельском хозяйстве требуются новые методы. И почти все эти страны остро нуждаются в учителях.

Мне было очень интересно и приятно услышать, что сын Честера Боулза отказался от стипендии в Оксфордском университете, чтобы поехать в Нигерию, где он планирует работать преподавателем средней школы два года.

Сегодня Гану спасает то, что сэр Роберт Джексон остался в стране после ухода правительства Великобритании. Он использует весь свой огромный опыт и интеллект от имени народа как экономический советник в проекте на реке Вольта. Кроме того, ему помогает его блестящая жена, знаменитый экономист Барбара Уорд.

Для представителей молодых стран, которые все еще находятся на переходном этапе и только создают правительства, такая помощь может оказаться более ценной, чем большая постоянная армия или экономическая помощь, особенно когда в такой стране не хватает людей, способных эффективно ею управлять.

Как я уже сказала, подобный план обучения и привлечения к работе нашей молодежи уже давно зреет у меня в голове. В любом месте и при любой возможности я стараюсь его продвигать. Недавно, с объявлением о создании Корпуса мира, у меня возникло чувство, что аналогичному плану, как минимум, дали шанс, которого он совершенно заслуживает. Несколько молодых людей смогут воспользоваться напряженной ситуацией в слаборазвитых странах и донести до местных жителей навыки, взгляды и принципы, характерные для нас, свободных людей. Я рада прогрессу и надеюсь, что это окажется одним из самых плодотворных способов поделиться Американской мечтой с другими странами.

Президент Кеннеди инициировал создание Корпуса мира, с помощью которого, как он надеется, идеалы молодых и, возможно, не очень молодых американцев, узнают во всем мире, особенно в развивающихся странах, которые сейчас нуждаются в помощи. Методы отбора людей и согласования с правительствами стран-получателей помощи все еще прорабатываются. Будет оказана помощь колледжам и университетам, в которых есть стоящие программы обмена студентами. Это будет образовательная работа для американцев, которая позволит им познакомиться поближе с тем миром, в котором они живут, и в то же время продемонстрирует дух служения, присущий нынешнему поколению американцев, который, однако, до сих пор не находил возможностей для выражения.

Кроме того, есть предложение создать группу молодых американцев старшего школьного возраста для работы в области лесного хозяйства и охраны почв по всей территории США. Эта идея кажется мне очень ценной, но пока, насколько мне известно, она даже не находится в стадии активного планирования, хотя надеюсь, что ее реализуют в ближайшее время.

Я уже говорила, что русские в принудительном порядке сделали то, что мы должны сделать на добровольной основе. Но я забыла упомянуть об одном элементе подготовки русских. Не понимаю, почему я пренебрегла им, потому что он имеет первостепенное значение. Они вселили в свою молодежь чувство, что они нужны, что они важны для благосостояния своей страны. Думаю, одно из самых сильных качеств любого человека – потребность чувствовать себя важным и нужным. Зачастую нашим молодым людям кажется, что они не так уж и нужны в своей стране или вообще в мире. Нам не хватило воображения показать, как сильно мы нуждаемся в каждом из них, чтобы сделать нашу страну такой, какой она может быть.

Совсем недавно в Австрии господин Хрущев заявил, что собирается застать победу коммунизма по всему миру до конца своей жизни. Нам нельзя терять время.

Все это, можно сказать, далеко от Американской мечты. Вовсе нет. Американская мечта не может стоять на месте, как и сама американская нация. Я пытаюсь подчеркнуть, что мы больше не можем придерживаться старого подхода к мировым проблемам. Проблемы изменились. Мир изменился. Нам не следует перенимать методы своих предков. Вместо этого мы должны подражать их первопроходческим качествам, которые заставляли их пробовать новые методы в Новом мире.

Например, сегодня мы стали пионерами в области автоматизации. Этот процесс сдержать невозможно, но мы можем извлечь выгоду из ошибок прошлого в борьбе с ним. Индустриальная революция, начавшаяся в Великобритании, внедрила машинное производство, а люди оказались обречены на голод.

В конце концов положение Великобритании стало намного лучше. Но в то время она была не совсем готова, и произошло нечто неожиданное с далеко идущими последствиями. Продуктом индустриальной революции и вытекающих из нее нарушений стал Карл Маркс.

Автоматизация привела нас к новой ситуации, и от того, как мы с ней справимся, будет зависеть, как к нам отнесется весь мир. Здесь мы бесспорно лидируем, но не можем справиться без планирования. Мы должны научиться предвидеть результаты, прежде чем действовать. Сегодня мы не можем позволить себе лишить работы множество людей, не обеспечив их всем необходимым. Правда, современные люди обладают совершенно другим сознанием. Мы больше не согласны сидеть сложа руки и позволять им голодать и умирать. Но если мы хотим успешно справиться с этой задачей, если мы хотим, чтобы новая техника стала настоящим благом для общества, а не катастрофой, мы должны строить планы. Мы не можем совершить ошибку, надеясь, что «все как-нибудь обойдется». Представители правительства, промышленности, рабочей силы – все они должны привлекать свои лучшие интеллектуальные ресурсы, осознавать и принимать на себя всю ответственность за сложившуюся ситуацию.

С сокращением рабочих часов появится больше свободного времени. Что с ним делать? Массам людей, трудящихся за машинами, не имея возможности для самосовершенствования или улучшения своего состояния, нужно открыть новые перспективы. Но если не дать им образование, они не узнают, как использовать такие возможности. Если у них не будет ни путей для развития, ни других дел, кроме как сидеть, приклеившись к экрану телевизора, они начнут деградировать как личности, а у нас появится огромная масса граждан, которые не представляют никакой ценности ни для себя, ни для своей страны, ни для мира.

Это новая промышленная революция, которую возглавляем мы. Глаза всего мира устремлены на нас. Если мы не справимся, нас будут критиковать, а наш образ жизни потеряет былое уважение. Если у нас все получился, мы станем примером для будущего мира.

И теперь я вижу, что моя новая концепция Американской мечты совпадает со старой. Ибо у тех, кто основал правительство и боролся за наше право на свободу, тоже была концепция мечты как чего-то универсального, но, возможно, в определенной степени эти люди мыслили в терминах Старого Света. Во времена Томаса Джефферсона образование воспринималось не как привилегия горстки людей и даже не как привилегия своего народа. Тогда с нетерпением ждали дня, когда у всех и повсюду будут одинаковые возможности. Сегодня мы достигли, во многих отношениях, гораздо большего, чем представляли себе наши предки, и иногда мы забываем, что они мечтали о будущем не только для нас, но и для человечества.

Американскую мечту невозможно реализовать до конца. Если многие наши молодые люди и лишены воодушевления, свойственного первым поселенцам, которым предстояло исследовать и развивать целую страну, то только потому, что никто не напоминает им, что мир никогда не был таким сложным и таким захватывающим. Никогда в истории не было столько пространства для открытий и новых, еще не освоенных, полей для завоевания. Дома еще есть незавершенные дела, но самое грандиозное приключение заключается в том, чтобы донести идею Американской мечты до народов всего мира. В попытке понять, дать новую концепцию взаимоотношений человечества перед нашими детьми открывается бесконечное поле захватывающих приключений, в которых можно задействовать и сердце, и разум, и дух.

Возможно, старшее поколение виновато в том, что так часто предупреждало детей с ноткой осторожности: «Беритесь за работу, которая принесет вам безопасность, а не приключения». А я говорю молодежи: «Не переставайте воспринимать жизнь как приключение. Вы не будете в безопасности до тех пор, пока не сможете жить смело, вдохновенно, творчески, если вы не сможете выбирать вызов вместо компетентности».

Глава 41

Важные рубежи

В октябре 1959 года мне исполнилось семьдесят пять лет. Это был напряженный день, как и большинство других, с небольшим количеством времени для самоанализа. Тем не менее, это был некий рубеж, и я осознала, что оглядываюсь на проделанный путь, пытаясь рассмотреть его в перспективе и, если получится, оценить. Я хотела, если это вообще возможно, подвести итог, сформулировать свои былые цели и оценить, насколько мне удалось их достичь.

Такого рода самоанализу я редко предаюсь. Время от времени, конечно, полезно проливать свет на темные страницы своей жизни, но это чревато тем, что человек может с легкостью замкнуться в себе и погрузиться в мир открытий и самоанализа.

Люди до сих пор часто спрашивают меня, как я планировала свою карьеру и какую общую цель перед собой ставила. На самом деле я не планировала карьеру, и основная цель, которую я преследовала много лет, состояла в том, чтобы использовать каждую возможность жить и переживать жизнь настолько глубоко, настолько полно и широко, насколько смогу. Мне казалось глупым получить такой дар, как жизнь, и не использовать его полностью.

Я не была одаренным человеком, но меня всегда глубоко интересовала жизнь в любом ее проявлении – хорошем или плохом. Я никогда не упускала возможности расширить свои знания о людях и обстоятельствах. Из всего я старалась извлечь пользу: не только из того, что видела, но и из людей, которых встречала. Я действительно не могу в полной мере выразить, как сильно обязана друзьям, благодаря которым столько узнала о мире. На самом деле у меня было только три ценных качества: я живо интересовалась окружающим миром, принимала каждый вызов и каждую возможность узнать больше, а кроме этого обладала неуемной энергией и самодисциплиной.

В результате мне не приходилось искать интересы, которыми я могла бы заполнить свою жизнь. К заинтересованному человеку вещи приходят сами, они как будто притягиваются, как к магниту, и вам даже пальцем не приходится пошевелить. Одно дело ведет к другому, другое к третьему, и по мере накопления знаний и опыта перед вами открываются новые возможности.

Перед моим семидесятипятилетием произошло еще кое-что, что заставило меня оглянуться назад и взглянуть на прошедшую жизнь, а не смотреть вперед, как я предпочитаю делать. Дор Шери написал пьесу «Восход солнца в Кампобелло», в которой рассказал о тяжелой болезни моего мужа и его духовной победе над инвалидностью. До сих пор помню тот вечер, когда драматург читал мне свою пьесу. И помню то странное чувство, которое я испытала, когда увидела ее на сцене.

Меня много раз спрашивали, как я отношусь к тому, что вижу изображение себя, своих детей, своего мужа в театре. Узнавала ли я нас в персонажах? Говорила ли я: «Но ведь все было совсем не так»? Не показалось ли мне, что в мою личную жизнь вторглись?

Правда в том, что я смотрела пьесу с полной отрешенностью. На самом деле, когда я закрыла глаза, Ральф Беллами вызвал в памяти само качество и интонацию голоса Франклина, и мне показалось, что я слышу, как он говорит. Но в остальном она выглядела совершенно безличной. Для меня это была пьеса о ком-то другом.

Думаю, если обычный человек попытается оглянуться назад, он не сможет вспомнить, каким он был, как выглядел, и даже что делал в молодости, кроме важных моментов. Он вспомнит только чувства. Даже в случае со своими детьми мне казалось, что я наблюдаю за действиями вымышленных персонажей. Кстати, одним из персонажей, чей характер в этой пьесе передали лучше всего, был Луис Хоу. Правда, он выглядел неопрятнее, чем Луис, которого я знала, но реплики были превосходны, а изображение этого человека оказалось достоверным.

Нет, к анализу жизни женщины, которой исполнилось семьдесят пять лет, меня подтолкнула не героиня по имени Элеонора Рузвельт, которую я увидела на сцене.

Оглядываясь назад, я понимаю, что общей цели, о которой мне говорили многие люди, не существовало. Вряд ли человек может четко спланировать свою жизнь с самого начала, не делая никаких скидок на изменение или развитие характера или на возникающие обстоятельства.

Я уверена, что мои цели, по крайней мере в первые годы, постоянно менялись. В начале жизни я была не просто застенчивой, я боялась, поскольку чувствовала всю боль от того, что я гадкий утенок, настолько сильно, насколько на это способна маленькая девочка. Мне кажется, я боялась почти всего: мышей, темноты, воображаемых опасностей, собственной неполноценности. Моей главной целью, как девочки, было выполнить свой долг. Мне вбивали это в голову с тех пор, как я себя помню. Не таким, как я его себе представляла, а как его описывали другие люди. Мне и в голову не приходило бунтовать. Как бы то ни было, моей единственной непреодолимой потребностью в те дни было одобрение, любовь, и я делала все, что от меня требовалось, в надежде, что это приблизит меня к одобрению и любви, которых я так хотела.

В молодости мое чувство долга оставалось таким же строгим и жестким, как и в детстве, но оно изменило свою направленность. Муж и дети стали центром моей жизни, а удовлетворение их потребностей – моей новой обязанностью. Боюсь, что в то время я по-прежнему была стеснительной, по-прежнему боялась сделать что-то не так, совершить ошибку, не соответствовать стандартам, которые предъявляла моя свекровь, не сделать то, чего от меня ожидали.

В результате чувство долга настолько меня сковало, что я стала слишком критичной, слишком дисциплинированной. Я была так зациклена на том, чтобы правильно воспитывать своих детей, что мне не хватало мудрости просто любить их. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что лучше бы я их немного баловала и получала от этого больше удовольствия.

Лишь достигнув среднего возраста, я осмелилась развивать собственные интересы, помимо исполнения обязанностей перед семьей. В начале, как мне теперь кажется, у меня не было цели в изучении людей, обстоятельств и мира за пределами Соединенных Штатов, кроме интересов самих по себе. Почти сразу я начала понимать, что интерес ведет к интересу, знание ведет к большему знанию, способность к пониманию растет с усилием понять.

С тех пор мне никогда не было скучно, мне никогда не казалось, что в сутках достаточно времени для всех тех занятий, которыми я хотела бы их заполнить, хотя у меня возникало много проблем, хотя я знавала горе и одиночество, которые бывают уделом большинства людей, хотя мне приходилось и все еще приходится вносить бесконечные коррективы в свои планы. И, научившись смотреть на страх сверху вниз, я давно достигла той точки, когда на свете нет ни одного живого человека, которого я могла бы бояться, а проблемы, с которыми я была бы не готова столкнуться, можно пересчитать по пальцам.

В семьдесят пятый день рождения я поняла, что уже давно осознала свою главную цель в жизни. Она вытекает из впечатлений, полученных в тот период моей молодости, когда я увидела Европу, истерзанную Первой мировой войной. Я всем сердцем хотела мира во всем мире. И я знала, что этой цели невозможно достичь в долгосрочной перспективе, если люди разных народов не придут к большему взаимопониманию. Именно этим целям я в основном и посвятила последние годы.

Любопытно то, что я всегда сталкивалась с жизнью лицом к лицу. То есть мой интерес, сочувствие или негодование были вызваны не абстрактной причиной, а бедственным положением людей, которых я видела собственными глазами. Именно вид умирающего от голода ребенка придал трагедии голода такое первостепенное значение в моем сознании. Из моей реакции на человека развивается осознание проблемы для общества, затем для страны и, наконец, для всего мира. В каждом случае чувство, что я обязана что-то сделать, исходило от одного человека, а затем расширялось и охватывало более широкую область.

Я думаю, что все больше и больше людей приходят к пониманию, что то, что влияет на отдельного человека, влияет и на человечество. Возьмем яркий пример: один запущенный случай заболевания оспы может привести к заражению целого города. Это в равной степени относится и к плохо воспитанному ребенку, который может сеять хаос в своем районе, и к обнищавшим людям, которые ложатся либо экономическим, либо социальным бременем на государство и, в любом случае, растрачивают свою жизнь впустую. Единичные нарушения, какими бы изолированными они ни казались, могут в итоге распространиться повсюду.

Пока я искала все более и более эффективные способы решения общественных, национальных и мировых проблем, я узнала, что можно достичь гораздо большего, если до глубины души обеспокоиться тем, что происходит с другими людьми, чем просто сказать в апатии или унынии: «О, что я могу сделать? Какая будет польза от одного человека? С таким же успехом я могу и дальше ничего не делать».

На самом деле, как мне кажется, беспокойство проистекает из умения поставить себя на место другого человека. Если вы не можете представить себе такую ситуацию – «это может коснуться и меня», – то безразлично скажете про себя: «Кого это волнует?»

Думаю, что одна из причин, по которой нам, людям, так трудно понять жизнь в других частях света, заключается в том, что мы не можем представить себя на их месте. У нас нет голода. Но если бы мы увидели своими глазами, как люди умирают от него, нам было бы не все равно. Мы бы подумали: «На их месте может оказаться мой народ».

Из-за наших преимуществ нам трудно понять другие народы мира. Мы начали с огромными общенациональными ресурсами. Сама наша изоляция в те ранние годы заставляла их развивать. Многие поселившиеся здесь люди спасались от нищеты, нужды, угнетения и отсутствия возможностей. Они хотели забыть свое прошлое, и вскоре им это удалось, потому что трудности путешествия мешали им вернуться и освежить свои воспоминания. Таким образом, мы выросли из прошлого и ушли от него. Теперь нам было бы полезно вспомнить условия жизни Старого Мира. Это помогло бы нам понять, в чем сегодня нуждаются и чего хотят более бедные страны.

И это, полагаю, указывает на то, что произошло со мной за семьдесят пять лет. Хотя сейчас я, как и всегда, вижу и понимаю человеческие потребности через отдельных людей, и нахожу, что мои общие цели выходят за рамки жизни отдельных личностей и касаются судьбы всего человечества. Именно в таких, более широких рамках нужно размышлять о современном мире, если человечество хочет пережить угрозу, нависшую над ним грибовидным облаком.

Итак, я подхожу к более масштабной цели, не своей – за исключением того факта, что я американка, – а американской в целом. Мне кажется, что цель современной Америки должна состоять в том, чтобы попытаться сделать себя наилучшим зеркалом демократии из всех возможных. Люди всего мира видят, что здесь происходит. Они наблюдают за нами, желая узнать, что мы собираемся сделать и насколько хорошо мы можем это сделать. Мы показываем им единственно возможную картину демократии, какую претворяем в жизнь: картину того, как она работает на практике. Это единственный способ позволить другим народам увидеть своими глазами, насколько демократия эффективна, и определить, хороша ли эта система сама по себе, лучше ли она того, что у них есть, лучше ли она того, что предлагают другие политические и экономические системы.

Несмотря на то что мы – щедрая нация, которая безвозмездно и с открытой душой помогает повсюду, где люди испытывают нужду и страдания (по крайней мере, те, которые мы можем понять), теперь мы обнаруживаем у себя одну слабость, которая, с учетом нашей политической зрелости, выглядит довольно незрело. Мы по-прежнему ждем, что мир будет благодарить и любить нас. Мы обижаемся и возмущаемся, когда не получаем благодарности и любви.

Благодарность и любовь не выпрашивают, их нельзя купить. Не стоит даже думать, что они продаются. К чему мы должны стремиться, так это не к благодарности или любви, а к уважению со стороны всего мира. Его мы можем заслужить справедливостью, свободной от предрассудков и суеверий. Но с нашей стороны довольно наивно думать, что, помогая людям, мы действуем совершенно бескорыстно. Это не так. Нет ничего бескорыстного в том, что мы прививаем население от оспы. Это мера предосторожности, но она сама по себе хороша.

Другие страны прекрасно понимают, что, когда мы пытаемся укрепить их экономику, их правительство и в целом помочь им добиться успеха, в этом есть определенная доля личного интереса. Они неизбежно будут начеку, ожидая узнать, что мы хотим взамен. Сознательно мы ничего не хотим, но подсознательно почти все, что мы делаем, как нация или через ООН, направлено на то, чтобы принести пользу нам или нашему делу, напрямую или косвенно. Поэтому нет причин требовать ни благодарности, ни любви.

Наш долг перед миром – это, прежде всего, долг перед нашим собственным будущим. Очевидно, что мы не сможем развиваться дальше определенной точки, если другие нации тоже не будут развиваться. Когда наши природные ресурсы начнут истощаться, мы должны будем искать их в других странах. Мы не сможем торговать, если будем единственной платежеспособной нацией. Нам нужны не только те регионы, где можно покупать, но и те, куда мы можем продавать, а это невозможно в слаборазвитых районах.

Мы, как нация, должны осознать себя лидерами некоммунистического мира, ведь наши интересы соприкасаются с интересами всего мира, и их следует рассматривать в контексте интересов всего мира. Такова цена лидерства.

Действительно, мы не можем продолжать вращаться на узкой орбите, функционировать в замкнутой системе. Мы не можем взвесить или оценить даже свои внутренние проблемы в их собственном контексте. Больше нет только наших внутренних проблем. Возможно, лучшей иллюстрацией будет вопрос, который мне задают во всем мире:

«Мы слышали, что вы, американцы, платите за то, чтобы землей не пользовались, потому что у вас слишком много еды. Неужели нет лучшего способа применить свои способности производить пищу, чем избавляться от нее?»

Это каверзный вопрос, который в прямом смысле жизненно важен для миллионов голодающих по всему миру, которые надеются на нас. Я не знаю, как нам сохранить мировое лидерство и при этом продолжить решать свои проблемы так, как если бы они касались только нас. Они касаются всего мира. Избыток пищи вызывает у нас лишь чувство неловкости. Мы решаем этот вопрос так, будто это касается только нас. Но задумайтесь, как обидно становится голодающим народам, когда уничтожается еда, которая могла бы спасти им жизнь. Сказать, что они считают это в высшей степени несправедливым, – ничего не сказать.

Мы никогда основательно не задумывались над тем, как можно добиться максимальной производительности в сельском хозяйстве, обеспечить наших фермеров лучшим доходом, а образовавшиеся излишки использовать для решения насущных потребностей мира без вреда для нашей экономики или экономики дружественных стран, которые могут опасаться, что мы будем отдавать продовольствие рынкам, на которых они привыкли продавать.

У нас очень разнообразный климат, мы можем выращивать почти все, что захотим. В Канаде можно выращивать только пшеницу. Столкновения интересов быть не должно.

Как мы пытались «решить» проблемы раньше? Мы сокращаем посевные площади и храним излишки либо выбрасываем их, мы платим фермерам слишком мало, чтобы они сравнялись с промышленными рабочими по уровню дохода, поэтому фермы вымирают. Никто ни разу не сел и не сказал: «Это проблема, которую вы должны решить».

Именно так, используя свой интеллект, добрую волю и огромные производственные возможности, мы можем встретить и преодолеть коммунистическую угрозу и доказать, что демократия способна дать миру больше.

Все это кажется далеким от моего семидесятипятилетия, и все же я нахожу, что мои личные цели уже давно начали смешиваться с общественными. Конечно, я поняла, что не могу бесконечно жить той напряженной жизнью, которую веду сейчас, постоянно путешествуя из штата в штат, из страны в страну.

Что потом? Тогда, подумала я, даже если мне придется отказаться от большей части путешествий, возможно, есть способ, с помощью которого я могу и дальше доносить до людей то, что им кажется важным услышать. Самый практичный вариант – через радио– или телепрограммы. Мой агент на радио и телевидении покачал головой.

«Вы слишком противоречивая фигура, – сказал он мне. – Спонсоры будут вас бояться. Некоторые из них так сильно из-за вас переживают, что думают, будто публика не купит ни одного продукта, в программе которого вы можете появиться».

Тогда я вспомнила, что несколько лет назад глава Красного Креста боялся принять пожертвование, опасаясь, что мое участие оттолкнет других подписчиков!

Поразительно осознавать, что многие люди настолько сильно, фанатично тебя не любят. И все же, хотя я максимально честно взвешиваю их основания для неодобрения, когда я чувствую правоту в своих действиях, мне кажется, что я, как уважающий себя человек, не могу позволить себе отказаться от выполнения задачи только потому, что это вызовет неприязнь или обрушит на мою голову шквал критики. Мне зачастую кажется, что слишком многие современные американцы склонны отвергать то, что считают правильным, то, что они хотят сделать, боясь, что никто не разделит их идеи или что им придется выступить в одиночку, а не в комфортном анонимном стаде.

В результате, когда, взвесив все доказательства, я решаю, что действую правильно, я иду вперед и изо всех сил стараюсь выбросить из головы мнение враждебно настроенных людей. Я не знаю, как можно жить иначе.

Однажды мой агент по работе с радио пришел на встречу с очень удивленным видом и сказал, что ему поступило предложение для меня сняться в телевизионной рекламе для организации, которая продает маргарин.

«Я знаю, это не то, что вы имели в виду, – отметил он, – но, если владельцы консервативной фирмы считают, что вы можете продать их продукт, думаю, вам стоит хотя бы попробовать. Тогда, возможно, лед тронется».

Я все обдумала. Мне пришлось столкнуться с тем фактом, что меня будут остро критиковать за съемки в рекламе. С другой стороны, если я хотела открыть для себя эту область, мне следовало как минимум узнать, смогу ли я это сделать, какой бы неприятной ни была реакция многих людей.

В конце концов я согласилась. Единственное условие, которое я поставила, заключалось в том, что, помимо продажи продукта, мне должно быть позволено сказать что-то свое, что, по моему мнению, имеет ценность. Поэтому я напомнила публике, что в мире есть люди, которые голодают.

Конечно, последовало столько неприятных комментариев, сколько я и ожидала, но программа прошла нормально, а спонсоры обнаружили, что в конце концов я не отбила у людей желание покупать их продукт!

В этом году (1960–61) я собираюсь представить программу из историй о беженцах в рамках Года беженцев, который проводит Организация Объединенных Наций.

Цель этой организации по делам беженцев, которую сейчас возглавляет мистер Линт, состоит в том, чтобы попытаться сократить население лагерей беженцев в Европе, стереть их с лица земли, если это возможно с точки зрения гуманности. Десять лет – слишком долгий срок, чтобы эти люди жили в лагерях без гражданства и без решения своей проблемы. Некоторые дети никогда не знали другой жизни.

На самом деле было сделано уже многое. Число беженцев значительно сократилось. Там, где они все еще проживают в лагерях, их стараются обеспечить постоянным жильем и работой. Ряд стран принимал так называемые «тяжелые случаи», то есть слепых и других инвалидов. Конечно, сейчас я имею в виду лишь лагеря беженцев в Европе. На Ближнем Востоке насчитывается от 800 тысяч до миллиона беженцев, и никто не знает, сколько их в Гонконге и Китае.

Беженцы во всем мире остаются постоянным и болезненным напоминанием о крахе цивилизации из-за глупости войны. Они – ее вечные жертвы. Ни один период в истории не знал подобного количества людей без гражданства, которые переживали суровые испытания последних тридцати лет.

Завершив работу Администрации помощи и восстановления Организации Объединенных Наций, мы создали нынешнюю Комиссию по делам беженцев со штаб-квартирой в Женеве. Однако на это не выделили денег. В ее функции входило оформление документов, которые позволили бы людям получить работу, подарить им больше возможностей, хотя они все еще не имели гражданства.

Мистер Линт обнаружил, что многие люди все еще нуждаются в финансовой поддержке, и обратился за помощью в подходящий фонд. Каждый год он приезжает в Соединенные Штаты, чтобы получить дополнительные средства для удовлетворения этих потребностей.

В Американской ассоциации Организации Объединенных Наций нам выделили значительную сумму денег, которую следовало использовать для улучшения условий жизни беженцев. Нам пришлось создать группу, чтобы справиться с этой задачей, и, конечно, мы должны были получить согласие верховного комиссара на то, чтобы передать деньги мистеру Линту. Очень скоро даже этот уродливый шрам войны может быть исцелен.

Помимо других моих занятий, путешествий и лекций, работы с АА ООН, выступлений на радио и телевидении, я продолжаю развлекать множество интересных людей, которые время от времени посещают резиденцию в Гайд-парке, иногда чтобы оставить цветы на могиле моего мужа или посетить библиотеку, иногда чтобы погостить в моем коттедже, либо по договоренности с Государственным департаментом, либо самостоятельно.

Пожалуй, самым трудным временем был сентябрь 1959 года, когда визит принцессы Голландии Беатрикс почти совпал с визитом Первого секретаря ЦК КПСС Хрущева. Маленькая принцесса приехала во время празднования годовщины конфликта в коридоре Гудзон-Шамплейн. Ее чествовали, как и большинство иностранных гостей, она слушала речи и посещала приемы, пока не выбилась из сил.

До моего коттеджа она добралась очень уставшей. Я сказала, что до ужина есть еще час, и она устало попросила фрейлину: «Пожалуйста, расстели мою кровать».

Несмотря на юный возраст, принцесса жила по строжайшему протоколу, и ее развлекали, по большей части, гораздо более пожилые люди, достойные государственные деятели и так далее.

Я заверила ее, что никакого протокола не будет. Я запланировала ужин в виде шведского стола, чтобы люди обслуживали сами себя и сидели за маленькими столиками, а в качестве гостей пригласила несколько парней из Гарварда и свою внучку, которая была примерно возраста принцессы, чтобы ей было с кем пообщаться.

Позже внучка рассказала мне об их разговоре. Принцесса призналась, что учится в колледже и высоко ценит время, которое там проводит. Она даже пожалела, что потеряла месяц учебы из-за поездки в Америку. Это был последний раз в ее жизни, когда она могла жить в непринужденной обстановке с другими людьми.

Кроме того, принцесса рассказала, какие трудности возникают у молодых людей в ее положении. У нее осталось не так уж много вариантов, за кого выйти замуж.

Она была очень нежным, простым человеком, очень милым и просто воспитанным.

Утром того же дня, когда она уехала, с первым визитом в Соединенные Штаты должны были прибыть господин Хрущев и его жена. Принцесса и ее сопровождающие – на завтрак у нас было шестнадцать человек – уехали в девять утра. Нам предстояло накормить неизвестное количество членов делегации господина Хрущева. Столы были накрыты и готовы к их прибытию, и всем управляла моя верная и умелая пара.

Не думаю, что я хоть когда-нибудь видела такое количество полицейских штата, которых вызвало наше обеспокоенное правительство для защиты господина Хрущева. Когда я добиралась до библиотеки, где должна была пройти наша встреча, они выстроились в ряд, плечом к плечу, по всей длине подъездной дорожки и парковки. Когда мы вернулись в мой коттедж, на грунтовой дороге, ведущей от шоссе к дому, через каждые несколько футов стояли люди. Полицейские даже предположили, что на деревьях в моем саду могут скрываться злоумышленники, способные выстрелить в лидера коммунистов. Но я противилась их уничтожению.

Как бы то ни было, господин Хрущев, его приятная и простая жена и его свита добрались до коттеджа очень поздно. Настолько поздно, что у них не было времени ни на что, кроме как оглядеться и поспешно съесть булочку, которую господин Хрущев схватил со стола для перекуса, пока они торопились обратно в Нью-Йорк на его выступление в ООН.

Ни одного выстрела не прозвучало, не произошло никаких неприятностей, а горы несъеденной пищи уничтожили орды полицейских. Все это было довольно глупо.

До приезда господина Хрущева ходило много разговоров о том, какую пользу он получит от своего визита в Соединенные Штаты. Я не понимаю, как в такой спешке, на последнем издыхании можно изменить чужое предубеждение. Возможно, если бы на досуге у него была возможность поговорить с фермерами в Айове, он из первых рук получил бы полноценное впечатление об американском народе, о его независимости, самоуважении и уверенности в себе. Но, поскольку господина Хрущева постоянно торопили, естественно, нельзя было ожидать, что он получит очень хорошее впечатление.

Но даже во время этого поспешного, беглого визита он, должно быть, понял, что мы еще не созрели для революции. Он увидел, что мы не совсем материалистичны, несмотря на процветающую экономику. По крайней мере, он мог это заметить. Я не знаю. Думаю, если бы иностранные лидеры могли спокойно и самостоятельно посещать нашу страну, у них сложилось бы гораздо более основательное впечатление о ней, чем после этих изнурительных официальных приемов, парадов и бесконечных речей.

Итак, отчет о моем семидесятипятилетии заканчивается обсуждением иностранных дел, в обход меня. Если мы научимся глубже понимать, заботиться, воспринимать голод не как нечто абстрактное, а как один пустой желудок, будем гостеприимными, открытыми для потоков воздуха и света со всех сторон, как окно, то окажется, что мир такой большой и запутанный, что вокруг нас так много всего, что нужно и можно сделать.

Глава 42

Демократическая конвенция 1960 года

В конце президентской кампании 1956 года, во время которой я до изнеможения работала на Эдлая Стивенсона, я решила никогда больше не принимать личного участия в политических кампаниях.

Вот вам и твердые намерения! В кампании 1960 года я поучаствовала почти случайно. Она стала результатом столкновений внутри Демократической партии штата Нью-Йорк, где партийные боссы пытались вытеснить голоса избирателей. Тот факт, что в это была вовлечена моя партия, не избавлял меня от ощущения невыносимости ситуации. Мораль партии должна вырастать из совести и соучастия избирателей. Мы не можем осуждать боссов, пока сами сидим сложа руки, не в силах вырвать у них власть и вернуть ее избирателям. Функционирование демократии вообще зависит от участия народа в управлении страной. Она попросту не выживет, если у штурвала встанут партийные боссы.

Я не верю, что народ этой страны пассивно подчинился бы правлению босса и покорно отказался от своих прав и привилегий, если бы четко осознавал ситуацию и понимал работу механизма, который делает существование боссов возможным. Конечно, первый шаг состоит в том, чтобы начать не с вершины, а с низа пирамиды и обуздать власть лидеров на уровне городов и штатов внутри политической машины, которые, без сомнения, становятся партийными начальниками и, в очень реальном смысле, нашими начальниками.

Ядро правления босса – это покровительство. Многие американцы имеют слабое представление о том, как управлять политическим механизмом. Они почти не осознают ответственность за его работу. И все же боссы правят только там, где широко распространено безразличие.

«Но что мы можем поделать? – спрашивают меня люди. – Я знаю, что это позор, но мы ничего не можем сделать».

Ответ, конечно, заключается в том, что мы ни в малейшей степени не беспомощны. Мы всегда можем что-то сделать, если нас это волнует. Именно в знак протеста против боссов машины Республиканской партии – Ханны и Платта – Теодор Рузвельт основал свою Прогрессивную партию.

Одна любопытная особенность политической реформы заключается в том, что многие люди считают «предательскими» попытки устранить нарушения в собственной партии. И все же очевидно, что политическая мораль зависит от пробуждения совести и личной морали избирателей. Такое «предательство» – это просто верность принципам.

Два года назад в Буффало и губернатор, и мэр Нью-Йорка заявили, что предпочитают определенного кандидата в Сенат США. Кармине Де Сапио, глава демократической машины в Нью-Йорке, спокойно отвернулся от них и взял на себя смелость назвать своего кандидата. В результате он лишил партию шансов на победу, навязав избирателям неприемлемого кандидата.

В марте 1959 года мы с сенатором Гербертом Леманом и Томасом Финлеттером подписали заявление в поддержку групп реформаторов в Нью-Йорке. Мы объявили, что народ устал от контроля партийных боссов.

Народ отреагировал мгновенно. Они подняли шум, чтобы их услышали как граждан, которые имеют право голоса в собственном правительстве. Однажды начавшись, восстание стало расти, и оно до сих пор растет и набирает силу. В результате обычная партийная организация обнаружила, что потерпит поражение, если группы реформаторов не поддержат ее и не будут с ней сотрудничать. Но такие группы ясно дали понять, что, если их не освободят от всякого контроля со стороны местной организации, она не получит их поддержки. Единственный способ избавиться от чужих оков – не жаловаться и не причитать. Для этого нужно их с себя сорвать.

Теперь, когда я твердо решила больше не принимать участия в президентских кампаниях, меня взбудоражило заявление, сделанное двумя нашими ведущими историками, Генри Коммаджером и Артуром Шлезингером-младшим, о том, что Эдлай Стивенсон, несомненно, лучший кандидат на пост президента, но им не кажется, что его кандидатуру можно выдвигать, и, следовательно, они собираются поддержать Джона Кеннеди.

Казалось абсурдным считать кого-то вторым в списке лучших, пока не сделаешь все возможное для его победы. Со своей стороны, я полагала, что лучшими кандидатами будут Стивенсон и Кеннеди, с большой вероятностью, что последний в дальнейшем станет президентом.

После этих слов меня немедленно объявили сторонницей Стивенсона. Но я не собиралась ехать на Демократический съезд. Трое моих сыновей решительно поддерживали сенатора Кеннеди, и мне казалось бессмысленным выступать за противоположную сторону.

Однако я не была согласна с людьми, которые говорили, что мистер Стивенсон не может выдвигаться, потому что дважды потерпел поражение. Я считала, что его поражение было результатом борьбы против культа героя президента Эйзенхауэра, и этот фактор проигнорировали во время предвыборной кампании. Кроме того, я считала, что нет такого человека, который справился бы лучше в современном кризисе международных отношений или заслужил больше уважения и хорошего отношения со стороны других стран.

В конце концов меня убедили посетить съезд, где я с огорчением поняла, что снова высказываюсь против политической позиции мистера Трумэна, и выступила с речью в поддержку выдвижения кандидатуры мистера Стивенсона.

Результат не только демократического, но и республиканского съезда был таков, что наблюдатели в обеих партиях остались с острым чувством тревоги. Сейчас меня не интересуют достоинства ни одного из кандидатов. И меня, и множество других американцев ужаснуло вот что: выбор кандидата в президенты, фундаментальное и основное право каждого нашего гражданина, перестал быть следствием общественного мнения или волеизъявления большинства жителей страны. Теперь этот выбор представляет собой решение партийных боссов.

Такого рода вещи, конечно, не должны продолжаться. Наши политические соглашения в том виде, в каком они функционируют сейчас, изжили себя, как устаревший механизм. Сейчас нам требуется разработать новый метод, с помощью которого голос народа будет услышан, и он снова сможет самостоятельно выбирать кандидатов, которые будут вести их за собой и выполнять их пожелания в правительстве. Мы не можем снова позволить политическим боссам диктовать, кто должен баллотироваться.

Гладкая работа политических машин, как мы наблюдали во время двух недавних конвенций, – не новое явление. Это всего лишь интенсификация процесса, который продолжается уже много лет. Но теперь, когда мы ясно все увидели, пришло время сказать то же, что уже говорят многие люди: «Это невыносимо. Мы не можем позволить этому продолжаться».

Как могло случиться, что во время съездов 1960 года выбор кандидатов производился без учета пожеланий американских граждан? Ответ кроется в правлении партийных боссов. Влияние местных организаций на выбор кандидата в президенты, если его не контролировать, превращается в удушающую хватку.

Вот как это работает. Делегаты на съезд назначаются государственным аппаратом. Обычно проводится собрание делегатов от каждого штата, и им говорят, что лидеры решили поддержать определенного кандидата. И почему делегаты бездумно делают то, что им говорят? Потому что большинство из них занимают государственные должности и не хотят рисковать своим положением. Лишь редкий делегат, подобно сенатору Леману, может сказать: «Я отказываюсь выполнять обязанности, пока мне не будет предоставлена полная свобода голоса, как того требует моя совесть».

Оставаясь привязанным к политической машине, делегат может только следовать инструкциям. Он не слышит голоса своих избирателей. Он может получать тысячи телеграмм в пользу кандидата, но будет их игнорировать. Он прислушивается не к голосу людей, а к голосу начальника машины.

Во время съезда Демократической партии 1960 года в Лос-Анджелесе мистеру Прендергасту вручили большую коробку телеграмм. Он открыл пару из них, увидел, что в них выражается поддержка Эдлаю Стивенсону, и выбросил коробку.

Любому, кто присутствовал или наблюдал за этими съездами, должно быть очевидно, что выбранные делегаты могут с таким же успехом оставаться дома, если они не в состоянии представлять мнение большинства жителей своего района. Столь же эффективно на съезде могли бы присутствовать только два или три высокопоставленных босса из каждого штата.

Не хватало бы только демонстраций, которые обычно становятся искусственными проявлениями энтузиазма, организованного политическими машинами или самими кандидатами. Представители Национальных комитетов заметно контролируют такие демонстрации по размаху, громкости и продолжительности. Они выделяют каждому кандидату то количество билетов, на которое, по их мнению, он имеет право в соответствии с его очевидной силой. Этот выбор зависит от решения одного человека.

На съезде Демократической партии 1960 года ходили слухи, что группа поддержки мистера Кеннеди, которая, несомненно, была самой сильной, получила гораздо больше пропусков, чем те, кто значился при штаб-квартире мистера Стивенсона.

Эту ситуацию, конечно, сильно упростили на съезде республиканцев в Чикаго, поскольку там людям не предлагали выбирать кандидатов в президенты. Как, впрочем, и в случае с вице-президентством мистера Никсона в 1956 году.

Прошло много лет с тех пор, как я присутствовала на первом в моей жизни политическом съезде по выдвижению кандидатуры на должность президента в Балтиморе. В то время я считала, и считаю до сих пор, что выбрать знаменосца партии в шумной атмосфере, с оркестрами и воздушными шарами, под аккомпанемент искусственного и синтетического волнения парадов – значит лишить одну из самых важных особенностей нашей системы ее достоинства и смысла. Этот цирк почти затмил серьезную цель и далеко идущие последствия обсуждений. Можно с ужасом представить себе итоги сопровождения дебатов в Сенате или Палате представителей шумовыми и музыкальными интерполяциями со стороны приверженцев той или иной стороны вопроса.

Пришло время вернуть право выбора кандидата в президенты самому народу. Как это сделать? У меня есть одна идея. Вместо того чтобы продолжать оставлять отбор людей, которые, в свою очередь, выбирают кандидата, в руках городских и государственных комитетов, мы должны сами избирать делегатов. Самый простой и прямой способ заключался бы в том, чтобы на ближайших к съезду праймериз избрать делегатов для участия в этом съезде и внести в бюллетень имена всех кандидатов в президенты. Каждый избиратель мог бы отметить имя избранного кандидата. Делегаты съезда должны будут проголосовать за кандидата, получившего большинство голосов на таких первичных выборах.

Конечно, после первого голосования заставлять делегата придерживаться первоначального выбора может оказаться неразумным. Может возникнуть такая ситуация, что кандидаты наберут одинаковое количество голосов, и к определенному результату будет невозможно прийти.

Ответ на этот вопрос, как мне кажется, кроется в собраниях, которые проводят делегации каждого штата. В прошлом это очень часто приводило к раздаче определенных инструкций. Если бы закон требовал тайное голосование, чтобы делегаты могли спокойно выбирать понравившихся кандидатов, поскольку считается, что все американцы имеют право голосовать в соответствии со своей совестью, можно было бы создать систему, которая гораздо достовернее отражала бы желания народа Соединенных Штатов, чем та, что у нас есть сейчас.

Это, конечно, только предположение. Любой метод потребовал бы значительной гибкости из-за различий в законодательствах каждого штата. Важно то, что сама концепция правил, которые регулируют систему съездов, должна предстать перед американским народом для повторной оценки и обсуждения.

Еще один устаревший механизм при выборе президента – это праймериз в том виде, в котором они функционируют сейчас. Главная проблема заключается в том, что кандидаты тратят время, пытаясь опередить своих соперников по партии. В конечном итоге во время кампании оппозиционная партия получает много боеприпасов. Примером может служить то, как республиканцы использовали в предвыборной пропаганде 1960 года все, что сенатор Джонсон говорил о сенаторе Кеннеди в период до выборов.

Я говорю с точки зрения демократа, потому что их тактика мне лучше знакома. Но, похоже, обе партии используют одну и ту же стратегию. В обоих случаях складывалось ощущение, что съезд не так уж и важен. Голоса были заранее подтасованы.

Впереди еще есть время пересмотреть наш механизм на уровне штатов и городов, а также на национальном уровне, чтобы каждый из нас как независимый и ответственный избиратель мог сделать свой голос услышанным. Мы можем этого добиться, если захотим.

Как сказал Эдлай Стивенсон некоторым своим родственникам и друзьям, сидя у себя в гостиной в Лос-Анджелесе, где после осознания его поражения на съезде Демократической партии воцарилась тишина: «Не унывайте. Еще не все потеряно».

Оглядываясь назад, на этот бурный, но заранее подготовленный съезд, я с радостью вспоминаю теплую спонтанную вспышку искренности, уважения и любви, с которой мистера Стивенсона встретили на входе в зал, пока он шел к своему месту. Несмотря на то что делегаты были назначены заранее, было невозможно заглушить эту дань уважения великому государственному деятелю и великолепному гражданину.

Для него, человека скромного, лишенного тщеславия, который настолько неспособен к самовозвеличиванию, что отказался поднять руку, чтобы добиться выдвижения, это, должно быть, был воодушевляющий момент.

Один из факторов съезда, о котором я вспомнила позже, заключался в том, что никто не знал, когда телевизионные камеры были направлены на него, ведь они постоянно вращались. Человек, который не осознает, что постоянно находится под пристальным вниманием, склонен попадаться в самые неожиданные и неловкие моменты.

Позже я получила много писем от людей, которые разделяли мои слезы после поражения Эдлая. На самом деле я вытирала со щеки не слезы, а чью-то губную помаду.

Люди в штатском окружили меня, боясь, что когда я начну выходить на сцену для поддержки Эдлая, то окажусь в центре толпы. Они были очень милы и заботливы и обращались со мной так, словно я была сделана из дрезденского фарфора. На самом деле они почти несли меня на руках. В результате мы двигались так медленно, что мне начало казаться, будто мы так и не доберемся от одного края арены до другого.

Люди в штатском крепко держали меня за локти на каждом шагу. Так вот, это одна из немногих вещей, которые указывают мне на то, что я в своем возрасте, по мнению людей, не могу ориентироваться как обычно, и меня это очень возмущает. Я пыталась избавиться от услужливых рук и стряхнуть их с себя. Видимо, кадры этого момента появились на телевидении, потому что я получила несколько писем от людей, которые уверяли меня, что я вела себя грубо.

Меня также критиковали за то, что я пришла и собрала овации, когда губернатор Коллинз произносил свою превосходную речь, но из-за шума я совершенно не догадывалась, что кто-то говорит. Иногда, даже сейчас, меня все еще шокирует, насколько внимательно люди следят за самыми тривиальными движениями других людей в век телевидения. Кажется, что уединение можно найти лишь в тишине собственного ума.

Глава 43

Незаконченные дела

«Тебе и правда стоит притормозить». Эту фразу я постоянно слышу от своих детей и друзей. Но как мне притормозить, когда мир так сложен в своих проблемах и настолько интересен? Думаю, многое в своем характере я унаследовала от дяди Теодора, потому что мне нравится упорная борьба, и я ни в каком возрасте не смогла бы просто сесть в теплом уголке у камина и смотреть.

В начале июля 1960 года я отправилась в Вашингтон на брифинги в Государственном департаменте во время подготовки ко встрече Всемирной федерации ассоциаций содействия ООН в Варшаве.

Конечно, Американскую ассоциацию содействия ООН не контролирует наше правительство, но мы всегда просим, чтобы нам сообщали о любой сложной ситуации в той стране, куда мы собираемся отправить делегатов. Это помогает нам лучше подготовиться к поездке и к ведению дискуссии с другими ассоциациями ООН, которые могут присутствовать.

Эта поездка, проходившая в сентябре, стала моим первым визитом в Польшу, когда я смогла посетить два города: Варшаву, где состоялась встреча, и Краков. Невозможно было найти два более разных города. Варшава, вероятно, пострадала сильнее всего после Второй мировой войны. То, что немцам не удавалось уничтожить обстрелами, они систематически сжигали. Не осталось почти ни одного целого здания. Людей изгнали в леса, а город разрушали, камень за камнем.

Когда русские, наконец, освободили этот регион, завели разговоры о восстановлении. В конце концов, начинать было не с чего. Возможно, стоило выбрать другое место и начать с нуля, но в итоге было решено строить там же.

Поскольку мэр считал, что у людей должны быть корни, предприняли попытку построить точную копию старого города. Древнюю площадь воспроизвели почти досконально. Восстановили старую церковь и вернули статуи. Из-под обломков извлекли старые камни, чтобы использовать их снова. В целом, все было сделано очень хорошо, потому что, хоть это и современный город, атмосфера старого города была воссоздана успешно. Правда, есть одно ужасное здание, спроектированное русским архитектором, почти точная копия отвратительного здания Московского университета, хотя и не такая большая.

Краков, с другой стороны, остался нетронутым и сохранил все свое очарование Старого Света, свои типично польские черты, странно, но восхитительно перемежающиеся со следами влияния, принесенного итальянцами. Напротив, недалеко от Кракова находится один из новых сталелитейных городов, построенный во многом по той же схеме, что и сталелитейные города России, что означает открытие сбалансированной экономики, частично промышленной, частично сельскохозяйственной, и, следовательно, большой шаг вперед, поскольку это приносит народу Польши надежду на процветание.

За такую надежду охотно хватаются, поскольку со многих сторон очевидно, что Польша все еще очень бедная страна, и затраты на восстановление привели к огромному истощению экономики.

Не удалось избежать и нехватки товаров. Одна польская домохозяйка рассказала мне, что мясо всегда трудно найти, а по понедельникам и вовсе невозможно, хотя в очередях приходится стоять лишь за несколькими категориями товаров. Цены в целом высокие, и, думаю, можно с уверенностью сказать, что товары низкокачественные.

Самые большие расходы, как в Польше, так и в России, связаны с обувью. Одежда дорогая, а материалы настолько плохи, что гардероб постоянно приходится менять. Молодая американка, жена поляка, рассказала, что ее польские друзья просто не поверили ей, когда она сказала, что ее костюму шесть лет. Подобные материалы были недоступны в Польше ни по какой цене.

Но все равно польский народ живет энергично и с энтузиазмом. Конечно, невозможно представить себе большего гостеприимства и заботы. Нельзя не любить поляков, будь то государственные министры или случайные работники, с которыми можно встретиться и поболтать.

Мне и правда казалось, что Польша вполне может послужить столь необходимым мостом взаимопонимания между западными и восточными странами, если – и это настоящий камень преткновения – если ей удастся стать стабильной, с экономической точки зрения, страной. Я считаю, что это возможно, если западноевропейское сообщество признает ее границы, а поляки будут уверены в том, что на них никто не будет нападать. Безусловно, такой мост необходим, если мы хотим заложить основы доверия между Востоком и Западом. Таким образом, возможно, чувство большей безопасности поляков – если его вообще могут обеспечить две противоположные стороны – может стать для всех первым шагом к пониманию.

Однако она еще не достигла той экономической стабильности, не говоря уже о процветании, на которое надеется и к которому стремится ее народ. Жители Варшавы уверяли меня, что крестьяне живут гораздо лучше, чем горожане, потому что у них не только больше еды, но и нет необходимости соблюдать приличия и покупать столько одежды и обуви, сколько требуется в городах. Но когда у меня появилась возможность выехать за город и посмотреть на фермы и хозяйственные постройки, я подумала, что жизнь крестьянина еще не достигла высокого уровня комфорта.

Одна вещь меня очень заинтересовала: хотя Польша и стала коммунистическим государством по советскому образцу, польский народ не принял государственный контроль в таких масштабах, как у русских. Особенно это касается женщин. Они не обязаны отдавать детей в ясли в определенном возрасте и оставлять их на попечение государства. В результате многие предпочитают оставаться дома и по-своему заботиться о детях.

Еще одна сфера, в которой принуждение не столь обязательно, как в Советском Союзе, – это здравоохранение. Хотя в Польше уже создана схема всеобщей медицинской помощи, пользоваться ею необязательно.

Главное, что заботит поляков, – это страх перед возможным новым изменением границ, которое может лишить страну многих полезных ископаемых, позволяющих развивать промышленность.

Вспоминая положение Польши на карте и ее историю, это беспокойство легко понять, но люди продолжают заниматься своими делами, и с годами страна все больше процветает. Несмотря на полноценную коммунистическую диктатуру, люди чувствуют себя свободнее, чем в Советском Союзе. В каждом районе нового сталелитейного города есть школа, два детских сада и двое яслей. Архитектор рассказал, что ясли почти пусты. Женщины не хотят отправлять туда своих детей, опасаясь, что они подхватят заразную болезнь. В Польше женщинам работать необязательно.

Но когда женщины не следовали примеру коммунистических стран, их не покидало чувство настороженности и обеспокоенности, что объяснимо, исходя из долгой и трагической истории их страны. Они снова и снова спрашивали меня: «Как вы думаете, ваше правительство предоставит Германии атомное оружие? Мы боимся Германии, ее нового роста военной мощи».

В целом, поездка в Польшу оказалась очень интересной и полезной. Она заставила меня понять, что эти люди могут помочь построить мост из взаимопонимания и добрых намерений.

В некотором смысле, думаю, довольно иронично, что я посетила столько стран, находящихся под контролем коммунистов, и не попала ни в одну неприятную ситуацию. Я ни разу не ощутила враждебности и не услышала ни единого плохого слова в свой адрес. А в моей же стране за объявлением мероприятия в Сент-Питерсберге, штат Флорида, на котором я должна была выступить в начале года, последовала телефонная угроза, что на встрече прогремит взрыв. Угроза, естественно, поступила от анонима. В большинстве случаев такие люди – просто трусы.

Предполагаю, что причиной этого предупреждения был тот факт, что я всегда открыто высказывала свою позицию по расовому вопросу, а человек без имени и лица решил, что мои слова не должны быть услышаны. Но я все равно туда поехала. Встреча началась и, несмотря на слухи, посетителей оказалось много. Едва я собралась начать речь, как кто-то подошел к микрофону. Полиция Сент-Питерсберга приказала всем покинуть здание и отойти на несколько кварталов на время поиска бомбы.

Я предполагала, что после этого люди разойдутся по домам, поэтому была рада и удивлена тому, что все они меня ждали и вернулись дослушать, когда объявили, что в здании безопасно. Но больше всего меня тронула галантность маленькой южанки, сидевшей в первом ряду. Редактор одной местной газеты с гордостью сказал мне, что она его мать. Когда ее попросили уйти, она категорически отказалась.

«Если меня здесь сегодня и взорвут, – заявила она, – то это произойдет в такой компании, лучше которой не придумать».

Собрание продолжилось, и я произнесла речь. Все ушли тихо и спокойно, без происшествий. Я утвердилась во мнении, что люди не уведомляют заранее, когда действительно намерены что-то сделать.

Несколько месяцев спустя, в разгар политической кампании, я должна была выступить перед аудиторией школьных учителей в Индианаполисе. Когда я добралась до города, меня предупредили, что в старом здании скинии, где и планировалось выступление, будет мало людей, потому что несколькими днями ранее местная газета опубликовала статью на первой полосе с призывом к учителям бойкотировать мою лекцию. Очевидно, в редакции посчитали, что люди разумнее голосуют на президентских выборах, когда знают только одну версию истории. Однако, поскольку моя речь касалась иностранных дел и позиции Америки в мировом лидерстве и не затрагивала кампанию, суть этой статьи оказалась не особенно уместной.

К моему великому удовольствию, в то утро меня слушали десять тысяч учителей. В зале были заняты даже стоячие места. Мне кажется, свободных граждан, как показывают эти два инцидента, не так легко принудить, как хотелось бы верить некоторым людям.

Усвоили ли этот урок автор статьи в индианаполисской газете и анонимный торговец угрозами, я не знаю. Но сдается мне, что господин Хрущев во время своего второго и довольно бурного визита в Соединенные Штаты, должно быть, понял, что угрозы зачастую оказываются неэффективны. Во время этого визита он потерпел два крупных поражения в Ассамблее ООН: первое, когда азиатско-африканская резолюция в поддержку действий Генерального секретаря Хаммаршельда в Конго была принята без советских поправок, а второе – когда делегата от Ирландии избрали председателем Генеральной Ассамблеи вместо делегата от Чехословакии.

Интересно, понимают ли жители этой страны, насколько выдающейся была вся эта ситуация? Господин Хрущев прибыл во всеоружии, привезя с собой глав государств-сателлитов, как будто они привидения, которыми собираются пугать детей. Его единственным новообращенным сторонником, по-видимому, был премьер-министр Кубы Фидель Кастро.

Целью господина Хрущева было не что иное, как полное уничтожение ООН, чего он смог бы добиться, будь приняты его предложения о смещении мистера Хаммаршельда с его поста, о переносе штаб-квартиры ООН в другую часть мира и о создании руководящего совета из трех человек. Если бы он добился успеха, то единственный механизм, который помогал бы сохранять мир во всем мире, оказался бы бессилен.

О том, какой огромной потерей, каким катастрофическим поражением для мира, взаимопонимания и стабильности могло бы стать это событие, свидетельствует то, что в наши дни происходит в Организации Объединенных Наций. Все чаще и чаще ООН становится местом, где принимаются разумные решения. Несмотря на позерство и несдержанность господина Хрущева, постепенный подход к урегулированию международных разногласий в Конго действительно работает. Это стало бы невозможным без Организации Объединенных Наций, все представители которой могли собраться вместе, выразить свои разногласия и найти modus vivendi[17]. Очень важно, чтобы мы это осознали.

С самого начала было время, когда люди, разочаровавшиеся в Лиге Наций, насмехались над идеей создания другой всемирной организации, призванной работать над мирным урегулированием международных конфликтов. Но это время прошло. Сегодня мы все яснее видим, что ООН действительно работает и будет все более эффективной, если мы продолжим поддерживать ее всеми силами. В конце концов, именно из-за эффективности этой организации господин Хрущев был так решительно настроен уничтожить ее.

Профессор Голунский из советской делегации в ООН оспорил мое мнение о целях господина Хрущева. Он говорит, что я неправильно поняла господина Хрущева. Он отмечает, что пять крупных стран смогли договориться о создании ООН. Почему же тогда нельзя было выбрать трех глав, которые поведут ее дальше? Очевидно, что эта идея нелепа, ведь, несмотря на то что курс Хрущева может представлять один из трех глав, поскольку сателлитам не разрешается расходиться во мнениях, западные страны очень отличаются друг от друга, и было бы невозможно, чтобы один руководитель представлял все расхожие точки зрения. То же самое справедливо и для нейтралистов.

Ясно, что колониализм почти мертв. Лишь в нескольких случаях колониальные державы оказывали сопротивление, но подавляющее большинство стран Африки получили свободу от самих колониальных держав.

Если господин Хрущев действительно верит в самоопределение народов, он должен разрешить проведение свободных выборов под наблюдением ООН в Эстонии, Латвии, Литве, Албании, Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Польше, Восточной Германии – во всех русских сателлитах.

Можно понять стремление развивающихся африканских государств оставаться в стороне от холодной войны в Европе, и хочется надеяться, что это будет возможно. У них и своих забот хватает: нужно создавать правительства и находить мирные соглашения между племенами. Нкрума, глава делегации от Ганы, предложил, чтобы африканское агентство, работающее под эгидой ООН, отвечало за разрешение африканских конфликтов, которые, вероятно, будут возникать более или менее постоянно длительное время. Возможно, это хорошее предложение, и я думаю, что самим группам африканских государств следует тщательно обсудить его с генеральным секретарем.

Одним из результатов нападок господина Хрущева на генерального секретаря стала огромная дань уважения, оказанная Дагу Хаммаршельду во время голосования на специальной сессии ООН. Резолюцию приняли 70 голосами «за», при этом голосов «против» не было, только несколько воздержавшихся.

Принимая резолюцию, Генеральная Ассамблея призвала все государства не оказывать военную помощь Конго, кроме случаев, когда об этом попросит ООН через генерального секретаря. Несомненно, это сделают лишь на временной основе, пока конголезцы не разрешат свои трудности и не создадут центральное правительство. Хочется надеяться, что после этого больше не будет необходимости в вооруженных силах ООН.

Но, пока господин Хрущев получал суровый отпор со стороны ООН и переживал полное поражение в попытке уничтожить организацию, один вопрос беспокоил меня тогда и беспокоит до сих пор. Ибо поражение заключалось не только в этом. Господин Хрущев стучал ботинком по столу, кричал, перебивал, вел себя истерично и в целом демонстрировал дурные манеры. Но это была не бессмысленная выставка. В ней имелась система. Своей клоунадой и перебиванием превосходной речи мистера Макмиллана господин Хрущев смог заставить газеты рассказывать о его проделках с такой частотой, что внимание было сосредоточено на нем, поэтому презентация мистера Макмиллана оказала меньшее влияние на публику.

Больше всего меня беспокоило то, что никто из западных делегатов не смог по-настоящему вдохновить присутствующих идеалам демократии. Никто из них не выступил в защиту наших убеждений с той же силой и страстной убежденностью, с которой господин Хрущев рассуждал о коммунизме. И все же это то, чего русские больше всего боятся, с чем они не могут бороться, с чем они не могут конкурировать с помощью производства и еще большего производства, с помощью ракет и космонавтов. На самом деле мне кажется очевидным, что русские намеренно сосредоточили внимание на космическом пространстве, чтобы отвести глаз от существенных различий между нами, чтобы хитроумно заставить нас конкурировать с ними в космосе, чтобы отвлечь внимание от того факта, что, если бы люди знали об истинной ситуации, о том, за что мы выступаем, чем мы живем, никакой реальной конкуренции и вовсе не было бы.

Должен появиться западный лидер, который сможет выразить словами не преимущества той или иной формы экономики или уровня развития промышленности, а то, какое вдохновение несет с собой вера в достоинство человека и ценность человеческой личности. В этом и кроется основное различие, именно за это мы на Западе действительно должны бороться и говорить об этом во всеуслышание.

Однако я не считаю, и мне хотелось бы это отметить, что мы, как отдельные люди или как нация, выигрываем в достоинстве или в престиже, отказываясь знать людей, которые ведут образ жизни, противоположный нашему, отказываясь иметь с ними дело как друзья или хотя бы хорошие знакомые и учиться их понимать, насколько это возможно. Отказ от знания или понимания оппозиции кажется мне безумием. Это напоминает мне один из самых странных моментов времен Первой мировой войны, когда в наших школах перестали преподавать немецкий язык. Очевидно, предполагалось, что мы лучше поладим с людьми, если не сможем с ними общаться.

Поскольку господин Хрущев во время своей первой поездки в Америку нанес крайне мимолетный визит в Гайд-парк и был лишен обеда, я попыталась исправить эту ситуацию и пригласила его во время второго приезда. Мне быстро ответили, что он будет рад прийти на чай.

Прибыв к нам, он, конечно, вел себя плохо, пытаясь уничтожить ООН, потому что не смог добиться своего и был изгнан из Конго так же, как и мы, а еще старался использовать разногласия между Кастро и правительством Соединенных Штатов. После этих выходок я написала несколько колонок о его попытках разрушить Организацию Объединенных Наций, поэтому перед чаепитием мне было немного страшно.

Единственным человеком, которого я пригласила, была миссис Кермит Рузвельт, которая согласилась разливать чай. Господин Хрущев прибыл с господином Громыко, послом Михаилом Меньшиковым и переводчиком. В целом наша встреча на первый взгляд прошла в очень дружеской обстановке. Однако господин Хрущев, не теряя времени, рассказал мне о растущей экономической мощи Советского Союза, об увеличении объемов добычи железной руды, о том, что через двадцать лет страна будет производить астрономическое количество стали.

Я мягко заметила, что, если они производят столько стали, у них должен быть рынок сбыта. Для этого потребовалось бы повышение уровня жизни в России и Китае, если они хотят достичь своей цели.

Как обычно, через пару дней после чаепития я начала получать письма, которые были скорее эмоциональными, чем содержательными, и они заставили меня резко и горько пожалеть о том, что я принимала в своем доме главу огромной иностранной державы, потому что его система правления отличалась от нашей. Интересно, как, по мнению этих людей, мы должны научиться жить вместе – что мы и должны сделать, – если мы не можем сесть и спокойно обсудить наши разногласия за чашечкой чая? По крайней мере, мы не стреляли друг в друга, как заметил господин Хрущев в конце нашего первого долгого разговора в Ялте!

Все эти годы я, конечно, продолжала вести свою регулярную колонку в газете, начиная с 1935 года. После встречи в Варшаве я сменила привычную пятидневную колонку на несколько более длинную, которая выходила три раза в неделю. Кроме того, я продолжила вести свою ежемесячную рубрику в журнале, работать в АА ООН, на радио и телевидении, а также читать лекции, которые позволяют мне путешествовать повсюду.

А затем, несмотря на все свои заверения, что я никогда больше не буду активно участвовать в предвыборной кампании Джона Кеннеди… я приняла участие в президентской кампании Джона Кеннеди. Не так энергично, как за четыре года до этого, когда я работала на Эдлая Стивенсона, но настолько хорошо, насколько могла, выполняя все взятые на себя обязательства.

Поддержав Эдлая Стивенсона во время съезда, я не была уверена, что делать после выдвижения кандидатов. Я воздержалась от решения примкнуть к сторонникам Герберта Лемана в качестве почетного председателя Комитета граждан-демократов Нью-Йорка до тех пор, пока у меня не появится возможность увидеть кандидата-демократа, поговорить с ним и лично оценить его качества.

Когда он приехал ко мне в Гайд-парк, я сочла его самым умным и сообразительным человеком, который готов учиться, открыт новым идеям и трезво подходит к своей работе. «Вот, – подумала я с приливом надежды и уверенности, – человек, который хочет оставить после себя память не только о том, что помог своим соотечественникам, но и о том, что помог человечеству». Он не просто стремился стать президентом, а хотел быть по-настоящему великим президентом, в чем я была убеждена. Он не желал и не ожидал, чтобы стоящая перед ним задача оказалась легкой. Он ясно видел положение Соединенных Штатов в современном мире, а также недостатки своего дома, и был слишком благороден и смел, чтобы приукрашивать или искажать эти неприятные факты.

Он верил, что американцы могут, как и в прошлом, встретить и преодолеть стоящие перед ними препятствия, но только если они будут знать, что это за препятствия, каковы условия, что нужно сделать, если они согласятся жертвовать при необходимости, проявлять мужество и уверенность для достижения наших целей.

И все же, поскольку то, что произойдет в ближайшие несколько лет, вполне может определить будущее мира на несколько десятилетий вперед, если не дольше, я ждала первых Великих дебатов, зная, что зависит от этих выборов. После этого у меня исчезли все сомнения. С одной стороны, я слышала, что все к лучшему в этом лучшем из миров, что мы живем в стране, где нет безработицы и нужды, что наше мировое лидерство неоспоримо и что думать иначе – предательство по отношению к Америке. С другой стороны, я слышала менее популярную историю, с которой сталкивалась лицом к лицу снова и снова, путешествуя по этой стране и по всему миру.

Поэтому я приняла участие в кампании. К сожалению, в самом начале я столкнулась с небольшим препятствием, так как подхватила вирус и чувствовала себя далеко не хорошо, но однажды днем я села на самолет и отправилась в Калифорнию, и следующий день стал хорошим примером того, чем я занималась дальше. Утром пресс-конференции, телевизионные интервью, радиопередачи. Перекус на скорую руку. Долгая поездка на совершенно неважную встречу. Долгая поездка обратно. Короткий отдых дома у подруги, миссис Херши Мартин. Большое собрание в церкви, собрание в театре, быстрый ужин и самолет обратно в Нью-Йорк.

Один день дома – и всякий раз, когда я оказывалась дома, я ходила на встречи в разных частях города, – затем день в Западной Вирджинии, где мы проехали 400 км, останавливаясь десять или одиннадцать раз, чтобы пожать руки и пообщаться с толпой на открытом воздухе. Час отдыха, массовый митинг и возвращение в Нью-Йорк на маленьком самолете.

Я участвовала в кампании в четырех штатах на Среднем Западе, два из которых, о чем я рада сообщить, были упомянуты в колонке мистера Кеннеди. В двух других, думаю, я показала себя не очень эффективно.

И снова я говорю, что никогда больше не буду участвовать в предвыборной кампании. В конце концов, в следующий раз мне будет восемьдесят, и это будет выглядеть просто абсурдно.

Во время кампании, следя за речами мистера Кеннеди, я все больше и больше убеждалась в том, что он способен вызвать чувство причастности к его делу, что очень важно. Человек, обладающий таким качеством, может проявить лучшее, что есть в людях. Сегодня Соединенным Штатам необходимо напомнить о своем величии, а величие нации никогда не может стать больше величия ее людей.

Если мои наблюдения верны, мне охотнее верится, что наши проблемы решатся, в чем я сомневалась долгое время до этого. Это не означает, что я уверена, будто мы сможем справиться со всем или не допустим ошибок. Но теперь у меня есть надежда.

Одной из особенностей кампании, которая встревожила и пристыдила меня, было вмешательство религиозного вопроса. Прошло много времени с тех пор, как я сидела в своем кабинете и читала непристойную литературу, которая поступала в штаб-квартиру Демократической партии во время выдвижения кандидатуры Альфреда Смита. Во время кампании 1960 года не произошло ничего столь порочного.

Но тот факт, что эта особенность вообще должна была проявиться, отвратителен сам по себе. Вопрос кажется мне довольно простым. Конституция дает нам всем свободу вероисповедания, и наши религиозные убеждения не должны подвергаться сомнению. Во время кампании выдвинули ряд нелепых идей, например, о том, чтобы Папа Римский выбирал за нас форму правления, указывал, как нам жить, как учиться и что читать. Католическая церковь якобы доминировала над нацией как в политическом, так и в духовном плане. Эта идея, конечно, проистекает из того факта, что в Испании, католической стране, церковь по большей части контролирует государство. Но Испания – не Соединенные Штаты, и у нас есть Конституция, которая прямо предусматривает разделение церкви и государства.

Боюсь, что зачастую разные религиозные группы и правда пытаются оказывать давление и контролировать законодательную и образовательную сферу. Мы все должны быть начеку на случай таких посягательств на наши права и пресекать любые подобные попытки. Свободу от давления со стороны религиозных групп нужно постоянно защищать, как и другие наши свободы.

Самым прискорбным мне показалось не то, что столько людей боялись силы Римско-католической церкви, а то, что они не верили в силу своего образа жизни и своей Конституции. Неужели мы так быстро забыли, что наши отцы-основатели пришли на эту землю за религиозной свободой – протестанты, католики, квакеры – за правом поклоняться Богу так, как посчитают нужным? Это и есть первый камень в нашем основании. Я, например, верю в это всем своим сердцем и со стыдом и негодованием отвергаю страх, неверие, пошатнувшуюся уверенность тех, кто хочет разрушить это основание, на котором мы с гордостью стоим.

Когда великие дебаты и очередные выборы подошли к концу, люди смогли откинуться на спинку стула, в новой тишине и спокойствии духа, и взвесить все произошедшее. Думаю, никто не станет оспаривать одну вещь: дебаты стали важным этапом демократической процедуры. Они позволили всем жителям страны познакомиться с кандидатами и их взглядами. Они пробудили новый интерес к насущным проблемам, подчеркнули важность осведомленности избирателей. Они сделали граждан неотъемлемым и активным элементом политической системы, заинтересованным в том, что происходит в их стране, как и должно быть. Показательно, конечно, то, что после дебатов проголосовало больше людей, чем когда-либо в истории страны. И это была победа демократической системы.

А после выборов – снова к работе. Столько всего предстоит сделать, столько захватывающих задач, столько душераздирающих и насущных потребностей, столько разного в каждом дне, и это невероятно интересно.

Но, полагаю, мне лучше притормозить.

Послесловие

Моя бабушка была бы в восторге от той революции, которая произошла со статусом женщин за последние пятьдесят лет, но она бы ее не удивила. Бабушка могла задаваться вопросом, почему на это ушло столько времени, но, поскольку она посвятила свою жизнь как женскому движению, так и движению за гражданские права, она была бы довольна.

Элеонора Рузвельт понимала суть политической власти и то, как ей пользоваться. Она разработала свой собственный уникальный стиль руководства и стала высококвалифицированным дипломатом и посредником по разрешению конфликтов. Работая руководителем Комиссии ООН по правам человека с 1947 по 1952 год, она не только сыграла ключевую роль в определении прав человека, но и возложила на ООН и США ответственность за внедрение Всеобщей декларации прав человека. Она по-прежнему не боялась вступать в споры и отстаивала интересы тех, кто не мог постоять за себя. Ее любили и презирали.

Решив быть доступной для общественности, она произносила более пятидесяти речей в год более тридцати лет подряд и вела ежемесячную колонку вопросов и ответов под названием If You Ask Me («Если вы спросите меня»). Она выработала ясный, но в то же время доброжелательный стиль общения, благодаря чему люди чувствовали, что знают ее, что она не только понимает, как им живется, но и беспокоится о них. Она видела в них личностей, и многие из них видели в ней друга.

С учетом международной известности моей бабушки и огромных требований ее времени, меня больше всего восхищает ее способность сохранять личную жизнь – более «нежные», эмоциональные сферы нашей жизни, на которые часто не обращают внимания, когда свободного времени становится мало и напряжение, наоборот, растет.

Бабушка была очень дружелюбна, у нее было много близких друзей из всех слоев общества. Она наслаждалась работой в команде с людьми над всеми своими разнообразными проектами. Ей нравилось находиться в окружении семьи и друзей, а иногда она приглашала в эту компанию одного-двух глав государств, если они хотели пообщаться с ней во время отпуска. В детстве я не знала, кто все эти приезжие сановники и почему они так хотят поговорить с моей бабушкой. Что я точно знаю, так это то, что она всегда слушала нас, детей, независимо от того, кто еще находился в комнате. Помню, как она любила Рождество и покупала нам подарки, путешествуя по всему миру. Помню семейные посиделки по случаю дня рождения или Нового года и грандиозные летние вечеринки у бассейна.

Элеонора Рузвельт была мировым лидером и правозащитницей, но для меня она всегда оставалась бабушкой. Благодаря ей я чувствовала, что меня любят и уважают. Это ощущение было чудесным подарком, который она дарила своей семье и друзьям.

– Нэнси Рузвельт Айэленд

Нэнси Рузвельт Айэленд – дочь Франклина Рузвельта-младшего и внучка Анны Элеоноры Рузвельт. Она входит в правление Института Рузвельта.

Примечания

1

Под современностью здесь подразумеваются 60-е гг. XX века. – Прим. пер.

2

Пикет – одна из старейших карточных игр, придуманная во Франции. Первые письменные упоминания о ней известны в конце XIV века, когда она называлась «Ронфле» и «Цент». В XVIII веке пикет распространился по всей Европе. – Прим. пер.

3

Дело Типот-Доум 1922–1924 гг. Президент Гардинг после инаугурации в 1921 году передал нефтяные резервы ВМФ Министерству внутренних дел, в том числе Типот-Доум в штате Вайоминг. Глава министерства в 1922 году втайне отдавал эти резервы в лизинг крупным нефтяным корпорациям, получая за них кредиты. Нефтяной магнат, Харри Синклер, глава Mammoth Oil Company, за Типот-Доум заплатил министру 300 тысяч долларов наличными и облигациями. Следовательно, состоялось вмешательство одновременно в президентскую, во внутреннюю и в оборонную политику. Но в 1923 году президент Гардинг скончался до истечения президентского срока, а сенатский комитет начал расследование, чтобы понять, как военные резервы оказались в руках бизнесменов. – Прим. пер.

4

В оригинале фразы звучат как «The Chief of the Proletariat» и «The Chief of Protocol». – Прим. пер.

5

Гомстед – это федеральный закон США, разрешивший передачу в частную собственность фермерам незанятых земель на территории США.

6

Пои – гавайское название полинезийского традиционного блюда, приготовленного из клубнелуковиц растения таро.

7

Дуайен – глава дипломатического корпуса, старший дипломатический представитель в стране. – Прим. пер.

8

Ipso facto – юридический термин, который означает «в силу самого факта; тем самым; явочным порядком». – Прим. пер.

9

Франклин Делано Рузвельт.

10

Марка большеголовых кукол с огромными глазами, которых карикатурист Роуз О’Нил придумал как персонажей комиксов в начале XX века. – Прим. пер.

11

Мадам Чан (настоящее имя Сун Мэйлин) – китайский политический деятель, супруга Чана Кайши, главы партии Гоминьдан после смерти Сунь Ятсена и президента Тайваня с 1946 по 1975 год. – Прим. пер.

12

«Токийская Роза» – прозвище женщин-радиоведущих, которые транслировали японскую пропаганду во время Второй мировой войны. – Прим. пер.

13

Во время Второй мировой войны «Горбом» союзные летчики называли опасную восточную часть Гималайских гор. Так же называлась воздушная операция 1942–1945 гг. по доставке помощи Китаю. – Прим. пер.

14

Мимеография – метод трафаретной печати для оперативного размножения книг малыми и средними тиражами. – Прим. пер.

15

Квислинг – предатель, сотрудничающий с врагом нации. Происходит от фамилии главы марионеточного коллаборационистского правительства, действовавшего в Норвегии во время немецкой оккупации (1940–1945), Видкуна Квислинга. – Прим. пер.

16

Каид – представитель центральной власти в Северо-Западной Африке.

17

Modus vivendi – «образ жизни», временное соглашение, которое позволяет конфликтующим сторонам сосуществовать в мире. – Прим. пер.

Content

Элеонора Рузвельт
Леди мира. Автобиография Элеоноры Рузвельт

Предисловие

Часть I Это моя история

Глава 1 Воспоминания из детства

Глава 2 Юность

Глава 3 Снова домой

Глава 4 Первые дни нашей совместной жизни

Глава 5 Женщина

Глава 6 Мое знакомство с политикой

Глава 7 Вашингтон

Глава 8 Растущая независимость

Глава 9 Жизненные перемены

Глава 10 Перенастройка

Глава 11 Кампания 1920 года и возвращение в Нью-Йорк

Глава 12 Боевое крещение

Часть II Я помню об этом

Глава 13 Частная жизнь государственных служащих

Глава 14 Частная интерлюдия: 1921–1927

Глава 15 Губернаторские годы: 1928–1932

Глава 16 Я учусь быть женой президента

Глава 17 Первый год: 1933

Глава 18 Мирные годы: 1934–1936

Глава 19 Второй срок: 1936–1937

Глава 20 Королевские гости

Глава 21 Второй срок: 1939–1940

Глава 22 Наступление войны: 1941

Глава 23 Визит в Англию

Глава 24 Война продолжается: 1943

Глава 25 Визит в Тихоокеанский регион

Глава 26 Тегеран и Карибы

Глава 27 Последний срок: 1944–1945

Часть III Сама по себе

Глава 28 Конец и начало

Глава 29 Немногие минуты скуки

Глава 30 Учусь премудростям работы в ООН

Глава 31 Я узнаю о советской тактике

Глава 32 Комиссия по правам человека

Глава 33 Заграничные путешествия

Глава 34 Долгий путь домой

Глава 35 Агитация за Стивенсона

Глава 36 Бали и Марокко

Глава 37 В Стране Советов

Глава 38 Вызов для Запада

Часть IV В поисках понимания

Глава 39 Вторая поездка в Россию

Глава 40 Американская мечта

Глава 41 Важные рубежи

Глава 42 Демократическая конвенция 1960 года

Глава 43 Незаконченные дела

Послесловие

Примечания