Кеннет Уомак

Джон Леннон. 1980. Последние дни жизни

John Lennon 1980: The Last Days in the Life by Kenneth Womack

Печатается с разрешения автора и издательства Omnibus Press

This Translation of «John Lennon 1980: The Last Days in the Life», first published in 2023, is published by arrangement with Omnibus Press

Фотография на обложке Jack Mitchell/Getty Images предоставлена фотоагентством Getty Images

©2020 by Kenneth Womack

© Оформление, ООО «Издательство АСТ», 2023

Все права защищены.

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

* * *

Кеннет Уомак – американский писатель, критик, оратор. Крупный специалист по истории The Beatles. Книги Кеннета, посвященные группе, включены в золотую коллекцию Библиотеки и архивов Зала славы рок-н-ролла.

* * *

Орео Куки, настоящему другу

В конце все будет хорошо. Если не хорошо, значит, это еще не конец.

Приписывается Джону Леннону

Мечтать в одиночку – это просто мечтания. Мечтать сообща – это действительность.

Йоко Оно

Глава 1

Кухонная дипломатия

Заканчивался декабрь 1979 года, и рождественские каникулы, во всей их сезонной мишуре и блеске, уже решительно распоряжались Нью-Йорком. Это была самая мягкая зима из всех зим, о которых имелись сведения. Целый месяц, от Нью-Джерси до Коннектикута, декабрь баловал непривычным теплом и солнцем, однажды нагрев воздух до обволакивающих 65 градусов по Фаренгейту[1]. Но когда Рождество показалось на горизонте, снег в конце концов накрыл город.

Белое покрывало без малого в десять сантиметров толщиной было наброшено и на Верхний Вест-Сайд, где прятался от любопытных глаз Джон Леннон, 39-летний экс-фронтмен The Beatles. Он стал, без преувеличения, отшельником с апреля 1975 года, когда появился на телеэкранах с акустической гитарой в руках и спел Imagine, свой самый прославленный гимн миру, а затем тихо удалился в «Дакоту» – дом в Манхэттене, похожий на крепость. Несколько месяцев спустя, в день 35-летия Джона, его жена Йоко Оно родила их сына Шона. И после этого, насколько мог судить об этом белый свет, простирающийся за пределами «Дакоты», Леннон практически исчез из публичной жизни.

Джон был измучен своей многолетней юридической тяжбой за право остаться в Соединенных Штатах, увенчавшейся получением столь желанной «зеленой карты» в 1976 году. В это же время он и Йоко, которой в феврале 1979 года исполнилось 46, воссоединились после того, как Джон завершил свои распутные «потерянные выходные» на Западном побережье в компании сильно пьющего Гарри Нильсона, бывшего товарища по группе Ринго Старра, Кита Муна из The Who и подружки Джона Мэй Панг. Но к тому моменту, когда припозднившаяся зима 1979 года вступила в свои права, имя Джона почти исчезло из заголовков, не считая появления в вечернем гала-концерте по случаю грядущей инаугурации президента Джимми Картера в январе 1977 года. К тому моменту Леннон не выпустил ни одного студийного альбома после долгоиграющего Rock’n’Roll 1975 года, под завязку набитого старыми, зажигающими его сердце стандартами вроде Be-Bop-A-Lula Джина Винсента, Stand By Me Бена Кинга и Peggy Sue Бадди Холли. После того как Rock’n’Roll оказался в магазинах звукозаписи, добравшись до топ-10 в таблицах журнала Billboard, Джон выдал на гора единственную пластинку лучших хитов. Сборник синглов Shaved Fish вышел спустя несколько недель после рождения Шона и окончания иммиграционных баталий Джона. На обложке показательно, на видном месте, красовалось послание Уинстона О’Буги (музыкальный псевдоним Леннона): «Заговор молчания звучит громче слов». Если Джон и оставил слушателям подсказку, указывающую на предстоящее отшельничество, это она и была. Что еще более важно, с выходом Shaved Fish заканчивались обязательства экс-битла по контракту с компанией его бывших «одногруппников» – EMI. Формально контракт истек через несколько месяцев, в январе 1976-го. Решив не заключать новое соглашение с лейблом, который был для него родной студией с 1962 года, Джон – впервые с тех пор, как началась его профессиональная жизнь, – мог не готовить к выходу на музыкальный рынок новую запись.

Отсутствие Джона на музыкальной сцене будет заметно бóльшую часть поздних 1970-х, а прервется, всем на удивление, обращением в газете. В мае 1979 года он ненадолго приостановил добровольное затворничество, опубликовав текст на целую полосу в New York Times. Заголовок гласил: «Послание любви от Джона и Йоко людям, которые спрашивают нас что, когда и почему». Пара призывала мир понять «наше молчание» как «молчание от любви, а не от равнодушия».

«Помните, мы пишем в небесах, а не на бумаге – вот наша песня. Поднимите глаза и посмотрите на небо. Там наше послание».

Характерно, что до этого с таким посланием пара обращалась к миру почти десять лет назад. В декабре 1969 года они начали тщательно продуманную кампанию, размещая в крупнейших городах мира билборды, гласившие:

«ВОЙНЕ КОНЕЦ! – если вы хотите этого. Счастливого Рождества от Джона и Йоко» (1).

Однако теперь ставки отличались разительно – они были гораздо ниже. Если тогда знаменитая пара влилась в растущие отряды контркультуры, протестующие против творившихся зверств вьетнамской войны, десять лет спустя они публично трогали пальчиком мутные, бурно кишащие воды поп-культуры конца 1970-х.

В то время как одни читатели нашли послание доброй воли сбивающим с толку, даже полным недоговоренностей: они просто стараются вновь уверить в своем существовании мир, который иначе прошел бы мимо них? – другим доброжелательные размышления Джона и Йоко, отправленные из уединения в Верхнем Вест-Сайде, придали сил.

Хотя в майском обращении 1979 года отсутствие объяснялось долгой «генеральной уборкой в умах», представление о том, что Леннон многократно обеспечил себе отход от дел, практически не обсуждалось. Почти всю свою взрослую жизнь он провел, не слезая с безостановочной карусели музыкального бизнеса, истратив последние годы юности и раннюю молодость на то, чтобы в первую очередь попасть в эту чертову карусель.

Но, как бы то ни было, Джон и Йоко получили и свою долю оппонентов. Главным среди сомневающихся был резкий на язык Дэйв Марш. Двадцатидевятилетний музыкальный критик журнала Rolling Stone в серии открытых писем (второе из них опубликовали как ответ на послание пары в New York Times) упрашивал Джона прервать уединение и помочь гражданам западного мира разобраться в обманчивом пейзаже пост-шестидесятых, пост-Уотергейта, пост-Вьетнама. (Марш сделал себе имя, как, пожалуй, самый язвительный и недовольный автор прославленного журнала. И читающая публика любила его за это. Но когда дело коснулось Леннона – истинного героя, каким он был для Марша в 1960-х, в юношеские годы становления будущего критика, – колкий автор ослабил напор и рассуждал идеалистически.)

«Мне было очень больно, – вспоминал позднее Марш. – Мы обижались на него за то, что он нас бросил». И дальше: «Как большинство фанатов рока, я считал само собой разумеющимся, что Джон Леннон существовал, чтобы бесперебойно обеспечивать досуг, вдохновение и толкование происходящего».

Реакция Джона на открытые письма Марша дошла до автора через общих друзей. «Я никому ни хрена не должен, – без обиняков заявил Леннон. – Я свое дело сделал. Теперь очередь всех остальных».

Марш был раздавлен, что объяснимо. Вместо того чтобы вдохновить кумира на громкое возвращение в мир музыки, он добился лишь прицельного заряда гнева Леннона.

«Я чувствовал себя ничтожным, – признавался критик. – Мне до тех пор никогда не приходило в голову, что своим отношением я низвел того, кого любил и восхищался, до положения торгового автомата» (2).

Когда Джон предпочел отгородиться от своей мегаизвестности и сочинения музыки, «Дакота» оказалась идеальным местом, чтобы укрыться от всего этого, предаваться ностальгии и в кои-то веки наслаждаться хорошей жизнью.

Для начала, изящные линии крыши «Дакоты» выглядели точной копией остроконечной крыши сиротского приюта Армии Спасения под названием «Земляничная поляна» (Strawberry Field), буквально в нескольких шагах от «Мендипса» – дома его детства в Ливерпуле. Но, что еще важнее, «Дакота» воплощала несравненный уровень и привилегированность – почти вековая превосходная репутация, обещавшая вдобавок такую необходимую возможность не быть у всех на виду.

«Дакоту» – одну из самых чтимых и загадочных достопримечательностей Нью-Йорка – построили в начале 1880-х годов по заказу Эдварда Кларка, который вместе с Айзеком Зингером основал «Компанию швейных машин Зингера» в 1851 году. Ту самую фирму, что в середине века совершила революцию в пошиве одежды. Когда в 1875 году Зингер умер, Кларк стал президентом компании и в последующие годы оказался на вершине иерархической лестницы Нью-Йорка.

Кларк понимал, что не все могут позволить себе жить в частных городских домах, как фантастически богатые Вандербильды и Асторы, поэтому загорелся идеей архитектора Калверта Вокса – тот был одним из авторов ландшафта Центрального парка. Вокс полагал, что горожане должны жить в квартирах французского стиля. Его коллега, архитектор Ричард Моррис Хант, разделяя эти взгляды, в 1869 году спроектировал первый американский многоквартирный дом «Стайвесант» в окрестностях городского парка Грамерси. Неудивительно, что одним из первых жильцов «Стайвесанта» был Вокс.

Однако, на взгляд Кларка, будущее ожидало ньюйоркцев на живописных зеленых улочках, очерчивавших границы Центрального парка. Там можно было бы наслаждаться элегантностью и утонченностью жизни, вдали от суеты и городского сброда. Когда Кларк впервые задумался о строительстве роскошных апартаментов, в Верхнем Вест-Сайде, где он вознамерился это сделать, царило запустение – часть города, заброшенная настолько, что даже Восьмая авеню, ведущая к западным границам Центрального парка, была еще грунтовой колеей. В 1877 году Кларк приобрел два акра (0,8 га) земли на углу Централ Парк Вест и Западной 72-й, по-царски заплатив $200 000  (что равнялось бы $4,8 млн в 2018-м). Воплотить свою идею в жизнь он поручил архитектору голландского происхождения Генри Харденбергу. Тому же строительство «Дакоты» представлялось шансом ничем не ограничивать воображение и создать то, что, когда настанет час, безусловно станет одним из самых заметных адресов быстро растущего города. Результатом явились многочисленные украшения в духе Старого Света – острые верхушки крыши, внушительные балюстрады, проткнутые дымоходами, флагштоками и навершиями. Внешнюю облицовку «Дакоты» выполнили из фризов резного камня, а по периметру здания проложили сухой ров, украсив оградку ликами бородатого Нептуна, в окружении двух змей.

Вышло так, что Кларк не дожил до воплощения своей мечты о роскошном доме в Верхнем Вест-Сайде. Семидесятилетний магнат скончался от малярии в октябре 1882 года в своем загородном доме в Куперстауне (штат Нью-Йорк), оставив после себя собственность, оцененную примерно в 25 миллионов долларов. Когда здание открыло двери в октябре 1884 года, многочисленные критики «Дакоты» заклеймили ее «капризом Кларка», указывая на расположение дома среди хлипких лачуг бедняков, ютящихся на птичьих правах на запустелых северо-западных окраинах города[2]. Легенда гласит, что необычное название дом получил якобы из-за его удаленности – он стоял на таком расстоянии от городского центра, что мог бы быть построен и на территории Дакоты[3]. На самом деле нью-йоркская «Дакота» брала истоки в увлечении Кларка традициями и преданиями коренных американцев[4] и освоении западных территорий в ту эпоху (3).

Хотя у нового здания хватало критиков, нью-йоркская Daily Graphic приветствовала его торжественное открытие громким заголовком, описав «Дакоту» как «один из самых совершенных жилых домов в мире». Ньюйоркцы реагировали так же; городская элита поспешила взять в найм все 65 квартир дома задолго до того, как в них можно было поселиться. Угнездившаяся на углу Централ Парк Вест и Западной 72-й «Дакота» стала архитектурным чудом, она выделялась среди городского пейзажа, а сандрики (профилированные карнизы над окнами) и балюстрады придавали ей черты архитектуры немецкого Возрождения, не говоря уже о зловещих горгульях, охранявших ее периметр наверху (4). Был еще и впечатляющий свод над проездом к дому со стороны Западной 72-й улицы, к главному входу в здание XIX века – въездная арка, изначально построенная для приема конных экипажей, подкатывавших к находящемуся в глубине патио «Дакоты», элегантно оформленному парой фонтанов с украшениями из витого железа. В более поздние годы с западной стороны проезда установили обитую медью будку сторожа. Барельефы Айзека и Изабеллы Зингер украшали гребень над входом. Еще выше изображался индеец из племени дакота, вперивший зоркий взгляд в уличную жизнь внизу. Архитектурным контрапунктом к помпезному арочному проезду стала меньшая по размеру и редко использовавшаяся задняя дверь, известная под названием «Вход гробовщика», которой Харденберг украсил менее парадный северный фасад.

Ленноны, как называли их неприветливые жильцы «Дакоты», приобрели апартаменты на седьмом этаже в 1973 году, на следующий год после того, как здание внесли в Национальный реестр исторических мест. В 1976-м «Дакоту» объявят исторической достопримечательностью национального значения. С конца 1960-х здание присутствовало в американском сознании, когда знаменитый режиссер Роман Полански снял уличные планы знаменитого дома для своего мистического триллера «Ребенок Розмари», а от готической архитектуры «Дакоты» у зрителей по спине бежали мурашки. Фильм Полански изрядно эпатировал киноманов конца шестидесятых, в том числе натуралистично снятым самоубийством персонажа, выпрыгнувшего из окна на седьмом этаже. Еще более дурную славу картина обрела из-за сцены изнасилования Сатаной главной героини, которую играла Миа Фэрроу. Так, благодаря фильму Полански, дом приобрел весьма специфическую репутацию, хотя в действительности судьба благоволила «Дакоте» и ее насельникам – если они и умирали, то чаще всего по естественным причинам.

Хотя о вторжении Сатаны в дом по адресу Западная 72-я, 1[5] ничего не сообщалось, здание окружали слухи о некой Плачущей даме, обитающей в нем. Молва утверждала, что в доме поселился дух Элис Весли – несгибаемой защитницы, стоявшей на страже репутации здания в предвоенные годы, когда Весли была управляющей «Дакоты». Женщина пережила личную трагедию – в 1930-х годах ее любимый сын попал под колеса грузовика и погиб на месте прямо перед зданием. Позднее напротив той самой арки «Дакоты» умер давний жилец дома, бродвейский художник-постановщик Джо Милзинер. Разработавший для «Дакоты» новый, безупречный дизайн служебных лифтов, которые были установлены по четырем углам внутреннего дворика, Милзинер скончался за несколько дней до своего 75-летия, сидя в такси (он возвращался от своего врача).

Вскоре после смерти Милзинера слухи о призраках «Дакоты» мощно зазвучали вновь. Как-то раз оторопевшие жильцы увидели, что один из преображенных художником лифтов «по своей воле» пошел наверх с подвального этажа. Как рассказывал потом историк Стивен Бирмингем, «потребовались четверо сильных мужчин, чтобы совладать с тросами и снова вернуть лифт вниз» (5).

Как оказалось, Джону и Йоко в их удачном приобретении квартиры в престижной «Дакоте» также способствовала смерть. В 1972 году жена актера Роберта Райана – Джессика умерла от рака в квартире номер 72. Звезда классических вестернов «Плохой день в Блэк-Роке» (1955) и «Дикая банда» (1969), Райан был раздавлен потерей жены, с которой прожил в браке 33 года. Пытаясь смириться с ее безвременным уходом, актер переехал по адресу Централ Парк Саут, 88, рядом с отелем «Плаза», и умер от рака легких в 1973 году. А Джону и Йоко не терпелось скорее уехать из их чердачной квартиры на Бэнк-стрит – они хотели найти жилье и побольше, и безопаснее. Незадолго до этого они присматривались к домам в Гринвиче, Коннектикуте и Род-Айленде, и тут узнали, что освободилось бывшее жилище Райанов. Торопясь скорее обрести здесь квартиру, Джон и Йоко вначале сняли апартаменты у Райана, а потом выкупили их из его наследства.

Зная, какие обстоятельства привели к внезапной доступности жилья, и восхищаясь потрясающим видом на Центральный парк из окон квартиры номер 72, они наняли медиума провести сеанс, который помог бы оценить духовное благополучие их нового дома. После того как медиум заверил, что установил контакт с Джессикой, обрадованная Йоко позвонила дочери Райанов Лизе, дабы сообщить о том, что душе ее усопшей матери очень хорошо. По словам медиума, покойная госпожа Райан вовсе не собиралась покидать надмирные сферы и обещала не нарушать семейный покой новых жильцов. Несмотря на объявленные медиумом радостные известия, Лизу полученные от Йоко новости огорчили. Позже она говорила: «Если привидению моей матери и есть место, то здесь, со мной – не с ними».

В «Дакоте», словно историй о привидениях в доме было недостаточно, существовала еще и собственная, очень продуктивная «фабрика слухов». Что касается Леннонов, действовавшее в «Дакоте» объединение домовладельцев опасалось потенциальных «общественных проблем», когда тут селились такие, как Джон и Йоко (6). Как заметил в ту пору глава домовладельческого объединения Гордон Гринфилд, «нам хотелось видеть здесь жильцов консервативного склада, хотелось достойных соседей, семейных, мы не хотели всякое отребье. У нас в доме всегда была представлена интересная группа людей театра – такие как Роберт Райан и его жена. Ленноны купили квартиру Райанов, и вы никак не сможете поместить Джона Леннона в ту же категорию, что и Роберта Райана».

Что еще хуже, обитатели «Дакоты» полагали, будто Джон и Йоко намерены скупить в доме каждый свободный уголок – и действительно, к осени 1979 года относительно небольшая семья Леннонов владела 28 комнатами. При этом ходил еще один слух: о жильце, который до войны якобы спрятал под паркетом в будущей спальне Джона и Йоко 30 000 долларов, и эти деньги оставались там все это время в ожидании тех, кто их обнаружит (7).

Когда же речь шла о скупке доступной в доме недвижимости, соседи Леннонов были точны в своих долго вынашиваемых предположениях, а в последующие годы – в негодовании. По словам жильца «Дакоты» Пола Голдбергера, архитектурного критика еженедельника The New Yorker и члена объединения домовладельцев, «существовала некоторая неприязнь по отношению к Йоко, скорее потому, что она старалась купить больше квартир. Думаю, люди не осмеливались разозлиться на Джона Леннона, поэтому Йоко несла груз этой неприязни на себе». Другие «дакотцы» защищали пару, в том числе певица Роберта Флэк, которая считала, что «когда вы Джон Леннон и Йоко и у вас есть все деньги этого мира, с какой стати он не может купить все, что он хочет?»

Действительно, Джон и Йоко почти не упускали возможности купить дополнительные квадратные футы по адресу Западная 72-я улица, дом 1. В 1977 году в дополнение к квартире номер 72 они сняли примыкающие к ней апартаменты у Аллена и Элен Стэйли, когда эта семейная пара уехала на год отдыхать за границу. На время годового отсутствия соседей Ленноны взяли к себе на работу и испанскую домработницу четы Стэйли – Розауру (Розу) Лопес Лоренцо (8).

Двадцатого марта 1978 года Джон и Йоко уединились в арендованной квартире номер 71 по случаю девятой годовщины со дня их свадьбы. Накануне вечером Джон радовался предстоящей ночевке, говоря, что «это будет как поселиться в гостинице, не покидая дом». Изначально квартиру номер 71 предполагалось сделать складом вещей, но оказалось, что она помогает сохранять нечто большее – личное пространство. И когда супруги Стэйли вернулись из отпуска, Йоко сделала им предложение, от которого они не смогли отказаться, – квартира была куплена. Мало того, по договоренности со Стэйли, Йоко оставила у себя на работе Розауру. Также было приобретено помещение на первом этаже под рабочий кабинет, и еще квартира номер четыре – уютные апартаменты над аркой, в которых жили Норман и Хелен Симан[6], и еще одна квартира под самой крышей, которую все-таки превратили в кладовку (9).

В те времена сухощавый и бородатый Леннон часто проходил под великолепной аркой «Дакоты», чтобы незаметно ускользнуть в Центральный парк или зайти в одно из своих любимых кафе. Он стал завсегдатаем работавшего поблизости «Кафе Ля Фортуна», где пил послеобеденный чай за любимым столиком около главного входа или, если погода к тому располагала, в укромном саду позади кафе. «Кафе Ля Фортуна» было популярно среди жителей Верхнего Вест-Сайда, а хозяева заведения славились тем, что разрешали посетителям сидеть сколько угодно, чтобы сполна насладиться ассортиментом. Там можно было попробовать сэндвичи с тунцом или вкуснейший лаймовый пирог, всевозможную выпечку и домашний итальянский фруктовый лед. А в жаркие месяцы все заказывали фирменный капучино, который владельцы ресторанчика подавали с шариком итальянского шоколадного мороженого, плавающим прямо в чашке (10).

Жизнь Джона, как жизнь многих вестсайдцев, в значительной степени проходила внутри пары-другой кварталов, образовывавших ближайшую округу. Фармацевт Джона, доктор Саид Сабер, управлял вестсайдской аптекой на Коламбус-авеню, за углом от «Дакоты». Покупал ли Джон подгузники для Шона или забирал лекарство по рецепту, он неизменно поправлял скромного выходца с Ближнего Востока – тот упорно обращался к нему «господин Леннон». Джон реагировал мгновенно, раз за разом поправляя аптекаря. «Саид, я Джон. Просто Джон», – говорил он. Подбиравший ему очки доктор Гари Трейси держал магазин чуть дальше на север по Коламбус-авеню, угол 74-й. В последние несколько лет он обеспечивал Джона его каноническими «бабушкиными» очками, хотя в выборе солнцезащитных очков вкус битла к тому моменту изменился и Леннон тяготел к современным моделям. Каждые несколько месяцев он приходил посмотреть на новую коллекцию оправ. «Он не тратил много времени, чтобы выбрать вещь, – вспоминает оптик. – “Мне нужно это или вот это”, – и заказ оформлялся». Леннон мог долгое время не стричься, и иногда между его визитами к парикмахеру проходило 18 месяцев. Чаще всего он захаживал в модный салон «Визави» в двух шагах от «Дакоты», по адресу Западная 72-я, 111 (11).

Но, как правило, Джон замыкался в себе, сводя общение к минимуму. Семидесятые катились к концу, и «Дакота» превратилась в своего рода «убежище с позолотой» для бывшего битла, который одиноко проводил почти все время в спальне на седьмом этаже. Она была скрыта от глаз, роль импровизированной двери выполняла занавеска из бусин, а с высоты его спальни открывался вид на западную часть Центрального парка. Но от вида для Джона не было никакого толку – белые жалюзи на большом окне вечно оставались закрытыми. Почти все дни он проводил, сидя со скрещенными ногами на большой кровати, матрац и пружинная сетка которой стояли на двух старых церковных скамьях. Ему «нравилось думать о том, сколько людей преклоняли колени для молитвы на этих скамьях. И скамьи напитались духовным совершенствованием, благодарностью и добрыми пожеланиями». На гигантском телеэкране с выключенным звуком мерцали кадры мыльных опер. Звуки издавало только портативное радио, настроенное на волну классической музыки. Джон в шутку называл телевизор своим «электронным камином». Зависимость Джона от телетрансляций не была особым секретом для жильцов «Дакоты». Это мог засвидетельствовать его сосед, популярный американский кинокритик Рекс Рид. Когда Рид подписал петицию, чтобы помочь Джону в его бою с иммиграционными властями, битл отблагодарил его подпиской на программу телепередач. «Это была его библия. Все, что он делал, – лежал обдолбанный, глядя в телевизор», – вспоминал потом сосед (12).

Но Джон нуждался в гигантском Sony, чтобы ни о чем не думать и отвлекаться, и с этой же целью радиоприемник мог транслировать заурядный музыкальный фон. Всепобеждающей страстью Леннона было печатное слово. Спальню-укрытие заполняли горы хлама, который может оставить после себя ненасытный читатель: книги и журналы были разбросаны по всей комнате вперемешку с пустыми кофейными чашками и пепельницами, до краев наполненными окурками сигарет «Житан». Судя по названиям газет, пристрастия Джона были самые широкие – от бульварной National Enquirer и Weekly World News, статьи в котором заставляли глаза лезть на лоб[7], до высоколобых Scientific American и Economist. А книги Джон читал вообще все, какие попадали в руки: от мудреных томов, посвященных оккультизму и азиатской философии, до недавнего бестселлера Стадса Теркела «Работа» или «Двойной спирали», популярного опуса об открытии ДНК. Вечная легкая добыча для политических публицистов, Джон с наслаждением читал все последние издания – автобиографический бестселлер Гордона Лидди «Воля» и «Влюбленные мужчины» Нэнси Фрайдей. Или же он удовлетворял свой литературный аппетит старыми и любимыми Льюисом Кэрроллом, Ноэлем Кауардом и Сомерсетом Моэмом. И все это время на стене над головой Джона висел редко покидавший это место Fender Stratocaster[8] цвета яблока в карамели. В последний раз Джона видели играющим на электрогитаре в День благодарения 1974 года, когда экс-битл вышел на сцену к Элтону Джону под зажигательную версию I Saw Her Standing There.

В апреле 1976 года при загадочных обстоятельствах скончался Говард Хьюз, пионер авиации и эксцентричный предприниматель. Смерть настигла его на борту частного самолета, когда Хьюз летел из Акапулько, Мексика, в методистскую больницу в Хьюстоне. Трудно сказать, что там произошло, но, возможно, не обошлось без наркотиков. Газеты тут же стали обсуждать под броскими заголовками его бурную жизнь, закончившуюся отшельничеством, а Джон читал газеты. И обнаружил некое сходство между Говардом Хьюзом и собой. В представлении Леннона, разрушительные для Хьюза последние годы жизни стали следствием угасания творческих возможностей некогда новаторски и азартно мыслящего магната. «Он потерял искру», – печально заключил Джон. Ему было знакомо это состояние – никак не получалось заново обрести вдохновение, которое могло бы взбудоражить весь мир, как будоражили шедевры вроде In My Life и Strawberry Fields Fore, когда квартет еще не распался, или сольные жемчужины ранних семидесятых, таких как Instant Karma! (All Shine On), Imagine, и, конечно, нестареющая, любимая Happy Xmas! (War Is Over) (13).

Но как бы там ни было, когда зима 1979 года подарила свой первый снежный поцелуй Нью-Йорку, Джон «вышел на пенсию», горделиво сообщив близким, что впервые в жизни счастливо освободился от ига музыкальных контрактов. Впрочем, было похоже, что любой контракт он бы завалил. Джон утратил вдохновение настолько, что специально старался не слушать последние хиты, звучавшие по радио. Терпеть современную музыкальную сцену было выше его сил. Он обожал регги и с удовольствием слушал некоторые песни в стиле диско, однако «новая волна»[9] порой оказывалась за пределами его понимания, как и шумный, развязный панк с сопутствующим гитарным рифам насилием и зубовным скрежетом текстов песен. Правда, иногда это напоминало дни, проведенные в ливерпульском клубе «Пещера» (Cavern Pub), где они начинали играть, молодые и еще никому не известные.

Хуже всего было то, что иногда Джона физически передергивало от действительно хороших композиций, долетавших до его спальни в «Дакоте». Стоило восхититься какой-нибудь мелодией, он становился все более взвинченным. Почему кто-то другой, а не он это сочинил? За такими переживаниями по пятам шла неизбежная депрессия. Леннон жаловался на неспособность вернуть былые силы, которые всего несколько лет назад позволили записать Whatever Gets You Thru The Night, его первую сольную песню, взлетевшую на вершину в хит-параде, или #9 Dream. Иногда он даже принимался философски рассуждать о своей творческой болезни, утверждая, что, когда вдохновение «больше не посещает, фокус в том, чтобы принять это и не пытаться ничего выдавливать, потому что чем отчаяннее пытаешься, тем неуловимее это чертово вдохновение становится».

Для Джона вдохновение стало не просто неуловимым. Никакого вдохновения явно больше не существовало (14). И пока он находил утешение в регулярных походах по уютным ресторанчикам Верхнего Вест-Сайда, росла подозрительность, он даже пугался поклонников, осаждавших проезд под аркой «Дакоты» в надежде увидеть ставшего затворником битла. Лауреат премии «Тони» актриса Лорен Бэколл прожила в «Дакоте» не одно десятилетие, занимая просторные апартаменты тремя этажами ниже квартиры, в которой поселились Джон и Йоко. Легенду Голливуда чрезвычайно раздражали шатающиеся на улице под окнами дома обожатели Леннона. Жильцы восхищались Бэколл – она велела фанатам не путаться у нее под ногами тем же звучным, строгим голосом, каким записала серию телевизионных рекламных роликов газеты The New York Times. Но поклонников это не испугало. В неодолимом рвении увидеть «живого Леннона» они караулили автомобили Джона и Йоко, в которых пара передвигалась по городу. В редкий удачный день получалось отбиться от орды зевак с фотоаппаратами, если сторожа выпускали пару через укромный служебный вход в подвале с западной стороны дома (15).

Ничто не расстраивало Джона так, как его трапезы в ресторанчиках «У господина Чоу» или «Стейдж Дели», когда он сидел за столиком в глубине зала, думая, что останется инкогнито. Уединение длилось ровно до того момента, пока кто-нибудь из посетителей не набирался отваги встать и подойти к человеку, который просто непременно должен быть битлом Джоном Ленноном. Сердце сразу екало – худшие предчувствия снова подтверждались, и вскоре он уже торопливо расписывался на первой попавшейся салфетке, в надежде, что автографа хватит для того, чтобы ему дали спокойно поесть.

А если не фанаты, то до белого каления доводила рок-н-рольная тусовка. В музыкальной индустрии Нью-Йорк был точкой отсчета, обязательной остановкой на пути всех, кто что-то из себя представлял. Музыканты всех мастей жили в городе, или – богатые путешественники семидесятых во всей своей красе! – заглядывали сюда по дороге в другие края. И для многих упустить встречу с экс-битлом Джоном Ленноном было просто немыслимо. Время от времени получались и приятные встречи, но чаще визиты становились нежеланным вторжением. За несколько лет до этого, в апреле 1976-го, во время паузы в триумфальном туре Пола Маккартни «Крылья над Америкой», Джон и Йоко провели веселый вечер в компании Пола и Линды за просмотром телевизора и воспоминаниями о былых временах. И уже на следующий день Пол снова стоял на пороге квартиры в «Дакоте». Джон потом вспоминал: «Это было время, когда Пол просто объявлялся у нашей двери с гитарой. Я его впускал, конечно, но в конце концов сказал: “Пожалуйста, звони перед тем, как прийти. Сейчас не пятьдесят шестой год и заходить просто так, без предупреждения, уже не очень. Ты просто звякни мне, о’кей?” Он расстроился, но я не имел в виду ничего дурного. Просто я целый день нянчил малыша, и вдруг перед дверью возникает какой-то парень с гитарой». Пол, со своей стороны, вспоминая тот эпизод, считал, что само его присутствие было мучительным для Джона. Он не догадывался, что дело как раз в гитаре, символе его творческого могущества, – Маккартни и его группа Wings в то время царили на вершине чартов, что и обрушилось стрессом на его бывшего соавтора. Хорошо это или плохо, но больше они никогда не встречались (16).

Холодным зимним вечером в декабре 1979 года Джону довелось принимать совершенно другого гостя – тоже из битловского прошлого, но, в отличие от Пола, с этим человеком у него остались невыясненные вопросы. Гостем был Джордж Мартин, с именем которого неразрывно связана история The Beatles. Квартира опустела, не считая его любимых кошек, – Йоко с четырехлетним Шоном и Фреда Симана, личного помощника, в тот вечер дома не было. Джон провел Мартина в свои апартаменты на седьмом этаже. Старше Джона на четырнадцать лет, долговязый и седовласый продюсер прошел вслед за хозяином через ослепительно белую музыкальную комнату, где стоял такой же белый кабинетный рояль «Стейнвей», в самую дальнюю часть квартиры, где находилась просторная семейная кухня-столовая, выходящая окнами во внутренний двор «Дакоты».

Леннону удалось завершить все былые ссоры – мелкие и крупные – с другими битлами, но его ругань с беззлобным по характеру Мартином стала особенно досадной, не говоря уж о том, что, по сути, совершенно неожиданной. У Мартина была хорошая репутация, как человек дружелюбный, он окружил себя множеством союзников, а сколько-нибудь настоящих врагов в мире музыки у него, наверное, и не было. Едва ли это сюрприз, но именно Леннон накалил обстановку, что привело к разладу в их отношениях: десятью годами ранее он публично прошелся по Мартину в едком комментарии на страницах журнала Rolling Stone. Во время интервью Дженну Веннеру, говоря о его заслуге в достижениях четверки, Джон бросил с вызовом: «Я бы хотел послушать музыку Джорджа Мартина. Пожалуйста, сыграйте мне что-нибудь».

Мартин проглотил наживку, вскоре ответив в той же манере, что замечание Джона было «глупым, конечно. Мне обидно за него, я бы сказал, поскольку он, очевидно, шизофреник, в этом смысле. У него, должно быть, расщепление сознания… Он либо так не думает, либо, если он так думает, то не может быть в здравом уме». Сомнения в остроте ума Джона никому не сходили с рук, о чем Мартин прекрасно знал. «В натуре Джона существовала очень привлекательная сторона. Он был очень нежным человеком в душе, – рассказал он однажды. – При этом мог быть очень безжалостным и очень жестоким» (17).

Но в тот вечер, когда на крыши Верхнего Вест-Сайда падал снег, мягкость Джона не знала границ. Очень скоро они «предавались воспоминаниям о прошлых триумфах, как два старпёра», вспоминал потом Мартин. В какой-то момент «я взялся за него по поводу того интервью в Rolling Stone. Я спросил его: “Что это вообще за херня такая была, Джон?” Он ответил: “Я не в себе был, правда же?” И это были все извинения, которые я получил». Но Джорджу и этого было достаточно.

Леннон был в прекрасном расположении духа. Тот непредвиденный визит Мартина дал ему возможность вести себя нормально, притвориться, хотя бы на вечер, что он не стал пленником собственной славы. Через некоторое время продюсер, разбиравшийся в настроениях Джона, осознал: его съедало что-то еще – это уже не имело отношения ни к Маккартни, ни к Мартину. Совсем другое.

Как Мартин рассказывал потом, «Джон вдруг посмотрел на меня. “Знаешь что, Джордж, – сказал он, – будь у меня шанс, я бы записал все, что мы сделали, заново”». Мартин оторопел. «Что? Даже Strawberry Fields Forever? Джон, как всегда, был скор на резкий ответ: “Особенно Strawberry Fields Forever”» (18).

Только позже, когда продюсер уже ушел в ночь, Джон понял горькую истину: его громкие слова, сказанные Мартину, были пустым бахвальством, а его четырехлетняя музыкальная пауза продолжалась не потому, что он так уж хотел сидеть дома и растить маленького сына – эту историю он рассказывал практически всем, кого знал, – а скорее потому, что потерял свою музу. Джон обожал старые мелодии своей группы так же, как любой другой, а может, даже больше, чем самые верные поклонники. Когда он натыкался в телепрограммах на сентиментальные мультфильмы The Beatles из середины шестидесятых, включал звук погромче и получал чистое удовольствие от этой музыки. Нет, Джон совершенно точно знал, что не хотел обидеть старшего товарища или умалить записанные с ним вместе чудесные мелодии.

А вот чего он действительно хотел, так это снова обрести искру. Леннон не закончил с музыкой – даже и не думал. Оказалось, что Дэйв Марш, в конце концов, был не так уж далек от истины. Четвертый год затворничества быстро подходил к концу, и Джон нуждался во вдохновении – в новом знакомстве со своей заблудившейся музой. В самом потаенном уголке его души обитало желание сорвать «Стратокастер» со стены и вдохнуть в свое искусство новую жизнь. Но, как ни силился, сколько ни выжидал подходящего момента в «Дакоте» на пороге нового года – и нового десятилетия, – он не знал, с чего начать. И как вернуться туда, где пустовало его место.

Глава 2

«Дакотцы»

В конце семидесятых столетняя мечта Кларка о космополитичной жизни на краю Центрального парка погрязла в городских проблемах – финансовое благополучие Нью-Йорка таяло, город охватывало болезненное увядание. Началась мрачная эра в жизни крупнейшего в стране мегаполиса, который с 1973 года балансировал на грани банкротства – эпоха, отраженная в печально знаменитых заголовках Daily Mail после того, как президент Форд отказался вытаскивать Нью-Йорк из ямы, предоставив необходимую государственную помощь: «Форд – городу: пропадите пропадом». К 1979-му – шестому году жизни Леннонов в «Дакоте» – Центральный парк стал отражением городской разрухи. Как писал тогда Бирмингем, «кажется, в Центральном парке проросли длинные сорняки апатии и равнодушия, чувство обреченности, чувство беспомощности… Лужайки смешаны с грязью подошвами множества кроссовок. Огромное многообразие полевых цветов, распускавшихся тут, год от года постоянно уменьшается. В порядке вещей стало выкапывать и уносить с собой кусты, растения, цветы. Ветви деревьев отламывают для игры в стикбол, а скульптуры и памятники покрываются граффити»[10](19).

К лету 1979 года вид на Центральный парк из «Дакоты» превратился в настолько жалкое зрелище, что однажды в субботу после полудня группа жильцов посвятила время уборке мусора, накопившегося на западной стороне и внутри каплеобразной части парка, наиболее близкой к «Дакоте». Тянущиеся от тропы для конных прогулок и до статуи американского государственного деятеля Дэниела Вебстера, эти парковые угодья фактически были палисадником для многих «дакотцев». Заглянув в парк в Новый год, Йоко Оно посетовала: «Здесь такое унылое место. – И предложила мужу: – Мы должны подарить траву или еще что-нибудь». А попытки их соседей вернуть себе красивый парковый пейзаж закончились плачевно. Через несколько дней место было замусорено, как прежде, и решимость вычистить парк оказалась погребена под быстро накапливающейся грязью. В ту осень один из соседей Леннонов в ужасе смотрел, как компания, заявившаяся на воскресный пикник, разломала парковую скамейку на дрова для барбекю (20).

Неудивительно, что преступность в те дни не ограничивалась нападениями на общественные скамьи. Джанин Джонс, которая провела в Верхнем Вест-Сайде всю жизнь, вспоминала, что в 1970-х «никто в Манхэттене не жил выше 72-й улицы, если этого можно было избежать. Люди боялись ездить в измалеванном граффити, пропитанном уголовщиной метро, местные жители знали, что надо попасть домой и запереться до наступления темноты, и тогда ты был в безопасности».

В августе 1971 года, незадолго до переезда Леннонов в Нью-Йорк, Кинга Кёртиса ударили ножом перед его домом на Западной 86-й. Двое наркоманов напали на легендарного саксофониста, когда он пытался занести в дом кондиционер. Когда эти двое отказались уступить Кёртису дорогу, завязалась перепалка, которая закончилась смертью музыканта в больнице Рузвельта менее часа спустя.

В марте 1977 года работники телевидения Марк Мануччи и Мэри Ларсен брали здесь интервью у прохожих на улицах. Один мужчина заметил: «В этом районе существуют крайности. Здесь живут крайне богатые и крайне бедные. У вас всегда будут проблемы, когда есть две крайности». Другой сказал: «Здесь все время надо глядеть в оба. Кто-то всегда пытается что-нибудь украсть, ограбить вас, убить вас» (21).

Обозреватель West Side Rag Кэрол Танненхаузер сказала об этом еще лаконичнее, описав Верхний Вест-Сайд той поры как одновременно «сообщество в лучшем смысле этого слова и место, где можно достать наркотики или быть ограбленным». Актер Бен Стиллер, в свою очередь, находил, что здесь сочетались идиллия и опасность. «Я рос в Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде в семидесятых, – вспоминал он, – и жители устраивали на улицах вечеринки для всех; там существовали разные культуры и были заметны последствия Вьетнама, люди верили в День Земли и спасали планету – все это было очень искренне, по-настоящему и как-то переплетено, я думаю». В то же время там бушевали «пожары, беспорядки и серийные убийцы» (22).

И посреди всего этого высилась «Дакота». В те времена «Дакота» выглядела действительно удручающе, покрываясь копотью, – запущенный город красил ее в черное. Обитые медью башни дома пошли разными оттенками зеленого – медь окислялась, потому что годами никто не ударял палец о палец. Нью-Йорк только начинал осознавать, какие беды обрушились на десять с лишним тысяч городских зданий.

Как это часто бывает, шестеренки заскрипели только после трагедии. В мае 1979 года 18-летняя первокурсница Колумбийского университета Грейс Колд погибла на углу 115-й и Бродвея, когда на нее упал кусок каменной кладки, отвалившийся от окна на восьмом этаже. Мэр Нью-Йорка Эд Кох отреагировал на возмущение горожан и в феврале 1980 года подписал местный закон номер 10, обязывающий владельцев зданий регулярно выполнять профилактические работы. Но и тогда было еще очень далеко до нью-йоркского закона номер 11, который установил более строгие регламенты периодической оценки состояния внешних стен и конструкций городских зданий выше шести этажей. Чтобы избежать растущих штрафов и даже вероятного тюремного срока, владельцы домов начали исполнять требования закона, ремонтируя кирпичные стены и трескающуюся кладку, а также регулярно очищая фасады, чтобы порадовать глаз критически настроенного инспектора.

Но ремонтные работы в районе были тогда лишь крохотной частью лечения тяжелой болезни города. Десятилетиями Верхнему Вест-Сайду мешали распространенные здесь нравы и представления. Амстердам-авеню, всего в двух кварталах к западу от «Дакоты», была негласной границей. Джим Райан, который рос здесь в шестидесятых-семидесятых годах, вспоминает, что тогда люди проводили свою жизнь более или менее рядом со своими домами. Райан рассказывает, что «в то время вдоль Амстердам-авеню проходила невидимая линия. Народ на востоке оставался в своем районе, выбираясь к Центральному парку и Коламбус-авеню, народ с запада занимался делами на Бродвее, а отдыхал в парке Риверсайд» (23).

Верхний Вест-Сайд еще более страдал от всепроникающей вражды со своим вековым неприятелем – Верхним Ист-Сайдом. Историк The Beatles Сюзан Ратишер считает, что это противостояние родилось из классовой неприязни и социальной напряженности. «Верхний Вест-Сайд – это больше рабочий класс, а Ист-Сайд был больше районом потомственных богачей, – вспоминала она. – В Верхнем Вест-Сайд была богема, были социалисты и “красные подгузники” – симпатизирующие левым детки богатых родителей, которые или состояли в доморощенной коммунистической партии, или сочувствовали ее социополитическим целям». Художник Роберт Морган, владелец квартиры в жилом комплексе «Маджестик», прямо напротив «Дакоты», выразился определеннее: «Верхний Вест-Сайд стал альтернативой для людей, которые не хотели платить вдвое больше, чтобы жить в Ист-Сайде. Верхний Вест-Сайд был шиком для художественных натур, которые особо не разбирались в отличиях и не интересовались модными магазинами на другой стороне парка».

В те годы социоэкономические различия были не просто косметическими, но отражались на качестве жизни людей и их способности поддерживать это качество. Если речь шла о здравоохранении, жители Верхнего Ист-Сайда пользовались доступом к «Нью-Йорк Пресбитериан» – одной из лучших больниц в мире, а вестсайдцам оставалось иметь дело с устаревшей районной лечебницей Рузвельта (24).

Даже такой сравнительно новый обитатель Верхнего Вест-Сайда, как Джон Леннон, как правило, ограничивал свои походы в восточном направлении, за пределы Амстердам-авеню, хотя его художественные и политические пристрастия явно клонились влево. Правда, дело тут не в хронической вражде западного и восточного районов, по сути, ничего не значившей для Леннона. Если его передвижения и ограничивались сравнительно небольшой территорией вокруг «Дакоты», значение тут имела прежде всего элементарная географическая доступность, а не обособленность, продиктованная «внутренней политикой» района. Самым больным вопросом для Леннона были назойливые фанаты группы, особенно те, что стояли лагерем рядом с «Дакотой» или, что еще хуже, пытались заговорить зубы и прорваться внутрь.

Всего лишь в свой третий день работы на Леннонов, Фред Симан столкнулся с этим лично, когда зашел с Джоном в арку после езды по магазинам. Едва они свернули в нее, какая-то девочка-подросток крикнула: «Привет, Джон! Хочешь оттянуться?» Явно смущенный этой выходкой, Леннон поспешил скрыться в здании, позже рассказав Фреду, на что готовы поклонники, чтобы навести мосты: «Они будут пытаться подлизываться к тебе, давать тебе взятки или даже трахнуться с тобой, чтобы добраться до меня. Не поддавайся» (25).

Двадцатисемилетний Симан начал работать у Джона и Йоко в феврале 1979 года. Легкий в общении племянник Нормана и Хелен Симан был отличным выбором на роль персонального помощника четы. В конце концов, Симаны много лет дружили с ними, без устали действуя от имени Леннона в его иммиграционной борьбе в середине семидесятых. Джон и Йоко инстинктивно доверяли Норману и Хелен. В шестидесятых Норман, независимый убежденный коммунист из Верхнего Вест-Сайда, занимался продвижением художественных работ Йоко, при этом работая не покладая рук в интересах других нишевых артистов из его художественной «конюшни», в том числе бывшей соседки Йоко Шарлотт Мурман, которая под управлением Нормана добилась известности на авангардной сцене, как «обнаженная виолончелистка».

Жена Нормана Хелен – они прожили в браке почти 30 лет – была няней Шона. А к Фреду Симану Джон проникся почти сразу. Недавний выпускник Городского колледжа Нью-Йорка, он писал музыкальные обзоры для студенческой газеты. Джон испытал явное облегчение, узнав, что Фред занимался джазовой критикой, а значит, не был очередным фанатом группы, пытавшимся пробиться в их окружение. Прежде чем Фред получил свою должность, Йоко удостоверилась в том, что карты его судьбы изучены – большинство решений она принимала, основываясь на астрологических и нумерологических изысканиях. Ее астролог заключил, что Фред и Джон хорошо поладят между собой, ибо день рождения Фреда приходился на следующий день после дня рождения музыканта – у Джона 9 октября, а у Фреда 10 октября. Вскоре Симана наняли. За свою работу он получал $175 в неделю. Хотя его зарплата могла показаться ничтожной даже по меркам конца семидесятых, работа на Леннонов, без преувеличения, в один день изменила жизнь парня (26).

Как и многих из тех, кому довелось попасть в ближайший круг знаменитой пары, Фреда поражало, насколько разными оказались Джон и Йоко – и по характеру, и по личной истории. Действительно, они во многом были хрестоматийным образцом двух противоположностей. Младше Йоко на семь лет, Джон родился в Ливерпуле в 1940 году, в рабочей семье Джулии и Фредди Леннонов. Его отец был моряком торгового флота. Довольно скоро Джулия, все еще замужняя, во время очередного долгого отсутствия супруга сошлась с Джоном Дайкинсом. Тот работал сомелье. Испытывающая отвращение к поведению сестры и полная решимости правильно воспитать племянника, Мими и ее муж, молочник Джордж Смит забрали Джона под свою опеку – он вырос в «Мендипсе», деревянном оштукатуренном доме на две семьи, стоявшем на Менлов-авеню поблизости от Пенни Лейн, как раз напротив поля для гольфа Аллертон.

После безвременной кончины Джорджа в 1955 году Мими, чтобы сводить концы с концами, брала в дом постояльцев. Джон в тот момент учился в старшей школе «Куорри Бэнк». Для юноши большим ударом стала случайная гибель Джулии в июле 1958 года, вскоре после того, как она снова появилась в его жизни. Любознательный, тяготевший к учению Джон скатился в депрессию, провально сдал выпускные экзамены, но все же смог поступить в ливерпульский Колледж искусств, где встретил свою первую жену Синтию Пауэлл.

В то время как Джон, на гребне волны битломании 1960-х, вместе с другими членами четверки записывал десятки хитов, возглавлявших чарты, и выпускал один эпохальный альбом за другим – от Rubber Soul (1965) и Revolver (1966) до Sgt. Pepper‘s Lonely Hearts Club Band (1967), The Beatles (ставший известным как White Album – «Белый альбом»; 1968) и Abbey Road (1969), – Йоко пыталась оставить след в нью-йоркском авангарде, что было, во всех смыслах, очень далеко от безбедных лет ее детства и юности на родине в Японии. Она родилась в японской Сайтаме 18 февраля 1933 года. Ее родители – Исоко Ясуда, наследница большого состояния, и банкир Эйсуке Оно – в свои юные годы он собирался стать пианистом классической школы. Старший ребенок в семье, Йоко, чье имя значит «дитя океана», училась в элитной академии Гакусин. В послевоенные годы семья Йоко эмигрировала в Скарсдейл, штат Нью-Йорк, где она продолжила образование в колледже Сары Лоренс.

В этот период Йоко окунулась в жизнь богемных художников и писателей и бросила колледж на третьем курсе. После неудачного брака с композитором Тоси Итиянаги начались ее долгие отношения с радикальным американским композитором Ла Монте Янгом, который ввел ее в художественный мир Нью-Йорка – она познакомилась с композитором Джоном Кейджем и многими влиятельными фигурами. В 1962 году родители вывезли Йоко обратно в Японию, но она познакомилась с джазовым музыкантом и кинопродюсером Тони Коксом и в ноябре вышла за него замуж, причем, не позаботившись для начала развестись с Тоши. Ее юристы, которым нужно было как-то размотать возникший из-за этого клубок проблем с законом, в марте 1963 года посоветовали ей аннулировать брак с Тони.

Они поженились повторно в июне 1963 года, 8 августа того же года у пары родилась дочь Кёко. После ее рождения семейная жизнь пары начала стремительно разваливаться. Годы спустя Тони похитит дочь во время суда с Оно, определяющего, с кем останется ребенок. Кокс доказывал, что Йоко не может справляться с материнскими обязанностями, поскольку она – сидевшая на героине наркоманка. В дальнейшем бывший муж и дочь исчезли из жизни Оно, присоединившись к культу, известному под названием «Церковь живого мира». Йоко не видела дочь со дня секретного визита на Майорку в 1971-м. В середине шестидесятых, после того как она успешно утвердила себя в группе художников-дадаистов «Флюксус» (от лат. «поток жизни»), Йоко начала демонстрировать свои перформансы – такие работы, как «Отрежь кусочек», когда она сидела на сцене, а зрители подходили и отрезали ножницами кусочки ее одежды до тех пор, пока она не оставалась голой. Летом 1966 года Йоко уехала из Нью-Йорка, чтобы поучаствовать в симпозиуме «Уничтожение в искусстве», международном конгрессе, который «Флюксус» проводила в Лондоне. Вскоре она уже развлекалась в шумной компании таких же неформалов, частенько захаживавших в галерею «Индика». Именно там 9 ноября 1966 года она встретилась с битлом Ленноном.

Чтобы познакомить Джона со своей предстоящей выставкой, которая открывалась для публики на следующий день, Йоко передала ему белую карточку с тисненой надписью «Дыши». «Вы имеете в виду – вот так?» – спросил Джон и изобразил шумное дыхание. Почти сразу он обнаружил, что его радует юмор, угадывающийся в ее искусстве. Леннон ходил за миниатюрной японкой по всей галерее, пока не оказался рядом со стремянкой, а над ней размещалась одна из работ Йоко – «Картина на потолке». «Она выглядела, как черный холст с цепочкой, на ее конце крепилось увеличительное стекло», – вспоминал Джон. На вершине лестницы Джон посмотрел на полотно сквозь увеличительное стекло и увидел там единственное слово: «Да». Годы спустя Джон с удовольствием вспоминал: «Вот когда между нами возникла связь на самом деле». Хотя до того, как они станут парой, оставалось еще восемнадцать месяцев, жребий был брошен. «Мы посмотрели друг на друга, – говорил Джон, – и грянул какой-то взрыв» (27).

Эволюция взаимоотношений пары, в значительной степени проходивших в конце шестидесятых на глазах у публики, оставила у многих наблюдателей впечатление, что эти двое – два сапога пара, но Джон и Йоко были наделены категорически непохожими темпераментами и разнонаправленными интересами. Этот аспект их союза нередко удивлял плохо знакомых с ними людей, которые свято верили, что пара – просто не разлей вода, если наблюдать их многочисленные антивоенные акции, особенно широко растиражированную «В постели за мир». Но невзирая ни на что, Ленноны смогли найти основу, чтобы стать единомышленниками даже в своих различиях. Взять, к примеру, большую склонность Йоко к суевериям. С годами она стала еще более зависимой от дежурной группы ясновидцев и нумерологов, которые помогали избрать практически каждый следующий шаг ее семьи. Посетителей «Дакоты» и потенциальных деловых партнеров нередко расспрашивали об их «числах» – дате и времени рождения, – прежде чем допустить в ближний круг. Джон, будучи скептиком с пожизненным стажем и хорошо известным бунтарем, не воспринимал все сверхъестественное настолько серьезно. И в то же время он безоговорочно доверял интуиции Йоко. Как вспоминала потом Роза, «хотя Джон и не верил в оккультизм, он определенно предпочитал не бросать вызов неизведанному. Он уважал и поддерживал любое решение, которое Йоко могла принять на основе предсказаний или советов ее консультантов». И почему бы Джон оспаривал этот метод принятия решений, каким бы необычным ни считал его заурядный мир? В поздние семидесятые победам Йоко, казалось, не будет конца, и это приносило больше всего пользы именно ему, Джону (28).

Как для Леннонов, так и для их работников, и, конечно, для жильцов «Дакоты», самой насущной ежедневной проблемой были битломаны, каждый день штурмовавшие здание в попытке поговорить по телефону, а лучше всего – увидеть своего кумира. В обычный день Винни Бодкин, седая, в очках на носу телефонистка на коммутаторе «Дакоты», принимала несколько десятков звонков фанатов, отчаянно пытающихся поговорить с Джоном или хотя бы с Йоко. С годами Винни прониклась особой симпатией к Леннону и с удовольствием помогала ему перехитрить папарацци. Однажды «через дорогу припарковалась машина, полная камер, и они стояли там день за днем, просто ожидая, когда он выйдет из дома. Но он сбежал от них через подвал, когда я его предупредила, – вспоминала Бодкин. – Телефон – вот наказание, конечно. Я принимаю в день от пятнадцати до двадцати звонков от людей, которые стремятся дозвониться до Леннона. Люди пробуют оставлять сообщения или пытаются приносить подарки» (29).

Не считая никогда не сдающей позиции прессы, зеваки, ежедневно часами простаивающие у «Дакоты», были вовсе не плохими людьми, иногда чрезмерно ретивыми, но безвредными.

Взять Блонду Бренду, как называли ее помощники Леннона. В 17 лет Бренда Спенсер сбежала из дому в надежде попасть на ежегодный «Битлфест» (позже известный как «Фестиваль для фанатов The Beatles») и – что, наверное, гораздо важнее – встретить Джона во плоти. «Джон называл меня “деревенской девчонкой”, – предавалась потом воспоминаниям Спенсер, – потому что как только он услышал мой акцент, сразу спросил, откуда я, и я ответила, что из Миннесоты». Джон впоследствии описывал ее как «девушку иззддддалека», как он говорил, преувеличенно заикаясь. В конце семидесятых Блонда Бренда смогла встретить Джона несколько раз, иногда ей удавалось поговорить с ним чуть дольше и радостно попозировать для фотографий. Фред полагал, что она отличалась от других поклонников, которые слонялись около здания днями напролет. Был момент, когда, как он вспоминал, его «охватило почти непреодолимое желание встряхнуть ее и крикнуть: “Бренда, Бренда, что ты здесь делаешь? В Нью-Йорке есть, наверное, миллион людей, которые были бы счастливы сесть рядом и поговорить с такой симпатичной девушкой, как ты. Джон Леннон такой же, как любой другой человек. Ты впустую тратишь время”» (30).

Также как и телефонистка Винни, 45-летний швейцар Хосе Пердомо был готов на все, чтобы помочь паре легче переносить ежедневное бремя знаменитости. Добрый Пердомо, кубинец, бежавший от режима Кастро, вставал грудью, чтобы сдержать поток визитеров, которые пытались встретиться с битлом. А когда они не стремились увидеться лично, то часто оставляли для Джона подарки. Как-то раз в одной из таких посылок обнаружилась загадочная смесь, похожая на толченый мел. Обеспокоенный тем, что нечто неприятное или даже опасное может попасть в руки прежде всего четырехлетнего Шона, Джон распорядился, чтобы впредь все непрошеные посылки выбрасывали в мусор.

Несмотря на все усилия работников «Дакоты», иногда поклонники все-таки умудрялись попасть в здание. У соседей Леннонов сама идея о случайных посетителях, проникающих в лабиринт общих коридоров, вызывала крайнюю обеспокоенность. Как говорил Уилбур Росс, инвестиционный банкир, а позже глава домоуправления, «нас тревожит вот что: если кто-то проник в здание, как мы его потом найдем?»

Россу вторил Бирмингем, разделявший его тревоги по поводу «лазутчиков». «Легко представить, что в некоторых складских помещениях, кладовках, на чердачных пространствах человек может прятаться месяцами и его не обнаружат. Но такому типу будет нелегко найти выход наружу, если он не знаком со зданием, потому что очень многие коридоры “Дакоты” оканчиваются тупиками», – говорил он (31).

Фанаты, которые пробирались в «Дакоту», не раз бродили по коридорам и наугад звонили в двери, нагло пытаясь выяснить, где живет Леннон. В большинстве случаев никакого вреда они не причиняли. Как-то раз беллетрист Дэвид Марлоу, живший в апартаментах на восьмом этаже, через двор от Леннонов, открыл дверь после звонка и увидел стайку девиц – они патрулировали коридоры в поисках экс-битла. Марлоу воспользовался моментом и решил их одурачить. «Это квартира Джона Леннона, – солгал он. – Но он в Европе на все лето» (32).

Однако далеко не все жильцы «Дакоты» были так же расположены к Леннонам, как Марлоу, – тому нравился новый для него опыт проживания в одном доме с мегазвездой. В годы, которые Джон называл «уходом на покой», Бирмингем вернулся к представлениям Старого Света о «нуворишах» и «наследственном богатстве». «Ленноны лишены элегантности. Они могут думать, что усесться в лимузин в джинсах – это шик и весело, но совместить несовместимое у них не получится. Они выглядят просто нелепо. Кроме того, за последние годы ничего особенного не было сделано, и человек, благодаря которому в музыке XX века произошел революционный переворот, теперь, похоже, выбрал жизнь нового буржуа» (33).

И все же были те, кто, в том числе прославленный композитор Леонард Бернстайн и его семья, воспринимали присутствие Джона в «Дакоте» с особенным энтузиазмом. Несмотря на свое классическое музыкальное «происхождение», Бернстайн входил в число ранних почитателей четверки, и особенно их A Day In The Life. Это апокалипсическое видение Леннона – Маккартни стало музыкальной кульминацией альбома Sgt. Pepper‘s Lonely Hearts Club Band (1967). Бернстайну принадлежат знаменитые слова: «Три такта A Day In The Life до сих пор поддерживают меня, возвращают молодость, воспламеняют мои чувства и эмоции».

Семейство Бернстайнов переехало в «Дакоту» в 1975 году, они повстречались с Джоном и Йоко той же осенью на ежегодном праздничном обеде жильцов, который проводился во дворе дома. Каждый октябрь эти обеды становились редким моментом, когда обитатели чопорного дома могли порадоваться обществу друг друга. Если шел дождь, столы расставляли в сводчатой арке здания. На эти застолья Ленноны обычно приносили целое блюдо суши, а однажды презентовали соседям книги о достоинствах натуральной пищи в жизни человека (34).

Годы спустя дочь Бернстайна Нина, в ту пору еще подросток, вспоминала о своем «большом столкновении с Джоном Ленноном» за десертом, когда бывший битл окинул печальным взором сладкое и со своим ливерпульским акцентом шутливо провозгласил: «Хочется чего-нибудь склизкого и мерзкого». Волнующаяся в присутствии Джона 13-летняя Нина «промямлила что-то про ореховый пирог, который выглядит вкусно». Через несколько лет Нина заслужила возможность реабилитироваться, когда ее отец предложил всей семье исполнить канон, которому он их научил. Канон был основан на сюрреалистическом стихотворении Леннона под названием «Робкий» из его первой книги «Пишу как пишется» (1964)[11]. К вящему изумлению Джона, домочадцы Бернстайна пропели стих на ежегодном торжественном обеде жильцов дома, порадовав самого Леонарда безупречным исполнением. Со своей стороны, Бернстайн, знаменитый музыкант, получал удовольствие от возможности, пусть и такой безделицей, отдать должное другому, не менее знаменитому музыканту (35).

Шли годы; не иссякал поток фанатов – они все так же штурмовали входы в «Дакоту» в своих дерзких попытках найти новые, изобретательные способы пробиться в окружение Леннона. Иногда эту проблему усложнял сам Джон. С одной стороны, он понимал, какие неудобства почитатели доставляли его семье и другим «дакотцам». Но в то же время Джон симпатизировал своим фанатам, невзирая на степень их одержимости и готовность идти на крайности. Как-то большая группа поклонников толпилась в арке, когда Джон и его горничная Роза возвращались домой. Когда они уже поднимались в лифте на седьмой этаж, Джон сказал ей: «Эти ребята стояли там часами. Некоторые – днями. Просто чтобы меня увидеть. Может, это глупо, но самое меньшее, что могу для них сделать, так это не разочаровывать, когда они хотят посмотреть на меня» (36).

В 1979 году двое мальчишек сорвали джекпот, когда незамеченными прокрались мимо швейцаров и позвонили в дверь квартиры номер 72. Джон быстро открыл дверь, думая, что Йоко забыла ключи. Когда один из мальчиков вежливо спросил Джона, могут ли они с ним поговорить, экс-битл пригласил их зайти. Фред угощал гостей соком, пока малолетки засыпали Джона вопросами о смысле жизни. Они внимали Джону, объяснявшему, что жизнь похожа на безостановочный фильм, и чем ты старше, тем все четче начинает проступать ее смысл. Тогда мальчики спросили его о неизбежном опыте смерти, и Джон ответил, что, когда человек умирает, фильм его жизни начинает прокручиваться в обратном хронологическом порядке, и кадры последних событий идут первыми. Как вспоминал Фред, послеполуденная беседа закончилась внезапно – ребята поинтересовались, могут ли они как-нибудь прийти еще раз и провести с Джоном больше времени. Не сказав ни слова, Леннон торопливо укрылся в своей спальне, оставив помощника выпроваживать гостей.

За многие годы Джон узнал на своем опыте фанатичное обожание едва ли не во всех его видах и проявлениях. В 1971 году один бездомный прославился, когда забрел на обширную территорию Титтенхерст Парк, сельского имения в Аскоте, где жили тогда Джон и Йоко, записывая альбом Imagine. Он искал Леннона, чтобы прояснить свои изрядно запутанные размышления, которые обрел, будучи на строгой диете из текстов битлов и собственных ошибочных представлений о том, кто что писал.

«Не путайте мои песни с вашей жизнью, – сказал Леннон мужчине, который, видимо, считал его чем-то вроде своей путеводной звезды. – Я имею в виду, что по своему содержанию они могут быть актуальны для вас, но так же, как и множество других вещей. И вот мы встретились, да? Дружище, я просто парень, который пишет песни» (37).

В роли личного помощника Джона Фред Симан быстро узнал, что самый кошмарный сценарий, которого боялись Ленноны, практически никак не был связан с фанатами. Постоянно существовала другая угроза: кто-нибудь мог попытаться похитить Шона, чтобы вымогать деньги у его богатых родителей, и при этом как-то навредить ребенку. В 1977 году Джон и Йоко получили письмо с угрозами в адрес Шона и требованием заплатить $100 000, чтобы он не пострадал. Несмотря на вмешательство ФБР, дело осталось нераскрытым, поскольку возможные похитители на контакт больше не выходили. Начав работать с Джоном и Йоко, Фред вскоре выяснил, что, несмотря на такие понятные опасения, безопасность семьи обеспечивалась недостаточно. Он мог лишь усмехнуться, когда читал колонку королевы городских сплетников Лиз Смит. «Эй, воры, забудьте про Западную 72-ю. Джон Леннон там безвылазно. Его берлога в “Дакоте” защищена пятьюдесятью хитроумными устройствами, стерегущими всех и вся. Это как у той старой дамы из “Продюсеров”[12], у которой вся дверь была в замках», – писала она (38). Фред прекрасно знал, что бойкие утверждения репортерши не выдерживают проверки фактами. Если кто-то, собираясь напасть на Леннонов, благополучно пройдет мимо консьержей на первом этаже, единственным препятствием в квартире номер 72 будет самая обычная дверь, запертая на стандартный замок.

Семья – особенно Шон – была действительно уязвима, тем более в огромном, густонаселенном Нью-Йорке, который в 1979 году населяли семь миллионов человек. Беспокоясь о том, как сохранить анонимность собственного сына, Джон и Йоко настаивали на том, чтобы фотографии ребенка не публиковались, пока не пройдут его младенческие годы. Йоко, в стремлении устранить зияющую дыру в обеспечении безопасности Шона, наняла бывшего сотрудника ФБР Дугласа Макдугалла.

Но Джон скептически относился к идее привлечь в семью телохранителей. Ему казалось, что существует этическое противоречие в том, чтобы так долго быть пацифистом и при этом заставлять охранника рисковать жизнью: «Моя логика в том, что если они хотят до тебя добраться, они все равно доберутся. Первым они убьют телохранителя».

«Кроме того, – вспоминал Фред, – Джон просто не считал, что он рискует» (39).

Но не только это. Надо признать, что, несмотря на присущие ему параноидальные ощущения, Джон чувствовал: жизнь в Нью-Йорке позволила обрести ту свободу, которой он долго не мог насладиться из-за своей знаменитости. Еще на заре славы The Beatles в начале шестидесятых пресса и публика фактически беспрерывно преследовали его. Годами он сталкивался с одним беспардонным вторжением в свое личное пространство за другим, начиная, пожалуй, с нашумевшего инцидента в феврале 1964 года, когда битлы решили поплавать в бассейне гостиницы «Довилль» в Майями-бич. После этого воду из бассейна разлили по бутылкам и продали, как «Битловскую воду». Позднее в том же году самодеятельные предприниматели продавали нарезанный на куски коврик из апартаментов в отеле «Эджуотер» в Сиэтле, где останавливались битлы. А потом была история с музыкальными ведущими из Чикаго. Они заполучили постельное белье из гостиничных номеров, где жили битлы по маршруту их первого американского тура, нарезали ткань на кусочки с дюйм (2,5 см) величиной и продавали их бьющимся в экстазе, жадным до сувениров фанатам (40).

Другие битлы думали так же, как Джон. На взгляд Джорджа Харрисона, понимание личного и экономического измерения битломании после целой жизни в постоянном статусе знаменитости приходило неизбежно и было простым: как он выразился, фанаты «платили деньги и орали». Но битлам приходилось расплачиваться своими нервами, а так платить намного труднее.

Для Джона важнейшей потерей всегда была утрата частной жизни, и он пришел к тому, что именно она – то самое главное, ради чего порой стоило жертвовать даже личной безопасностью. Он нехотя признавал, что нежелание нанимать охранников диктовалось не просто пацифистскими взглядами – «первым они убьют телохранителя», – но и мыслями о неизбежном вторжении в его пространство, без которого подобная круглосуточная охрана невозможна.

Джон обожал свободу и анонимность – Нью-Йорк, как бы там ни было, мог их привнести, а это то, чего ему не хватало бóльшую часть его взрослой жизни. Он с особым удовольствием говорил: «Я могу сейчас выйти из этих дверей и отправиться в ресторан. Знаете, как это здорово? Или пойти кино посмотреть? Я имею в виду, что люди хоть и подходят за автографом, но не докучают» (41).

Глава 3

Призрак

С течением лет ньюйоркцы станут все чаще вспоминать, как им довелось увидеть Джона Леннона во время его регулярных прогулок в Центральном парке, повстречать на перекрестке Западной 72-й улицы, когда он направлялся в одно из любимых своих кафе. В этих историях всегда было много общего: улыбающийся Джон радуется возможности прогуляться по городу, но вскоре его обязательно заметит фанат или прохожий. Поймав взгляд, Джон увидит в глазах вспышку узнавания «того самого битла», встреченного «в дикой природе». И в рассказах городских жителей Джон обязательно прикладывал палец к губам, будто говоря: «Тсс, это наша тайна».

По словам коренного вестсайдца Роберта Томпсона, настоящие ньюйоркцы соблюдают негласный принцип: звезды – это неотъемлемая часть городской жизни, и каким бы заслуженно или печально знаменитым ни был человек, ему полагается та же приватность, что безвестному соседу по очереди в ближайшем продуктовом магазинчике или пешеходу, бредущему по Амстердам-авеню. «Если встретишься глазами, мы можем улыбнуться друг другу, но никаких автографов, никаких фотографий. Если и говорятся какие-то слова, то это лаконичные комплименты по поводу нового фильма, записи, интервью, чего угодно. Но это все от души», – утверждает Томпсон (42).

Однако и при соблюдении таких правил ситуация иногда могла немного выйти из-под контроля. Время от времени неудержимые фанаты ходили вслед за Джоном по городу, в какой-то момент непременно заикаясь насчет автографа или совместной фотографии. Впрочем, это была не столь уж обременительная цена за возможность регулярно наведываться вместе с Шоном в YMCA на 63-й, где Джон учил сына плаванию[13]. Или катить Шона в коляске, прогуливаясь с Йоко в Центральном парке, прямо через дорогу от «Дакоты».

Бывало, его распирал невольный смех. Одна из любимых историй Джона была про то, как их с Йоко решил погрузить в романтическую атмосферу какой-то испанский скрипач. Он заметил их в ресторане и начал играть Yesterday – песню Маккартни. «Он не мог понять, что я не писал эту песню. Но, я думаю, он не мог бы ходить от столика к столику, играя I Am The Walrus». Потом музыкант набрался смелости и попросил Джона расписаться прямо на скрипке, и бывший битл с готовностью выполнил просьбу.

В последние годы Леннон полюбил проводить послеполуденное время в кафе «Палм Корт» при отеле «Плаза». Порой рядом с его столиком останавливался турист, чтобы спросить: «А вы не Джон Леннон?» К тому моменту Джон для мягкой острастки ввел в свой обиход разные ответы на этот вопрос, вроде «мне часто это говорят» или «хотел бы я иметь его деньги» (43).

Но в некоторых случаях поклонники прилагали все возможные и потенциально опасные усилия, чтобы встретиться с Ленноном. Как заметил позже Фред, «Джон сознавал, что он привлекает фанатов», и для них с Йоко ожидание вторжения было поводом для «ежедневных тревог».

Иногда опасность принимала изощренные формы. Роза вспоминала, как один парень неведомым образом проник в «Дакоту» и постучал в заднюю дверь: «Когда я открыла, он, явно нервничая, попросил позвать Джона. Я очень испугалась, ответила, что его нет дома, и постаралась как можно быстрее закрыть дверь. Подождала несколько секунд и открыла дверь снова, чтобы посмотреть, там ли он еще. Он стоял на том же месте, потом выхватил из кармана фотоаппарат и сделал несколько снимков. Я захлопнула дверь и побежала предупредить Джона и Йоко, которые на самом деле были в столовой. Они тут же позвонили охранникам, и те надели на парня наручники». От Джона не ускользнула потенциальная опасность инцидента: «Когда все успокоилось, – рассказывала Роза, – Джон ходил по кухне, устремив глаза к потолку, и повторял: “Слава богу, слава богу, слава богу”» (44).

Но бывало и так, что опасность не сразу можно было определить. В феврале 1979 года особенно бесстрашный фанат, 27-летний фотограф-любитель по имени Пол Гореш, прошел мимо консьержей и поднялся в квартиру номер 72, выдав себя за мастера, который должен был чинить Леннонам телевизор. Этот Гореш, живший в Норт Арлингтоне, штат Нью-Джерси, все продумал. Он подрабатывал водителем в магазине электроники. И однажды, сев за руль принадлежащего магазину микроавтобуса, отправился в Нью-Йорк. Для храбрости он прихватил с собой приятеля Марио. Подъехали к арке «Дакоты», и тут их остановил охранник. Но Гореш был к этому готов – он предъявил поддельный заказ, чтобы его пропустили в здание. С собой у него был экземпляр книги Леннона «Пишу как пишется», и фанат рассчитывал попросить экс-битла украсить книгу автографом.

Как вспоминал потом Гореш, «я показал охраннику бланк заказа, на этом бланке было написано “Д. Леннон” вместо “Джон Леннон”, чтобы выглядело так, будто я и ведать ничего не ведаю. Охранник, даже глазом не моргнув, пропустил меня внутрь». На удачу Гореша – бывают же такие совпадения! – у Леннонов действительно барахлил видеомагнитофон, и помощники должны были вызвать мастера. Плохо контролируя себя от волнения, Гореш постучал в дверь громче, чем следовало бы. Он был поражен тем, что Джон сам открыл дверь. «Я думал, это полиция», – первое, что сказал экс-битл, и пригласил их в огромную квартиру. Весь пол в ней был покрыт белым ковровым покрытием с длинным ворсом. «У меня, наверное, челюсть отвисла, – вспоминал Гореш. – Неужели?.. Он стоял передо мной: очки в золотой оправе, жевал жвачку и улыбался».

Как выяснилось, Джон принял обман за чистую монету, но при этом он разозлился на Хелен Симан, которая не предупредила его о визите мастеров. Последовало шумное разбирательство в присутствии Гореша, которое закончилось тем, что «мастерам» предложили выполнить необходимый ремонт позже. Гореша волновало другое: «Мне было противно от того, как все вышло, но больше всего из-за того, что я не получил свой автограф» (45).

Но для него не все было потеряно. Хелен назначила обманщикам новую дату на той же неделе, и Гореш снова вернулся в «Дакоту» с книгой Леннона и фотоаппаратом Minolta XG1 – он спрятал его в ящике с инструментами. И опять невероятная удача – днем раньше, не предупредив Симанов, Джон купил новый видеомагнитофон. Так что, когда Гореш появился, Леннон посчитал необходимым принести ему свои извинения. Он сказал, что рассердился на помощников, которые заранее не согласовали приезд ремонтной бригады, зная, какая толпа фанатов и прочих зевак пытается попасть к нему любыми способами. В качестве утешительного приза экс-битл подписал книгу, которую принес Гореш, но наотрез отказался с ним фотографироваться. «Arrivederci Roma!» – пошутил музыкант, отправляя лжемастера восвояси. «Я переживал, – вспоминал Гореш, – потому что думал, что вижу его в последний раз. Но Джон был и вправду мил, а я получил, что хотел» (46).

Вы думаете, история на этом закончилась? Нет! Гореш не унимался, в надежде сфотографировать своего кумира. Ему уже не казалось, что трюк с ремонтом успешно сработал. «Скорее всего, Леннон понял, что с мастерами что-то не так», – скажет он позже. Месяц спустя Гореш несколько раз украдкой сфотографировал Джона, когда тот прогуливался по Вест-Сайду. В конце концов Джон его заметил и пришел в ярость, разумеется, узнав в фотографе недавнего посетителя. «Я же подписал вам книгу. Не снимайте! Оставьте меня в покое!» – негодовал Леннон.

Гореш пошел на новые ухищрения. Взял длиннофокусный объектив, чтобы «сделать несколько снимков, находясь по другую сторону дороги, и он бы ничего не понял», – рассуждал фанат (47). Однако вышло так, что Джон быстро раскусил уловку. Быстрым шагом он подошел к Горешу, без всяких церемоний вытащил пленку из его фотоаппарата и удалился к арке «Дакоты».

О боже, довести своего героя до припадка гнева! Испытывая угрызения совести, (возможно) Гореш, уже без фотоаппарата, умышленно попался на глаза Леннону на улицах Верхнего Вест-Сайда и заговорил с ним: «Я ни в коем случае не хотел расстроить вас. Если вы хотите, чтобы я оставил вас в покое, я сюда больше никогда не приду».

Они стояли рядом на Централ Парк Вест, и Гореш почувствовал, что Леннон немного расслабился: «Он взглянул мне в глаза и сказал: “Перестаньте смотреть на меня, как на битла. Вы должны относиться ко мне, как к любому другому человеку”. А потом он сказал: “Пошли”, и мы отправились на прогулку».

Вот так внезапно в жизни Гореша воплотилась мечта битломанов всего мира – он стал регулярно сопровождать Джона, когда тот ходил по делам в Вест-Сайд, и даже на некотором отдалении сопровождал его во время прогулок по Центральному парку (48).

Горешу было невдомек, что в завязавшихся отношениях с Ленноном все не так просто. Было в тучном фотографе что-то такое, что заставляло музыканта нервничать, если не бояться. Возможно, все дело в шпионских приемах, с помощью которых Гореш с напарником впервые появился на пороге его квартиры?

Консьержи «Дакоты» пытались относиться к этой ситуации легче и за спиной называли Гореша «Толстым Дэйвом»[14]. Насколько они могли судить, он был человеком безвредным. Но душу Джона, проявившего к Горешу чудеса приятия, терзала тревога, что за ним следят, что он все время на виду. Эта тревога никогда не отступала. Фреду Симану Джон сказал, что его известность особенная, всепроникающая, и тот, кто наделен подобной славой, вынужден жить в бесконечной паранойе. Но это ничего, рассуждал Джон, потому что «паранойя – это на самом деле повышенная бдительность».

Бдительность – да, но необходимость терпеливо сносить внезапные наскоки фанатов тяжело отражалась на его душевном состоянии. Он уже давно считал, что всепоглощающая слава ливерпульской четверки затмила их самые важные музыкальные достижения.

Примерно в то же время Джон столкнулся и с Роджером Беркли, тоже вестсайдцем, с котором был шапочно знаком прежде. Беркли остановился поговорить и сообщил Джону, что грядет пятый Битлфест. «Передайте поклонникам, что музыка у нас была классной», – сказал Джон, прежде чем быстро ретироваться (49).

Фред Симан проводил все больше времени со своим работодателем и все лучше понимал, что из себя представляет ежедневная жизнь Леннона: «Джон смотрел во все стороны, вглядывался в прохожих с тревогой, пытаясь предугадать момент, когда кто-нибудь его узнает и подойдет к нему». Чтобы объяснить своему помощнику то состояние, в котором он пребывал постоянно, Джон сравнил его с непрерывной настольной игрой, в которую вынужден был играть в борьбе за сохранение самого себя. «Вот как эти чертовы шахматы, понимаешь? – говорил он Фреду. – Я король, и каждое столкновение с пешками меня ослабляет. Ты мой рыцарь[15], и твоя задача – защищать меня от таких столкновений, вставая между нами. По мнению публики, я призрак. Я существую только в их воображении. Чем меньше они видят меня, тем большей силой я обладаю» (50).

Джон и был призраком, и к наступлению Нового года, перед рассветом нового десятилетия, его сила была колоссальной. После распада четверки он скрылся от всех в блеске своей славы, а потом уже возник как легендарная, призрачная фигура. Для сравнения – как Говард Хьюз. За время отшельничества и сопутствующей исчезновению таинственности он, вероятно, стал еще более знаменитым, чем остальные битлы, которые не прекращали писать музыку, добиваясь в этом успеха разного масштаба.

Пол, старый соавтор Джона, превратил Wings в истинного музыкального гиганта – со множеством возглавивших чарты альбомов и синглов, записанных его группой. Хотя Back To The Egg (1979), их последний альбом, и не поднялся на сияющие высоты, песни Маккартни и Wings постоянно звучали на радиоволнах, и обманчиво похожая на диско Goodnight Tonight, и совсем недавняя Wonderful Christmastime – эта песня была фаворитом радиостанций, когда Джон встречал Новый год в «Дакоте».

Что касается Харрисона, соло-гитарист The Beatles впечатляюще вернул себе прежнюю форму, выпустив долгоиграющую пластинку George Harrison в феврале 1979-го, и даже попав в первую двадцатку хитов с песней Blow Away. В перерывах между записью музыки Харрисон занялся подготовкой автобиографии, которая триумфально вышла в свет осенью 1980 года.

У барабанщика Ринго Старра вышло по-другому. Хотя он выдал сразу несколько хитов в начале семидесятых, в последние годы наметился ощутимый спад. Его июньский альбом 1978 года Bad Boy с трудом пробился в топ-100 альбомных чартов Billboard. Обеспокоенный низкими результатами своего товарища, Джон никогда не переставал болеть за Ринго, желая, чтобы его музыкальная карьера оказалась успешной. В открытке, посланной ему в 1979 году, он даже предложил Ринго попробовать сделать что-то похожее на недавние суперхиты группы Blondie: «Тебе нужно сделать что-то вроде Heart of Glass – отлично и просто». Леннон, которого и самого покинула муза, всегда находил время для Старра. Летом 1974 года, во время своих «потерянных выходных» с Мэй Пэнг, Джон написал для него зажигательный хит (It‘s All Down To) Goodnight Vienna (51).

Ринго даже некоторое время жил в доме Джона и Мэй, который те снимали в Лос-Анджелесе. Как и Джон тогда, ударник The Beatles вовсю злоупотреблял алкоголем и пытался оживить захиревшую карьеру.

Журналист Ларри Кейн вспоминал, что в Джоне просыпался «отцовский инстинкт, когда дело касалось Ринго и Джорджа». Эту черту Леннона подмечала и Мэй, говоря, что «Джон всегда беспокоился о Джордже и Ринго. Он всегда был на связи с Джорджем, и у него болело сердце за Ринго из-за того, что тот делал со своей жизнью. В Нью-Йорке, в представительстве Apple, Джон убедился, что у него достаточно времени поговорить с Джорджем, который в одиночку чувствовал себя там неуверенно»[16]. Даже когда «потерянные выходные» находились в кульминационной точке, Джон, невзирая на свое саморазрушительное поведение в тот период, всегда находил время, чтобы побыть с «тихим битлом». Линда Рейг, бывшая сотрудница Apple, говорила, что «Джон мог быть говнюком, но если дело касалось Джорджа Харрисона, и целого мира было мало. Потому что Джордж был прелестью, настоящим джентльменом. Он всегда приходил на студию. И когда он приходил, Джон бросал все, чем бы ни занимался, чтобы провести с ним время. Я думаю, он воспринимал его как младшего брата» (52).

В более поздние годы Джон описывал «потерянные выходные», как период пьяных безумств, когда он пустился во все тяжкие в компании других слетевших с катушек рок-звезд. Позаимствовав название из классического нуара 1945 года режиссера Билли Уайлдера, Джон признавал, что «просто обезумел». «“Потерянные выходные” длились восемнадцать месяцев. Я никогда в жизни столько не пил, притом что пью с пятнадцати лет. Но я действительно пытался утопить себя в бутылке, а нужно было до черта. Я не произвожу впечатление сильного физически, но чтобы меня свалить, нужно фантастически много. И я был вместе с самыми беспробудно пьющими в нашей отрасли – это Гарри Нильсон и Бобби Киз, и Кит Мун, да все они, и мы не могли вылезти из этого» (53).

«Потерянные выходные» стартовали в середине 1973 года, когда Йоко вышвырнула Джона из «Дакоты» взашей, позже заметив: «Думаю, мне вправду нужно было какое-то пространство, я же привыкла, что я художница, свободна и все такое, а когда мы начали жить с Джоном, из-за того что мы вечно были у всех на виду, я потеряла свободу. И еще мы были вместе все время». Получилось так, что у Йоко-творца начиналась важнейшая фаза жизни. В тот период она уходила от своей экспериментальной музыки в сторону феминистски ориентированного рок-н-ролла, что было заметно в ее альбомах 1973 года Approximately Infinite Universe и Feeling The Space. Их записывал Джек Дуглас, тот самый звукорежиссер, который проявил свой талант во время сведения Imagine, когда он наложил струнные аранжировки flux fiddlers[17]. Но не только проблема творческой свободы не давала покоя Йоко. В ту пору она рассматривала перспективы романа с супергитаристом Дэвидом Спинозой, который уже блеснул своим мастерством с Полом и Линдой Маккартни для их альбома Ram (1971), Джоном в его Mind Games и не так давно выступил в качестве сессионного музыканта для пластинки Йоко Feeling The Space.

Деградация отношений Джона и Йоко началась у всех на глазах месяцами ранее, когда в ноябре 1972 года они пришли на вечеринку к борцу за мир Джерри Рубину. Вечеринка посвящалась президентским выборам. В тот вечер Джон основательно напился и унизил жену, занявшись сексом в соседней комнате с одной из девушек в квартире Джерри. Звуки их любви разносились по всей квартире, а Йоко могла только сидеть и ждать, пока ее муж завершит эту публичную измену. По окончании Джон вернулся к гостям, взял Йоко за руку, и они ушли.

Как вспоминал соло-гитарист Уэйн «Тэкс» Гэбриэл, «это был единственный случай, который я помню, когда Йоко надломилась и не скрывала ни от кого из нас свои чувства. Я дал ей свои солнцезащитные очки, чтобы она могла уйти, сохранив какое-то самоуважение. Все, кто был в комнате, знали, что происходит, это было страшно унизительно. И мы тоже были в чем-то унижены вместе с ней, глядя, как Никсон в этот момент одерживает сокрушительную победу» (55).

Унижение, которому Джон подверг Йоко, было чудовищным, но и его растущее злоупотребление всяким разным, и в первую очередь бесконтрольные, судя по всему, запои, начинало давать о себе знать. В иные дни Джон являлся на запись альбома Йоко Approximately Infinite Universe – он вроде как был сопродюсером – чудовищно, в стельку пьяным. И это еще когда он вообще не забывал прийти на студию. Дуглас, звукорежиссер альбома, вспоминал, как Джон буквально сваливался в штопор, и однажды его просто перестали пускать на студию Record Plant – ни больше ни меньше по инициативе жены. «Джон был в аппаратной, кода я записывал Йоко. Он услышал что-то и заржал. И погорел на этом. С того момента Леннону воспрещалось бывать на записи, когда Йоко работала». И его пьянство приведет к разрыву отношений самой знаменитой пары в рок-музыке.

«В конце концов Йоко его выставила, – рассказывал фотограф Боб Грюен. – Это было сделано очень резко, хотя и напоминало заезженное клише: ты всегда раскаиваешься, но потом напиваешься и снова все портишь. Всё! Пошел вон!» (56) Расставание с Джоном нужно было окончательно претворить в жизнь, для чего Йоко обратилась к своей 22-летней помощнице Мэй Пэнг. Красивая китаянка раньше работала в отделениях нью-йоркских компаний скандально известного Аллена Клейна – предпринимателя и в течение некоторого времени администратора The Beatles. У Йоко она трудилась директором производства авангардных фильмов «Ноги вверх» (Up Your Legs Forever) и «Муха» (Fly) в начале семидесятых. Помимо организации ретроспективной выставки Йоко «Это не здесь» в Музее Эверсона в Сиракузах[18], Пэнг была еще и ассистентом четы в подготовке документального фильма «Представь» (Imagine) в Титтенхерст Парк. Она была вхожа в близкий круг Джона и Йоко, которые ей доверяли – настолько, что когда в 1971 году Ленноны решили перебраться в США, Мэй попросили перевезти на самолете в Нью-Йорк прославленную гитару Джона Rickenbacker 325 Capris 1958 года, ту самую, на которой он играл во время знаменитого появления группы в программе Эда Салливана в феврале 1964 года.

Йоко задействовала Пэнг, поручив ей стать любовницей Джона. Она полагала, что более молодая женщина идеально подойдет ее мужу. «Мэй Пэнг была очень умной, привлекательной женщиной и при этом чрезвычайно эффективной, – говорила потом, оглядываясь назад, Йоко. – Я думала, что у них все будет хорошо». Сначала Мэй, разумеется, шокировала такая нетипичная – даже неэтичная – договоренность с ее работодателями. «Перестань, все здорово получится. Он будет счастлив. Все классно», – успокаивала ее Йоко. Однако Мэй считала идею связи с мужем другой женщины какой угодно, только не классной. «Это было неправильно, – рассказывала потом о своих размышлениях Пэнг, – и я не хотела иметь с этим ничего общего». К тому моменту Джон уже начал заигрывать со своей помощницей, и она в конце концов дрогнула, не в силах дальше сопротивляться все более дерзкому флирту Джона (57).

А Йоко в то же время тянуло к Спинозе при безоговорочном благословении Джона. Временами казалось, что Джон подталкивает ее к другому мужчине, говоря: «Дэвид так прекрасен. Я бы и сам не отказался от секса с ним».

Некоторым, в том числе Пэн, нетрадиционное, даже пресыщенное отношение Джона и Йоко к собственной сексуальности могло показаться эксцентричным, чтобы не сказать возмутительным. Как любил говорить Джон, секс для него был всего лишь средством. «Это одна из главных причин, по которой вы идете на сцену – потому что парням из группы достаются девчонки, – заметил он однажды. – Есть старая шутка, но это правда: иногда берешь девчонку после концерта, и вот вы в постели, и она вдруг спрашивает, кто ты из них. Я интересуюсь: “А тебе кто нравится?” Если она отвечает “Джордж”, я говорю: “Я Джордж”» (58).

А вот эмоциональная связь Леннонов была чем-то совершенно иным. Во время их расставания Джон и Йоко бесконечно звонили друг другу – в один памятный день Мэй насчитала почти две дюжины звонков. Чтобы понять масштаб Йоко в жизни Джона, даже когда они не были вместе, достаточно посмотреть на обложку его альбома Mind Games – на выполненный Джоном вручную фотоколлаж. Он изображает одинокого Леннона, стоящего на переднем плане, а за ним, подобно горе, заслоняющей горизонт, видится профиль Йоко.

Между тем роман Джона и Мэй набирал силу во время их поездок по Соединенным Штатам. У них было много дел, связанных с выпуском трех альбомов – Mind Games, Rock‘n‘Roll и Walls And Bridges, – а в итоге они и правда влюбились друг в друга. Однако холостяцкий образ жизни Джона во время «потерянных выходных» то и дело заканчивался хаосом. Везде таская за собой Пэнг, Леннон и Нильссон попали в несколько пренеприятных и широко освещенных прессой историй в лос-анджелесском ночном клубе «Трубадур». Один раз их даже вышвырнули оттуда, когда они начали освистывать братьев Смоверс[19]. В другой раз Джон ввалился в «Трубадур» с женской гигиенической прокладкой на лбу. «Знаешь, кто я?» – якобы спросил он одну из официанток. «Ага, – парировала та, – ты какой-то мудило с “Котексом” на голове».

А потом, в марте 1974 года, Пол и Линда навестили Burbank Studios, где Леннон и Нильссон записывали Pussy Cats. В тот вечер двое некогда расставшихся друзей устроили легкое импровизированное выступление с Пэнг, Нильссоном, Линдой Маккартни, Стиви Уандером и гастрольным администратором The Beatles Мэлом Эвансом, попробовав, среди прочего, исполнить такую классику, как Lucille Литтл Ричарда, Stand By Me Бена Кинга и Cupid Сэма Кука.

К весне 1974 года Джон и Мэй вернулись в Нью-Йорк и поселились в квартире в Ист-Сайде. В это время они выпускали новый альбом Джона Walls And Bridges.

День пара проводила в обществе пригретых ими котов Мажора и Минора, а затем уезжали и часами работали в студии Record Plant, где записывали Whatever Gets You Thru The Night, которую Леннон пел дуэтом с Элтоном Джоном, и Surprise, Surprise (Sweet Bird Of Paradox) – песню, увековечившую его отношения с Мэй Пэнг, как глубоко прочувствованное эротическое освобождение. Он воспевал ее восхитительное тело, «благоухающее сладостью успеха»[20], и то, что Мэй с любовью давала ему силы пережить «богомерзкое одиночество».

Для Джона и Мэй 1974 год завершился в Южной Флориде, где они отдыхали с Джулианом, сыном Леннона от его первой жены Синтии, на острове Палм Бич. «Мне тут очень нравится, – сказал Джон журналисту из Palm Beach Daily New. – Мне не хочется покидать Палм Бич. Я бы хотел владеть кусочком этого места». Затем они поехали в Уолт Дисней Ворлд, где в отеле «Полинезиан Вилладж» Леннон подписал знаменитое соглашение, поставившее точку в истории группы[21]. Новый год был в разгаре, и пара строила планы на будущее – в этих планах фигурировали и покупка коттеджа в Монтоке, Лонг Айленд, и февральская поездка в Новый Орлеан, где Леннон надеялся присоединиться к Маккартни и Wings в студии, где проходила запись альбома группы Venus And Mars (60).

По версии Мэй, за день до запланированного путешествия в Новый Орлеан вмешалась Йоко. Она утверждала, что открыла инновационное средство от курения и хотела бы поделиться открытием со своим ею же отлученным супругом, который давно переживал, что вредная привычка портит его голос. «У меня плохие предчувствия. Пожалуйста, не езди», – попросила Мэй. Но в памяти Йоко их воссоединение с мужем было просто звонком Джона с предложением встретиться и попить чаю в отеле «Плаза».

Что бы ни было движущей силой, Джон провел почти все свои «потерянные выходные», тоскуя по Йоко. Еще в ноябре 1974-го он увидел жену за кулисами после его выступления в День благодарения с Элтоном Джоном в Мэдисон-сквер-гарден, и позже описывал эту их встречу, не скупясь на романтику. «Йоко и я столкнулись за кулисами, и кто-то сказал: “Вот двое влюбленных”. Был этот момент, когда мы увидели друг друга. Знаете, это как в фильме, когда время останавливается. И была тишина. Все кругом затихло, и мы просто смотрели друг на друга» (61).

К марту 1975-го Джон снова уютно чувствовал себя в «Дакоте», помирившись с Йоко раз и навсегда. «Я не думала, что потеряю его. Этот его роман меня не ранил. Я была готова его потерять, но было б лучше, чтобы он вернулся», – вспоминала Йоко. Брошенная Мэй осталась с разбитым сердцем, а когда закончилась полученная от Йоко зарплата, – безработной внутри музыкальной индустрии, где все внезапно поставили на Мэй Пэнг крест.

В 1975 году Леннон в беседе с Ларри Кейном с грустью вспоминал время, которое провел с Пэнг, сказав: «Тогда я был самым счастливым за всю свою жизнь. Я любил эту женщину, я сочинял отличную музыку, и я бывал изрядно упорот выпивкой и всяким дерьмом». Когда Кейн спросил его, почему он вернулся к жене, Джон философски ответил: «Я и Йоко тоже люблю. Найти свое место сложнее всего, если вы понимаете, о чем я, молодой человек» (62).

В качестве памятного символа примирения Леннон начал носить на шее бриллиантовый кулон в форме сердца.

Для Джона и Йоко драгоценности имели особое значение. В июле 1971-го пара страшно поругалась, споря о том, должны ли они появляться на предстоящем «Концерте для Бангладеш» Джорджа Харрисона – благотворительной акции в Мэдисон-сквер-гарден. Этому концерту суждено было стать легендарным. Джон всеми силами стремился отклонить предложение Джорджа, а Йоко казалось, что они не должны упустить шанс выступить на важнейшей площадке года, а может, и десятилетия.

Рассвирепев, Джон неожиданно бросил Йоко в их нью-йоркских гостиничных апартаментах, а сам уехал обратно в Европу, даже не сказав жене, куда именно направляется. Она нашла мужа в Титтенхерст Парк, где Джон извинился за свое поведение. Позже Йоко рассказывала, что «в Париже он купил мне цепочку с бриллиантовым кулоном в форме сердца. Я думала, что это так трогательно и мило, потому что сердечко было очень маленьким. Он знал, что я не люблю массивное и претенциозное. А потом мы нежились в постели, вот такая история». Когда Джон вернулся в «Дакоту», закончив свои «потерянные выходные», Йоко отдала мужу этот маленький кулончик, как символ мира, наступившего в их отношениях (63).

После воссоединения Джон и Йоко не появлялись на пороге студии до июня 1976 года. Тогда они поучаствовали в записи Ринго на студии Cherokee Recording в Голливуде. Со своей всегдашней симпатией к ударнику группы, Джон снабдил Ринго еще одной новой композицией – на сей раз для того, чтобы Старр включил ее в свой альбом Rotogravure. А Джон к тому же сыграл на рояле быстрое вступление к этой песне под названием Cookin (In The Kitchen Of Love).

И он надеялся порадовать Ринго еще одной выигрышной песней. В том же году Джон вынашивал заводную песенку Everybody‘s Talkin‘, Nobody‘s Talkin, известную просто как Everybody. В демоверсии, которую он позже представил: «а вот эта, пожалуй, для Ричарда Старки[22] в недавнем прошлом», слышно, как Джон играет мелодию на своем рояле в «Дакоте», сочетая аккомпанемент с драм-машиной.

К концу 1970-х Джон пристрастился к использованию драм-машины Roland Compu Rhythm CR-68, дополненной ритмическими комбинациями «брейков» и «филлов»[23], которые он переключал нечасто.

С немалой порцией сдержанных пассажей на рояле, сопровождавших текст, песня Джона была ироничной отсылкой к Гарри Нильсону, его собутыльнику в дни «потерянных выходных» и поп-певцу, записавшему кавер на Everybody‘s Talkin Фреда Нила на пути к получению «Грэмми» за хит 1969 года. В Everybody‘s Talkin‘, Nobody‘s Talkin упоминалось, как Джон и Мэй Пэнг видели НЛО в 1974 году, и там же были аллюзии на поэму Милтона Хейса «Зеленый глаз Желтого бога» (The Green Eye Of The Little Yellow God, 1911), которая была объектом частых и безжалостных пародий в радиопрограмме Би-би-си The Goon Show в 1950-х:

Есть одноглазый Желтый бог вблизи от Катманду,

И там же – крест;

Под тем крестом Безумный Кэрью спит;

И женщина, чье сердце в кровь,

Могилу стережет.

А Желтый бог глядит окрест,

Он вечен, не умрет[24].

К декабрю 1978 года Джон стал обладателем роскошного инструмента – подарок Йоко на Рождество, она хотела помочь мужу оживить хворую музу.

Йоко приобрела портативный электроакустический рояль Yamaha CP-80, укомплектованный дорогими колонками, в музыкальн ом магазине Manny’s Music, который работал в легендарном «Музыкальном ряду» на 48-й улице. С момента появления в 1935 году этот магазин был известен под названием Manny’s Guitars, но в конце 1970-х, когда диско и новая волна затопили музыкальную индустрию, ассортимент расширился и включал теперь широкий диапазон синтезаторов[25]. Рояль был портативным только по названию, потому что возить его с одного выступления на другое могла бригада как минимум из трех человек. Тем не менее этот «Роллс-Ройс» среди клавишных продавался как «удобный для гастролей». У него была полная клавиатурой из 88 клавиш и настоящие струны. Полностью укомплектованная модель CP-80 была рассчитана на звукозапись, в том числе за счет настроек тремоло, усилителя, встроенного компрессора звука и увеличенного стереорасширения. Имелся и свой микшерный пульт, дополнявшийся двумя микрофонами, которые можно было поставить рядом с роялем для демонстрации звука или записи живых выступлений.

Однако через несколько дней после наступления Нового года сотрудники Леннона в панике позвонили в Manny’s Music: рояль Джона, только-только поставленный в квартире номер 72, не играл!

На следующее утро магазин отправил в «Дакоту» 22-летнего техника Чарли Рота. Рот с панковской прической-ирокезом в фиолетовых тонах ждал в кабинете-квартире лейбла Lenono Music, созданного парой. Раньше эта двухкомнатная квартира на первом этаже принадлежала Джо Милзинеру. Йоко и Джон прозвали ее «Первой студией» (Studio One), и Йоко навела там порядок. В одной из комнат возвышались колонки картотек с наклеенными стикерами вроде «Авторские отчисления, BMI» или «Мелкие суммы». Тут же за своими столами сидели Фред Симан и 33-летний личный бухгалтер Леннонов Рич Депальма. Доминантой «Первой студии» был массивный письменный стол с золотыми вставками, а рядом находился изысканный кофейный столик с обвитыми змеями ножками и стеклянной столешницей. Потолок был расписан в манере «тромплей» – по ярко-голубому небу бежали облака, иллюстрируя одну из главных песен Леннона Imagine – «над нами только небеса» (64).

Через несколько мгновений Рота пригласили наверх, в квартиру номер 72. Доброжелательно поговорив с техником, Джон пригласил его в музыкальный салон. Неработающий CP-80 стоял рядом с допотопным музыкальным автоматом Wurlitzer, который украшали декоративные пузырьковые трубки. Подарок Йоко на 38-й день рождения Джона, Wurlitzer со скоростью 78 оборотов в минуту проигрывал пластинки Элвиса Пресли, Чака Берри, Литтл Ричарда, Джерри Ли Льюиса и Бадди Холли.

Вскоре Джон заговорил о поломке:

– Мы не можем понять, что с ним не так. Подключаешь одну колонку – хороший звук. Подключаешь другую – звук тоже хороший. Но когда подключаешь обе сразу, звучит так, будто Rolling Stones репетируют у кого-то в подвале!

В ту же секунду Рот ответил:

– Я так понимаю, это не очень здорово, да?

Под взглядом техника Джон улыбнулся и ответил:

– Да уж вообще мимо» (65).

Глядя, как молодой техник пытается реанимировать инструмент, Джон спросил, играет ли Рот в группе. А тот только что влился в состав начинающего коллектива под названием Regina and the Red Hots, и плюс ко всему он обожал домашнюю звукозапись.

– Я играю на ударных, басу и клавишных, потом беру гитаристов и певцов, чтобы записать все партии, – стал рассказывать он Джону. – Это шизанутая хрень. Очень запповская такая.

Теперь Джон слушал его очень внимательно.

– Подожди, так ты сам играешь на большинстве инструментов? А что ты первым пишешь? Играешь партию клавишных или ритм на хай-хет?

Рот с удовольствием пустился разъяснять битлу:

– В общем, сначала мы прописываем метрономную дорожку для темпа. И поскольку я уже знаю песни, то записываю барабаны, а потом играю на пианино. О! – внезапно прервался парень, – а это случайно не вы записали Sgt. Pepper‘s Lonely Hearts Club Band? (66) Позже в то утро, собираясь покидать квартиру Джона и Йоко, Рот не мог удержаться и не попросить автограф. Леннон с удовольствием расписался, заметив: «Надеюсь, в этом году мне больше не придется давать автографов». Впрочем, и после этого молодой человек ужасно не хотел уходить, наслаждаясь своим прикосновением к великому. Но ему довелось снова увидеть Джона. Спустя две недели Джон пришел в Manny’s Music, где с помощью хозяина магазина Генри Голдрича подбирал себе новую гитару. «Эй, Чарли, как там твои записи?» – поинтересовался Леннон, держа в руках винтажную акустиче скую гитару Gibson Hummingbird, снабженную фирменной «черепаховой» защитной накладкой, украшенной цветочным узором (67).

Довольно скоро Леннон распорядился, чтобы Фред Симан провел инвентаризацию его большой коллекции гитар. Многие из них хранились в соседней квартире номер 71. «Там были все гитары Джона, скопившиеся за двадцать пять лет выступлений. Джон указал на свою любимую – цвета воронова крыла Rickenbacker, на которой играл во время первого тура четверки по Америке. На ней до сих пор сохранился листок со списком песен для концерта на стадионе Шей… Я ужасно загрустил от зрелища инструментов, сваленных в кладовке кое-как. Они напомнили мне, каким плодовитым музыкантом был Джон, пока не исчез со сцены», – скажет позже Фред.

Джон попросил Фреда разложить все гитары на полу в одной из пустых комнат 71-й квартиры. Попутно он признал, что его способ хранения инструментов, когда они лежали друг на друге в кладовой по меньшей мере не обдуман.

Одной из наиболее заметных гитар в коллекции была Gibson Epiphone Casino, чье лаковое покрытие было стерто наждаком до основы, – Леннон играл на ней во время знаменитого «Концерта на крыше» в 1969 году. А самой странной гитарой была Sardonyx – футуристического вида штуковина с двумя металлическими трубками: они крепились к корпусу и доминировали в очертаниях.

«Когда я закончил разбираться, весь пол заняли две дюжины гитар разных форм, размеров и цветов, пара банджо и ситар», – перечислил Фред (68).

Притом что в его распоряжении находились лучшие инструменты – и новые, и старые, – Джон предпочитал сочинять песни исключительно спорадически. Нередко, как это повелось еще со времен его раннего рассвета, они возникали по частям, беспорядочными отрывками. В лучшие годы The Beatles и уже вне группы Леннон собирал эти бог весть когда написанные фрагменты в великолепное, не обнаруживающее никаких «швов» целое, и музыкальное качество этого целого превосходило качество составных частей.

К осени 1979 года дистанция от последнего «творческого запоя» Джона уже измерялась годами. Конечно, он время от времени мог сочинить новую музыкальную жемчужину – идеи переполняли его, сколько он себя помнил. Настоящая проблема возникала, когда эти идеи нужно было воплотить и в конце концов вдохновиться настолько, чтобы перенести мимолетно возникающие зарисовки из крепости в «Дакоте» в какую-нибудь из лучших в городе студий звукозаписи.

К концу семидесятых в Нью-Йорке работало несколько студий высшего класса, собравших лучшие технические достижения того времени, в том числе культовая Record Plant на Западной 44-й, которой тогда владел и распоряжался звукорежиссер Рой Цикала; Electric Lady Studios в Гринвич Вилладж – ее в 1970-м основал Джими Хендрикс; высокотехнологичная Hit Factory на Таймс Сквер; и появившаяся недавно Power Station около 53-й улицы в Адской кухне[26].

Но услугами городских студий Леннон пользовался в очень редких и потому еще более ценных случаях. Он любил рассказывать друзьям и тем, кому доверял, что чувствует себя свободным от железных оков профессионального контракта, но при этом все равно думал о музыке. Он представлял даже альбом-продолжение его пластинки Rock‘n‘Roll. Было придумано красивое название – Between The Lines («Между строк»), и Леннон планировал сотрудничать при записи альбома с приглашенным гитаристом-виртуозом Карлосом Аломаром. В январе 1975-го Джон и Дэвид Боуи сымпровизировали вместе с Карлосом возглавивший хит-парады сингл Fame. А в марте того же года Джон сказал в интервью на Би-би-си (программа Old Grey Whistle Test), что «у меня три четверти нового альбома записаны на клочках бумаги – это обычное дело. И сейчас я занимаюсь тем, что смотрю и отчасти аранжирую их перед тем, как пойти в студию» (69).

И в то же время Леннону нравилось думать, что Rock‘n‘Roll – его последняя долгоиграющая пластинка, своего рода прощание с музыкальной индустрией. Для него это было завершением полного круга.

Даже обложка альбома, на которую поместили фото Джона в кожаной куртке, стоящего в дверном проеме в Гамбурге – фотография из самого начала шестидесятых, еще до славы The Beatles, – вносила вклад в эту жизненную симметрию. В Just Because, заключительной песне альбома, Джон произносит выдуманное словечко «аутро»[27] и объявляет: «Доктор Уинстон О’Буги желает доброй ночи из студии Record Plant, Нью-Йорк. Надеемся, вы отлично провели время. Тут все передают привет. До свидания». Позже Джон рассказывал, что «в голове какой-то голосок спросил: “Ты и вправду прощаешься?” Я тогда не подумал об этом. Я все еще был в разлуке с Йоко, не было ребенка, но где-то глубоко голос спрашивал: “Ты прощаешься со всем этим?” Просто вспыхнуло в голове, как предчувствие» (70).

Но, как обычно, Джон держался двух противоположных мнений о предмете. Действительно, его бесконечно плодовитый и вечно колеблющийся разум, возможно, был самой заметной чертой его характера. Неисправимая «белая ворона», при этом постоянно меняющая отношение практически ко всему и ко всем, в том числе и, возможно, больше чего бы то ни было – к самому себе. «Я его очень любил», – тепло вспоминал своего друга журналист Рэй Конноли, однако несомненно и то, подчеркивает он, что «Джон Леннон был сложной, часто противоречивой личностью» (71).

Семидесятые шли своим чередом, и Джон иногда встречал Мэй Пэнг – она любила его и после того, как он вернулся к Йоко. В декабре 1978 года Мэй увидела его, и ей показалось, что Джон особенно уязвим и не уверен в себе. Когда им удавалось встретиться после возвращения Джона в лоно «Дакоты», пара часто предавалась ностальгическим воспоминаниям о «потерянных выходных» и времени, проведенном вместе. В тот декабрьский день они даже говорили о Reminiscing Литтл Ривер Бэнд, как о «своей песне». Их разговор неизбежно коснулся темы музыки, и Мэй спросила, задумывался ли он когда-нибудь о том, чтобы опять писать песни и вернуться в студию. «Конечно, – ответил Джон. – Я никогда не переставал хотеть заниматься музыкой» (72).

Глава 4

На руинах эмоций

Вдобавок к неоконченным песням, таким как Everybody‘s Talkin, Nobody‘s Talkin, новые композиции Джона середины-конца семидесятых появлялись в результате серии кратких всплесков творчества. В 1976 году он затеял, пожалуй, самый масштабный за все годы после The Beatles, хоть и неоконченный проект: решил попробовать себя в превращении их с Йоко истории в полновесный мюзикл. «Баллада о Джоне и Йоко» – так предполагалось назвать эту работу – уходила корнями в более раннюю попытку Джона рассказать о тех же событиях в прозе.

Во время беременности жены в 1975 году он начал писать произведение, тоже названное «Балладой о Джоне и Йоко», к которому вернулся после того, как в «Дакоте» побывал Рот, и потом периодически брался за него на протяжении поздних семидесятых. Джона уже давно привлекали автобиографии знаменитостей. Он был особенно очарован воспоминаниями британского актера Дэвида Нивена «Приведите пустых лошадей», которую издали, когда шли последние месяцы беременности Йоко[28].

Боб Грюен вспоминал влюбленность Джона в эту книгу, особенно тот факт, что «Нивен дружил со всеми, самыми необыкновенными звездами Голливуда, бывал на всех сумасшедших вечеринках, но всегда оставался здравомыслящим».

Джон полагал, что актеру удалось то, с чем не справились многие знаменитости из его круга. По словам Грюена, Джон объявил: «Я буду Дэвидом Нивеном. Они все пойдут пьянствовать, а я останусь дома и напишу книгу». «Он планировал оставить безумства и жить дальше, предаваясь воспоминаниям. Он хотел быть тем, кто уцелел», – рассказывал Грюен (73).

«Баллада о Джоне и Йоко» в прозаическом воплощении значительно менялась, превращаясь из рассказа о жизни пары на глазах у публики в серию размышлений об одновременно соблазнительной и разрушительной природе славы. Неумело печатая на портативной машинке «Бравер», Джон рассуждал о подоплеке своего добровольного «выхода на пенсию», – а также о критике в его адрес таких, как Дэйв Марш, – и утверждал, что «для меня не имеет значения, буду ли я еще записывать музыку. Я с рок-н-ролла начинал, чистым рок-н-роллом и закончил (мой альбом Rock‘n‘Roll). Если я вновь почувствую эту потребность, и она будет неодолимой, тогда я сделаю это потехи ради. А если нет, я бы просто оставил все как есть. Я никогда не соглашался с представлением о том, что у художников “есть долг перед публикой”. Он не больше, чем молодежь обязана своей жизнью королю и государству. Я сам сделал себя таким, каков я сегодня. Хорошим и плохим. И только я за это отвечаю» (74).

Джон, разумеется, не был новичком на поприще прозаика, публикуя антологии своих острот «Пишу как пишется» и позднее «Испалец в колесе» (1965)[29].

В 1973 году он опубликовал знаменитый сочувственный и широко цитировавшийся лимерик в «Книге освобождения геев» Лена Ричмонда:

Зачем вы гея обижаете?

И понапрасну унижаете?

Его тело – его дело, и плевать, что вас задело,

Вы в мире лишь зло умножаете[30].

Но теперь, когда семидесятые стремительно приближались к завершению, а его творческая мотивация находилась в одной из самых низких своих точек, Джон дал себе слово, что не будет понукать музу, чтобы вернуться исключительно из коммерческих соображений или, того хуже, радовать ненасытную публику, тоскующую по музыке своей юности. «Я не повторю одну и ту же ошибку дважды за свою жизнь», – написал он в «Балладе о Джоне и Йоко». «На сей раз вдохновение будет поставлено на место дедовскими способами – они видны всем. Если я никогда не “произведу” ничего на потребу публике, кроме “молчания”, быть посему» (75).

И все же духовный кризис Джона неизбежно касался не столько творческого тупика, сколько его персональной тюрьмы, построенной из славы и богатства, которых он так жаждал в юности: «выше высокого, громче громкого», как он с неукротимым энтузиазмом говорил другим битлам перед их головокружительным взлетом. Теперь же Леннон был опустошен непомерностью своей славы. «Наша служба наблюдения за прессой, а она охватывает весь мир, полна самых диких историй», – продолжал он в “Балладе о Джоне и Йоко”. – Среди моих любимых история о том, что я облысел и стал отшельником, “заточившим себя в своем пентхаусе”, – помесь Элвиса Пресли, Греты Гарбо и Ховарда Хьюза, – и делающим порой таинственные заявления вроде “Я внес свой вклад в общество и не намерен больше работать!” Если воспитание ребенка – не работа, то что тогда? Загадка скрывает реальность, а реальность проста: мы делаем то, что хотим делать. Точка». И не вспоминайте, что он сам часто сравнивал себя с Хьюзом и не раз вещал, что многократно исполнил свой долг перед музыкальной индустрией и боготворящей его публикой.

Однако, как бы ему ни хотелось примириться с фактом собственной знаменитости, в душе Джон понимал нелепость попытки примерить на себя другую судьбу. «Все дороги ведут в Рим, – писал он. – Я открыл магазин, публика покупала товары по приемлемой рыночной цене. Ничего такого. А что до шоу-бизнеса, я никогда не считал это своей жизнью. Мне часто хочется, при всей несбыточности, чтобы мы с Йоко не были знаменитыми и могли вести свою действительно личную жизнь. Но этот фарш не прокрутить обратно, поэтому я стараюсь не жалеть и не собираюсь расходовать энергию и время на попытки стать безымянным. Это такая же дурь, как и становиться знаменитым». Для Джона все сводилось к той же давней проблеме: его художественные устремления и условия, предъявляемые шоу-бизнесом, а также его личной мегаизвестностью, всегда выглядели неизбежно идущими рука об руку. За свои почти два десятилетия жизни у всех на виду он никогда не видел одного без другого (76).

В тот же период, когда Леннон корпел над литературной версией «Баллады о Джоне и Йоко», он спорадически пытался довести до совершенства песни, из которых и должен был состоять мюзикл. «У меня уже готов контур, – говорил он Фреду. – Все начинается с нашей встречи с Йоко на ее выставке в лондонской галерее, потом переход – Йоко в Париже, а я в Индии, мы там зажигаем с Махариши и работаем над “Белым альбомом”. Дальше The Beatles в студии и наша свадьба с Йоко на Гибралтаре, “В постели за мир” – о, классно получится!» (77)

«Баллада о Джоне и Йоко» открывалась жизнерадостной песней She Is A Friend of Dorothy‘s. Джон и Йоко представляли, как остро она прозвучит в мюзикле, когда тот будет готов. Во время Второй мировой войны, когда гомосексуальность считалась преступлением и в Соединенных Штатах, и в Соединенном Королевстве, фраза А Friend of Dorothy‘s («друг Дороти») была эвфемизмом, чтобы скрытно указать на сексуальную ориентацию человека – надежный пароль для геев, необходимый для выживания в нестабильные, а для них и опасные времена. За Джуди Гарланд, сыгравшей Дороти Гейл в «Волшебнике из страны Оз» (1939), закрепился образ одной из самых долговечных гей-икон XX века, если вспомнить тонкую натуру ее героини и всеохватную способность принять и понять любого. А в самом романе Фрэнка Баума, рассказывающем о путешествии в страну Оз, эта фраза, причем куда более очевидно, звучит в диалоге. Полихром, небесная принцесса, младшая дочь Радуги, говорит: «У тебя какие-то странные друзья, Дороти», а та отвечает: «Странность не имеет значения, лишь бы они были друзьями».

Для She Is A Friend Of Dorothy‘s Джон обновил тайный гомосексуальный опыт лирического героя, поместив его в эпоху 1970-х, явив на обозрение существование контркультуры геев. Для этой мелодии он активно заимствовал фрагменты мотива своей песни Aisumasen (I‘m Sorry) из альбома Mind Games, ускорив ритм, чтобы получилась серия быстрых аккордов на рояле, которые задавали бы темп всему мюзиклу. При звуках She Is A Friend Of Dorothy‘s героиня мюзикла появляется в образе крутящегося в вихре эротичного дервиша: обновленная, гиперклин ическая версия Полиэтиленовой Пэм – персонажа песни Polythene Pam; «та, что на сцене» сексуальна и бесстыдна, «декадент в стиле ар-деко».

Мюзикл мчится вперед, подгоняемый бодрыми аккордами рояля Джона, и вот уже героиня возникает в образе королевы диско 42-й улицы – на ней французские джинсы и сапоги на высокой платформе. Но, контрастируя с Полиэтиленовой Пэм (в песне извращенный секс в полиэтиленовых пакетах предвещает чувственную кульминацию), новая героиня «полна веселья и недоступна».

Одновременно Джон возвращается к Sally And Billy – композиции, датированной ноябрем 1970 года, когда заканчивалась работа над альбомом Plastic Ono Band. Играя ее в квартире номер 72 на кабинетном рояле в сопровождении драм-машины, Леннон углубляется в область метафорическую, даже автобиографическую, и исследует жизнь беспомощной, всеми покинутой пары: «в прошлой жизни» эти двое явно реализовали себя намного успешнее. «Гордая Салли» уверена в себе, она не только обворожительна, но также умна и независима. И тут появляется Билли. Он «счастливчик», который занимается тем, что блуждает в чертогах своего разума, употребляет наркотики и волочится за женщинами. Но, сетует Джон, для Салли и Билли «все кончено». Их былые победы выглядят затерянными в прошлом, а пара мучается неудовлетворенностью и подступающим средним возрастом.

Леннон оживил и Tennessee – хвалебную песнь, адресованную драматургу Теннесси Уильямсу. Он начал писать ее в январе 1975 года, одновременно с песней, которая казалась пустой, но при этом обещала стать коммерчески успешной – Popcorn, вот такое подходящее название. Примечательно, что Tennessee стала финальной попыткой сочинительства Джона, перед тем как он вернулся к Йоко под сень «Дакоты» в феврале того же года.

Мир узнал о воссоединении Джона и Йоко 1 марта, во время прямой трансляции 17-й ежегодной церемонии вручения премии «Грэмми» – пара посетила нью-йоркский театр «Урис» (ныне Театр Гершвина). В экстравагантном наряде – берет, бархатный сюртук, белый шарф поверх белой рубашки и медальоны со словами «Элвис» и «Уинстон О’Буги» – Джон вручал «Грэмми» за лучшую запись года (победа досталась Оливии Ньютон-Джонс с песней I Honestly Love You; а Пол Маккартни и Wings получили пару наград за мегапопулярный альбом Band On The Run).

Зенит грандиозного выхода Леннонов в свет пришелся на вечеринку после церемонии – их старый друг Боб Грюен фотографировал сияющую пару. Когда Уильям Джобс из Washington Star-News попросил Леннона рассказать подробности расставания и воссоединения, Джон ответил: «Ну, это не о том, из-за кого мы расстались. Расстались. И почему мы снова вместе? Мы снова вместе, потому что это дипломатически целесообразно. Да ладно вам! Мы снова вместе, потому что любим друг друга» (78).

А для песни Tennessee Джон черпал вдохновение в недавно прочитанной пьесе драматурга «Трамвай Желание».

Начина вшаяся со слов Tennessee, oh Tennessee, what you mean to me… («Теннесси, о Теннесси, что ты значишь для меня…»), композиция предназначалась для включения в Between The Lines. Альбом так и не материализовался, но Tennessee задержалась в сознании автора, и он вернулся к ней снова, когда хотел воплотить в реальность свой мюзикл.

Как и прежде, Джон работал дома, в квартире номер 72, за роялем, звуки которого сопровождались ритмом драм-машины. Всю мощь своей поэзии он использовал, чтобы воздать дань Уильямсу, истинному провидцу, с которым ощущал неизменное родство. Не отпуская правой педали рояля, чтобы удержать звук, он ткал грустный рассказ о забытом гении, наполненный ностальгией по истрепанному ветрами времени прошлому, в котором к поэтам и драматургам относились как к живым символам эпохи.

В Tennessee Джон хочет убедить: несмотря ни на что, «поблекшие трепет и слава Америки будут жить», потому что есть такие работы, как классическая пьеса «Трамвай Желание», написанная Уильямсом в 1947 году.

Для Леннона его творческое возрождение, которым он недолго наслаждался в первые месяцы после рождения Шона, завершилось фрагментом песни Mucho Mungo. Ранняя версия Mucho Mungo возникла, когда писался Rock‘n‘Roll в конце 1973 года, а потом, в 1974-м, вошла в альбом Pussy Cats Гарри Нильсона – Леннон выступил продюсером этой работы. В демоверсии, сделанной в «Дакоте» в 1976-м, он исполнил эту песню, подыгрывая себе на гитаре, как трепетный гимн новорожденному сыну – «самому милому крохе, которого я только видел». В честь Шона появились новые куплеты, а подходящим фоном обновленной Mucho Mungo стал плач малыша, слышный на записи[31].

В годы, составившие период «пенсии» Джона, его записи включали немалое число каверов и матросских песен, которые он часто играл на акустической гитаре Ovation Legend с ее характерной круглой нижней частью деки. (У Джона был привычка настраивать гитары на полтона ниже, часто устанавливая каподастр на первом ладу.) Эти «куплетики», как он любил их называть, служили ностальгическим отвлечением для, казалось, сбившегося с пути композитора.

В одной из записей он темпераментно спел свою версию Rock Island Line группы Leadbelly, дополнив ее электрогитарой, звучавшей на фоне по*стоянного ритма драм-машины. Для Джона и целого поколения молодых британцев Rock Island Line, в ускоренном темпе спетая Лонни Донеганом, превратила скиффл[32] в национальный феномен. В этом же ключе он записал скиффл-интерпретацию She‘ll Be Coming Round The Mountain, а затем обратился к классическому фолку – John Henry; печальная баллада звучала в сопровождении рояля.

Неудивительно, что огромное число «куплетиков» Джона отправляли его бороздить моря ностальгии по музыке его юности. Ему нравилось пошутить – он очень смешно жонглировал репертуаром, например, исполнял Beyond The Sea и Blue Moon с галльским выговором, а в Young Love добавлял словечки кокни[33]. А уж как причудливо звучала Falling In Love Again, спетая голосом Марлен Дитрих, – эту песню Джон записал за просмотром мыльной оперы «В поиске завтрашнего дня» по телевизору.

Любовь Джона к абсурдистской британской комедии достигла апогея, когда он записал Twas A Night Like Ethel Merman, гомерически смешную балладу – она была вполне в духе его почти что джойсовских стихов из «Пишу как пишется» и «Испалец в колесе». Пародийным фальцетом он пел про «раскопки слизи» и «долгий путь до Типперилло»[34].

А отдавая дань классике мюзик-холла, Джон записал массу стандартов, от My Old Man‘s A Dustman и I Do Like To Be Beside The Seaside до Chinese Laundry Blues и Leanin On A Lamp Post Джорджа Фромби. Тоска по беззаботным дням юности нигде не очевидна настолько, как в этих его «шуточках», где есть воспоминания о часах, проведенных за приятным музицированием с Полом Маккартни и его отцом Джимом Мэком, который в 1920-х основал собственный джаз-банд и всегда охотно играл в гостиной семейного дома на Фортлин-роуд в Ливерпуле.

Джон записал еще и демо Maggie Mae – это такая расхожая песенка о проститутке с Лайм-стрит, которая ловко обчищает карманы моряков. Про «подлую, мерзкую грабительницу Мэгги Мэй» Леннон пел еще со школьными приятелями, когда в 1956-м основал в Ливерпуле скиффлгруппу The Quarrymen (а она потом разовьется в The Beatles). В 1970-м песенка украсит пластинку Let It Be (1970), а потом найдет место в мюзикле, сюжет которого развивался в ливерпульских доках.

Несколько записей Джон посвятил ритм-энд-блюзу, в том числе представив свою блюзовую версию I‘m A Man Бо Диддли и Corrine, Corrina Элмора Джеймса. Вдобавок к замечательному исполнению Too Much Monkey Business, старой классики Chess Records, он предлагает оригинальный акустический вариант Brown Eyed Handsome Man Чака Берри. В версии Джона мелодия то сливается, то отдаляется от битловской Get Back, прежде чем превратиться в зажигательную смесь песен в двойном ритме (ну точно как Джерри Ли Льюис в зените своего рокабилли).

К концу записей шутник Джон с бархатистыми интонациями ведущего ночного радиоэфира произносит: «Никуда не уходите, мы вернемся буквально через минуту». Однако до следующего творческого марафона Джона пройдет больше года. Интересно, что этот период отмечен всплеском появлений пары Джон&Йоко на публике, в числе прочего, и на приеме в честь инаугурации президента Джимми Картера в январе 1977 года, а спустя несколько недель на представлении Цирка братьев Ринглинг, Барнума и Бейли в Мэдисон-сквер-гарден, куда они заявились вместе с маленьким Шоном.

Позже, в том же 1977 году, перед тем как уехать из Токио, где пара навещала родителей Йоко, они устроили пресс-конференцию, на которой Джон сказал, что взял перерыв в создании музыки для того, чтобы растить Шона.

Родительское беспокойство Джона за младшего сына было, вне всякого сомнения, искренним. В 1979 году он признался Фреду Симану, что ему ужасно хочется быть рядом с Шоном, ведь он так много времени провел вдали от Джулиана, своего старшего сына, родившегося в браке с Синтией в апреле 1963 года. Когда появился Шон, Джон посвятил себя тому, чтобы стать не только хорошим, а исключительно доступным для ребенка отцом, но никак не тем «сосредоточенным только на себе» человеком, каким он был, когда «Джулиан нуждался в нем больше всего».

«Я не видел, как рос мой первый сын, а теперь это семнадцатилетний мужчина в телефонной трубке, беседующий со мной о мотоциклах, – говорил он. – Меня вообще не было в его детстве. Я гастролировал. Не знаю, как устроена эта игра, но за невнимание к детям приходится платить. И если я не уделю [Шону] внимание от нуля до пяти, тогда точно придется уделить ему это внимание с шестнадцати до двадцати, потому что это то, что ты ему должен. Это как закон Вселенной».

Даже в пору бездействия, которым были отмечены поздние семидесятые, у Джона каким-то образом получалось выкарабкиваться из своей апатии, чтобы превращаться в родителя, любящего младшего сына до безумия. Когда Фред оказался у Леннонов, его буквально поражал фанатизм Джона в том, что касалось Шона, – вплоть до его отцовской готовности сохранить все до единого детские рисунки, которые он помещал в рамки и развешивал по всей их просторной квартире (79).

Для Джона и Йоко Шон был, без преувеличения, чудо-ребенком – и ясно почему, учитывая возраст Йоко, когда он родился (42 года), а также выкидыши, омрачившие ранние годы семейной жизни. Как очень многие пары эпохи семидесятых, Ленноны регулярно посещали курсы естественных родов по Фернану Ламазу, чтобы быть наготове и чтобы все произошло дома, в Верхнем Вест-Сайде. Но в итоге это не помогло. В первую неделю октября 1975 года Йоко попала в больницу, где акушер распорядился, чтобы ей сделали кесарево сечение, учитывая ее трудности в прошлом.

И вот тут все стало очень плохо: кто-то перелил Йоко кровь не ее группы.

«Я был там, когда это случилось. Она начинает цепенеть, а потом ее затрясло от боли. Я бегу к медсестре и говорю: “Приведите врача!”

Держу Йоко крепко, когда этот “деятель” заходит в палату. Он вряд ли вообще замечает, что Йоко бьется в этих долбаных конвульсиях, идет прямо ко мне, улыбается, жмет руку и говорит: “Я всегда хотел познакомиться с вами, господин Леннон, мне всегда нравилась ваша музыка”. Я начинаю орать: “У меня жена умирает, а вы хотите о музыке поговорить!”».

Для Джона стало настоящим «чудом, что все обошлось». Впав в экстаз, он объявил прессе: «Я чувствую себя выше Эмпайр Стейт Билдинг!» Соседям в «Дакоте» Ленноны сообщили приятное известие с помощью плаката «У нас мальчик!», который повесили в одном из окон 72-й квартиры, выходящем во двор дома (80).

Незадолго до пятого дня рождения Шона Джон постоянно размышлял о всепоглощающей привязанности к малышу: «Я по-прежнему радуюсь, когда вижу Шона. Он появился не из моего чрева, но, Богом клянусь, я помог ему состояться, потому что я был рядом каждый раз, когда он ел, когда он спал, когда он плавал, как рыба». Потом Джон добавил: «Шон самая моя большая гордость» (81).

Понятно, Джон никогда не назвал бы Шона помехой. Но муза общалась с ним урывками, что продолжало сеять хаос в его творческой жизни. Правда, авторский ступор едва ли был для него чем-то новым. Еще в июне 1973 года Джон признался в творческом кризисе одному журналисту, когда они с Йоко были на первой Международной феминистской конференции в Гарвардском университете. «Я или пишу песни, или у меня ничего не выходит, – поделился он тогда. – Написание песен становится работой. И убивает музыку. Все равно как из школы уходишь и не хочешь книжку читать. Каждый раз, когда я берусь за гитару, – одна и та же история. У меня такое чувство, словно я дышу самую малость. Мне нужен кислород».

В осенние месяцы 1977 года Джон уже мог обойтись без кислорода – его творческий застой стал не таким беспросветным, когда Ленноны вернулись в Нью-Йорк после довольно долгого пребывания в Японии (82).

Он сочинил несколько новых фрагментов для песен, а главное – Free As A Bird[35], песню, которая скорее всего возникла по благополучному завершению многолетней иммиграционной эпопеи – долгожданная «зеленая карта» была обретена, и Леннон мог свободно путешествовать за пределы Соединенных Штатов, не опасаясь, что ему запретят въезд обратно.

Широко известный иммиграционный кризис дорого обошелся бывшему битлу и его семье, и эта затянувшаяся юридическая схватка, вне всякого сомнения, ударила по его робкой и такой непостоянной музе.

Впервые администрация президента (Ричарда Никсона) обратила свой пристальный параноидальный взгляд на Джона из-за его антивоенных акций, когда они с Йоко решили перебраться в США в 1971 году. В том году были выпущены три пацифистски заряженных сингла – Power To The People, Imagine и Happy Xmas (War Is Over), сделав голоса Джона и Йоко самыми громкими в среде «новых левых». Ситуация накалилась до предела в феврале 1972-го, когда с подачи американского общественника Джерри Рубина возник слух, будто Джон собирается участвовать в антиниксоновском концерте «новых левых» в Сан-Диего, когда проходил Национальный съезд республиканцев. Те опасались, что присутствие Джона может повредить Никсону в его усилиях по переизбранию. А то и поспособствует срыву съезда, как было с Национальным съездом Демократической партии в Чикаго в 1968 году[36]. Сенатор Стром Турмонд стал автором записки, в которой говорилось, что «отменить визу Леннона было бы правильной стратегической контрмерой».

Помимо того что Джон видел свое имя в печально знаменитом никсоновском «Списке врагов», он включился в изнурительную четырехлетнюю борьбу под водительством адвоката Леона Уайлдса, чтобы добиться «зеленой карты», а уж этого Служба иммиграции и натурализации США всеми силами пыталась не допустить, опираясь на обвинение Джона в хранении наркотиков в 1968 году в Британии. У него конечно же были защитники, помимо адвокатов. В своем письме в поддержку Леннона Боб Дилан провозгласил: «В этой стране так много места и пространства. Дайте Джону и Йоко остаться!» Обозреватель-ветеран New York Times Пит Хэмилл, используя более прямолинейный подход, без экивоков написал, что «Джон Леннон сделал бы этот город лучше, просто появившись в нем» (83).

При поддержке Уайлдса, Джон перенес свою иммиграционную схватку на телевидение, появившись однажды в программе Тома Снайдера «Завтра». Это была любимая программа Джона, он смотрел ее с фанатичным постоянством, а тут вдруг сам стал ее героем и рассказал о своих проблемах. В октябре 1974 года Джон проделал то же самое в программе спортивного журналиста Говарда Коселла «Разговоры обо всем».

Когда Снайдер довольно жестко спросил, почему ему хочется жить в стране, которая настроена его депортировать, Джон ответил: «Потому что мне хотелось бы жить на земле свободных, Том»[37].

Отмены распоряжения о депортации от 7 октября 1975 года удалось добиться буквально за два дня до рождения Шона. В своем постановлении апелляционный суд США провозгласил: «Если за 200 лет независимости мы в какой-то мере реализовали наши идеалы, это произошло потому, что мы всегда находили место для тех, кто привержен духу свободы и готов помочь его воплотить. Четырехлетняя битва Джона Леннона за то, чтобы остаться в нашей стране, безусловно служит свидетельством его веры в американскую мечту».

Помимо того что источник непрекращающейся напряженности был устранен, окончание боя с иммиграционной службой позволило Леннону испытать так необходимое ему чувство облегчения, ликовать (84).

Во многом Free As A Bird стала попыткой запечатлеть весь спектр испытанных им эмоций. Для записи песни Джон разместил маленький микрофон на рояле – и для вокала, и чтобы хорошо звучал аккомпанемент. Было сделано три дубля, и они звучат печально, порой даже монотонно, словно вокал писался с расчетом на еще предстоявшую работу.

Леннон вызвал к жизни структуру аккордов, похожую на ду-воп[38] балладу This Boy 1963 года, когда четверка была вместе. В песне Джон называет себя «птицей, возвращающейся домой» – по счастью, целой и невредимой, но и проникнутой необходимым мужеством и энергией, чтобы найти дорогу в свободном мире. Для него Free As A Bird была многообещающей работой, как и Real Life, конечно.

В Real Life Джон выступает утешителем для тех, кто «испытывает тоску с утра». «Незачем бояться», – поет он в припеве. Раны повседневности – одиночество, раздрай в доме, не говоря уже об окружающем мире, – это всего лишь «жизнь, как она есть».

Но и эти его песни остались в значительной степени незавершенными и нуждались в дальнейшей «полировке», а возможно, и в более устойчивом вдохновении.

В этот же период Джон вернулся к своей «Балладе о Джоне и Йоко» – теперь у нее появилось зловещее начало, контрастировавшее с веселыми мелодиями в стиле She Is A Friend Of Dorothy‘s.

По песне Mirror, Mirror (On The Wall), явно написанной для сцены, заметно, как Джон углубляется в поиск себя. Он исполняет на рояле мрачную мелодию, спрашивая свое отражение в зеркале: «Там никого?»[39]В конце концов, понимая, что зеркало ничего не показывает, кроме пустоты, потрясенный герой песни продолжает «глядеться и глядеться», пока в ужасе не заключает, что эта пустота, с большой долей вероятности, может быть отражением пустоты его собственной человеческой сути.

К подобной тематике Леннон обращается в таких песнях, как I Don‘t Wanna Face It и Whatever Happened To… Эти песни касаются его собственного кризиса в тот период и его по-прежнему нетерпимых взаимоотношений с собственной славой. В I Don‘t Wanna Face It он воображает райский уголок, где можно было бы наслаждаться благословенной неизвестностью. И тут же, представляя «забвение», он цепляется за свою звездность, а посему приобретает билет в один конец до станции «Зал славы». Леннон осознает лицемерность такой позиции и заимствует для ответа давнюю отговорку о том, что, оставаясь одним из «немногих счастливчиков», невозможно принять свою звездность в душе.

В Whatever Happened To… Джон сохраняет эту же исповедальную интонацию – но на сей раз он проецирует собственную незащищенность на некую неназванную героиню. Это еще одна незаконченная микроистория Джона о поисках самого себя. В песне придуманная им героиня прячется в темноте, покрыв голову шалью, бесплодно мечтая и проводя свою жизнь среди книг, которые она таинственным образом хранит в складках шали. Но все заметней становится угроза – «вода в реке стремительно прибывает», и автор намерен передать миру послание героини, пока еще не поздно, пока она не утонула в водовороте вместе с ее болезненно скукожившимся самоощущением.

Скорее всего, Джон почерпнул главное послание песни – «не сжигайте все корабли до единого» – в какой-то из книг, которые он читал запоем. Вообще, эти слова приписывают Эрнану Кортесу: в 1519 году испанский мореплаватель принял роковое решение – добравшись до Мексики, он распорядился отрезать все возможности для бегства его солдат, которые предпочли бы плыть обратно на Кубу, а не нападать на империю ацтеков. Когда все корабли сгорели, у солдат Кортеса не осталось выбора, кроме как следовать за своим командиром в его походе к Теночтитлану, и в итоге ацтеки были покорены. Но Джон мог найти вдохновение для своей Whatever Happened To… и в песне Нила Янга 1975 года Cortez The Killer с ее раскаленным, выразительным гитарным соло, подчеркивавшим оголтелое варварство мореплавателя-завоевателя.

Для Джона представление о том, чтобы отказаться от всех своих возможностей, условно говоря, сжечь все корабли и покинуть святая святых, тот мир, который они создали с Йоко во второй половине семидесятых, было слишком пугающим, чтобы рассматривать такой вариант с какими бы то ни было серьезными намерениями на нынешнем этапе его жизни. В песне One Of The Boys Джон размышляет о том, каким могло бы стать для него возвращение в рок-н-ролл, в самую горячую пору, несмотря на то, что он «больше уже не тот парень из рок-н-ролла». Как в случае со многими его демозаписями, песня начинается с шутливой болтовни Джона с самим собой. «Привет, привет, привет. Привет, привет, привет», – объявляет он. «Не получилось второго дубля, ребята» – это отсылка к его годам в группе, когда он был одним из четверки, но в то же время Джон знает, что за его спиной стрекочут о его по-прежнему привлекательной внешности и баснословном богатстве. One Of The Boys – песня с двойным дном. В ней – и сожаление о прошлом успехе, и ворчливое принятие своего особого, чтобы не сказать – завидного жребия. Да, его мир становится все более закрытым, но за ним все еще гоняются папарацци, и он может позволить себе любую роскошь, радующую сердце. Вот такой он, один из перевернувших мир ливерпульских парней.

Другие записи той поры, по контрасту, выдавали разные стадии трансформации Джона: его отчаяние, отрицание, гнев, и, в конце концов, капитуляцию и принятие. Просто классика психологии! В том же леденящем душу ключе, что и Mirror, Mirror (On The Wall), написаны такие песни, как I Don‘t Want To Lose You (известная, как Now And Then), I‘m Ready, Lord и When This Life Is Done (And The Angels Come), – очевидно, что они писались не для мюзикла, но скорее приоткрывали окно в горячечную душу Джона.

I Don‘t Want To Lose You – идеальный пример. Джон написал балладу об отчаянии, сопровождаемую похоронно звучащим роялем. Восьмитактовая секция в середине песни – характерный трюк из совместного песенного творчества Леннона и Маккартни, опробованный ими еще до образования группы, – подсказывает, что в истории поющего произошел мрачный поворот, который грозит потерями.

И в следующие годы Джон не перестанет обращаться к похожим темам раскаяния и гложущего, засасывающего отчаяния. Например, он начал сочинять новую песню, на ранней стадии названную Emotional Wreck («Эмоциональный калека»). В ней он снова рассуждает о терзающем его душевном разладе.

С одной стороны, он четко ощущал необходимость напомнить миру, что на нынешнем этапе своей жизни, как художник, никому ничего не должен. Однако с другой стороны – известной, возможно, только ему и Йоко, – Джон переживал за свое ускользающее вдохновение и испытывал властное желание сочинять новую музыку.

В демозаписи Emotional Wreck Джон ведет воображаемый разговор со своими критически настроенными друзьями и противниками, которые утверждают, что он был бы «сумасшедшим», если бы отказался от «большого успеха» в пользу жизни домоседа. Ко второму куплету песня плавно поворачивает в сторону более тревожных реалий, когда и друзья и враги в один голос винят его в том, что он «ленив» и «тратит свою жизнь на мечтания». Позже, уже без всякой связи с песней, Джон уязвленно замечал, что «мне так говорят всю мою жизнь». «Хотите мои школьные дневники посмотреть? Они у меня все с тех лет хранятся. Это больше о жизни Джона, чем Джона и Йоко. Там написано: “Он ленивый, он ленивый” – но я никогда не ленился. Когда думать, если вы все время что-то делаете? Когда вы едите – ешьте. Когда рисуете – рисуйте. Когда сели – сидите. Есть время, чтобы сидеть, и время, чтобы бегать. И только потому, что половина моей жизни прошла на глазах у всех, люди ее комментируют. Я не лентяй. Я за свою жизнь сделал больше, чем большинство людей сделали бы за десять» (85).

Слушая Emotional Wreck, понимаешь, что Джон борется с теми же старыми демонами и противоречиями, но на этот раз что-то было иначе: он, кажется, научился принимать себя во всех своих противоречиях, и жизнь начинает приносить ему удовольствия. Еще более важно то, что он выглядит готовым, наконец, громко ответить своим критикам, истинным и воображаемым, которые спрашивают, как он может быть счастливым, по собственной воле решив, ни больше, ни меньше, «выйти из игры». А вот так – может.

Но… В Emotional Wreck было через край перспективы, однако песня в ее первоначальной форме осталась незавершенной.

Глава 5

Фильмы разума

Почти весь 1978 год Джон занимал себя далекими от музыки делами, когда не запирался в своей спальне, чередуя чтение с просмотром телевизора. Семью этажами ниже, на Централ Парк Вест не утихал гул машин. К этому времени у Джона и Йоко завязалась тесная дружба с Элиотом Минцем, радио– и телеведущим из Лос-Анджелеса, который первый раз интервьюировал пару в 1971 году для радиостанции KLOS FM. На следующий год Минца уволили, после того как он выдал в эфир альбом Джона и Йоко Some Time In New York City, наполненный критикой общественно-политических реалий, включая, среди прочего, критику сексизма, расизма и незаконного удержания под стражей. В дальнейшем Минц стал одним из самых близких друзей пары, которому они очень доверяли. Во время «потерянных выходных» – а участники достигли алкогольного дна именно в Лос-Анджелесе в 1973-м – Минц все время контролировал своего друга.

Первого января 1976 года, когда Ленноны наслаждались новогодним домашним уютом вместе с малышом Шоном, Минц взял у них интервью для Earth News Radio. Все еще погруженные в семейное блаженство своего воссоединения, Джон и Йоко спели в эфире а капелла As Time Goes By из «Касабланки», а Джон потом добавил и быструю версию What‘s the New Mary Jane, не вошедшую в «Белый альбом».

В следующем году Минц присоединился к семье во время их ежегодной поездки в Японию, где стал свидетелем невольного публичного выступления Джона в апартаментах токийского отеля (это было вскоре после того, как в августе 1977-го пришло известие о безвременной кончине Элвиса Пресли в 42 года). Сидя вместе с Минцем в президентском номере отеля «Окура», Джон взял гитару и начал перебирать струны, наигрывая Jealous Guy («Ревнивый парень») из альбома Imagine. В этот момент из лифта, который вел в номер, вышла немолодая японская пара, не подозревающая, что перед ней открылись двери частных апартаментов Джона и Йоко. Да, бывают такие ошибки. Экс-битл продолжал играть, а японцы, вспоминал Минц, «выкурили сигарету-другую», и поскольку «официант так и не появился (вероятно они направлялись в ресторан), в конце концов обменялись несколькими фразами, встали и ушли, очевидно, недовольные» (86).

В марте 1978-го Джон начал пробовать себя в сочинении радиопьесок. И делал это в своей квартире номер 72, благо у него был полный набор звукозаписывающего оборудования. Он называл эти произведения «фильмами разума». Джон брал диалоги из радио– и телепрограмм и вкладывал их в уста персонажей, которые рождала его буйная, неподражаемая фантазия. Главным из этих персонажей был Морис Дюпон, «дежурный провокатор», – Джон сам озвучивал его с гротескным французским акцентом, и этому Дюпону посвящен целый «сериал» из трех частей. Как только Леннон заканчивал очередную часть «шпионской саги» про Дюпона, он направлял ее Минцу в Лос-Анджелес. Первая часть начинается с интригующего объявления Мориса Дюпона о том, что 22 марта 1978 года он ходил к местному армейскому вербовщику, и теперь буквально принужден рассказать свою историю правительству. Но к концу выясняется, что в своих приключениях этот Дюпон нисколько не пострадал – как сидел в фойе отеля в указанный выше день, так и сидит до сих пор.

Развлекаясь как мальчишка, Леннон сочинит еще один «фильм разума» под названием «Диалог для немого телевидения». И тут уж аудитории будет предложено поупражняться в расшифровке абсурда, доведенного до крайности: «Видите ли, меня информировали, что его разум был пуст, а кишечник переполнен. Или, как выразилась его мать, разум его был пуст, а мочевой пузырь переполнен. Видите ли, она говаривала так, видите ли. Видите ли, когда ваш мочевой пузырь переполнен, трудно думать о Римском-Корсакове, не так ли, котенок?» – и все это на смеси дурного немецкого с ирландским.

Также Джон тратил немало энергии на создание своих фирменных карандашных рисунков, которыми украшал открытки и письма друзьям и родным. На самом деле он увлекался такими рисунками всю жизнь, во всяком случае в конце 1940-х, когда он был учеником начальной школы Давдейл Роуд, эти рисунки уже были. И задолго до того, как в его руки впервые попала гитара, Джона очаровали работы Рональда Сирла, британского карикатуриста, прославившегося серией рисунков «Школа Сент Триниан». Леннон перенял стиль Сирла и иллюстрировал в этом стиле свои детские стихи и рассказы, правда, не карандашом, а перьевой ручкой. Некоторое время он даже публиковал свои рисунки в The Daily Howl, еженедельном широкоформатном сборнике карикатур, и с гордостью хвастался своими достижениями перед одноклассниками.

Его страсть к карикатурам просто так не закончилась. Он оттачивал стиль в юношеские годы и в итоге в конце 1950-х стал учиться рисованию в Ливерпульском институте искусств. В 1970 году он устроил выставку своих четырнадцати литографий, написанных по мотивам свадьбы и медового месяца с Йоко.

Пусть рисование и было «первой любовью» Джона, в дальнейшем он относился к своим наброскам без особого пиетета, часто рисуя и раздаривая характерные «очкастые» автопортреты на первых попавшихся листках, иногда даже на салфетках (87). В 1978-м он рисовал себя в разных обличьях, чаще всего – мечтатель с головой в облаках, или же в каком-то совершенно космическом антураже – за пределами земного существования.

Иногда он придумывал подписи к своим рисункам. Например, один из автопортретов украсил фразой: «Каждый день, куда ни посмотри, я становлюсь лучше и лучше».

Эти же слова Джон написал в апреле 1979 года на открытке, адресованной старшему сыну Джулиану по случаю его шестнадцатилетия. В постскриптуме Джон добавил отцовский совет: «Мозг – это мышца. Ему нужны упражнения (чтобы его укрепить)» (88).

Или вот: Джон изображает себя сидящим высоко над облаками. Он смотрит на землю. Подпись гласит: «Он пытался встретить реальность лицом к лицу».

Еще один рисунок – Джон и Йоко беседуют в объятиях друг друга. Джон говорит: «Это работа самого дьявола, Йоко», на что она отвечает: «Ты ходишь вокруг да около, Джон».

Есть и очень смешной рисунок, через который Леннон посылает весточку своим обожателям. Подпись: «А я один из ваших самых больших фанатов» – на рисунке изображена корпулентная дама, которая держит на поводке своего какающего пуделя в тот момент, когда Джон пытается ее обнять.

На следующем рисунке счастливый Джон играет на своей «Ямахе», и из колонки плывут звуки. «И тут движется дух, – подписал рисунок Джон. – Если бы только это было так просто» (89).

Дальше – автопортрет по случаю дня рождения 9 октября 1978 года. Джон подписывает: «И тут внезапно мне стукнуло 38».

Картинка из этой же серии показывает Джона, который уставился на черный круг. Подпись гласит: «Моему взору открылась дыра моей жизни».

Рисунок для трехлетнего Шона Джон подписал: «Маленькая свинка – это счастливая свинка», а изобразил он поросят на поле.

«Мурлыкающий кот» – эта подпись сопровождала изображение довольного кота, дремлющего поблизости от аквариума с золотой рыбкой.

Кстати, свой общий день рождения Джон и Шон отмечали в ресторане «Таверна на лужайке» в Центральном парке. Заведением владел сосед Леннона по «Дакоте» Уорнер Лерой. Торжество ненадолго омрачили фанаты, столпившиеся у входа в ресторан. Чтобы перехитрить их, помощники Джона отправили к ресторану шесть разных лимузинов – пять из них были пустыми. Джона фанаты, однако, не смутили. Как потом вспоминала Роза, «Шон все время сидел у отца на коленях. Кажется, никогда больше я не видела Джона таким счастливым. Я даже разглядела слезы радости за его темными очками» (91).

На исходе семидесятых Джон испытал еще один прилив творческих сил. На этот раз его музыкальные находки вылились в серию пародий. Но было и еще кое-что: он заново переработал Emotional Wreck, добавив нежно звучащую клавишную каденцию. И сменил название – теперь его композиция называлась People. На демозаписи слышно, как Джон радуется фортепианному соло, считая его лучшей частью композиции. И он стремился оттягивать соло как можно дольше, чтобы «потом обрушить его на них».

Семьдесят восьмой год Джон завершил подборкой сатирических произведений, недвусмысленно направленных на Боба Дилана, которым он восхищался с середины шестидесятых и с которым поддерживал продолжительную, хотя и временами шаткую дружбу. Во многом Дилан, легенда фолка, оказал колоссальное влияние на тексты и музыку Джона – на само звучание The Beatles во времена Help! (1965) и Rubber Soul (1965). Но еще тогда Леннона смутила загадочная пародия Дилана на Norwegian Wood (This Bird Has Flown) в альбоме Blonde On Blonde (1966). Песня Дилана 4th Time Around откровенно напоминает «вкус» композиции Джона, правда, композиция эта, в свою очередь, многим обязана манере сочинительства и исполнения Дилана, и Дилан целенаправленно указывает на этот аспект в завершение 4th Time Around, когда поет, что «я не просил твой костыль», так что «не проси мой». А в начале там еще было: «Все должны что-нибудь отдавать за то, что получили».

Связанная с Диланом паранойя Джона то взмывала ввысь, то стихала. Временами обострения провоцировались плодотворной дружбой легендарного фолк-музыканта с Харрисоном в тот же период. Сатира Джона, которому помогала сочинять Йоко Оно, в ноябре 1978 года заключалась в том, что он направлял сардонические стрелы в Дилана с тем же энтузиазмом, как раньше – в Маккартни. В How Do You Sleep? Леннон поет: «Единственное, что ты сделал, было вчера» – и здесь намек не только на песню Yesterday, которую сочинил Маккартни и которая впервые записывалась без остальных участников группы – там был один Маккартни (акустическая гитара), плюс приглашенный струнный квартет[40]. А дальше (у Леннона в How Do You Sleep?) следовали совсем уж нелицеприятные вещи: «Милое личико может продержаться пару лет, / Но вскоре все узнают, какова тебе цена. / Звуки, которые ты издаешь, для моих ушей не больше, чем “мьюзак”…»[41]

Позже Джон признает, что How Do You Sleep? была «не о Поле». «Это обо мне. Я на самом деле нападаю на себя. Значение имеет только то, как он и я относимся к таким вещам. У нас с ним все в порядке» (92).

У Дилана, когда он стал объектом насмешек Леннона, наблюдался творческий подъем, сопутствующий зрелым годам его музыкальной карьеры. Он выпустил новые пластинки: Before The Flood (1974), Blood On The Tracks (1975) и (вместе с группой The Band) The Basement Tapes (1975). В 1976-м произошел еще один взлет – Джимми Картер в своей речи после выдвижения его кандидатом на пост президента от Демократической партии на съезде в Мэдисон-сквер-гарден обратился к песне Дилана It‘s Alright, Ma (I‘m Only Bleeding): «У меня никогда еще не было такой веры в Америку, как сегодня. У нас есть Америка, которая, как сказал Боб Дилан, занята своим рождением, а не умиранием» (93).

В сатире, адресованной Дилану, Леннон не упускает ни одной возможности нанести удар – например, он дополняет гнусавый вокал рычанием, на какое только способен. Или поет сильно измененным голосом «под Дилана». А упоминая одну самых сильных песен Дилана Knockin ‘On Heaven‘s Door («Достучаться до Небес»), он наделяет его чуть ли не Эдиповым комплексом, потому что Дилан в песне обращается к матери[42].

В том же духе Джон (с помощью Йоко) напишет пародию в духе своих «фильмов разума». Там он пародирует голос Дилана, когда изображает корреспондента, с пафосом объявляющего, что «бывший президент Ричард Никсон в своей второй поездке за пределы Соединенных Штатов после ухода в отставку с улыбкой приветствовал толпу, собравшуюся у отеля. Он жал всем руки и даже немного пробовал по-французски. Он, черт возьми, точно не пробовал по-французски с Пэт Никсон».

Но самое острое жало было припрятано в последней части записи. В ней Джон выставляет Дилана продажной суперзвездой и честолюбцем, изображающим из себя общественного активиста. Заодно достается и Харрисону:

У меня двадцать четыре ребенка, четырнадцать жен,

да еще любовницы три,

Бухгалтеров пятьдесят девять, сто пять адвокатов

И два миллиона фанатов, ты посмотри!

…

Знаете, спасайте китов и плывите на лодке – так надо!

Ox, как же мне вырваться прочь из этого ада?

Я словно по словарю пою блюз, но это не он,

Нет, лучше, наверное, быть, как Джордж Харрисон,

Тогда будет дан ответ на вопрос любой,

И он очень прост: Бог мой, о, Бог мой![43]

Леннон также пародирует песню Дилана Stuck Inside of Mobile with the Memphis Blues Again, где был припев (у Дилана): «Неужели это правда может закончиться тем, / Что я застряну в Мобиле с мемфисским блюзом в придачу?»

Вдоволь поизгалявшись над Диланом, Джон завершил 1978 год серией новогодних предсказаний под маской «Великого Вока». Этот образ он придумал, упражняясь в приготовлении азиатских блюд на просторной кухне квартиры номер 72. Вдохновил его шеф-повар Митио Куси. Тот написал множество поваренных книг, пропагандируя вместе со своей женой Авелиной образ жизни, основанный на потреблении натуральных продуктов. Джон – Великий Вок с деланым азиатским акцентом возвещает: «Вот и подошел конец года, и теперь мы мысленно обращаемся к тому, что смехотворно называется будущим». Грядущий 1979-й он объявляет годом отказа от всего, «кроме роскоши и потакания своим капризам».

Именно в духе этого «кроме» Джон и Йоко намеревались жить дальше. Следующие несколько месяцев они почти все время находились в дороге: побывали в Каире, где, как и проложено туристам, отправились посмотреть на пирамиды, затем, немного передохнув, полетели в Токио, где провели месяц с родными Йоко. Джон потом говорил, что никогда не забудет их возвращение из Египта. Самолет кружил над нью-йоркским аэропортом Кеннеди – был снегопад, и они не могли приземлиться. И все это время пассажиров на борту развлекали «Клубом одиноких сердец сержанта Пеппера» – жестко раскритикованным мюзиклом с Питером Фрэмптоном, в котором актеров и известных музыкальных исполнителей (Bee Gees, Aerosmith, Earth и так далее – список довольно длинный) заставили перепевать хиты The Beatles. Джон назвал эту пытку «изящно сюрреалистическим моментом в жизни».

Помимо нашумевшего «любовного послания» в New York Times, пара попала в газеты на волне предпринимательских успехов Йоко, и особенно ее инвестиций в животноводство: она, среди прочего, финансировала разведение коров ценной голштинской породы. Ее вложения щедро окупились уже на следующий год, когда буренку по кличке «Любимая Роза Спринг Фарм» продали за рекордные 265 тысяч долларов[44]. В том же году Джон и Йоко опять украсили своими именами газетные заголовки, пожертвовав благотворительному обществу постовых города тысячу долларов на закупку пуленепробиваемых жилетов (94).

В это же время к точке кипения в бульварной прессе подходили слухи о грядущем воссоединении четверки. Домыслы о потенциальном триумфальном возвращении группы на сцену буйно цвели практически все семидесятые, особенно после того, как битлы поучаствовали в записи альбома Ринго Старра Ringo в 1972 году (вышел в 1973-м). Время от времени эти слухи доходили до абсурда. Как-то раз во время «потерянных выходных» Джон и Мэй Пэнг устроили шумную вечеринку в Лос-Анджелесе. Соседи вызвали полицию. Полицейские зашли с оружием в руках – и тут увидели Джона. Ошеломленные, они опустили пистолеты, и в конце концов один из них спросил, обращаясь к Джону: «Скажите, The Beatles когда-нибудь еще будут вместе?» – «Никогда не знаешь, никогда не знаешь…» – ответил тот (95).

В 1976 году слухи достигли апогея, когда организатор Билл Сарджент предложил экс-битлам пятьдесят миллионов за единственный концерт. «Предлагались феноменальные суммы, – вспоминал потом Маккартни. – Но все это вертелось по кругу. Трое из нас могли думать: “Может, это неплохая идея”, но четвертый говорил: ‘Не-а, я не согласен”, ну и накладывал вето, получается».

Двадцать четвертого апреля 1976 года в комедийной программе Saturday Night Live («Субботний вечер в прямом эфире») ее продюсер Лорн Майклс прошелся по астрономическим гонорарам, предлагаемым группе. В тот вечер Майклс также сделал битлам предложение объединиться. Заочно. «Национальная вещательная компания[45] уполномочила меня предложить вам вот этот чек за участие в нашей передаче, – сказал он, демонстрируя перед камерой подписанный чек на три тысячи долларов (это было намного меньше, чем битлы получили за участие в шоу Эда Салливана в 1964 году). – Все, что от вас требуется – спеть три битловских песни. She Loves You, yeah, yeah, yeah, и тысяча уже у вас. Слова вы знаете. Это же так легко! Как я уже сказал, чек выписан – один на всех, как это прежде делали для группы. Так что можете делить его на свое усмотрение. Хотите заплатить Ринго меньше – ваше дело. Я не буду вмешиваться».

Леннон и Маккартни увидели этот выпуск на другом конце города, в «Дакоте». «Мы вместе смотрели это шоу. Пол у нас гостил в “Дакоте”. Посмотрели и чуть было не поехали в студию, просто шутки ради. Почти уже сели в такси, но мы тогда были очень усталыми, поэтому не срослось» (96).

В сентябре 1979 года один из самых известных промоутеров Сид Бернстайн, в свое время предвидевший успех группы в Карнеги-холл и на стадионе Шей, значительно повысил ставки. Он превзошел Сарджента, предложив невообразимую сумму – 230 миллионов долларов. Поразительно, но эта сумма повысилась еще больше, когда организовать воссоединение группы попытался Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм. Делал он это из соображений благотворительности – ради «людей в лодках», вьетнамских беженцев, которые на утлых суденышках, страшно рискуя, покидали искалеченный войной Вьетнам.

Бернстайн поддержал Вальдхайма и опубликовал в New York Times призыв на целую полосу, обещая во имя благотворительности выплатить 500 миллионов долларов. Он просил экс-битлов рассмотреть предложение Вальдхайма в свете гуманитарной цели. «Та радость, которую вы всюду дарили людям, отводит вам уникальное место в истории, – писал Бернстайн в своем обращении. – Вы настолько значимы, что можете изменить к лучшему жизни многих людей, которые нуждаются в нашем сочувствии и немедленной помощи» (97).

Но… К осени 1979 года Джону надоели бесконечные усилия Бернстайна и других вмешаться в его творческую жизнь, что бы она ни представляла из себя на этом отрезке. Разумеется, баснословный гонорар от Бернстайна предсказуемо вызвал лавину публикаций в СМИ. И Леннона в этих статьях изображали злодеем, который активно противится возрождению группы.

Маккартни в своих публичных заявлениях часто демонстрировал безучастное отношение к возможности объединения четверки, однако в какой-то момент он звонил Джону в «Дакоту», пытаясь, хоть и безуспешно, изменить его мнение.

Во время своего тура Wings over America («Крылья над Америкой») в 1976 году Пол сочинил стишок, которым отбивался от ностальгирующих журналистов:

В 69-м The Beatles не стало,

С тех пор все в порядке, но если вам мало,

И этот вопрос вы кричите толпою,

Мы никогда не узнаем покоя[46].

Первого января 1979 года, когда Пол заключил соглашение с Columbia Records, по которому, если верить слухам, получил более двадцати миллионов долларов, его юристы вставили пункт, оставлявший за Полом право выпускать вне рамок контракта любые музыкальные произведения совместно с «Джоном Ленноном, Ричардом Старки и Джорджем Харрисоном, которые записывают музыку под общим названием The Beatles» (98).

Что касается Джона, рояль Yamaha CP-80 из магазина Manny’s Music, купленный Йоко почти за год до этого, чтобы стимулировать творчество мужа, в основном стоял без дела. Попытка Джона создать музыкальную версию «Баллады о Джоне и Йоко» выдохлась, и большого интереса писать музыку у него не осталось. Вместо этого он занялся созданием звукового дневника.

В среду 5 сентября Джон нажал кнопку записи и начал монолог, объявив: «Дубль один продолжающейся истории жизни Джона Уинстона Оно Леннона».

Как и прошлой осенью, он быстро перешел в нападение, когда заговорил о Дилане. Тут явно сыграло роль недавнее обращение фолк-музыканта к госпелу и его хит Gotta Serve Somebody из недавнего альбома Slow Train Coming. «В общем, я слушал радио и тут поставили новый дилановский сингл или альбом… черт знает, что это было», – остроумничает Джон. Говоря о Gotta Serve Somebody, он замечает, что Дилан хочет быть «официантом Христа». «Пение было жалким, а текст вызывал неловкость за автора. Так что мы тут сидим и смотрим, как могучий Дилан, и могучий Маккартни, и могучий Джаггер сползают с горы, с кровью и грязью под ногтями».

Джон объясняет разницу между «сегодня» и «парой лет назад»: «Раньше, когда бы кто-нибудь из вышеперечисленных ни выпустил новую вещь, я ощущал панику и тягу к соперничеству. А теперь это все ни о чем». Кроме того, «сейчас я, по крайней мере, получаю от этого удовольствие, а не паникую». И добавляет: «Самое большое удовольствие, конечно, от того, что все это – куча говна». И здесь место для ремарки. Даже в таком запале Джон должен был осознавать горькую иронию: пока Дилан, оказавший на него большое влияние, и Маккартни, его соавтор, находились в самой гуще музыкальных событий и постоянно работали, сам он развлекался метанием вот таких «гранат», укрывшись в спальне «Дакоты». Как Леннон сам признавал в I Don‘t Wanna Face It, он мог критиковать с безграничным остервенением, но сам критику не переносил.

Способность Джона заниматься каким-либо проектом – в том числе брызжущим желчью аудиодневником – в тот период была явно ограниченной.

Десятого октября – сразу после «двойного» дня рождения с Шоном, который они вновь отпраздновали в «Таверне на лужайке», Джон снова обращается к дневнику. Предметом его внимания стала песня Йоко Looking Over From My Hotel Window из альбома Approximately Infinite Universe (вышел в январе 1973-го). Там были такие слова: «Интересно, спрыгнуть или пойти спать?» – «Так, так, так, приехали, – говорит Джон. – Мне тридцать девять лет, я смотрю из окна в гостинице, размышляя, выкинуться мне из него или вернуться в кровать. В общем, я вернулся в кровать».

В «Таверне на лужайке» гвоздем вечера стал четырехлетний Шон, для которого пригласили фокусника и клоуна, развлекавших младшего Леннона и компанию его друзей. Йоко, чтобы отметить событие, подарила Джону и Шону ростовые куклы, которые были очень похожи на своих обладателей, и билеты на «Питера Пена» в бродвейском театре «Лант-Фонтэнн» на следующий вечер. Как всегда, Джона переполняла гордость за Шона, который с каждым днем демонстрировал все больше талантов – он выглядел тем самым независимым, реализующим свой потенциал мальчишкой, каким отец и хотел его видеть. Вдобавок Шон был добрым, милым ребенком.

Незадолго до четвертого дня рождения Шона Роза услышала разговор между малышом Ленноном и ее 14-летним сыном Робертом. Они были в музыкальной комнате и углубились в изучение проигрывателя Wurlitzer. «Ты какую музыку хочешь послушать?» – спросил Шон старшего товарища. «Не знаю, – ответил Роберт. – The Beatles?» Ни секунды не теряясь, Шон промолвил: «Недурно», и тут же рассказал, что ему больше нравится Элвис Пресли. «Я хочу быть похожим на него, когда вырасту», – признался он Роберту (99).

Десятого октября Джон с большим трудом выбрался утром из постели. Как выяснилось, не потому, что лежал и размышлял о том, что преодолел очередной тяжелый рубеж в жизни, и тем более не потому, что ему неохотно подчинялось стареющее тело. Нет, это был прямой результат обострившейся героиновой зависимости, которая терзала его в конце шестидесятых.

Леннон начал экспериментировать с тяжелыми наркотиками во время выставки Йоко в галерее Роберта Фрейзера летом 1968 года. «Я никогда не кололся, только нюхал», – говорил Джон. Но как пояснил Рэй Конноли, журналист и друг Леннона, Джон «редко делал то, что ему нравилось, наполовину, поэтому героин быстро превратится для него в проблему». Это действительно было так – к моменту, когда группа записывала Get Back (песню, написанную Маккартни) в январе 1969 года, Йоко шутила, что колоться для них с Джоном – своего рода физзарядка.

Кризис для пары наступил в последние месяцы перед распадом The Beatles. «Эти двое были на героине, – вспоминал потом Маккартни, – и для нас это было довольно большим шоком. Мы-то все думали, что мы такие бесшабашные ребята, но при этом, в общем, понимали, что никогда не будем настолько бесшабашными».

В сентябре 1969-го Джон увековечит свой болезненный героиновый опыт в песне Cold Turkey[47], которая в самых мрачных деталях живописала адовы муки ломки, когда он избавлялся от зависимости (100).

Во время вечеринки по случаю дня рождения Джон незаметно употребил опиат, а на следующее утро проснулся с ощущением полномасштабного кризиса и раскаяния. «У меня в теле полно герыча, но недостаточно, – говорит он в звуковом дневнике. – И я думаю теперь, на кой черт мне все это дерьмо? Я думал, что давно покончил со всем этим».

Джон снова заставил себя пройти через ломку, чтобы опиат, вызывающий быстрое привыкание, вышел из его организма. «Господи, помоги нам следующие три дня, – продолжил он, жалуясь на удар, который, сорвавшись, нанес по своим интеллектуальным способностям наркотиками. – Я хочу писать. Я хочу говорить. Я хочу думать. То, что я знаю, невозможно выразить».

Прошло две недели. Двадцать пятого октября Леннон прочитал в газетах кричащие заголовки о том, что накануне вечером в лондонском клубе Les Ambassadeurs редакция Книги рекордов Гиннесса чествовала Маккартни как композитора, чья музыка стала самой продаваемой во все времена. Можно подумать, Джону и без того не хватало напоминаний о собственном творческом тупике…

Но если сочинение песен пока очевидно буксовало, отношения Джона с Шоном становились все более глубокими и нежными. Шон продолжал заниматься плаванием в YMCA, и эти уроки превратились в долгожданное еженедельное событие. Как-то раз, встретив Шона после занятий в бассейне, Джон столкнулся в истсайдском магазине здорового питания с Джеком Дугласом. Оба обрадовались встрече, и Джон с удовольствием оставил Джеку номер своего телефона в «Дакоте». Но когда отец с сыном вышли из магазина, Джек решил, что не позвонит. «Я не хотел его беспокоить, потому что он занимался семьей», – объяснил он потом (101).

Что же до Джона, он часто вспоминал Дугласа, и вспоминал с теплотой. Дуглас сделал хорошую карьеру. Начинал он как фолк-музыкант, потом проявил себя как звукорежиссер (а до этого был уборщиком в студии звукозаписи!), работал с Майлзом Дэвисом и Элисом Купером, а в 1971-м помогал писать на Apple Records классический альбом Джона Леннона Imagine. И, забегая вперед, он станет успешным продюсером. Когда Джон только познакомился с Дугласом, его потрясло, что Джек – тот самый американец, чьи фотографии в 1965-м публиковали все британские газеты, после того как Джек с приятелем ненадолго эмигрировал в Ливерпуль. Да, было такое дело. В надежде продлить свое пребывание в Англии, где он завязал связи среди музыкантов, Джек наврал корреспонденту Liverpool Echo, что их с другом держали пленниками на грузовом пароходе. Журналисты раздули эту историю, а Джон в расцвете битломании любил почитать прессу. «Черт меня подери! Так это вы были теми чокнутыми янки в газетах!» – скажет он Джеку (102).

Шла осень 1979 года, и Джон действительно занимался семьей. В октябре и ноябре он сделал несколько импровизированных совместных записей с сыном. На одной из них Шон трогательно демонстрирует свою любовь к битловской With A Little Help From My Friends – распевает ее со всей детской непосредственностью, коверкая слова. «Это моя любимая песня», – восклицает он.

На записи слышно, как Шон спрашивает отца, пел ли тот песню, и Джон сконфуженно отвечает: «Нет, Ринго, но Пол и я ему подпевали».

Затем Джон подключает электрогитару Fender Stratocaster, возможно, цвета красного яблока, и Шон бьет по струнам, отчего комната дрожит от беспорядочных звуков.

Шон: Да! Я люблю, когда очень громко.

Джон: Я тоже так люблю.

Шон: Погромче сделаешь?

Джон: Я не могу громче, чем сейчас. Он [усилитель] на полную, видишь… Если будешь крутить ручку громкости, у тебя получится пау– пау-пау-пау, когда начинаешь играть.

Оглядываясь назад, Шон вспоминал, что в его беспомощной игре «вообще не было никакой мелодии, но [отец] все время повторял: “Да, это классно. Слушай, у тебя музыкальный дар!” И я такой: “Ух ты!” Он все время делал так, что я себя здорово чувствовал» (103).

Осенью Джон, наконец, вернулся к своей «Ямахе» и записал новую версию I‘m Crazy – последний вариант People, в «девичестве» Emotional Wreck. К тому моменту он начал придумывать пока еще зачаточный припев о том, как смотрит на машины из окна спальни. В одном из дублей он импровизирует, сочиняя на ходу новый куплет, в котором поется, как люди говорят ему, что он глупец и транжира.

Более серьезной работой стало обращение к That‘s The Way The World Is, тонкой доработке Real Life. Он пожертвовал частью текста в пользу припева об одиночестве в мире, где нет никого, чтобы «позвать нас домой».

Используя акустическую гитару, он записал и демо для Not For Love Nor Money (известную также, как Illusions). Да, так и есть, жизнь наполнена иллюзорными атрибутами, поет он. Главные среди них – секс, наркотики и «дурацкие цели». Но в песне Джон обещает в будущем посвятить себя самоактуализации в противовес бесконечному воскрешению дежавю своего прошлого. «Ни за любовь, ни за деньги» он больше не сделает ничего, если ему не хочется.

Также он занялся My Life – песней, которую начал сочинять еще в Японии (остались наброски на фирменной бумаге отеля «Окура»). Были записаны три черновых варианта, но о том, что песня была еще сырой, говорит довольно смешной момент: Джон, аккомпанируя себе на рояле, вдруг рассеянно запел Reminiscing группы Little River Band. В третьем дубле демозаписей он начинает размышлять о сути жизни как таковой. Его импровизации кажутся приторными: жизнь коротка, нежна и «ничто без тебя». И дальше: «Жизнь – это то, что с тобой происходит, пока ты строишь на нее планы или что-то в этом роде».

Как и многие другие песенные фрагменты конца 1979 года, My Life осталась неоконченной и утонула в ворохе заготовок. Коллекция магнитофонных кассет росла. К этому моменту Джон приспособил для хранения своих набросков сумку из дубленой кожи; он носил эту сумку на плече, отправляясь из «Дакоты» в Кеннон Хилл на Лонг-Айленде, где у Леннонов был дом, и возвращаясь обратно (об этом доме будет рассказано дальше).

В дополнение к My Life Джон мимолетно взялся и за другую композицию – Stranger‘s Room. Он снова вернется к ней в новом году. Под мрачные, нисходящие, если не сказать похоронные, аккорды рояля он поет о своем одиночестве: «Я один в чужой комнате. Что я вообще здесь делаю?» В продолжении записи он пробует разные фразы, которые передали бы чудовищную глубину его уныния: «Я истекаю кровью», «теряю все», «кровь вытекает по капле», «безмолвный крик», – а затем импровизирует вокализ. В самом конце он безукоризненно точно насвистывает мелодию своей новой песни, так же, как в Two Of Us или как в Jealous Guy из альбома Imagine.

Год быстро приближался к завершению, и внимание Джона, как и многих других, всецело приковал захват заложников за тысячи километров от Нью-Йорка – в Иране. Исламская революция 1979 года свергла шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, правившего страной 38 лет. Шах бежал в Египет, затем недолго жил в Марокко, на Багамах и в Мексике. Революционные власти заочно приговорил Пехлеви к смертной казни, но его дни и так были сочтены – стремительно развивалась лимфома. В ноябре 1970-го он прибыл на лечение в США, и то, что его приняли, вызвало возмущение в Иране. В знак протеста 4 ноября студенты захватили посольство США в Тегеране. Дипломатическое противостояние, последовавшее далее, держало у экранов миллионы зрителей, в том числе и Леннонов[48].

Следующие несколько месяцев Джон и Йоко занимались юридическими вопросами, связанными с их финансовым благосостоянием, а оно неуклонно росло. Сначала, 12 ноября, Джон подписал наконец долго откладывавшееся завещание. Документ на четырех страницах, не считая «слепого» траста[49], подготовил Дэвид Уормфлеш, семейный адвокат четы с середины семидесятых.

Помимо юридического обеспечения растущего богатства Джона и Йоко – а предприимчивая Йоко пошла дальше инвестиций в мясомолочную промышленность, добавив к этому изящные искусства, недвижимость и бродвейские шоу, – завещание оговаривало условия попечительства над Шоном в случае безвременной кончины его родителей.

Поскольку знаменитая пара интересовалась недвижимостью, их имена требовалось скрыть, в противном случае даже намек на участие Леннонов мог привести к тому, что продавцы неимоверно задирали бы цены. Поэтому Уормфлеш взял на себя роль президента компании Pentacles Realty, Inc., чтобы заключать эти сделки. Джон и Йоко специально закрыли свои продюсерские компании Bag Productions (Джон) и Joko Films (Йоко), хотя они существовали много лет. К этому времени Lenono Music уже начала представлять интересы пары в мире за пределами «Дакоты», и их старые фирмы, которые с начала семидесятых ничего особенного не производили, потеряли смысл.

На той же неделе появились и стали шириться слухи о творческой активности, которую Джон развил прямо в «Дакоте». Пошли и разговоры о том, что он вот-вот запишет новый альбом полностью на оригинальном материале. В журнале Rolling Stone появилась статья (основанная на истории, вначале опубликованной в Record Mirror), в которой сообщалось, что Леннон впервые за четыре года вернется в студию, где к нему присоединится клавишник-виртуоз Ники Хопкинс. «Я так понимаю, Джон пока ничего делать не будет, – заявил Хопкинс прессе. – Мне сказали, что он ждет, пока его сыну исполнится пять лет». В ответ на просьбу подтвердить информацию о грядущей записи альбома, представитель Джона и Йоко ограничился лаконичным «без комментариев» (104).

Приближались рождественские каникулы, поздравления уже летели в «Дакоту» на почтовых крыльях, когда вечером 5 декабря Джон включил телевизор, чтобы посмотреть очередную программу Тома Снайдера «Завтра». Ее гостем был не кто иной, как Пол. Позже в этот же вечер Маккартни и его группа Wings выступали в лондонском театре «Рейнбоу», что было частью их большого тура по Британии с девятнадцатью запланированными концертами – музыканты рекламировали свой последний альбом Back To The Egg. Группа недавно перенесла третьи за шесть лет большие перемены в составе, и на лице Пола читалась большая усталость. «Никогда не угадаешь, – ответил Пол на вопрос о том, как он сам понимает свое сверхъестественное чутье на хиты. – Просто доверяешь своим оценкам. Просто надеешься, что повезет. И просто много работаешь».

Для Wings британский тур 1979-го был разминкой перед предстоящими в январе следующего года гастролями в Японии. Но до конца года Маккартни и его музыканты собирались блеснуть талантами вместе с другими суперзвездами на концертах в пользу пострадавших от войны в Камбодже (Кампучии), которые прошли в лондонском «Хаммерсмит Одеон». Акцию организовывали сам Маккартни и Вальдхайм, а участие приняли группы Queen, The Clash, The Pretenders, The Who, Элвис Костелло и многие другие.

Как обычно в таких случаях, накануне выступления Маккартни, которое должно было состояться 29 декабря, снова заговорили о возможном объединении четверки. Во главе неуемных «объединителей» днем ранее встала лондонская Daily Mirror с заголовком «А может, The Beatles будут вместе?» Когда Wings готовились исполнить Goodnight Tonight, Пол, представив драм-машину Robbo, подтрунивал над теми, кто поверил слухам: «Вот этот парень – не Джон Леннон, как некоторые предполагали, и их [Харрисона и Старра] нет, как некоторые тоже предполагали» (105).

В оставшиеся дни после совместных воспоминаний о былых временах с Джорджем Мартином на кухне в «Дакоте» Джон готовился красиво встретить Новый год. Он также изо всех пытался приободрить Йоко, после того как не состоялся визит ее, теперь уже 16-летней, дочери Кёко, – это буквально раздавило его жену. Однако Леннону стало не до веселья после внезапных новостей о землетрясении в Эдинбурге в рождественские дни.

Повторные толчки ощущались практически на всех Британских островах, и Джон паниковал из-за тетушки Мими, которой было 73 года. Она жила в пятистах милях[50] от эпицентра, в прибрежной части Дорсета. В их жизни бывало всякое, и в конце концов, это она сказала 14-летнему Леннону знаменитое «гитара – это прекрасно, но на жизнь ты этим не заработаешь». В любом случае, его отношения с Мими были важной связью с прошлым. Не проходило недели, чтобы он не звонил стареющей тетке, и она, кстати, совершенно предсказуемо не пострадала от землетрясения в своем доме на побережье (106).

Леннон также оставался на связи с Полом – тот позвонил с традиционными рождественскими поздравлениями. «Я звонил ему на Рождество, – рассказывал Маккартни журналисту Rolling Stone Полу Гамбачини. – Мы говорили о жизни, о наших семьях. Люди называют Джона отшельником, потому что он не делает то, чего от него ждут. На самом деле он занимается семьей. Он готовил еду, отлично время провел. Я спросил его о музыке, и он сказал, что нет, сейчас он не чувствует особого желания ею заниматься. Может, когда-нибудь, но его это не заботит. Он вполне счастлив, и это главное».

Пол философски рассуждал об их несовпадающих взглядах в это время, заметив, что Леннон наконец научился извлекать пользу из своей славы. «До The Beatles, – говорил Пол, – мы бы сказали, что если добьемся большого успеха, это сделает нас свободными и позволит самим выбирать путь в жизни, а не жить под чью-то диктовку. Я бы сказал, он так и сделал. Он пришел к этому, в отличие от меня, кто тоже к этому пришел и думает, что лучше еще поработать, – а он решил, что ему не должны мешать». Коснувшись их дружбы, Пол добавил, что «там нет никакого яда» (107).

Тем временем Леннон вместе с Элиотом Минцем придумали создать «Клуб Дакота» – частный ночной клуб вроде «Блюз-бара», который недавно открыли в центре города Дэн Эйкройд и Джон Белуши. А пока Джон наносил последние штрихи в подготовке семейного празднования Нового года. Он украсил одну из многочисленных комнат квартиры в стиле ар-деко, поставил туда старинную машину для изготовления самокруток, свой любимый, переливающийся пузырями музыкальный автомат Wurlitzer и, конечно, «Ямаху», электрический рояль. На праздник Джон надел белую рубашку и фрак с фалдами, чтобы подчеркнуть торжественность момента, ну и, конечно, галстук – любимый школьный галстук из «Куорри Бэнк». Когда часы пробили полночь, под Auld Lang Syne[51], звучавший в музыкальном автомате, Джон и Йоко приветствовали 1980-й шампанским, глядя как в небе над Центральным парком загораются огненные цветы праздничного салюта.

Давно, в декабре 1969 года, когда длинная тень битловского прошлого уже осталась позади, Джон и Йоко символически подстриглись под машинку и провозгласили 1970-й «Годом Один», ожидая, что он впустит в жизнь новую эру надежды и существенных перемен. Теперь Джон оглядывался на прошедшее десятилетие в зеркало заднего вида и мог перечислить множество из своих предсказаний на семидесятые, которые не сбылись. Впрочем, стоя на пороге восьмидесятых, он испытывал пугающе схожее чувство оптимизма по поводу будущего, которое уже начинало разворачиваться перед ним.

Но в душе Джон знал, что новое десятилетие должно быть – обязано быть – совсем другим по сравнению с предыдущим, чтобы всем стало лучше. «Разве семидесятые не были скучными?» – многозначительно вопрошал он в следующие месяцы. Он отчаянно хотел вернуть себе место провидца своего поколения. Как покажут дальнейшие события, он жаждал взять гитару и снова петь свои песни, в которых познавал бы себя в новом десятилетии, – и не потому, что этого требовали условия его контракта, а потому что в этом был источник подлинного вдохновения. Джон особенно хотел петь для таких, как он сам, – теперь тридцати– и сорокалетних, – они больше всех нуждались в словах утешения от него. «Вот мы, – сказал бы он. – Мы, выжившие во Вьетнаме, пережившие Уотергейт и ужасные потрясения в изменившемся мире». А пока что наступающие восьмидесятые были чистым листом. «Мы идем к неизвестному будущему, но мы все еще здесь. Пока есть жизнь, остается и надежда», – говорил он (108).

Как Джон и Йоко сказали в прошлом мае, «генеральная уборка» их разума была окончена. Джон, по всем статьям, отчетливо понимал, что ему нужно возвращаться к работе, и на этот раз сделать все правильно, выбрав верный повод, если он хотел обрести почву под ногами в новом десятилетии.

Глава 6

Эль-Солано

В начале января 1980 года Джон, Йоко и Шон наслаждались ничем не омрачаемой жизнью в «Дакоте». После совместного отдыха в Японии прошлым летом они никуда не выезжали. Единственным исключением стали поездки в Кеннон Хилл, на Лонг-Айленде, в роскошный дом, из окон которого открывался вид на Колд-спринг Харбор, а сразу за ним – на величественные очертания Коннектикута[52].

Как следовало из аудиодневника Джона, появление этого дома в их жизни было связано с «бесконечным поиском Шотландии», но «в часе езды от Нью-Йорка». Джон шутил, что «оставил идею Шотландии и океана и довольствуюсь какой-никакой травой и деревом». С обретением Кеннон Хилл долгие поиски полноценного «загородного дома» наконец увенчались успехом, по крайней мере, если говорить о видах из окна.

Это место назвали Кеннон Хилл из-за старинного орудия, которое было там установлено[53]. Йоко купила поместье прошлой весной за 400 000 долларов. Там даже имелся собственный док! А что касается удобств – в обитом дубовыми панелями трехэтажном доме было четырнадцать спален, залы самого разного назначения и жилые помещения для прислуги.

Накануне Дня благодарения состоялся первый – и бесславный – визит Леннонов в новый загородный дом. Бесславный, потому что дом успешно штурмовали блохи. Как вспоминал потом Фред Симан, обнаружил это Джон: «Надо сматываться отсюда немедленно! – объявил он, яростно расчесывая укушенную руку. – Тут везде блохи. Я говорю, все, мать твою, кишит ими!» (109)

С блохами справились, год шел своим чередом, пара вернулась к монотонной рутине, если их образ жизни можно так назвать. У них на подхвате был целый штат помощников, которые занимались бытовыми делами, и за Шоном следили, поэтому можно было почти все время уделять самим себе. Пока Джон осваивал здоровый образ жизни, поборов обострение героиновой зависимости прошлой осенью (сигареты «Житан» он оставил), пока привыкал к диете без каких-либо искусственных добавок, Йоко посвятила себя управлению растущей бизнес-империей Леннонов.

Едкому запаху сигарет Джона она предпочитала сигариллы «Шерманс». В редких случаях, когда они куда-то выбирались вместе, супруги занимались безостановочной скупкой потребительских товаров. Неисправимые транжиры, Ленноны превратили квартиру номер 71, а также доступные им подвалы «Дакоты» в склады своих трофеев. В какой-то момент их потребительские интересы сместились в сторону египетских артефактов – Йоко хотела добраться до их «магической силы». Был приобретен громоздкий саркофаг, занявший немало места в их гостиной. Джон во время своих покупательских «загулов» охотился на всевозможные электронные устройства.

Фреду казалось, что подвальные залежи стали напоминать склад какой-нибудь киностудии. Повсюду глаз натыкался на коллекции предметов самого разного назначения, некоторые из них были мусором, другие – бесценными. Что там было? Большие сюрреалистические картины, написанные Джоном масляными красками, абстрактные коллажи, рисунки, плакаты, реквизит и звуковое оборудование для концертов, барабаны-бонго и другие ударные, клавишные, старая мебель, в том числе антиквариат, шкафы для документов, надоевшие Шону игрушки, картонные коробки и магазинные пакеты, а также стульчак и ванна на массивных ножках. Ну и, конечно, пластинки группы (110).

День Джона неизменно начинался в огромной кухне 72-й квартиры. Кухня была центром всей жизни Леннонов. Разработанная архитектором Полом Сигалом, который и сам жил в «Дакоте» с 1969 года, «суперкухня» впечатляла не только размерами, но и многообразием функциональности. И в отличие от комнат, выходящих на Централ Парк Вест, в «суперкухню» не проникали уличные шумы, так как внизу был внутренний двор.

Кухня определяла повседневную жизнь четы, и особенно Джона. За пределами спальни она была для него зоной комфорта, примерно как для Йоко – «Первая студия». Доминантой кухни был большой деревянный стол, изюминку вносили холодильники со стеклянными дверцами, за которыми видно было содержимое, а еще панно во всю стену. На этом панно были изображены Джон, Йоко и Шон в костюмах суперменов; взявшись за руки, они летели в светлую даль. На полках расположились поваренные книги, в том числе классика диетологии: Уильям Дафти, «Сладкий блюз». Книга вышла в 1975 году, и Джон постоянно с ней сверялся, чтобы избежать угрожающего здоровью рафинада. Также здесь было полно журналов с броскими названиями вроде «Питайтесь правильно», «Лучшая жизнь», «Новая эра» и «Вегетарианец». Джон и Йоко намеревались исключить из рациона мясо и рыбу, за исключением обожаемых ими суши.

У окна, выходившего во двор, был стол с массивной столешницей, а рядом с ним – «режиссерские» кресла в матерчатых чехлах. Почти каждое утро Джон сидел там в одиночестве в предрассветные часы, прикуривал одну от одной «Житан» без фильтра, попивал чай – его любимым сортом был крепкий «Ред Зингер», хотя в планах было покончить с теином, – и завтракал. Завтрак неизменно включал миску пшеничных подушечек и печенье, намазанное апельсиновым мармеладом. Хотя Джон, в значительной степени, отказался от наркотиков, освободиться от пристрастия к чаю и кофе у него не получалось – в день он часто выпивал от двадцати до тридцати чашек.

Кухня постоянно притягивала и кошачье трио Леннонов – маленький отряд домашних любимцев, в который входили белый Саша, черный Миша и пятнистая беспородная Чаро. Джон баловал котов, а те в свою очередь платили ему пылкой любовью – особенно за телячью печенку, которой они регулярно наслаждались. Йоко вспоминала, что «Джон особенно любил Чаро. Он говорил: “Смешная у тебя мордаха, Чаро!” и гладил ее» (111).

Когда Леннон не сибаритствовал на своей «суперкухне» и не читал документальную прозу в спальне, он составлял списки – что должен сделать Фред. Когда тот начал работать у Леннонов, Рич Депальма выделял ему до тысячи долларов на выполнение поручений четы; но в итоге Фреду пришлось еженедельно снимать по три тысячи долларов в банке «Леуми» на Бродвее и 66-й улице, так как задания становились все более экстравагантными. К примеру, за телячьей печенкой Джон отправлял помощника к одному из лучших мясников в верхней части города, и Фред покупал у него продукт не меньше, чем по восемь долларов за фунт.

Составление списков было любимым времяпрепровождением Джона. Он строчил их на любом обрывке бумаги, который попадался на глаза. В декабре он, к примеру, умыкнул тетрадь Йоко, где был, в том числе, и нарисованный от руки экстерьер «Дакоты». А все для того, чтобы набросать Фреду очередные задания, которые помощник должен был выполнить в кратчайшие сроки:

1. Книга о кошках и собаках

2. Радио/запись в Японию (Рождественская лихорадка)

3. Копченый лосось

4. Фотографии Шона, к сведению Шварца?

5. Напомнить Й. насчет персидских ковров

6. Электронные часы (Кухня?)

7. Напомнить Й. насчет МОЕЙ «ночной рубахи» (т. е. сделанной некой женщиной)

8. Цветы для Йоко (скажи ей, что их послал я!)

9. Кукурузные хлопья (112)

Даже при наличии целого штата сотрудников, готовых мгновенно выполнить его распоряжения, а в этом штате был японский повар Унеко Уда, к которому почтительно обращались Уда-сан, и садовник Майк Медейрос (Джон шутливо прозвал его Майк Дерево), музыканту нравилось считать себя «домохозяином». Йоко же выполняла более традиционную роль кормильца семьи – она безостановочно занималась делами в «Первой студии». Джон порой рассуждал о том, что роль домохозяина и главной няньки Шона, собственно, и послужила импульсом к тому, чтобы порвать с общественной жизнью и музыкальной карьерой. Удивительно, но он увлекался хлебопечением и считал это главным признаком заботы о семейном очаге. «Хлеб и дети, что знает каждая домохозяйка, – работа с полной занятостью. Ни на что другое не остается времени», – утверждал он позже. Овладеть пекарскими навыками Джону помогла Роза, научившая его печь хлеб так, как делали это ее предки в Понтеведра[54]. Роза вспоминала, как они «покупали муку, цельную пшеничную, потому что Джон искренне верил в полезные свойства отрубей, и превращали кухню в наш производственный центр. Неспешное и выверенное приготовление хлеба восхищало Джона больше всего. Он так смешивал муку, словно это был древний ритуал». А так и было, конечно, – ритуал для него. «На Джона это оказывало терапевтическое воздействие», – утверждала Роза (113).

Насколько Джон наслаждался самим процессом, настолько же его поражала и быстрота, с какой исчезали плоды его труда. «Когда испечешь эти буханки, такое чувство, словно что-то завоевал. Но когда я смотрел, как этот хлеб съедают, думал: “Ох, Господи! Разве я не получу золотую запись и в рыцари меня не посвятят, вообще ничего?”». На самом деле с хлебом он возился не так уж часто, просто это уютное занятие показательно с точки зрения непреходящего стремления Джона найти себя.

Джон был явно склонен к преувеличениям, но то, как он описывал свою роль пекаря (и в конце концов неспособность играть эту роль, зная, как легко им овладевает скука), дает нам еще одну возможность проникнуть в его мысли:

«Я сфотографировал мою первую буханку полароидом. Я был в полном восторге! Я был настолько этому рад. Я не мог поверить! Словно в духовке испекся альбом. Быстрота потрясала. Я так увлекся и был в таком упоении, что в итоге готовил для наших работников! Ежедневно я готовил обед водителям, курьерам, всем, кто с нами работал. “Приходите!” Я любил это. Но потом это стало утомлять, вот ведь какое дело. Я думал: что это? Да на фиг все. Я пеку две буханки в пятницу, а в субботу днем их как не бывало. Восторг улетучивался, и это опять превратилось в рутину».

Анализируя собственное увлечение, он приходит к выводу: «Важно было взглянуть на себя и посмотреть в лицо реальности, чем продолжать жизнь в рок-н-рольном пространстве» (114).

Мозаика настоящего времени у Джона и Йоко часто пересекалась с ключевыми моментами прошлого. Фред обнаружил такой след, когда из студии на первом этаже поднялся на седьмой по запасной («черной») лестнице, которая вела в «суперкухню». Там, прибитая к двери, красовалась маленькая бронзовая табличка, именовавшая квартиру номер 72 «Посольством Нутопии». Первого апреля 1973 года – в День смеха, ни больше ни меньше, – Джон и Йоко выдумали страну, которую окрестили Нутопией. О создании Нутопии они объявили на пресс-конференции, где размахивали белыми флагами, что означало: «Во имя мира мы готовы идти на переговоры». У пары была несбыточная надежда, что Нутопию может признать ООН, и тогда у них появился бы шанс получить дипломатическое убежище. У Джона тогда были проблемы с Иммиграционной службой США, и он хотел преодолеть их. Нутопия – шутка, но в каждой шутке, как известно, имеется крупица наболевшего. К теме создания Нутопии Джон вернется в альбоме Mind Games – он вышел в октябре 1973-го и содержал контактную информацию нутопийского посольства, находившегося по загадочному адресу: Нью-Йорк, улица Уайт, 1, а также гимн страны, который был несколькими секундами тишины.

«Суперкухня» притягивала не только членов семьи Леннона, его кошек и работников, но иногда и соседей. У новеллиста Дэвида Марлоу остались ностальгические воспоминания о том времени, когда он сидел на восьмом этаже в гостиной своей квартиры и часто слышал тающие звуки акустической гитары Джона, если день был погожий и открывались окна. Он даже мог увидеть Леннона, перебиравшего струны. По мнению Марлоу, налицо был контраст между тем, что Джон исполнял раньше, и куда менее оптимистичной нынешней музыкой: «Даже старые песни четверки, с их внезапными взрывами мелодии, которые раньше казались такими восторженно радостными (yeah, yeah, yeah) и были в первую очередь о любви, теперь звучали грустно». Они оставляли «непривычное чувство меланхолии, мечтательной печали по прошлому, когда, как иногда кажется, всё (в том числе и люди) было немного лучше» (115).

Дэвид Марлоу был не так уж далек от истины, рассуждая о направлении, в котором Джон двигался в поздних семидесятых. Но изменения уже были на горизонте. Чтобы почувствовать, наконец, необходимый импульс, Джону предстояло изгнать своих демонов – того же «могучего Дилана». И он пока что не в полной мере освободился от «вывиха», столь заметного в композициях, сочиненных на «пенсии» (или, как он назвал это позже в том же году, – в период «домохозяйствования»). Демозапись Many Rivers To Cross Джимми Клиффа – Леннон неоднократно обращался к этой песне раньше – теперь была сделана на электрогитаре в сопровождении драм-машины. К концу записи Джон отходит от основной мелодии и начинает наигрывать фрагменты My Girl Смоки Робинсона и, совсем коротко, I Don‘t Believe You Дилана. Он продолжил в этом же ностальгическом ключе, играя на пианино You Send Me Сэма Кука и Cathy‘s Clown группы Everly Brothers.

В 1974-м Джон предпочел более траурное прочтение Many Rivers To Cross, когда продюсировал кавер Гарри Нильсона для пластинки Pussy Cats. Когда Нильсон работал, Джон, выполняя задачи продюсера записи, торопливо состряпал струнную аранжировку песни. Позже, когда ему нужно было сочинить аккомпанемент для #9 Dream, новой песни, которую он собирался включить в альбом Walls And Bridges, он поднял оркестровку Many Rivers To Cross Нильсона, чтобы #9 Dream «ожила». Джон любил называть такой механический подход к сочинению песен «ремесленничеством»: ничего личного, просто прагматичное отношение к созданию рабочего продукта, чтобы выпустить запись на музыкальный рынок. В Glass Onion, более красноречивом примере времен «Белого альбома», Джон подробнее рассказал о неизбежной трудности ремесленничества, которую он описывал как «попытку сделать все без швов». Контраст был в том, что Джон предпочитал такое сочинение песен, когда и слова, и музыкальное воплощение рождались легко и внезапно, как озарение в моменты чистого вдохновения:

«Я всегда чувствовал, что лучшие песни – те, которые приходят к тебе сами… Я могу сесть и сделать песню, что ли. Особого удовольствия я бы от этого не испытал, но сделать песню вот так я могу. Это кажется мне трудным. Но – могу. Я называю это ремесленничеством, понимаете? Я провел достаточно лет за этим занятием, когда ты конструируешь. Но мне никогда это не нравилось. Люблю, когда подсказывает вдохновение – из души вырывается» (116).

Новый год только-только начался, когда Джон наконец-то испытал долгожданный прилив чистого вдохновения. Пришла пора писать музыку. Причем не какую-то, а своего рода отповедь на Gotta Serve Somebody («Нужно кому-то служить») Дилана. Словно мгновенно ожил его рисунок из 1979-го – «и тут движется дух». Джон опять с остервенением набросился на Дилана. Его новая песня, которую он назвал Serve Yourself («Служи себе») и которую он сыграл на «Ямахе», с необузданной жестокостью била по запутанным истокам религиозного пробуждения Дилана – Джон не пропустил ни одного пункта. Обрушив вокальный шквал, он поносит визави за то, что Дилан «нашел» и удобно «распределил» свою веру среди таких несопоставимых божеств, как Иисус Христос, Будда, Мухаммед и Кришна. Срываясь иногда на пародийный «дилановский» голос, Джон с безудержной страстью втолковывает в припеве: ты должен служить себе, потому что «никто не сделает это за тебя». Разумеется, он понимал – даже в этой взрывной композиции, – что Serve Yourself была о нем самом настолько же, а то и больше, чем о Дилане. Во время одного из дублей Леннон заходит так далеко, что посвящает песню «вам всем, фаллические богомольцы», подчеркивая, что вера, в основе своей, бесплодна.

Что интересно, Джон часто связывает былые склонности в сочинении песен со своей нуждой сочинять «новое» из объектов и субъектов, которые ненадолго возникают и пропадают из его мировосприятия. Говоря коротко, Маккартни и Дилан становились для него объектами по простейшей причине: они всегда были под рукой. В попытках объяснить свои мотивы в Serve Yourself, Джон напоминает, как он обошелся с Полом в песне How Do You Sleep?: она в его восприятии «была, как Like A Rolling Stone Дилана, одна из его мерзких песен. Я не чувствовал такой уж ярости в ту пору, но использовал свою обиду на Пола, чтобы придумать песню». Он добавляет, что «это было просто настроение». И плохое настроение Джона было связано с его восприятием самого себя. Если он хотел, чтобы в 1980 году что-то действительно произошло, ему нужно было стать необходимым катализатором для самого себя: «Никто не сделает это за тебя» (117).

Фреду казалось, что ощутимые перемены уже носятся воздухе, когда его работодатель начал доводить до ума Serve Yourself. Как сказал ему Джон, «игра на инструменте и сочинение музыки – это дар. И ты ему отдаешь все, что у тебя есть, – требуется много тяжелой работы, много практики. Но когда появляются эти главные умения и у тебя нужное настроение, ты можешь позволить себе вдохновиться – от бога это или от кого бы там ни было. И тогда музыка просто льется. Это как волшебство, когда она приходит. А когда не приходит, что бы ты ни делал, но ее не заставишь» (118).

К тому моменту Джону уже не надо было себя заставлять. Он был счастлив снова усесться с гитарой в руках и впустить поток волшебства. На пробной записи новой песни She Runs Them Round In Circles под электрогитару и драм-машину Джон поет о безымянной женщине, которая во всем затмевает окружающих. В какой-то момент он говорит о «волшебных кругах» – возможно, лукаво напоминая одно из отвергнутых названий альбома группы: Revolver. Но спустя мгновение он уже переключается с She Runs Them Round In Circles на нечто намного более приятное и выразительное. Представляя сцену морской прогулки, Джон поет о счастье, наполняющем сердце «любовью и ожиданием». К этому моменту новая композиция превращается в песню о любви отца к сыну и естественном импульсе защитить мальчугана от монстров, встречающихся в жизни. «Закрой глаза, не бойся», – поет он. Текст песни был более или менее новым, а вот музыка прошла через годы – многие его стихи и мелодии вынашивались в течение долгого времени.

Мэй Пэнг потом свяжет основную мелодию Darling Boy, в том виде, в каком она звучала тогда, с музыкой из китайской мыльной оперы, которую они вместе смотрели в 1974 году. Но Джон черпал вдохновение не из такого давнего источника: как он заявил в подписи к одному из своих рисунков, «с каждым днем все становится лучше, куда ни посмотри». Говорили, что его вдохновила Isn‘t She Lovely – музыкальное ликование Стиви Уандера по поводу рождения его дочери Айши в феврале 1975-го. Для Джона обретающая жизнь песня Darling Boy, без сомнения, была самым оптимистичным и позитивным примером из всех записей периода его ухода «на покой». Понятно, что Джон ни на минуту не переставал думать о своем дорогом мальчике. И в последующих пробных записях фрагментов Howling At The Moon и Across The River слышно, что Леннон возвращается к словам и мелодии песни о любимом сыне (119).

Работая над Darling Boy, Джон, несомненно, вспоминал знаменитый визит четверки в Ришикеш, в компании с Махариши Махеш Йоги. Это было весной 1968 года, возможно, в самый плодотворный для него композиторский период. В India, India Джон привносит свои давние впечатления от посещения ашрама Махариши, как мантру распевая «Индия, Индия, прими меня в свое сердце». В Help Me To Help Myself, еще одной записи из этой поры (акустическая гитара), Леннон призывает в свою песню христианского бога. Для него это момент духовного и эстетического пробуждения. «Господи, помоги мне помочь себе», – поет он.

Творческая энергия Леннона побудила его больше и чаще перерабатывать тексты и мелодии. Выглядело так, словно он проводил эксперименты с каждой композицией с помощью пробных записей, прививая и пересаживая различные фрагменты, чтобы добиться самой эффектной комбинации. Показательным примером была его песня Memories. Для нее он свободно заимствовал музыкальные элементы из India, India, которые трансплантировал в самые разнообразные тексты, включая Howling At The Moon. И, что еще более странно, мы видим отсылку к «щепке, плывущей в море» из May You Never Be Alone Хэнка Уильямса, выпущенной в 1950 году. Уильямс оказал значительное влияние на Леннона в самом начале – Джон однажды рассказывал, что подражал этому пионеру кантри и вестерна, распевая Honky Tonk Blues еще до того, как научился играть на гитаре. И вот с тем же безумием Джон поет в Memories: «Это чудо, что я выжил» (120).

В этот же период Real Life трансформировалась в новую композицию, названную Girls And Boys. К тому моменту Girls And Boys была единственным все еще существовавшим напоминанием о проекте мюзикла «Баллада о Джоне и Йоко». Джон был явно неравнодушен к этой песне и записал не менее шести вариантов, в последний раз еще и добавив новый фрагмент, который назывался Baby Make Love To You. В Girls And Boys Джон поет о забавах молодости, о мире, где юноши и девушки спокойно тратили время на бирюльки и развлечения, – все, в чем они нуждались, была любовь. Было записано минимум четырнадцать дублей композиции, и в какой-то момент Джон даже пошутил, что уже добрался до «дубля 90».

I‘m Crazy явно удостоилась самого большого его внимания из всех композиций, сделанных на «пенсии». Эта песня не только записана во множестве вариантов, но и под разный аккомпанемент – от рояля до акустической гитары, есть даже версия на электрогитаре в духе Revolution, но потом Джон вернулся к изначальной партии клавишных. Медленнее всего рождался припев. Когда он наконец возник, то стал, по сути, объяснением Джона о его отсутствии в музыкальном мире, хотя в сочетании с меланхоличной основной темой это звучало причудливо: «Я просто должен был это отпустить».

Четырнадцатого января привычный ритм повседневной жизни Леннонов нарушился: в «Дакоту» позвонил Пол. Он находился на другой стороне парка, в отеле «Стенхоуп». Они с женой Линдой и с четырьмя детьми: Хизер, Мэри, Стеллой и Джеймсом, приехали в Нью-Йорк перед гастролями Wings в Японии, которые должны были начаться к концу недели. Пол хотел заглянуть в гости, объявив, что Линда «достала ядреную траву», которой ему не терпелось поделиться с Джоном и Йоко. Разговор вывел Леннонов из равновесия, и они ответили отказом. Их возмутили планы Пола остановиться в президентском люксе отеля «Окура» в Токио. «У Пола тур по Японии, и он звонит похвастаться, что будет жить в нашем номере в “Окуре”. Если эти двое будут там спать, – негодовал Джон, – мы уже никогда не будем там в покое – они обосрут нам гостиничную карму» (121). Но это не конец истории. Во время еженедельного телефонного разговора с тетушкой Мими Джон упомянул звонок Пола, который жаловался на то, как трудно было снова организовать гастрольный тур Wings. «А на черта ты это делаешь тогда?» – спросил его Джон. «Если по-простому, он не может отказаться от публичности», – объяснил он Мими. Желание оставаться востребованным Джон, несомненно, мог понять, хотя и открыто высмеивал в это время. Это было то, что он сам, обобщив, отверг, когда спел в I‘m Crazy «я просто должен был это отпустить». Но если честно, временами он тоже чувствовал тягу к публичности в годы своего затворничества (122).

По обыкновению, Джон придерживался двух противоположных точек зрения на стремление поддерживать артистическую востребованность, особенно когда дело касалось Маккартни. «Я даже восхищаюсь тем, как Пол снова начал с нуля, сформировав новый состав группы и играя в маленьких танцевальных залах. Именно так он хотел сделать с The Beatles – хотел, чтобы мы вернулись в маленькие залы и испытали все это заново. Но я не хотел… и это было одной из проблем, в каком-то смысле – то, что ему хотелось пережить все это опять или что-то в этом роде, не знаю, что это было… Но я правда восхищаюсь тем, как он спрыгнул со своего пьедестала – теперь он снова на нем, но, я имею в виду, он делал то, что хотел. Да и пожалуйста, но это не то, чем я хотел заниматься» (123).

Спустя всего два дня Маккартни драматично и публичнее некуда рухнул с пьедестала, когда его арестовали в токийском международном аэропорту «Нарита», после того как таможенники обнаружили у него в багаже почти восемь унций[55]марихуаны. Тур отменили. На одиннадцать концертов группы в Японии зрители купили более ста тысяч билетов, что обернулась финансовыми потерями, превысившими 100 миллионов йен. А в «Дакоте» в следующие дни оживленно комментировали самонадеянность Пола и даже его неуважение к японской культуре. Джон доверительно сказал Фреду: «Знаешь, так Полу и надо. Я думаю, он подсознательно хотел, чтобы его вот так накрыли» и бунтовал «против выверенного образа паиньки». Леннону казалось, что «Пол хотел показать миру, особенно британцам, что он все еще хоть чуть-чуть, но хулиган». Роза вспоминала, что «Джона не радовал этот инцидент и не доставлял удовольствия арест старого коллеги. Но он критиковал его и страшно разозлился. Я никогда не слышала, чтобы он говорил так резко». Еще бы не резко, Джон восклицал: «Если тебе нужна эта долбаная трава, у тебя что, нет людей, чтобы они ее возили за тобой? Ты парень из The Beatles. Ты – битл. Твое лицо повсюду. Почему ты устроил такую дурь?» (124)

Двадцать пятого января 1980 года Пола выпустили из-под стражи. Он провел девять дней в японской тюрьме. Обвинения в провозе наркотиков быстро сняли, и Маккартни депортировали в Англию. Позже он признал, что высокомерно отнесся к предупреждениям и взял с собой марихуану, хотя ему говорили, что у японских властей абсолютно нетерпимое отношение к наркотикам. «Эта шмаль была слишком хороша, чтобы просто взять и смыть ее в унитаз, так что я решил взять ее с собой». Самого Джона беда, в которой его старый друг оказался на Востоке, изматывала и тревожила. В какой-то момент он даже послал с курьером открытку с пожеланиями удачи. А когда узнал, что Пола отпустили, съязвил: «Я рад, что все закончилось. А то такое чувство, что у меня тут всенощные бдения. Мне вообще все равно, вы же понимаете» (125).

К тому моменту, когда Пол вернулся в Англию, Джон и Йоко продолжали скупать недвижимость. При помощи юриста Дэвида Уормфлеша они совершили сделку по приобретению Эль-Солано, особняка на берегу океана на острове Палм-бич, – в прошлом году они снимали его, когда были там на каникулах с Джулианом.

Эль-Солано, расположенный по адресу бульвар Саут Оушен, 720, – белая штукатурка с терракотовой отделкой в испанском стиле, – особняк с долгой историей. Построенный в 1919 году, он был детищем архитектора Эддисона Мизнера, чьи дома украшали побережье Южной Флориды. Мизнер назвал свое творение «Эль-Солано» в честь одноименного района в Северной Калифорнии, где прошло его детство. Несколько десятилетий в особняке проводил каникулы железнодорожный магнат Гарольд Вандербильт. В доме было 22 комнаты, из них шесть спален, для развлечений – большой танцевальный зал, теннисный корт, пляжный домик и бассейны с соленой и пресной водой.

Тридцать первого января Джон и Йоко приобрели Эль-Солано за 550 000 долларов у светской львицы Милдред «Брауни» Маклин, чья семья некогда владела газетой Washington Post и алмазом Хоупа[56]. Когда переговоры по сделке подходили к концу, Джон любезно заварил чай для агента, представлявшего Маклин, пока Йоко оговаривала последние условия. К воскресенью 2 февраля Милдред не выдержала: она больше не могла хранить подробности продажи в тайне и раскрыла прессе имена новых владельцев особняка.

На горизонте маячил 47-й день рождения Йоко, и Ленноны решили провести месяц в Эль-Солано. Джон, Йоко, Шон и Уда-сан добирались туда на самолете, а Фред загрузил в машину гитары экс-битла и отправился в долгое автопутешествие на юг. Когда он начинал работать на Леннонов, ему приходилось ездить на битом долгой автомобильной жизнью «крайслером»-универсалом. Теперь же он сидел за рулем новенького служебного универсала «мерседес» цвета зеленого яблока. Оснащенный дизелем автомобиль был самым первым из этой серии, появившимся в Нью-Йорке.

На фотографиях той поры видно, что Джон давно не посещал салон «Визави». Да еще эта косматая борода, которую он отпустил после того, как семья побывала в Кеннон Хилл на День благодарения в прошлом ноябре. К 8 февраля знаменитый британский таблоид Daily Mail выследил Джона и Йоко в Палм-бич. Папарацци сфотографировали Джона, совершавшего променад вдоль берега в длинном меховом пальто и в белой соломенной шляпе. Его внешний вид казался запущенным. Учуяв добычу, обозреватель светской хроники из Chicago Tribune Мэгги Дэли написала, что Леннон «пошел прогуляться по городу в самый первый день. Он зашел в шикарный магазин и за десять минут накупил мехов на 25 000 долларов, в том числе шубу из чернобурки». Джон якобы сказал продавцам: «Не знаю, что с ними будет делать жена, но в чернобурке она будет завтракать» (126).

Для своего нового поместья Джон и Йоко наняли целый штат работников, куда впоследствии вошли садовник Дэйн Уортингтон с сестрой Джоан Хочелла и ее мужем Джоном, которые устроились смотрителями и жили в коттедже позади особняка.

В ту первую неделю к Леннонам присоединились их сосед из «Дакоты» актер Питер Бойл, прославившийся в фильме «Молодой Франкенштейн», и его жена, журналистка Лорейн Алтерман. Пары дружили последние несколько лет – они познакомились, когда Лорейн взяла у Йоко интервью для Rolling Stone. Джон даже выступил в роли шафера на свадьбе Бойлов в октябре 1977 года. Он восхищался острым, проницательным умом 44-летнего актера, который сочетался с добросердечием. Также Джона впечатляло, что Бойл порвал с католичеством и вышел из ордена «Христианского братства», чтобы стать актером. Фреду Симану казалось, что «Джон воспринимал Питера, как такого же религиозного отступника». А сам Питер считал, что их дружба была знаком судьбы. «Мы оба родились под знаком Весов, – говорил Бойл потом, – а остальное известно» (127).

Когда Фред приехал в Эль-Солано, отдых Леннонов был в самом разгаре. Они взяли напрокат красный «Кадиллак Эльдорадо», в котором ездили по Палм-бич, но предпочитали большую часть времени проводить в особняке, учитывая вечно преследовавший Джона страх быть узнанным. Обе пары – Ленноны и Бойлы – хорошо проводили время, отдыхая у бассейна, пока Уда-сан радовал их всякими вкусностями, гуляли по берегу и играли с Шоном, которого Питер развлекал, строя сумасшедшие гримасы. Но постепенно все это стало надоедать. Джон уже не находил себе места в доме на острове, в 1200 милях[57]от заветной спальни с книгами, музыкой и телевизором – вдали от повседневных дел, от всего, что воплощала «Дакота».

Однажды Питер организовал вечер в La Petite Marmite. Этот модный французский ресторан впечатлял не только изысканным сезонным меню, но и – шик в ту эпоху – индивидуальными телефонами на каждом столике. Отказавшись от «кадиллака», актер нанял лимузин, и тот с надлежащим размахом доставил компанию к заведению. И все покатилось в тартары. Когда они приехали в La Petite Marmite, Джон немедленно почувствовал, что он стал мишенью в излюбленном местечке модного общества, куда ходили ужинать и пускать пыль в глаза. Не успели они сделать заказ, Леннонов стал снимать целый отряд фотографов, из-за чего Джон рассвирепел. Уже дома, в Эль-Солано, он обрушился на Питера: «Ты таскаешь нас по второсортным модным кабакам, чтобы вас фотографировали вместе с нами». Еще больше Бойла разозлило, когда Джон заявил, что его приятель в тот вечер действовал «безмозгло». Но крупной ссоры не произошло – актер осознал, что стал «жертвой знаменитого и крайне провокационного ленноновского острословия» (128).

Через несколько дней Джон устроил для всех щедрый поздний завтрак в Breakers, итальянском прибрежном отеле в стиле Возрождения, в нескольких милях к северу от Эль-Солано. К этому моменту никто из них уже не чувствовал никакой неловкости – инцидент в La Petite Marmite был забыт. И тут – снова здорово. К их удивлению, метрдотель отказался сажать компанию за столик, поскольку стиль их одежды не соответствовал уровню заведения. Джон был в полюбившейся ему соломенной шляпе и кожаной куртке, а Питер – в свитере. Желая разрулить ситуацию, Бойл отозвал метрдотеля в сторону, сунул в руку вознаграждение и со значением сказал, что среди них находится не кто-нибудь, а сам Джон Леннон. Их тут же усадили. Фред (он тоже был с ними) вспоминал: «Мы превратились из нежеланных гостей в знаменитостей и сидели за большим столом почти в центре зала». Леннон мгновенно приковал к себе всеобщее внимание. Находясь в терпимом расположении духа, он предался любимой забаве: рассматривая посетителей, прогнозировал, как они себя поведут дальше. Вот как рассказывал об этом Симан:

«Оценивая посетителей, он указывал на тех, кто, скорее всего, наберется храбрости и подойдет за автографом. Показывал и тех, кто “актерствовал”, чтобы привлечь его внимание: эти люди делали вид, будто не замечают его, но при этом вели себя неестественно – громко смеялись, развлекали жен и подружек, словно говорили: “Эй, нам тут за нашим столиком так же весело, как вам с битлом”. Были там и мрачные субъекты, делавшие все, чтобы не замечать Леннона – они зарывались в свои тарелки, углублялись в свои разговоры или в свою утреннюю “Кровавую Мэри”. Некоторые глазели из любопытства или от скуки, другие уставились на Джона в шоке – преданные фанаты, они не верили своим глазам» (129).

О том, что Джон и Йоко завтракают в Breakers, прослышала газета Palm Beach Post, которая немедленно направила Патрика Партингтона сфотографировать их. Фотографию опубликовали Palm Beach Post и Daily Mail, а затем, спустя несколько недель, снимок приобрел журнал Rolling Stone, чтобы в мартовском номере сопроводить фотографией новость о том, что Ленноны приобрели Эль-Солано.

После отъезда Бойлов Джон и Йоко вернулись к привычным ежедневным занятиям, и после очередного набега на торговые центры снова и снова попадали в газеты. Один раз им пришлось бежать из магазина, где они были на показе коллекции новых мехов; но не меха, а они сами привлекли внимание толп поклонников.

Йоко начала все чаще уклоняться от ежедневных прогулок, сказав Джону и Шону, что у нее затяжной грипп. После «гриппа» она утверждала, что вынуждена остаться дома из-за ретроградного Меркурия – оптической иллюзии, когда при наблюдении с Земли кажется, будто эта планета движется в обратном направлении. Астрологи интерпретируют это «обратное движение» как портящую настроение силу.

Однако Джона и Фреда Меркурий не смутил, и они продолжили изучать окрестности на арендованном «кадиллаке». Фред сидел за рулем, а Джон наслаждался роскошью острова, его маникюрно подстриженными газонами и вымытыми до блеска улицами. Правда, отпрянув от этой гармонии, он сказав, что острову нужно «немного гнуси», чтобы все не было таким постным. Будь он местным предпринимателем, он бы открыл «агентство “Панки напрокат”», чтобы импортировать на остров нелепо выглядящих персонажей с «зелеными и фиолетовыми прическами ирокезами» и нарушить тем самым «цивилизованный вид Палм-бич» (130).

Там же, на острове, Джон вернулся к еще одному излюбленному развлечению – обмену открытками с друзьями и родными. И – при совершенно невероятных обстоятельствах – с 14-летним бразильским поклонником по имени Фернандо де Оливейра. Фернандо, живший в то время в Рио-де-Жанейро, недавно открыл для себя музыку шестидесятых, особенно сильно полюбив The Beatles. Когда он прочел в журнале, что Джон отказался выступать с Полом в предстоящих концертах в поддержку народа Кампучии, он написал музыканту в смелой попытке убедить того изменить решение. Каково же было удивление парня, когда Джон прислал открытку, написав: «Fernando! Buenos dias!»[58] Хотя Джон и ошибся, ответив на испанском вместо португальского, Фернандо это совершенно не волновало, и он торопливо отправил рождественское поздравление в «Дакоту». Леннон ответил с истинно ливерпульским шармом: «Щасливового Рожиства и с Новым Гадом! С любовью, Джон Леннон, 79»[59]. В марте, когда Джон отдыхал в Палм-бич, Фернандо снова дал о себе знать, попросив «написать мне несколько слов», – юный бразилец учил английский. Джон ответил быстро: он нацарапал на обороте открытки весь алфавит и подписал: «Джон Леннон, 80».

Пятнадцатого февраля репортеры Palm Beach Daily News проследили за Джоном, когда он и Фред планировали пополнить истощившиеся запасы непрочитанного. «Нагруженный кипами журналов и газет Леннон скрылся в красном “кадиллаке” с белой крышей и номерами округа Дейд»[60]. Позже на той же неделе Леннон увидел рекламу магазина подержанных книг в Вест Палм-бич. Чтобы избежать интереса к своей персоне, музыкант разработал план, по которому они с Фредом должны были подъехать к магазину, потом Джон пробежался бы вдоль полок, использовав тактику «мгновенного нападения», а на следующий день Фред купил бы то, что «зацепил глаз». Все получилось, и Джон торжествующе распаковывал книги в Эль-Солано. «Взгляни на это, мать!» – воскликнул он, передавая Йоко «Практический оккультизм», классический труд Елены Блаватской 1888 года. В книге была глава «Некоторые практические советы для повседневной жизни», и по прочтении труд религиозного философа из России стал любимой книгой Леннона. Йоко, правда, в первый момент отреагировала без особых восторгов. «Здорово, правда?» – рассеянно сказала она (132).

Когда настало время планировать празднование 47-летия Йоко (она родилась 18 февраля), Джон и Фред пережили самое безумное приключение в Палм-бич. Для поездки по городу и окрестностям Леннон надел все ту же соломенную шляпу, белый габардиновый жакет и любимую футболку – красно-белую, с портретом Мэрилин Монро. «Они меня никогда не замечают вот в этом!» – пошутил он. Однако едва красный «кадиллак» выехал за ворота, как им в хвост пристроилась машина, полная обкуренных подростков. «Трахните свинью!» – прорычал Джон, раздосадованный тем, что его обнаружили так быстро. Из колонок неслась Whole Lotta Love группы Led Zeppelin, Фред давил на газ, машина мчалась к Вест Палм-бич, где они в конце концов оторвались от настырных фанатов (133).

В ближайшем магазине они взяли шоколадный торт, а потом Джону пришла в голову идея купить для жены тысячу гардений. Когда они вернулись в Эль-Солано, Фред начал обзванивать местных цветочников, и тут выяснилось, что на нежные гардении не сезон. В итоге удалось отыскать флориста, готового предоставить сотню цветов – разумеется, за соответствующую оплату. Джон на заднем плане кричал: «Расходы не имеют значения!», и в итоге Фред расплатился кредитной карточкой American Express своего работодателя, договорившись, чтобы гардении доставили в особняк к полуночи.

Праздничный трюк Джона удался безупречно – почти. «Когда я проснулась утром в свой день рождения, рядом с кроватью лежала гардения, – рассказывала Йоко. – Еще одна лежала около двери, целая дорожка гардений вела вниз по ступенькам, и они заполняли всю прихожую. Джон купил так много, что местным цветочникам пришлось заказывать их за пределами штата. Он это сделал для меня, потому что я больше всего люблю гардении» (134).

По правде говоря, Йоко ощущала себя ужасно виноватой в том, что Джон предпринимает геркулесовы усилия, чтобы ее порадовать. Она тоже недавно прошла через всплеск тяги к героину (о чем Джон не знал), и несколько месяцев боролась с ломкой. «Спасибо за цветы, Фред! – сказала Йоко Симану, понимая, через какие трудности ему нужно было пройти, чтобы собрать все это цветочное великолепие от имени ее супруга. – Я люблю запах гардений. Но, знаешь, они не подходят к случаю. В Японии гардения – цветок смерти. Их приносят на похороны» (135).

В один из следующих дней Джон и Фред снова отправились прокатиться. Некоторое время они кружили рядом с доками, стоявшими у Берегового канала – он отделяет остров Палм-Бич от материковой Флориды. Внезапно взгляд битла остановился на 41-футовом судне[61], называвшемся Imagine. Недоверчиво осматривая судно с пассажирского сиденья красного «кадиллака», он вслух размышлял, имеет ли это отношение к его знаменитому гимну миру. Внезапное появление судна со столь значимым названием казалось ему пророческим.

Глава 7

Кеннон Хилл

В тот же день Фред начал разыскивать владельцев судна по телефонной книге. Как и следовало ожидать, капитан и его жена оказались страстными поклонниками The Beatles. Оказалось, их красотку Imagine можно было забронировать для прогулки вокруг острова. Фред мигом так и сделал, но Леннонов записал под своим именем, чтобы до назначенного часа никто ничего не знал о пассажирах. Джон ликовал: «Ох, не терпится, чтобы у этих засранцев голову снесло!» Йоко из-за угнетающих приступов, сопутствовавших отказу от героина, не могла даже помыслить о выходе в таком состоянии в океан с его ветрами и качкой. Но после того как Джон проявил редкую в подобных ситуациях твердость, настаивая на прогулке, она неохотно согласилась. Зато Шон подрыгивал от нетерпения. Долгие каникулы в Палм-бич казались Шону огромной удачей, а воспоминаний хватило на целую жизнь. «Во Флориде чайки клевали черствый хлеб у меня с руки. Я ловил ящериц в бумажные стаканчики и смотрел, как хвосты, которые они сбрасывали, загадочно извивались на нагретой солнцем терракотовой террасе», – рассказывал он потом (136).

Когда настал день круиза, Фред отвез Леннонов в бухту на их «мерседесе». Капитан Терри Босли (ему было за тридцать) и его жена Линда вначале, похоже, не узнали знаменитого пассажира: Джон был в соломенной шляпе и солнцезащитных очках, добавить сюда окладистую бороду и лохматую гриву. Но тут они увидели Йоко, и все стало ясно. «Я смотрел на них и видел, как менялось выражение их лиц, – рассказывал Фред. – Сначала они отказывались поверить. А потом им захотелось завладеть Джоном, дотронуться до него, забросать тысячей вопросов. Потом они, видимо, почувствовали, что Джон, как случайно залетевшая птица – одно неосторожное движение, и птица упорхнет. Тогда они неуклюже стали притворяться, будто Джон и Йоко просто очередная пара туристов, желающих прокатиться вокруг Палм-бич» (137).

Объясняя название судна, Линда призналась, что они с мужем были «детьми цветов и росли вместе с The Beatles». В сентябре 1971 года они смотрели программу Дика Каветта и видели премьеру Imagine, исполненную Джоном за белым кабинетным роялем в Титтенхерст Парк, и этим все было сказано. «Тогда мы и решили, что если у нас будет своя яхта, мы назовем ее Imagine». Кроме Терри и Линды в экипаж входили их дети-подростки Джон и Мими. Когда круиз стартовал, Леннон оставил запись в гостевой книге. Там, где предполагалось оставить дату, он нарисовал свою фирменную улыбочку. Там, где можно было по желанию указать адрес, он написал своим характерным почерком: «Там и сям».

К обеду подошли к острову Пинат. В какой-то момент капитан запел матросскую песню, и Джон тут же исполнил свою версию Popeye The Sailor Man (138). Для Йоко прогулка на Imagine предсказуемо обернулась пыткой. А Джону с его глубокими ливерпульскими морскими корнями присутствие на судне доставляло неподдельную радость. Больше того, он был на седьмом небе. Круиз, который он попросил забронировать шутки ради, стал для него значительным событием. Его совершенно не смущал изможденный вид жены, когда он сидел на корме Imagine с кошкой капитана на руках. Жена? Он дал себе слово сполна насладиться каждой минутой путешествия. Его вело сюда провидение, ведь, как он любил говорить, в жизни «нет ничего случайного». Линда ублажала пассажиров вином, коктейлем из креветок, сыром и свежеиспеченным хлебом, и Джон, не отказывая себе в удовольствии приукрасить детали, рассказывал женщине, как он сам пек хлеб в «Дакоте» и вел жизнь «домохозяина», пока его жена занимались делами семьи. Джона настолько очаровало семейство Босли и прогулка на их яхте, что он разрешил 14-летней Мими сделать несколько фотографий, и даже позволил сфотографировать Шона, несмотря на постоянный страх, что мальчика могут похитить.

Пока Терри вел Imagine к причалу, Джон попросил Фреда сфотографировать его вместе с Йоко, чтобы осталась память о круизе. Позже на неделе Джон и Фред случайно оказались с Терри в одном из магазинов Палм-бич. Но теперь Леннон вел себя так, будто едва заметил присутствие капитана. Фред не был удивлен этому, зная по прошлому опыту, что Джон всегда настороженно относится к завязыванию дружбы на какой бы то ни было основе. «Однажды он сказал: если дать им автограф, они захотят одежду; если дать им одежду, они захотят прядь волос; если дать им прядь, они захотят лечь к тебе в постель; а если ты спишь с ними, они тебя проглотят» (139).

Когда Ленноны вернулись к своей обычной жизни в «Дакоте», беспокойство, которое Джон испытал в первые дни отдыха в Палм-бич, снова вернулось. Из Токио к ним прилетела мама Йоко Исоко «Бабá» Оно, и Джон был рад возможности отправиться с Фредом в Кеннон Хилл, поближе к воде, до которой было рукой подать. Они пересекали Лонг-Айленд, и Джон пошутил, что думает написать откровенную книгу, которую назовет «Настоящая баллада о Джоне и Йоко», из чего следовало, что идея по-прежнему занимала немало места в его сознании. С еще большим энтузиазмом он стал обсуждать покупку яхты. В конце концов, в Кеннон Хилл был собственный док.

В начале апреля, пока Йоко проводила время матерью в городе, Джон играл с Шоном и развлекался съемками, купив новую камеру RCA. Он явно скучал по жене и с нетерпением ждал ее приезда в Кеннон Хилл, что способствовало приливу вдохновения. Именно по вдохновению, а не занимаясь ремесленничеством, которое он ненавидел, Леннон сочинил песню Dear Yoko. В шестидесятых он часто слушал, как звучат «девчоночьи» группы – для своих ранних песен битловской поры он находил в этом импульс. В процессе сочинения Dear Yoko Джон изменил этот подход и опирался на свою склонность к диско; образцом для вдохновения послужил танцевальный хит Shirley & Company 1975 года Shame, Shame, Shame.

Одиннадцатого апреля, когда новая композиция в черновую была готова, Джон включил камеру и записал два дубля, чтобы отправить с курьером жене. Как он выглядел? Все та же густая борода, гитара с каподастром на грифе. Новую песню он представил со ссылкой на Oh Yoko!, которая завершала альбом Imagine: «Добрый вечер, госпожа Леннон и ваша чудесная мама Баба, – торжественно объявлял Джон. – Добро пожаловать в Колдспринг Харбор. Это маленькое выступление, которое вы можете назвать “Oh Yoko! Часть два”. Первая – приблизительно семьдесят первый – семьдесят второй или третий. Возможно, на этот раз мы сможем». Заимствовав фирменное отрывистое вокальное «икание» Бадди Холли, Джон превращает Dear Yoko в музыкальное любовное послание, наполненное искренностью: после стольких лет, поет он, «я скучаю по тебе, когда тебя нет рядом».

Во втором варианте Джон, по своему обыкновению, острит, рассказывая, что световым решением этой записи он обязан Эдит Хэд, голливудскому дизайнеру-легенде, а в аранжировке – тут спасибо главе CBS Records Солу Рабиновичу. При его энциклопедических познаниях в раннем рок-н-ролле, Джон, конечно, знал о споре относительно авторских прав в конце пятидесятых, в который оказался втянутым Рабинович. Спор касался классики Chess Records – Got My Mojo Working в исполнении Мадди Уотерса. Джон с иронией коснулся этой темы в Come Together, использовав фразу «фильтр моджо»[62]. Сам Леннон долгое время в 1970-х вел разбирательства по поводу нарушения прав интеллектуальной собственности с Морисом Леви, который выпустил You Can‘t Catch Me Чака Берри, а Джон взял оттуда ключевую фразу для Come Together. Вообще, Маккартни называл The Beatles «экстраординарными плагиаторами», а Джон якобы острил, что «трюк в том, чтобы воровать у лучших». Что же касается Леви, Леннону сначала пришлось удовлетворять требования иска, но только для того, чтобы смеяться последним. После того как в январе 1975 года Леви незаконно выпустил демозаписи к ленноновской пластинке Rock‘n‘Roll в виде заказного альбома Roots: John Lennon Sings The Rock & Roll Hits[63] под лейблом Adam VIII, Джон мигом подал встречный иск, отсудив у Леви $42 000 в качестве компенсации ущерба и остановив выпуск контрафакта (140).

После второго энергичного исполнения песни Джон подвел запись Dear Yoko к финишной черте. Перед тем как выключить камеру, он перешел на кокни с вкраплениями ломаного французского и немецкого для разнообразия: «Благослови тебя боже, мама, спасибо, папа, мира на земле и всего хорошего мужчинам, не забывая и о женщинах, конечно. Звуки Лонг-Айленда в Колд-спринг Харбор желают вам bon недели. Спокойной Nacht!»[64]

Как всегда, Джон не забывал составлять подробные списки заданий для Фреда. В конце апреля там были обычные пункты, в том числе раздобыть книги для чтения («Влюбленные мужчины» Нэнси Фрайдей – книга гремела в те годы, поскольку содержала подробные описания мужских эротических фантазий, и «За Андами» Пино Туролла – исследование цивилизаций, существовавших до инков). Джон собирался воспроизвести ту же обстановку, что и в квартире номер 72, поэтому хотел поставить большой телевизор в гостиной Кеннон Хилл, и его надо было приобрести. А в том, что касалось еды, он подчеркнул: «Никаких больше йогуртовых “шариков” и изюма: меня от них мутит!»

Наверное, самым важным было следующее задание: купить «одну (1) яхту – “тупейшее” и простейшее» судно, которое только можно отыскать: Джон захотел сам научиться управлять яхтой (141). Фред немедленно начал поиски. Торговцы предлагали яхты по всему побережью Лонг-Айленда, так что сделать выбор было непросто.

Когда появлялось желание, они с Фредом садились в «мерседес» и отъезжали все дальше от Кеннон Хилл, чтобы «изучить окрестности», как называл это Джон. Сидя на пассажирском сиденье, он ловил станции в FM-диапазоне, чтобы ознакомиться, а иногда и устроить критический разбор последних хитов или, наоборот, предаться ностальгии, слушая старые шедевры. Леннон редко прослушивал треки до конца, не считая случаев, когда натыкался на композиции, действительно его увлекавшие. Если, например, в эфире звучала Miss You от Rolling Stones, Джон расплывался в довольной улыбке, подпевал и говорил, что Мик Джаггер после своего недавнего громкого развода с женой Бьянкой, по крайней мере, смог забрать себе отличную мелодию. Если по радио звучали битловские песни, Джон обычно переключал канал, жалуясь, что, когда слышит их, думает исключительно о том, как они записывались, и о своих чувствах в то время, – просто откинуться на сиденье и получить удовольствие от этой музыки он не способен.

Как-то раз они проезжали с Фредом через небольшой городок Вест Хиллс, и Джон услышал знакомый голос, раздавшийся из приемника. «Охренеть! Это же Пол!» – воскликнул он. И точно, это звучала Coming Up – песня, которую Пол выпустил в виде сингла в те же выходные, когда Джон придумал Dear Yoko. Для Леннона Coming Up в зажигательных электронных ска-ритмах[65], с легко запоминающимся текстом о любви, которая расцветает вновь и вновь, «как цветок», оказалась просто заразительной.

«Неплохо!» – вынес он свой вердикт с пассажирского сиденья, когда песня закончилась. Хотя он всячески принижал последние работы Пола, характеризуя их как пустоголовую поп-жвачку, эта новая мелодия застряла у него в ушах. Неожиданно для себя Джон обнаружил, что на него действует стаккато-ритм нового звучания музыки Маккартни.

Леннон никак не мог выкинуть Coming Up из головы. «Она меня рассудка лишит!» – ворчал он, снова испытывая вибрирующую энергию старого, времен The Beatles, соперничества с Полом на ниве сочинения песен (142).

На следующее утро во время завтрака он все еще напевал неотвязную мелодию. В июле 1980-го, в обзоре для Rolling Stone Стивен Холден описал эту песню как «кнопочный гимн будущему», превосходящий «АBBA нервной, наполненной хуками[66] механизацией. Даже если вы ее терпеть не можете, она все равно прилипнет у вас в голове, как жвачка прилипает к подошве ботинка». Джона зацепило накрепко. Вскоре он попросил Фреда установить в Кеннон Хилл проигрыватель, чтобы внимательнее изучить последние альбомы Маккартни, включая Back To The Egg и готовящийся McCartney II – его выход планировался в следующем месяце. Но в итоге Джону запала в душу именно Coming Up, записанное с намеренной технической чрезмерностью музыкальное чудо, в котором Пол сыграл партии всех инструментов. Для записи он существенно обработал свой голос регулятором тембра – это приспособление первопроходчески использовал для группы Джордж Мартин, «пятый битл», когда записывал сочиненные Джоном In My Life и Strawberry Fields Forever (143).

Пол рассказывал, что стремительно завершил сборку McCartney II после освобождения из-под стражи в Японии. «За решеткой у меня было много времени поразмыслить, – признался он. – Я просто подумал: “Ладно, прежде чем я сделаю что-нибудь еще, хочу завершить сольный альбом”». Ему доставляла особое удовольствие работа над Coming Up: «Я работал с машиной, которая позволяет менять скорость магнитофона, то есть можно ускорить свой голос или замедлить его. Я ускорил голос, пропустив его через эхо-машину, с которой тогда развлекался. Это очень похоже на занятия с комьями глины. Берешь один, потом другой, и она начинает превращаться в лицо или еще что-нибудь. В этом случае она превратилась в песню Coming Up».

Серьезные усилия Маккартни, пытавшегося изменить голос, несомненно, тронули Леннона – его отвращение к собственному пению было хорошо известно. Как рассказывал потом Джордж Мартин, Джон «родился с неприятием своего голоса, чего я никогда не мог понять. Он все время мне говорил: “Сделай с моим голосом что-нибудь! Наложение там какое-нибудь. Кетчупом его намажь, что ли. Сделай его другим”». По словам прославленного звукорежиссера The Beatles Джеффа Эмерика, «это типичный Джон Леннон. Несмотря на тот факт, что он был одним из величайших рок-н-рольных певцов всех времен, он ненавидел звук своего голоса и постоянно умолял нас сделать так, чтобы голос звучал по-другому. “Можете вот тут его прижать?” – говорил он. Или: “Можно сделать так, чтобы он звучал в нос?”» Чтобы разбираться с голосом, Джон в беседах с Мартином и Эмериком прибегал к метафорам и хотел, чтобы его вокал меняли определенным образом. В одном случае он попросил Мартина пропитать его таким «ощущением, словно Джеймс Дин гонит на мотоцикле по шоссе». Пожалуй, самой знаменитой стала его фраза, когда битлы записывали Tomorrow Never Knows для альбома Revolver и Джон добивался от звукозаписывающей команды, чтобы «я звучал так, будто Далай Лама возносит молитву на вершине горы» (144).

Для Джона Coming Up стала поворотным моментом – тем примером, когда Пол удивил своего старого соавтора, раздвинув границы и совершив прорыв в мире поп-музыки, где от самого успешного исполнителя из бывшей группы ожидали привычного и традиционного. За последние несколько лет новая музыка Пола не впечатляла Джона. И получилось так, что ему повезло услышать «фрик-версию» этой песни Пола на американских радиоволнах. Повезло, потому что потом в руководстве Columbia Records, нового лейбла Маккартни, решили, что живое исполнение Coming Up, записанное на концерте Wings в театре «Аполло» в Глазго 17 декабря, придется радиослушателям по душе больше, чем студийная запись с ее максимально акцентированными «примочками». Columbia отпечатала копии для американских радиоведущих, и они бесконечно ставили концертный вариант в эфир, обеспечив песне Маккартни попадание на седьмое место в чартах США.

Для пущего успеха Coming Up Пол придумал и оригинальное видео, в котором перевоплощался в Бадди Холли, Фрэнка Заппу, гитариста Shadows Хэнка Марвина и клавишника Sparks Рона Маела. Семнадцатого мая Маккартни представил клип в программе «В субботу вечером в прямом эфире». Актуальным поворотом этой истории стало шутливое интервью, которое перед показом видео взял у Пола комик Дон Новелло в образе «отца Гвидо Сардучи»[67]. Намекнув на то, что сейчас будет задан набивший оскомину вопрос о воссоединении группы, «интервьюер» повернул в совершенно другую сторону: «Ужасно не хочется вас об этом спрашивать, но я журналист и должен это сделать. Пол, будь у вас возможность превратиться в любое животное, кем бы вы стали?» После того как Пол признался, что хотел бы стать коалой, Новелло немедленно напомнил зрителям о недавних неприятностях звезды в Японии: «Вы слышали? Коала! Маленькое животное, которое жует листья эвкалипта и все время обдолбано!»

Для Джона «студийная» Coming Up, услышанная в тот день в машине, стала откровением. «Я решил, что Coming Up просто классная. И мне “фрик-версия”, которую он сделал в своем сарае, понравилась больше, чем версия на концерте в Глазго, – скажет он позже в том году, добавив: – Я бы ему, будь он рядом, посоветовал: “Нужно вот с этой работать”».

Теперь, на заре нового десятилетия, Джон четко осознал, что психологически находится в той точке, где энергия соперничества двигает его вперед, как двигала их с Полом раньше в сочинении новых песен, на вершине их творческого рассвета в годы The Beatles. Джон признал, что к началу семидесятых он был «очень самовлюбленным. Зацикленным. Мне было насрать, что делает Пол». Вдобавок Пол «сочинял так много всего», что за ним было трудно угнаться. И, как полагал Джон, «в смысле продаж, никто с ним и рядом не стоял». У Пола «всегда было больше фанатов, чем у меня, даже в “Пещере”. Так что даже сравнения не может быть». Если говорить об их искусстве, считал Джон, это все равно что заставить состязаться Магритта с Пикассо. «Как можно это сравнивать?» (145).

Какими бы ни были их личные отношения с Полом, Coming Up явно записалась у Джона на подкорке. «Если меня впечатляет запись по [радио], я немедленно хочу написать [песню]. Уоррен Битти говорил о фильмах: “Хорош тот фильм, посмотрев который, ты понимаешь, что хочешь снять фильм”». На Джона Coming Up оказывала тот же эффект. «Хотел бы я ее написать, – думал Джон. – Я бы пошел и сделал, понимаете? Не знаю, что это, но он [Битти] прав: когда я слышу классную запись, я хочу ее сделать» (146).

В Ленноне с невиданной скоростью закипала былая страсть к соперничеству, и он поручил Фреду сориентировать его в том, что происходит на современной музыкальной сцене. Чтобы сделать это, Фред накупил кассет новых исполнителей, таких как Pretenders, Лена Лович[68] и Madness. Вместе с Фредом, который сидел за рулем «универсала», Джон часами разъезжал вдоль Северного побережья, слушая звуки, лившиеся из роскошной стереосистемы. Ему нравились Brass In Pocket то Pretenders или Lucky Number у Лович, но особенно его захватила британская ска-группа Madness, которая тогда гремела в Великобритании с такими мелодиями, как One Step Beyond и My Girl. Джон еще с шестидесятых увлекался ска с ее ямайскими, предшествовавшими регги корнями, и ему хотелось слушать еще и еще. Вскоре Фред раздобыл больше кассет с записями ска, чтобы слушать их в машине, – среди них Selecter и Specials.

Спустя несколько дней Джон и Фред во время одной из своих обычных автомобильных прогулок посетили магазин по продаже лодок и яхт на Северном побережье Лонг-Айленда. «Конис Марин», семейное предприятие, работало с начала XX века под лозунгом «Мы всегда идем вперед!»[69] Шоурум был в красном дощатом здании на 110-м шоссе в Хантингтоне, Нью-Йорк, всего в нескольких милях от Кеннон Хилла. Там за 800 долларов Джон купил небольшую прогулочную лодку с навесным мотором мощностью 2 л. с. Для своего первого путешествия Джон выбрал ближайший солнечный день. Взяв с собой Шона и Хелен, они с Фредом спустили лодку на мелкую воду, и Джон дернул шнур стартера; мотор с урчанием ожил – лодка направилась к Ойстер Бэй[70], в верховья пролива Лонг-Айленд.

Уже в бухте Джон выключил двигатель, чтобы они могли насладиться звуком волн, бьющихся о борт. Жутковатую тишину нарушали только крики чаек. Через некоторое время Шон спросил, нельзя попробовать «покрутить» одно из весел, и вместе с Фредом, который взялся за второе весло, они начали медленно грести обратно. В конце концов Джон снова завел двигатель, чтобы ускорить темп. И вот тогда-то все и произошло: когда они менялись местами с Шоном, захотевшим «порулить» лодкой, Джон случайно задел локтем верхнюю часть двигателя, и тот заглох. И сколько ни старались мужчины его перезапустить, ничего не получалось. Ну что же, делать нечего, Джон с Фредом взялись за весла и изо всех сил стали грести, держа курс на Кеннон Хилл. «Как я рад, что Мама этого не видела! – воскликнул Джон. – Мы бы никогда не избавились от позора!» (147)

Позже в тот вечер в Кеннон Хилл приехала Йоко и привезла с собой мать и сестру Сезуко. И чуть ли не с порога предложила Джону принять десятидневный обет молчания, чтобы очистить душу и избавить чувства от всего, что им мешает. Это было в ее духе, например, время от времени она отправляла мужа в «задающие вектор поездки», чтобы «отцентровать» его и тот заново обрел свое место во Вселенной.

Про поездки стоит сказать отдельно. Джон окрестил стремление Йоко отпускать его на все четыре стороны «встречей Востока с Западом». Он знал, что во время его «потерянных выходных» она добавила в свой отряд ясновидящих, нумерологов и прочих толкователей известного астролога, специалиста по фен-шуй Такаси Йосикаву, чтобы он помогал «ловить удачу» во всех будущих начинаниях. В октябре 1976 года Йоко, по совету Йосикавы, отправила Джона в мировое турне, считая, что поездка на запад (именно так – в западном направлении) улучшит его карму. Когда Эллиот Минц спросил, в чем «фишка» всего этого, Джон ответил философски, призвав Минца верить в мудрость Йоко, как сделал он сам, вернувшись в «Дакоту» в 1975-м: «Довериться ей! Просто довериться!» Ринго Старр, кажется, лучше понимал мотивы Йоко в «направляющих» поездках. Как он говорил: она «отправляла его, чтобы он взрослел. Не знаю, взрослел он или нет, но Джон точно ездил в разные места без нее» (148).

Обет молчания в Кеннон Хилл давался Джону нелегко, поскольку от него требовалось, во-первых, полностью прекратить разговаривать – а это поистине трудное дело для человека, который мог с легкостью порассуждать на самые разные темы, – и, во-вторых, отказаться от кофе, одного из самых больших его пристрастий, уступавшего разве что зависимости от сигарет «Житан». Шон и Фред, в свою очередь, получили строгие инструкции не заговаривать с Джоном. Фред с трудом это выдерживал, ведь он по-прежнему регулярно ездил со своим работодателем по делам, а также был его компаньоном в лодочных прогулках. Ну а Шону и так было чем заняться. Потом он вспоминал, что именно той весной «научился пускать камни по воде “блинчиком”, делать бумажные самолетики, разводить костер, насаживать червя на крючок, рисовать обезьянок и управлять парусной лодкой» (149).

Читать газеты и журналы Йоко Джону воспретила, а вот на документальную прозу запрета не было, поэтому Джон, устроившись в спальне, проводил время за чтением «Воли» Дж. Гордона Лидди. Лидди, бывший агент ФБР и один из центральных персонажей Уотергейтского скандала, в своей книге пытался доказать, что победа над любыми невзгодами достигается исключительно силой человеческой воли. И приводил примеры из личной жизни, которые изумляли Джона. Однажды бывший фэбээровец привязал себя к дереву во время грозы. Или еще того хлеще – держал ладонь над горящей спичкой и ничем не показал, что ему больно, даже когда от ладони пошел сильный запах горелой плоти.

В последние часы обета молчания Джон написал очередную серию распоряжений для Фреда. Первое из них касалось Йоко, которая вернулась в «Дакоту» и сообщила, что ее настиг «русский грипп», так что муж и сын должны держаться от нее подальше, чтобы не заболеть[71]. На самом же деле она набралась мужества, чтобы еще раз пройти через наркотическую ломку с помощью ее друга Сэма Грина, который помогал Леннонам в приобретении произведений искусства. Так вот, самое первое, что было в списке, – организовать ежедневную доставку Йоко цветов в горшках. «Сделай так, чтобы там было написано – это от Папочки и Шона (ты обычно не говоришь, кто их посылает!)» – сделал он примечание. Теперь второе. Хотя автор светской хроники Лиз Смит и ошиблась в своей оценке, утверждая, что «затворник Леннон» превратил свою квартиру в «Дакоте» в настоящую крепость, мысль о безопасности Джона не оставляла. У него были сомнения относительно безопасности Кеннон Хилл, и он попросил Фреда «объяснить МНЕ, почему мы тут спим, притом что входную дверь может открыть любой полоумный (она не запирается). Люди знают, что я здесь, – садовники, маляры и т. д.» (150).

Тридцатого апреля обет молчания прекратился. Прекратилось также действие запрета на чтение периодики, и как раз вовремя. Когда Леннон включил телевизор в спальне, он узнал о провальной попытке президента Джимми Картера вызволить американских заложников в Иране. В последние несколько месяцев дипломатические переговоры зашли в тупик, что подтолкнуло Картера начать операцию «Орлиный коготь»: секретные передвижения в иранской пустыне обернулись гибелью восьми американских военнослужащих, когда их вертолет столкнулся с другим воздушным судном. Пленников переправили из посольства в секретные убежища по всему Тегерану – таким был итог. Для Леннона и миллионов других американцев надежда на освобождение соотечественников, и так державшаяся на волоске, стала еще более хрупкой.

В тот же день Джон сбрил бороду, которая была у него с прошлой осени. И вот таким, свежевыбритым, он впервые положил глаз на «тупейшую» и «простейшую» одномачтовую яхту, которую вожделел со времен круиза на Imagine в Палм-бич. Выполняя инструкции босса, Фред оформил покупку четырнадцатифутового[72] швертбота O’Day Javelin в «Конис Марин». В четверг 1 мая владелец магазина Тайлер Конис лично пришел на яхте из Хантингтон Харбор и ошвартовался у хлипкого деревянного причала Кеннон Хилл.

Джон волновался в предвкушении – стоял на крыльце и вглядывался в горизонт в ожидании своей красавицы. Увидев яхту, он побежал к причалу, и они с Фредом взошли на борт. «Всю жизнь мечтаю о своей яхте. Не терпится скорее научиться ходить под парусом!» – радовался музыкант (151). Двадцатичетырехлетний Конис предложил Джону прокатиться по бухте, чтобы показать все тонкости. Пока они шли вдоль Колд-спринг Харбор, Джон проникся доверием к Конису, как ему показалось, очень компетентному моряку. Тот согласился позаниматься с Джоном в течение месяца и натаскать в управлении яхтой, которой Джон дал другое имя: Isis, в честь египетской богини плодородия и покровительницы мореплавателей[73]. Конис потом вспоминал: «Мы выходили на лодке так часто, как я только мог после работы. Ходили в Колд-спринг Харбор и Ойстер Бэй. И много времени провели в разговорах». Самым дальним их переходом стало путешествие к Сэнд Хоул, небольшой бухте на краю исторического заповедника Камсетт. Джон со знанием дела отметил, что самое трудное, когда ходишь под парусом, – научиться угадывать внезапные изменения ветра. К восхищению Кониса, эти изменения начинающий моряк угадывал, наблюдая за дымом своих неизменных «Житан» (152).

Джон поручил Фреду собрать всю возможную литературу о мореплавании. Он и раньше много читал на эту тему, и теперь ему казалось, что истории о викингах и о путешествиях Тура Хейердала воплощаются в его собственную жизнь. Он припомнил и свои детские фантазии об отце и деде-моряках, как ему хотелось бороздить штормовые моря, но это было в детстве, когда страх путешествий в неизвестное вдохновляет, а в его почти что сорок было сложно оторваться от повседневной рутины.

Тем не менее он продолжал занятия с Конисом и, прихватив Фреда, маневрировал на Isis вдоль Северного побережья. И уже начал подумывать, не предпринять ли более масштабное путешествие, чтобы проверить, чего стоят его морские навыки.

В один памятный день Джон и Фред проходили на яхте вблизи дома композитора Билли Джоэла; дом этот недавно появился на обложке альбома Джоэла Glass Houses, и ни с каким другим его нельзя было перепутать. Джон крикнул: «Эй, Билли, у меня есть все ваши альбомы!» Джон и Йоко действительно были неравнодушны к творчеству этого выходца из Бронкса и называли Just The Way You Are «нашей песней». Джоэл, со своей стороны, боготворил The Beatles, и Джона особенно. Через месяц он подаст заявку на приобретение жилья в «Дакоте», но, к его разочарованию, 29 июня собрание домовладельцев откажет ему, сославшись на и без того растущее число фанатов (разумеется, это был камушек в огород Леннонов), которые вечно толпятся перед аркой (153).

В мае Джон все увереннее гонял на Isis по бухте, однако в его расцветающей карьере морехода нашлось место и для неудач. В один особенно ветреный день Джон и Фред взяли в плавание Шона. С ними были Хелен и Конис. Для Шона этот день станет едва ли не главным воспоминанием детства. «Я помню, что в Колд-спринг Харбор стояла зеленая парусная лодка. Думаю, я про себя назвал ее “Цветком”». Фатальным в этой прогулке стал момент, когда Джон передал штурвал Фреду, чтобы прикурить очередную сигарету. Налетевший порыв ветра придал лодке большей скорости, Фред инстинктивно вывернул руль, и Isis перевернулась. Все полетели в воду. Шон – на нем был оранжевый спасательный жилет – «видел, как уплывали мои шлепанцы, которые купили мне в Японии. Я очень расстроился, потому что любил эти шлепанцы, но [отец] сказал: “Не волнуйся, мы тебе другую пару найдем”. Я спросил: “А рыбы тут в воде плавают?”, и он говорит: “Да”. Это меня здорово напугало. И я помню, как отец защищал меня в воде. На самом деле чудесные воспоминания – мы вместе с папой в воде, и эта лодка перевернутая» (154).

Джон не мог отказать себе в удовольствии подтрунивать над Фредом, когда с помощью Кониса швертбот вернули в правильное положение и выловили из воды мокрых пассажиров: «На сей раз ты страшно опозорил фамилию!»[74] После этого инцидента Джон обрел еще большую уверенность в том, что ему по плечу даже вот такой «худший случай». Единственное, чего он боялся – гнева Йоко. «Матери ни слова об этом», – предупредил он всех, пока они шли к берегу (155).

В этот же самый период творческие импульсы Джона становились все сильнее. Он потом говорил: «Я избавился от какой бы то ни было неловкости, когда твердишь себе “ты с этим не справишься”. Эта песня не очень, но ты – тот парень, который написал A Day In The Life. Попробуй снова».

Он снова взялся за переделку фрагмента под названием My Life, с которым возился, проигрывая его то так, то эдак на своей акустической Ovation с поздней осени 1979 года. Лирически звучащая, в стиле Don‘t Worry Baby от Beach Boys, у него получалась нежная песнь любви, адресованная Йоко, голос которой слышен на некоторых пробных записях. Для Джона присутствие жены было необходимым, он просит Йоко вместе прочувствовать всю полноту их жизни и вместе «делить сны и ночные кошмары». В гитарном аккомпанементе My Life скорее навевала мечтательность, в ней появились фолк-нотки, что резко отличалось от записей под рояль, сделанных Джоном еще в «Дакоте», – там их пропитывал госпел, даже что-то от погребальных песнопений (156).

Йоко время, проведенное за городом, тоже пошло на пользу, послужив творческому возрождению. Героин уже не держал в тисках, и Йоко, как и ее муж, чувствовала: ее снова охватывает вдохновение. Удивительно, но она смогла скрыть от Джона обострение наркозависимости. Ее единственным доверенным лицом был Грин, который помог избавиться от болезненного пристрастия. В знак благодарности Йоко подарила Грину самурайский меч изысканной работы. Накануне лета она написала стихи о пережитом – I gave you my knife[75] и Walking On Thin Ice[76]. Так Йоко увековечила свое обновление.

Последняя песня начала обретать форму во время одной из автомобильных поездок пары между Колд-спринг Харбор и Нью-Йорком. Вскоре текст созрел – он подчеркивал тот ужасный риск, который несла в себе зависимость для самой Йоко и ее семьи. В Walking On Thin Ice она признает, что заплатила высокую цену в отношениях за «брошенный жребий». Но помимо содержания Йоко амбициозно решила добавить и новый звук, чтобы композиция удалась. «Я хотела пойти чуть дальше, экспериментировать, – вспоминала она. – Поэтому я думала об Албане Берге, знаете, у него в одной из опер пьяница кричит “ахаахаахаа”. Будто говорит слова, но так, что смысл полностью неверен, искажен» (157).

Обращение к творчеству Берга для Йоко стало настоящим откровением. Австрийский композитор был одним из ранних провозвестников техники двенадцати тонов, известной как додекафония и двенадцатинотная композиция, где двенадцать нот хроматической октавы звучат равномерно на всем протяжении произведения, чтобы ни одна из нот не выделялась в ущерб другой. Самое главное, что Walking On Thin Ice, выполненная в технике Берга, обещала Йоко чудесный способ донести свой необычный вокал. В начале 1970-х Джонатан Котт из Rolling Stone описал ее пение как продукт шестнадцатидорожного диапазона. По словам Котта, «голос Йоко обнаруживает самые основные частотные характеристики звука и сообщает слушателю, что если он хочет услышать, то может и не пытаться». И тут надо сказать, что Джон был одним из поклонников вокальной стилистики Йоко. «Она превращается в ее голос. И это трогает», – однажды заметил он. Но Джон признавал и то, что процесс написания песен Йоко существенно отличался от его собственного. «Мы смотрим на одно и то же с разных сторон. У меня грамотный взгляд, а у нее – революционный» (158).

Йоко полностью отдавала себе отчет в том, что создание такой творчески смелой композиции, как Walking On Thin Ice, где подразумевается слияние необычных свойств ее многопланового вокала с новаторской музыкальной формой Берга, – дело очень непростое. Но, одолев зависимость и снова встретив свою музу, она была полна решимости попробовать.

Глава 8

Megan Jaye

Джон упорно продолжал ходить на Isis под руководством Тайлера Кониса и вскоре начал задумываться о гораздо более продолжительном, полном непредсказуемости путешествии, чтобы проверить свою храбрость и полученные навыки. Конис и его кузены Эллен и Кевин (они соглашались взять на себя обязанности палубных матросов) готовы были в любой момент арендовать яхту.

Когда Джон изложил свой план долгого вояжа Йоко, та согласилась, но при условии, что сначала она проконсультируется с Такаси Йосикавой, своим астрологом. Такаси благословил проложить маршрут в юго-восточном направлении от Нью-Йорка и отправиться в путь 4 июня.

Во время очередной вылазки на швертботе, Джон сообщил Конису: «Йоко сказала, я могу отправиться на Бермуды, но мы должны сделать это где-то через десять дней. Тебе нужно все подготовить прямо сейчас, потому что мы должны выйти именно в этот день». Тайлер быстро разработал пятидневное плавание протяженностью 635 миль[77]из Ньюпорта, штат Род-Айленд, через Атлантику к Бермудским островам (159).

Предвкушая плавание по Атлантике, Джон вспоминал грандиозные книги Тура Хейердала, особенно «Путешествие на “Кон-Тики”» (1948) и вышедшую не так давно «Экспедицию “Тигрис”» (1979). В этой последней экспедиции Хейердал и его команда, как когда-то Кортес, сожгли свое камышовое судно у входа в Красное море в знак «протеста против проявлений бесчеловечности в мире 1978 года». В открытом письме Генеральному секретарю ООН Курту Вальдхайму Хейердал написал, что они «в окружении военных самолетов и кораблей наиболее цивилизованных и развитых стран мира» не получили разрешения на заход ни в один порт. «Мы обращаемся к простым людям всех индустриальных стран. Необходимо осознать безумные реалии нашего времени», – призывал знаменитый путешественник, но ведь и Джон большую часть своей публичной жизни говорил о том же самом. Еще в 1968 году он заявил, что «нашим обществом управляют безумцы, руководствующиеся безумными целями. Я думаю, нами руководят маньяки, преследуя маниакальные выгоды. Полагаю, меня нужно изолировать, как безумного, за то, что я говорю об этом. Вот, что тут безумно» (160).

Джон конечно же прочел и книгу Хейердала «Древний человек и океан» (1979), но его любимой, вне конкуренции, была эпическая «Кон-Тики». Она поднимала дух, отправляя в мистический мир приключений, и все это ассоциировалось именно с мореплаванием. Как писал Хейердал в «Кон-Тики»: «Некоторые люди верят в судьбу, другие – нет. Я и верю, и не верю. Иногда может казаться, будто невидимые пальцы двигают нами, как подвешенными на нитках марионетками. Но мы точно рождены не для того, чтобы нас дергали за нитки. Мы можем взять эти нити в свои руки и сами выбирать, куда нам двигаться на каждом перекрестке или по самой узенькой тропке отправиться в неведомое». Леннон, испытавший буквально все, что может предложить человеку жизнь, искренне и горячо приветствовал возможность отдаться на волю этого неведомого, подчиниться капризу судьбы (161).

Однако Джон не отправился бы к Бермудам так быстро и просто. Прежде чем выдать карт-бланш на океанский вояж – при всем потенциальном риске, который влекут такие путешествия, – астролог Йоко рекомендовал Джону обновить карму и проверить физическую совместимость с предстоящими испытаниями, совершив трансатлантический перелет в юго-восточном направлении, а именно в Южную Африку. Джону перелет протяженностью 7000 миль[78] представлялся пустяковой ценой за грядущее приключение в океане. Кроме того, мистическая, овеянная легендами Столовая гора в Южной Африке была идеальным местом для основательного погружения в медитацию до того, как поднять паруса.

Йоко тем временем погрузилась в хитросплетения коммерческих предприятий The Beatles. Накануне вылета Леннона в Южную Африку лондонская Daily Mirror написала, что он планирует продать свою долю в Apple Corps холдинговой компании The Beatles. Судя по всему, недавний и горячий интерес Джона к хождению под парусом стал известен газетчикам, хотя они и неверно его истолковали. В статье Daily Mirror, выдуманной от начала до конца, говорилось, что Леннон только что купил 63-футовую[79] яхту. И что не далее как прошлым вечером инвесторы рвались купить его кусок Apple. Там же говорилось, что сорокалетний [sic] знаменитый музыкант, который тихо живет в Нью-Йорке, рассказал, как звонки потенциальных покупателей сводят его с ума. «Телефон звонит, не переставая», – будто бы говорил он. И что в одном из нечастых интервью он якобы признался, что продает свою долю, чтобы сосредоточиться на творческой жизни. А Йоко якобы объяснила: «Мы оба художники и уделяем много внимания тому, чтобы быть семьей. Вот то, о чем мы заботимся». И добавила: «Мы купили приличного размера яхту, и будем с комфортом жить на ней».

Неудивительно, что в «Дакоте» телефон после этого действительно взорвался звонками. Отвечая абонентам, Рич Депальма, шутки ради, подтверждал интерес Джона к продаже своей доли. «Сделайте предложение, – забавлялся он в беседах с журналистами. – Я передам» (162).

Йоко всегда была близка к деятельности Apple, и той весной она занималась одним вопросом за другим, связанным с наследием группы. Двадцать четвертого марта Capitol Records выпустила альбом Rarities – компиляцию ранее не звучавших мелодий и альтернативных версий классических песен The Beatles. Вечно жаждущие битловских новинок американские фанаты покупали альбом в огромных количествах, чем обеспечили ему статус золотого. Йоко, которая представляла интересы Джона в Apple, оказалась втянута в судебную тяжбу, инициированную компанией. Также с прошлого сентября компания судилась с продюсерами мюзикла «Битломания», который два года шел в театре «Зимний сад» на Бродвее, а затем отправился на гастроли по стране.

Директор Apple Нил Аспиналл намеревался довести процесс до конца – особенно после того, как в апреле 1977-го не смог остановить выход альбома Live! At The Star-Club In Hamburg, Germany; 1962. Двойной альбом сколотили из последних выступлений The Beatles в Западной Германии в декабре 1962 года. Концертные записи оказались в руках Теда «Кингсайза» Тейлора, который утверждал, что Джон продал ему права на них за выпивку. Особенное отвращение этот альбом вызвал у Джорджа Харрисона. Он называл его «мусором», говоря, что «запись стар-трека была самой дрянной из всего, сделанного от нашего имени». Что же до «Битломании», она стала популярным бродвейским шоу и, по мнению Аспиналла, сулила еще большие выгоды. Помимо альбома с песнями из мюзикла, сообщалось, что будет снят одноименный фильм. В иске Apple указала в качес тве ответчика режиссера Стива Лебера и продюсера мюзикла Дэвида Кребса, обвинив их в нарушении авторских и торговых прав. Аспиналл ждал, что к осени юристы Apple Corps начнут проводить сбор показаний, и, возможно, даже бывшие битлы выступят под присягой (163).

Двадцать третьего мая самолет с Джоном на борту приземлился в Международном аэропорту имени Яна Смэтса[80] Йоханнесбурга. Дальше его путь лежал в Кейптаун, «мать городов» Южной Африки. В самолете он узнал, что неподалеку от Кейптауна находится остров Роббенэйланд, где с 1964 года держали в заточении бунтаря и диссидента Нельсона Манделу – темнокожий Мандела десятилетиями боролся с апартеидом, государственной системой расовой сегрегации в Южной Африке.

Джон поселился в шикарном отеле «Маунт Нельсон», в тени Столовой горы. Поначалу ему удалось сохранять свой визит в тайне – он зарегистрировался под именем «г-н Джон Гринвуд». Это было вариацией псевдонима, которым Леннон часто пользовался, по-разному записывая фамилию Грин[81]. Но вскоре местные фотографы прознали, что в Южной Африке находится сам Джон Леннон. Ивор Маркман, сотрудничавший в то время с The Argus, включился в поиски звезды, надеясь, как до этого Патрик Партингтон в Палм-бич, сфотографировать Джона и продать фото международным информационным агентствам.

Вскоре после заселения Леннона руководство гостиницы оказалось в щекотливой ситуации, связанной со звездным гостем. Кейптаун на шесть часов опережал Нью-Йорк, и Джон еще не приспособился к смене часовых поясов. Он вздремнул под деревом в саду при отеле, а кто-то из постояльцев принял его за бродягу и пожаловался сотрудникам. Служба безопасности тут же отреагировала и попыталась избавиться от нежелательного посетителя, прежде чем разобралась, с кем имеет дело.

Джона сразу заинтересовала Столовая гора, в нескольких милях к югу от Кейптауна; ее плоская вершина из песчаника образовывала неровное плато протяженностью две мили[82]. Встав пораньше и застелив кровать (к удивлению горничной), он отправился на встречу с Джоном Паркером, таксистом, который привез его в «Маунт Нельсон» из аэропорта. Паркер, чья кожа была «цвета Кейп», что означало смешанное европейско-африканское происхождение, фактически стал гидом Джона. Он возил экс-битла к горе, где тот проводил часы в тихой медитации. С разрешения Джона Паркер сделал несколько снимков, в том числе сфотографировался в компании с ним. И опять же с разрешения Джона, Паркер, после того как его прославленный клиент покинул Южную Африку, продал снимки воскресной Cape Times (164).

В какой-то момент Паркер свозил Джона в один из массажных салонов Кейптауна. К этому моменту подчиняющая себе нужда утолить потребности, диктуемые либидо, стала обременительной. Еще в сентябре Джон посвятил немалую часть своего аудиодневника рассуждениям о природе человеческой сексуальности и о ее неудержимом влиянии на нашу психику. Тема возникла после того, как Джон прочел интервью Трумена Капоте, которое тот дал накануне публикации «Музыки для хамелеонов» (1980). В интервью Капоте ссылался на опыт британского писателя Э. М. Форстера. Форстер дожил до девяноста лет и все надеялся, что сексуальные потребности когда-нибудь перестанут на него влиять, но обнаружил, что они не исчезли, а стали еще большим бременем в его преклонные годы. В аудиодневнике Джон сравнивает переживания Форстера со своими собственными и заключает, что мысль об эротических мотивах, преследующих до старости, навеяла на него «депрессию», и теперь его мучает вопрос, не проникнут ли эти позывы в его жизнь после смерти.

В дневнике Джон говорит: «Я подумал: “Вот дерьмо!”, потому что всегда ждал, что они ослабнут, но теперь полагаю, так будет продолжаться всегда. “Всегда” – это слово немного сильнее, чем нужно, но, скажем, так продолжится до тех пор, пока ты не оставишь это тело, как бы то ни было. Будем надеяться. Игра в том, чтобы подчинить это, как говорится, прежде чем вернешься, чтобы получить еще больше. И кто хочет вернуться, просто чтобы кончить?»

Со своей стороны, Йоко никогда не заблуждалась в вопросах, касающихся супружеской верности. «Однажды он и другой парень вместе поехали на океан, – вспоминала она. – Позже Джон показывал мне фотографии, где они вдвоем, и я говорю: “Минуточку, там же должен был находиться еще кто-то, чтобы вас снимать”. Он засмеялся и сказал: “Я никогда ничего не могу от тебя утаить”» (165).

Паркер, минимум один раз, возил Джона к святым могилам на Сигнал-Хилл, плосковерхой горе, возвышающейся над пригородом Кейптауна Энкор Бэй. Это живописное место было связано с некогда жившими в городе рабами-мусульманами. Их держали на Сигнал-Хилл, а сама гора была чем-то вроде маяка – с ее высоты на корабли посылали сигналы, сообщая морякам о погоде.

Но в основном, кроме выездов с Паркером, Джон был предоставлен самому себе. Горничная из «Маунт Нельсон» вспоминала потом, что он ел простую пищу, занимался йогой на лужайке перед отелем, а если не отдыхал в саду отеля и не медитировал на Столовой горе, часами говорил по телефону с женой, которую надеялся соблазнить визитом в Кейптаун в 1981 году (166).

Двадцать пятого мая – когда в США отмечают День памяти – Джон совершил еще один трансатлантический звонок. На этот раз он звонил Мэй Пэнг в Нью-Йорк. Для Мэй, которая не слышала звонков от Джона с 1978 года, он прозвучал как гром среди ясного неба. Во время разговора, длившегося полтора часа, Джон признался, что мог бы позвонить и раньше, но так успешно спрятал номер телефона Мэй, что никак не мог его найти. Явно находясь в более приподнятом настроении, чем в момент их разрыва, Джон сказал, что Мэй могла бы приехать к нему погостить в Колд-спринг Харбор. Они живо обсуждали современную музыку, особенно Pretenders[83], несмотря на отвращение Джона к этому жанру. «Он сказал, что снова начал писать», – поделилась потом Мэй. По ее словам, Джон даже намекал, что может вернуться в студию не в таком уж отдаленном будущем (167).

Поездка Джона в Кейптаун, совершенная по настоянию астролога, была недолгой. И как обычно, интерес прессы привел к тому, что он поторопился уехать. Тут еще виновата плохая погода, обрушившаяся на город. Оставив водителя в машине, Джон поспешил в магазин одежды, чтобы купить крайне необходимый дождевик. Когда настала пора платить, он протянул свою кредитку American Express продавцу Дэннису Дину. Дин потом рассказывал, как «мужчина в кепке покупал дождевик и при этом жаловался, что ему говорили, будто такая одежда здесь не понадобится». И этот Дин очень быстро сообщил журналистам, что в Кейптауне находится Леннон (168).

Двадцать восьмого мая Джон решил досрочно завершить визит и улетел обратно в Нью-Йорк. Пока он отсутствовал, Тайлер Конис продолжал готовить вояж к Бермудским островам. Он послушно предоставил Йоко список, в котором значились семнадцать потенциальных членов экипажа, указав дни и даже часы их рождения, чтобы кандидатуры изучила команда ясновидящих и нумерологов и отсеяла неподходящих. Однако самым тяжелым для Кониса оказалось не это, а срочный фрахт яхты, поскольку летний сезон уже стартовал.

Конис работал с компанией McMichael Yacht Brokers в Ньюпорте, Род-Айленд, которая занималась подбором яхт и экипажей для фрахта, и в итоге остановился на Megan Jaye, 43-футовом[84] от носа до кормы паруснике марки Hinckley. Владельцем был лор-врач Дик Джонс, а яхту он назвал в честь своей дочери Меган Джей. Капитаном Конис предложил стать Хэнку Халстеду. Тридцатилетний Халстед только что вернулся из десятидневного тура вокруг Карибских островов. Хотя его беспокоила перспектива похода к Бермудам в компании незнакомцев, он согласился исключительно из-за безупречной репутации Кониса среди моряков. Конис и «кэп Хэнк», как звали коренастого бородатого Халстеда другие яхтсмены, провели неделю, переоснащая яхту перед запланированным на вечер 4 июня – это была среда – выходом в плавание.

Накануне Фред привез Джона и кузенов Кониса в Республиканский аэропорт в Фармингдейле, Нью-Йорк, откуда им нужно было перелететь в Ньюпорт. В честь предстоящего путешествия Джон и Конисы надели одинаковые футболки с изображением песочных часов. «Они [футболки] были классными. Там еще можно потянуть за нить в середине футболки, а она крепилась к указателю [на солнечных часах], и тогда можно было определить, где север. Джону это нравилось. Нам всем нравилось», – вспоминал Тайлер (169).

Заплаканный Шон махал рукой на прощанье, и вот нанятая Cessna взлетела, чтобы доставить пассажиров в прибрежную часть Род-Айленда. Джон запланировал воссоединение с сыном примерно через неделю: когда Megan Jaye ошвартуется на Бермудских островах, Шон должен был прилететь туда в сопровождении Фреда и Уда-сан. Но, как хорошо знали кэп Хэнк и Тайлер, океанский маршрут Джона не обещал быть легкой прогулкой – яхте предстояло пересечь Атлантику, пройти мимо мыса Хаттерас, где вечно бушуют шторма, да еще и этот печально известный Бермудский треугольник, в теплых водах которого проходит одна из самых оживленных в мире морских трасс.

Прежде чем отправиться в неведомое, Джон должен был выполнить несколько связанных с плаванием поручений. Поскольку он оказался самым неопытным членом экипажа, его назначили судовым коком, а коку надлежит закупить продукты. Джон настоял на поездке в Ньюпорт, в магазин здоровой пищи. Там он накупил овощей и коричневого риса, взял также нори – съедобные морские водоросли, составляющие основу японской кухни. Кэп Хэнк, который не был фанатом The Beatles, видя это, рассказал, что у него японская девушка. «О, и у меня», – невозмутимо ответил Джон. Вспомнив, что он забыл гитару, Джон попросил Хэнка о еще одной поездке – на сей раз в ломбард. «Всегда есть голодающие музыканты, – объяснил он. – И в ломбарде всегда можно найти музыкальную аппаратуру». История умалчивает, кто из членов экипажа пронес на борт Megan Jaye пакет с марихуаной (170).

В восемь часов вечера, перед закатом, кэп Хэнк вывел яхту из дока Мерфи и взял курс на юго-восток. Когда они отчаливали, Джон посмотрел в безоблачное небо и сказал: «Это круто. Я выхожу из облаков и двигаюсь вперед, к чистому горизонту». Как окажется, тихая погода не будет радовать долго.

За островом Блок, примерно в девяти милях от побережья Род-Айленда и всего в четырнадцати милях[85] от оконечности мыса Монток, восточной оконечности Лонг-Айленда, открывался океан. Megan Jaye отделяли от Бермудских островов почти 700 миль[86]. Вскоре после того, как они прошли Блок, кэп Хэнк наконец сообразил, кто его пассажир. «Ни фига себе, ты, главное, это… плавание не запори. Кажется, у тебя на борту ценный груз», – сказал он сам себе (171).

В том, что касается навигации, кэп Хэнк был традиционалистом, применявшим благословленные временем способы вроде ориентирования по звездам и счисления пути. Джон с удовольствием наблюдал за Хэнком, когда тот прокладывал курс с помощью секстанта. «Вот чем Йоко занимается каждый вечер, чтобы рассчитать, как нам правильно жить», – заметил он. «Да, но это другая навигация», – усмехнулся про себя Хэнк.

Чтобы обезопасить экипаж и судно от внезапных изменений на маршруте, кэп Хэнк ввел вахты. Каждому члену корабельной команды полагалось три часа нести дозор, а затем шесть часов отдыхать. Первую вахту должны были отстоять Кевин и Эллен, вторую брали на себя Джон и Тайлер. Таким образом, капитану доставалась «собачья вахта»[87], которую он нес в одиночку (172).

Особенно капитана беспокоило, как Megan Jaye пройдет по Гольфстриму, теплому океанскому течению шириной в 62 мили[88] в западном регионе Северной Атлантики. Резкие температурные перепады, связанные с Гольфстримом, часто приводят к стремительным изменениям погодных условий. «Течение делает погоду, – говорил Хэнк. – Гольфстрим вечно все меняет». И добавлял: «По правде, все, чего я боялся, там случалось, и случалось в двойном размере» (173).

После примерно тридцати часов спокойного плавания 6 июня, в пятницу, Megan Jaye шла под облачным небом. Штормовые тучи становились чернее, а качка – сильнее, и все члены экипажа, кроме Джона и кэпа Хэнка, стали жертвами морской болезни. График дежурств, разработанный Хэнком, стал бесполезным. Потом Хэнк рассказывал, что сам был виноват в форс-мажорных обстоятельствах. «Я оказался таким мелочным, когда распоряжался деньгами владельца, что не заплатил десять тысяч за автопилот. И поэтому в океане кто-то должен был находиться у штурвала в режиме двадцать четыре/семь» (174).

И тем не менее Хэнк чувствовал, что все идет хорошо. «Отличное было плавание, – вспоминал он. – Восемнадцать часов у руля – это более или менее нормально для меня. Я могу стоять и блаженствовать, чувствуя каждую молекулу – как она обтекает руль, – и просто управлять яхтой. Для меня это несложно, к тому же мне было тридцать лет, так что управление яхтой дарило радость. Но я все-таки управлял долго и здорово устал. А без этого в те дни было никак. Для капитана это коварная штука, и все, что у тебя есть, – это смекалка и сила твоего экипажа» (175).

К сожалению кэпа Хэнка, состояние команды ухудшилось еще больше, когда Megan Jaye попала в шторм. Эллен рассказывала: «Иногда в первые день-два у вас бывают “океанские горки”, как я это называю, когда ваш желудок не на месте. У меня так и произошло, хотя морской болезнью я ни секунды не страдала; а вот брата и Тайлера накрыло. Мой брат вышел из строя полностью». Тайлер списал это на то, что Кевин перед штормом слишком уж налегал на печенье с шоколадной крошкой: «Мы его [Кевина] быстро потеряли. Потом Эллен слегла. Я обычно не страдаю морской болезнью, но и пользы от меня не было. Это стало единственным случаем в моей жизни, когда меня укачало». Качка в итоге добралась до всех, за исключением капитана. И Джона – Джон производил впечатление человека с иммунитетом против морской болезни. «Большинство людей не любят быть внизу в плохую погоду. Наоборот, они стараются быть наверху, где свежий воздух. Я помню, Джон мог пойти вниз и готовить еду, а все остальные думали: “Я не верю, что он вообще хочет кашеварить”» (176).

Пока экипаж мучительно преодолевал морскую болезнь, Джон и Хэнк делились историями из жизни. У обоих оказался в чем-то схожий опыт – Хэнк был промоутером на концертах рок-группы Big Brother and the Holding Company, Дженис Джоплин и Allman Brothers. Он узнал и мрачную сторону шоу-бизнеса, что подтолкнуло его открыть клинику для лечения пациентов с наркотической зависимостью в Колорадо, и только потом он занялся делом жизни – мореплаванием. Время шло в разговорах, и Хэнк начал лучше понимать тот импульс, который подтолкнул Джона к путешествию на борту Megan Jaye. «Я не ошибусь, если скажу, что все это было придумано для его психологического очищения. Вряд ли он ожидал того, что получил. Но парень настолько открылся новому опыту и росту! Как если бы он стоял посреди шестиполосного шоссе и приговаривал: “Что, слабо меня одолеть?” – и вот именно так он к этому подходил» (177).

К утру субботы, 7 июня, шторм начал сильнее заявлять о себе. Тайлер вспоминал, что «все стало серым, и понеслась! Шторм расшвырял нас всех. Это было жестко. Волны гигантские! Будь у тебя возможность вызвать такси, ты бы вызвал. Океан такой большой, а лодка такая маленькая. У нас киль был на двадцать градусов. Набегали огромные волны, размером со здание. Мы словно съезжали с водных гор. Я думал: “Боже, я надеюсь, мы еще живы”. Но без этого было бы просто скучно, потому что Джон искал приключений. Никто не выходит в шторм, но если ты в него попал, вспоминать потом будешь всю оставшуюся жизнь. В такие моменты хочется только одного – оказаться дома, но он не хотел. Он не хотел быть дома. Он был во всей своей красе» (178).

Днем стало еще хуже, что вынудило капитана вести яхту, поставив штормовой стаксель, который затормозил Megan Jaye до пяти миль в час. Ветер сбил брызгозащитный козырек над входным люком, и вода каскадом полилась по сходному трапу прямо в салон, где в тот момент изнывали от морской болезни кузен и кузина Кониса. Но было и большее испытание. После тридцати часов за штурвалом кэп Хэнк понял, что балансирует на грани полного измождения. «Я был в том состоянии, когда, как я знал, мог стать опасным. И тогда я посмотрел на Джона и сказал: “Эй, иди сюда, хороший мальчик! Тебе придется порулить этой малышкой, потому что мне нужно поспать”» (179).

Поначалу Джон испугался перспективы управлять яхтой, тем более в такой шторм. «Боже, Хэнк, – воскликнул он, – у меня только вот эти хиленькие мышцы, чтобы на гитаре играть». Но выбора не было. В три часа пополудни в субботу Джон, для страховки привязанный тросом, взялся за штурвал. «Следи за горизонтом, а не за компасом, – напутствовал его Хэнк. – Старайся угадывать, что эта лодка собирается сделать. И, кстати, парочка вещей, которые ты абсолютно не должен делать: не перекладывай парус и не позволяй ветру дуть с кормы. А больше ты нам ничем не навредишь. Ты можешь намокнуть, но за борт тебя не смоет», – добавил капитан (180).

Когда за три дня до этого яхта отходила от берега, Джон настраивался на относительно умеренное по ожидаемым эффектам недельное развлечение. Но вместо этого он получил незабываемый опыт и прошел испытания, которые и вообразить не мог. Пока бушевал шторм, а кэп Хэнк отсыпался на своей койке под палубой, Джон держал штурвал, надеясь привести яхту в более спокойные воды. Он сам должен был справляться со всеми трудностями. Вспомнив книгу Гордона Лидди, он старался подчинить Вселенную своей воле, чтобы обеспечить безопасность своих товарищей.

Потом Джон рассказывал: «Я шесть часов находился посреди большого шторма, управлял лодкой и держал ее на курсе. Я был почти похоронен под водой. Меня волны лупили по лицу шесть часов кряду. Это потрясающий опыт, потому что он останется навсегда. Вы не можете переменить решение. Это как на сцене: ты на ней стоишь, и с нее не уйти. Была парочка волн, которые бросили меня на колени. Я просто держался руками за штурвал, но был привязан веревкой, а погода бушевала вовсю. И я наслаждался. Я орал матросские песни и кричал на богов. Я чувствовал себя викингом, понимаете? Ясон и Золотое руно» (181).

Когда кэп Хэнк с трудом оторвал себя от койки и пришел на смену, его поразила перемена, произошедшая с Ленноном. «Я увидел другого парня. Он был очень усталым, но восторженным, в экстазе». Капитану показалось, что Джон «прошел через мощный катарсис» и «был счастлив».

А Тайлера радовало, что бывший битл спас Megan Jaye от кошмарных повреждений, которые ей мог нанести океан: «Он был там у руля, как сумасшедший, радующийся приключению. А какой был выбор? Не управляй никто, и лодка оказалось бы в намного худшей форме, чем была» (182).

Шторм свирепствовал сорок с лишним часов, обрушивая на яхту ураганный ветер и волны высотой двадцать футов[89]. К утру понедельника ветер, наконец, стих, и капитан обнаружил, что яхта на 70 миль[90] отклонилась от курса и получила повреждение триселя. Добавив в свое резюме морехода позицию рулевого, Джон и тут не остался в стороне – помог с необходимым ремонтом. Эллен вспоминала: «Парус оторвало от основной мачты. Мы должны были пришить его на место, потому что, если использовать только двигатель, а топливо закончится, не остается ничего, чтобы управлять лодкой, и тут может затопить, если волна неудачно ударит». Команде потребовалось четыре часа, чтобы все залатать, и с помощью Джона они смогли водрузить парус на мачту (183).

На последнем отрезке перехода к Бермудам члены команды рассказывали друг другу истории о жизни и своих страхах. Джон все еще испытывал большой подъем после его отважной схватки с океаном за штурвалом яхты. Но он признавал и то, что океан, когда становится тихим, дарит ощущение покоя, которое невозможно испытать на суше. «Мы говорили о том, каково это – оказаться посреди этой затерянной пустоты», – вспоминала Эллен. Тайлер откликнулся на эти слова: «На свете не существует пустоты». У Джона был отменный нюх на удачные, глубокие фразы, и он тут же радостно воскликнул: «Запиши это! Запиши!» Сам он, говоря о своем самом большом страхе, признался, что смертельно боится, «как бы чего не случилось с Шоном» – за Шона он боялся больше, чем за себя самого (184).

В среду 11 июня яхта Megan Jaye успешно прибыла в гавань Сент-Джордж на Бермудах. Когда судно восточным курсом подходило к острову, Джон и экипаж увидели старые стены форта Св. Катерины, а за ними просторы Гейтс Бэй. Вход в гавань окружали высокие, неприступные скалы. «Будто попадаешь в сказочную страну», – говорил кэп Хэнк.

Но между тем оставался маленький нюанс: запас травки на судне, который остался практически нетронутым, поскольку во время шторма было не до того. Худшее, что могло случиться, – в тот год уже второй битл попал бы за решетку по обвинению в провозе и хранении наркотиков. Этого не хотел никто. «На лодке было немножечко марихуаны, – рассказывал Хэнк. – Никогда нельзя приплывать куда-нибудь даже с каплей марихуаны. Так что у нас была бутылка пива Grolsch, из тех, которые запечатываются, мы положили травку в бутылку и привязали к горлышку с дюжину воздушных шариков. Подождали, когда подойдем ближе к острову, и бросили бутылку за борт, в надежде, что кто-нибудь ее найдет и хорошо проведет время». Что касается гитары, купленной в последний момент в ломбарде, Джон во время плавания через Атлантику к ней и не притронулся (185).

Перед тем как экипаж сошел на берег, на борт поднялись таможенники, и Хэнк предпринял отчаянную попытку помочь Джону остаться инкогнито. Пока все заполняли таможенные декларации, он сунул паспорт Джона в середину стопки документов, надеясь, что имя «Джон Леннон» не привлечет внимания чиновников. И почти тут же осознал, что сохранить имя звезды в тайне – напрасный труд. Прежде чем покинуть Megan Jaye, Леннон нацепил на нос свои легендарные «бабушкины очки». И мигом стал «копией битла Джона». «Ага, инкогнито, значит?» – рассмеялся Хэнк. Джону оставалось только расписаться в книге гостей Megan Jaye. «Дорогая Меган, – написал он. – На свете не существует пустоты! (Т.К., 1980) И спасибо, Хэнк» (186).

На следующий день Джон встретился с местным специалистом по недвижимости Донной Беннетт, чтобы найти жилье для себя, Шона и своих помощников из «Дакоты». В те времена Бермуды не были тем шикарным, «глянцевым» направлением, которое сегодня манит туристов комфортом и роскошью. «Курортники» в основном арендовали дома на сезон, чтобы насладиться отдыхом. Тогда, как и сейчас, кстати, Бермуды ошибочно считали частью Карибских островов, которые лежат в тысяче миль[91] к югу отсюда. Дом, снятый Джоном, находился в шести милях[92] от Гамильтона, столицы Бермудских островов, включенных в состав британских территорий в 1790-х. К 1980 году население главного острова, занимавшего 21 квадратную милю[93], составляло 55 тысяч человек.

Леннон представился госпоже Беннетт как Джон Грин, снова использовав свой псевдоним. В памяти Беннетт, «это был худой мужчина в соломенной шляпе, чем-то похожий на моряка, в джинсах и спортивной обуви. Я не обратила внимания на акцент, и не было знаменитых очков». Сезон находился на самом пике, но Беннетт смогла найти дом с видом на Воронку дьявола[94]. Уютный коттедж назывался «Александра» и располагался в Нэптон Истейтс, недалеко от пролива Харрингтон. Он был достаточно вместительным, чтобы в нем разместились Джон, Шон, Фред, Уда-сан, а с ними и кузены Кониса и он сам – им хотелось на несколько дней задержаться на острове. Оформляя соглашение, Джон сказал: «Моя няня скоро привезет моего сына». И тут Беннетт осенило. «Вашу няню зовут Йоко?» – спросила она. Джон понял, что раскрыт, и попросил Беннетт держать в секрете его присутствие на острове: «Можете дать мне пару недель?» – «Я подумала: “Да, я могу, почему нет?” Когда вас о таком просят, что вы сделаете?» (187).

В пятницу 13 июня Фред, Шон и Уда-сан приземлились в Международном аэропорту Бермудских островов. Когда они приехали в «Александру», Джон и Шон не скрывали эмоций по поводу своего воссоединения. Увидев свою акустическую гитару Ovation, которую исправно привез из «Дакоты» Фред, Джон взял ее и начал играть попурри из матросских песен, а Шон танцевал по комнате. Фреда удивил крепкий вид Джона: «Исчезла бледность, которая появилась у него за пять лет сидения в “Дакоте”. Теперь он был загорелым, излучавшим здоровье и жизненные силы».

В тот вечер экипаж Megan Jaye участвовал в совместном праздничном ужине с «дакотцами». Джон без устали рассказывал о своих морских приключениях. «Вы не можете представить, как это – смотреть во все стороны и не видеть ничего, кроме воды и неба. Ты одновременно чувствуешь себя отрезанным от мира и при этом в контакте с всемогущим чем-то там. И это чувство свободы переполняет» (188).

Много позже Джон уселся на диван, скрестив ноги, и исполнил новую, намного более резкую версию Serve Yourself. Дилана он обзывал «грязным маленьким гадом», слова стали еще яростнее и обиднее, если такое, в принципе, было возможно, а исполнение до отказа наполнилось пламенем и гневом. Фред подумал, что песня «злая и испепеляющая» как никогда. Теперь не осталось сомнений – Джон точно был другим (189).

На следующее утро Джон с сыном отправились в Гамильтон, чтобы посмотреть традиционный парад, который устраивали в честь дня рождения королевы Елизаветы Второй. Как британская территория, Бермуды предпринимали самоотверженные усилия, устраивая помпезные церемонии на радость гостям и островитянам, – солдаты почетного караула маршировал в пробковых шлемах, и все завершалось пушечными залпами – 21 раз. Джон и Шон присоединились к зрителям на Фронт-стрит, и Джон в тот момент признал, что присутствие на параде среди тысяч других британцев, заполонивших улицы, наполнило его чувством умеренного патриотизма.

А Хэнк в те дни готовил Megan Jaye к возвращению в Штаты. К нему собиралась присоединиться его подруга Гретхен Фетчин[95]. Прежде чем отправиться в обратное плавание, капитан устроил для Джона еще одну прогулку на яхте. Когда они вышли в море, начался ливень. «Ветер был очень сильным, но развлечений хватало. Мы подняли паруса. Шон взялся за штурвал и некоторое время управлял яхтой в гавани. Получился изумительный завершающий день» (190).

После вечеринки Джон не находил себе места. Позвав Фреда, он распорядился, чтобы тот подыскал уединенное жилище в другой части острова. Он почувствовал, что Тайлер Конис слишком сближается с ним. Фреду это напомнило повторение истории с Терри Босли, капитаном яхты Imagine. «У меня нет друзей. Дружба – это романтическая иллюзия», – сказал он Фреду однажды.

Вскоре вместе с агентом по недвижимости Биллом Лушером помощник Джона обнаружил на окраине Гамильтона скрытую от посторонних виллу «Андерклифф» (191).

С обзорным видом на Грейт-Саунд, вилла располагалась в зажиточном районе с ухоженными садами и тихими сельскими дорогами. Там были собственный причал, бассейн и, к огромному удовольствию Джона, кабинетный рояль Steinway. Также Леннон мог пользоваться маленькой яхтой Sunfish. За шесть недель жизни в этом раю нужно было выложить головокружительные $24 000, что торопливо организовывала Йоко. «Понимаю, что мы заплатим кучу денег. Но это будет стоить того», – заверил ее Джон. Единственная проблема заключалась в том, что в доме жила молодая пара – Рольф и Молли Лути. Они были согласны сдать виллу в аренду, но информировали Лушера, что им потребуется несколько дней на переезд (192).

Несколько дней? Джона такое отложенное заселение не устраивало. Рольф Лути в конце концов согласился на условия Леннона, но он выдвинул встречное: произвести оплату заверенным чеком[96]. Когда стало ясно, что банковская операция займет еще несколько дней, Лути согласился принять от Джона чек, но только если сам заберет его у музыканта в «Александре». «Чертов бред! – возмущался Леннон. – Мы платим гребаное состояние за этот дом, и я еще должен под его дудку плясать, чтобы они разрешили нам там поселиться!» Однако тем же вечером Лути встретился с Джоном в «Александре». Оказавшись лицом к лицу с битлом, он тут же забросал его приглашениями на местные вечеринки и в круизы. Но Джон его не слушал. Он выписал чек и холодно сказал, что приехал на Бермуды исключительно для работы, а не для общения (193).

Ранним утром в среду 18 июня – в день, когда его старому приятелю Полу Маккартни исполнилось 38 лет, – Джон потихоньку выскользнул из дома с Шоном, Фредом и Уда-саном, оставив семейство Конис почивать. Их ждала вилла «Андерклифф», спрятавшаяся в уединенном «волшебном» районе под названием Фейрилендс.

Глава 9

Фейрилендс

Джон не хотел тратить много времени на долгое обустройство – ему действительно хотелось скорее приступить к работе. Его непоколебимая решимость, которую он продемонстрировал во время краткой встречи с Рольфом Лути, приоткрыла суть грядущих событий: поход Леннона навстречу новому себе значительно ускорился в Фейрилендсе.

Заранее готовясь к новым свершением, он привез свою надежную сумку из «Дакоты». В ней лежали десятки кассет с его композициями за последние десять лет, в том числе многие неоконченные песенные фрагменты, записанные под клавишный аккомпанемент «Ямахи».

В четверг 19 июня, когда прошло чуть больше дня с тех пор, как состоялся переезд на виллу «Андерклифф», Джон уже горел желанием оборудовать в доме все, как ему нравится. Неизменный телевизор в спальне – это было обязательно, а кроме того, он попросил Фреда купить большой магнитофон – на языке той эпохи такие магнитофоны и радиоприемники назывались «грохотом в гетто», – а также музыкальные новинки, чтобы подстегнуть творческую фантазию. Кроме того, Джон пожелал, чтобы ассистент приобрел в музыкальном магазине несколько барабанов-бонго и тамбуринов. Лучший вариант Фред нашел в магазине Stuart’s Electronics на Рид-стрит в центре Гамильтона: бумбокс Sony CF-6500II. Первоклассный переносной кассетный магнитофон, который стоил тогда 275 долларов, был классической стереосистемой с радиоприемником в AM/FM диапазоне с четырьмя встроенными колонками. Магнитофон назывался ZILBA’P – японская компания штамповала это необычное слово-аббревиатуру на корпусе[97]. Прожорливое чудо техники питалось от восьми батареек-«бочек». У него был свой стереомикрофон, кроме того, система давала возможность подключать внешние микрофоны, колонки и элементы питания.

Во время набега на магазины Фред нашел и кассетную версию классики регги – альбом 1973 года Burnin’ группы Wailers. В него входили подлинные жемчужины – Get Up, Stand Up и I Shot The Sheriff. Они слушали альбом на большой веранде виллы «Андерклифф» с видом на Грейт-Саунд, и Burnin‘ напомнил Джону о тех временах, когда он знакомился с этими песнями во время своих «потерян ных выходных». Через некоторое время в колонках ZILBA’P заиграла Hallelujah Time. Слушая эту спокойную, неторопливую композицию, Джон сидел завороженно, пока Боб Марли своим проникновенным фальцетом пел о том, что «живет у времени в долгу». Прокрутив эту песню еще раз, Джон внезапно воскликнул: «Вот. То, что надо!» Фред наблюдал, как тот ликует: «Жить у времени в долгу. Фраза, которую я искал! У меня эта песня была в голове давным-давно. Я напишу мелодию регги и слова, построенные на теме жизни у времени в долгу, – именно так я и живу. Или, если вдуматься, мы все так живем, хотя большинство не любит об этом задумываться. Меня и тебя это тоже касается, мой дорогой» (194).

В приливе вдохновения Джон начал сочинять текст новой песни. К ужину у него был готов первый набросок Borrowed Time, премьеру которой он устроил для Фреда, подыграв себе на акустической Ovation. Он пел, что теперь, когда он старше, его «будущее светлее». Вскоре он уже отправил Фреда в «Дакоту» за драм-машиной Roland CompuRhythm. На первой пробной записи Джон восклицает: «Добро пожаловать на Бермуды!» Он записал еще три пробы на ZILBA’P, оттачивая Borrowed Time, и вдобавок проверил звучание мелодии на «Стейнвее», а потом вернулся к I Don‘t Wanna Face It – одному из многочисленных фрагментов на кассетах, лежавших в его неизменной сумке из выделанной кожи. На последней записи там слышится более хард-роковое звучание.

К этому моменту Джон уже начал фантазировать на тему записи нового альбома – когда и где он мог бы к этому приступить. Во время телефонных разговоров с Йоко он обсуждал возможность возвращения – его жена возражала, что на нынешнем этапе он должен предпринять более осторожный шаг: не долгоиграющую пластинку, а мини-альбом. Послушав альбом Survival (1979) Боба Марли и записи его группы Wailers, он предложил идею записаться в одной из студий на Ямайке, где обычно пишутся исполнители регги. Джон считал Марли одним из гигантов на музыкальной сцене 1970-х – как и Леннон, лирический поэт, выступавший за мир, не боясь невзгод. В 1976-м Джон убедился в талантах Марли лично, когда вместе с Ринго сходил на концерт Wailers в лос-анджелесском «Рокси» – у них в это врем как раз случился перерыв в записи альбома Старра Ringo‘s Rotogravure. А теперь Джон развлекал Фреда историями из жизни Марли конца семидесятых, в частности, рассказав об эпизоде, когда в дом музыканта проник вооруженный преступник, намеренный убить его за смелые политические взгляды. Марли, чудом оставшийся в живых, презрел осторожность и не прекратил свою политическую активность.

В ту пятницу Джон и Фред вышли на Sunfish в плавание по Грейт-Саунд. Джону не терпелось вернуться к парусам с тех пор, как он с Шоном сошел по трапу с Megan Jaye. Позже тем вечером он предложил сходить на одну из местных дискотек. Появившись на острове, Леннон сразу спросил у Донны Беннетт насчет ночной жизни Гамильтона, и та посоветовала «Диско 40». Но Джон слышал еще об одном местечке под названием «Флэйворс», которое ему хотелось посетить, – он прикинул, что там собирается публика поярче. Но когда они приехали во «Флэйворс», их с Фредом встретило громовое звучание I‘m Coming Out Дайаны Росс. Быстро сообразив, что клуб существует для туристов и любителей посредственной музыки, Джон неохотно предложил перенести вечеринку в том же составе в «Диско 40».

Резко контрастируя с «Флэйворс», клуб «Диско 40» производил впечатление подлинного улья – такая активная жизнь там кипела. Пройдя через колонны мопедов, припаркованных у входа, двое искателей приключений оказались на краю переполненного танцпола, где танцевали в основном двадцатилетки и подростки. Сначала Джон попробовал найти себе пару, но все девушки, которых он пытался пригласить, отвергли его. «Они, наверное, думают, что я ненормальный какой-то», – сказал экс-битл Фреду. Потом, когда они весело осушали кружку за кружкой пиво, диджей поставил Rock Lobster от B-52. Джон не верил своим ушам. Кейт Пирсон, представляя песню, пропела серию высоких нот, похожих на тирольские мотивы. Джону это пение напомнило нестандартную вокализацию Йоко – «шестнадцатиполосный голос», о котором в журнале Rolling Stone высоко отозвался Джонатан Котт. «Можешь себе представить? – воскликнул Джон, обращаясь к Фреду. – Они под Йоко работают!» Он слушал эту группу «новой волны» и не мог сдержаться: «Мама будет в восторге! А то она вечно жалуется, что никто не воспринимает ее всерьез как рок-певицу. Мне не терпится ей рассказать, что это, наконец, произошло!» (195)

К тому моменту, как они покинули ночной клуб, Джон был основательно пьян. Следование здоровой диете привело к тому, что в сравнении с обильными возлияниями «потерянных выходных» он оказался в гораздо более «легком весе». Но у него была «миссия», и отступать он не собирался. Репортеру местной The Royal Gazette Джерри Ханту, заметившему его в «Диско 40», он сообщил, что «жена послала меня сюда в рабочий отпуск». Это было правдой – Джон полностью сосредоточился на том, чтобы доделать незавершенные «изделия», хранившееся в его вместительной сумке.

На следующее утро музыкант вылез из кровати и, мучаясь тяжелым похмельем, снова взялся за фрагменты Real Life и That‘s The Way The World Is. В итоге они были переработаны в более зажигательную композицию, которую Джон назвал I‘m Stepping Out. Он освежил текст, чтобы тот отражал его более позитивный настрой, отличный от мрачного взгляда на мир образца прошлой осени. А потом вооружился акустической гитарой Ovation, включил ZILBA’P и спел о том, как закурит и выдохнет свои «переживания в небо».

На следующий день, 22 июня, от похмелья не осталось и следа, зато энергия и вдохновение бушевали. Как автор песен, Джон, возможно, наслаждался самым продуктивным периодом за долгие годы. И он бы с удовольствием остался наедине со своей музой, но решил прерваться, чтобы угостить близких: Шона, Фреда, Уда-сана и Хелен, которая приехала накануне из Нью-Йорка, обедом в ресторане, расположенном в Ботаническом саду.

Ботанический сад в нескольких милях от Гамильтона, к северу от Хангри-Бэй, собрал флору со всего мира. Там же, среди ухоженных лужаек, находится Кэмден-хаус, красивый дом в георгианском стиле, построенный в начале XVIII века. Дом этот принадлежит правительству Бермудских островов и используется премьер-министром острова для проведения официальных мероприятий. В те дни, когда там был Леннон, в одном из коттеджей по соседству работал итальянский ресторан «Иль Кьянти». Джон вспоминал, что они пошли в «Иль Кьянти», «я – чтобы взять себе кофе, а Шон – какую-нибудь вредную еду». Посидев в ресторане, музыкант любезно раздал автографы официантам, а потом все отправились прогуляться по саду (196).

Вот тогда-то это и произошло. Джон посмотрел вниз и под кедром увидел крохотную табличку с надписью Freesia, Double Fantasy. Его это поразило. «Я просто подумал: Double Fantasy – это же грандиозное название[98]. В нем столько смыслов, что ты и не сообразишь, что это означает. Это означает все, что можно подумать. И это значит “двойная пара”». Он пребывал в таком волнении, что и не заметил, точно ли там было написано «фрезия». Скорее всего нет, поскольку растение в этот период не цветет. И это, вероятно, был гибискус, растущий на том же месте. «Гибискус Double Fantasy очень красив. Он большой, как блюдо», – объяснила Мэри Лодж, часто бывавшая в Ботаническом саду. Но фрезия или гибискус – едва ли это имело для Джона хоть какое-то значение. Его привлекло словосочетание «двойная фантазия»: «Сказано будто обо всем. Не говоря на самом деле ничего, это говорит все» (197).

Вернувшись на виллу «Андерклифф», Леннон устроил на застекленной веранде импровизированную студию. Оборудование студии составляли магнитофон ZILBA’P и драм-машина CompuRhythm. Джон опять съездил в Stuart’s Electronics и приобрел для записи еще один кассетник – National Panasonic RS-4360 DFT, а также чистые кассеты, пару наушников и микрофон. Второй магнитофон Джон планировал использовать для демозаписи на «двух дорожках». Основную дорожку – вокал и гитару – предполагалось писать на ZILBA’P, а потом проигрывать результат, записывая дополнительные инструментальные партии на Panasonic. Он хотел снова попробовать записать Darling Boy – песню, адресованную Шону, которую сочинил ранее в том году. Фред, получив инструктаж от шефа, готовился проявить себя в игре на бонго в стиле регги. Джон почувствовал, что от волнения нервы его помощника находятся на пределе. «Да ты просто импровизируй, Фред», – приободрил его Джон. Включив ZILBA’P, Джон представил песню, как «Darling Boy‘, ныне известную как Beautiful Boy». Для второго дубля Фреду снова пришлось взяться за бонго и исполнять свою партию, пока Джон оттачивал музыкальные тонкости. Включив запись, Джон объявил: «Фриц и Хайнц, дубль два исполнения колыбельных». Позже он попросил Фреда отстукивать основной ритм ручкой, а потом, в еще одном варианте записи, хлопать в ладоши в ритме регги. Как ни старался Фред, он нередко сбивался, но Джон не переживал. Его, несомненно, вдохновляли результаты, даже представленные в такой сырой форме (198).

Разные записи Beautiful Boy от 22 июня обнаруживают, что текст песни созревал, меняясь не разительно, а тонко, и становился более глубоким по сравнению с тем, что было раньше. В Beautiful Boy он поет о мимолетности природы человеческого существования. Вообще, максиму «жизнь – это то, что происходит, пока ты строишь другие планы» изначально опубликовал Аллен Сандерс в номере Reader’s Digest за 1957 год. И очень вероятно, что Джон, неизменно прожорливый читатель, наткнулся на эту строчку, причем относительно недавно, в романе Уильяма Гэддиса «Дж Р» (J R). Роман появился вскоре после 35-го дня рождения Леннона, и эту книгу с нетерпением ждала читающая нью-йоркская публика. Поскольку это была первая работа Гэддиса, опубликованная им после романа «Признания» (1955), ажиотаж по случаю выхода новой книги не мог пройти незаметно для Джона. В «Дж Р» Гэддис не оставляет от высказывания Сандерса камня на камне, характеризуя его как «бессмысленную жвачку», пригодную разве что для чтения на стене в приемной у стоматолога. Леннон же в Beautiful Boy решительно возвращает фразе Life is what happens to you while you’re busy making other plans ее значительность – у него она звучит с оттенком лиричности, и все вместе это создает эффект искренности и большой надежды. Хотя изначально Леннон использовал фразу, аккомпанируя себе на рояле во фрагментах My Life, именно в Beautiful Boy она оказалась на своем законном месте: это мудрый совет отца сыну о том, как расти и взрослеть (199).

Когда Beautiful Boy «встал на крыло», Джон на этом не остановился. Фред снова взялся за бонго, и музыкант вернулся к Borrowed Time. «А что, если чуть-чуть регги?» – говорит Джон, настраивая ZILBA’P. После пробной записи и этой песни на двух дорожках в его импровизированной студии на веранде Джон опять приступил к Dear Yoko: за эту композицию он в последний раз брался в апреле в Кеннон Хилл. Как и Beautiful Boy, Dear Yoko стала лиричнее после вояжа Джона на Megan Jaye. В написанный заново куплет он вставил строку, «подаренную» Конисом: nowhere is the place to be – «место среди пустоты».

Джон кипел вернувшимся к нему во всей полноте музыкальным совершенством – он снова вспомнил и о I Don‘t Wanna Face It, исполнив ее на записи в ускоренном ритме. Впрочем, он заметил, что «она должна быть помедленнее и, наверное, для Ринго». За работой он не заметил, как стемнело и параллельно с ним свой концерт устроили древесные лягушки, в изобилии населявшие Фейрилендс. Время от времени их кваканье слышно на записи, и это, пожалуй, самая необычная подпевка, которая была у Леннона за всю его музыкальную карьеру. Словно сама природа, причем во вполне буквальном смысле, выступила дуэтом с его проснувшейся музой.

Итак, были готовы демоверсии Beautiful Boy, Borrowed Time, Dear Yoko и I Don‘t Wanna Face It – Джон мчался на гребне творческой волны. На следующее утро он впервые спел Beautiful Boy Шону. Тот прыгал по веранде в полном восторге от того, что отец написал для него песню. Шон проводил незабываемое время, гуляя с Хелен по окрестностям и резвясь с отцом в воде. «Я на Бермудах научился плавать на боку. Помню, как изо всех сил бултыхался: один глаз под водой, а другим следил, нравится ли папе, а его стройная фигура скрывалась в искрящихся потоках» (200).

Наслаждаясь вновь обретенной музыкальной энергией, Джон залез в свою кожаную сумку и вытащил еще несколько кассет с намерением превратить давнишние наброски в песни. Если представить, сколько неоконченных композиций у него накопилось за довольно долгое время, работы было через край. Для начала он взялся за Girls And Boys, и тоже прибег к двухдорожечной записи, наложив гитарную партию и подпевки с помощью «Панасоника». Girls And Boys завладела его вниманием настолько, что он занимался ею несколько дней, и она, как и Beautiful Boy, вошла в его небольшой, но расширяющийся список того, что было интересно ему самому.

Между тем присутствие на острове «самого Леннона» в конце концов стало достоянием газет благодаря Джерри Ханту, который «опознал» Джона в «Диско 40». В обмен на наспех устроенное интервью экс-битл попросил Ханта свести все публикации о нем к небольшой заметке. Харт сдержал слово и опубликовал скромную статью в утреннем издании The Royal Gazette от 27 июня. Статья называлась «Солнечный праздник Джона и Йоко», и там в основном говорилось о предполагаемых передвижениях пары из Гамильтона в Сент-Джордж. Причем Йоко тогда еще даже не приехала на остров – она занималась коммерческими начинаниями Lenono, а именно своей коровой-рекордисткой голштинской породы; через неделю историю про корову должны были разнести газеты по всему миру. О Джоне Хант написал совсем немного и с большой симпатией, отметив, что звезда просто наслаждается солнцем, что так и было: в «Диско 40» Джон сказал Ханту, что «Бермуды – это настоящий класс» (201).

Йоко приехала на остров к семье в тот же день, когда вышла статья, о чем Хант, разумеется, не знал. Рич Депальма скрупулезно информировал Джона о продвижении супруги к Бермудам. Сообщения, правда, сводились к тому, что Йоко опаздывала на один рейс за другим. Сложилось даже впечатление, что она вообще никогда не улетит. Но в итоге выяснилось, что ее рейс из Нью-Йорка должен был прибыть в 21:30, и Джон намеревался встретить жену.

После ужина Джон и Фред заехали скоротать время в бар «Свиззл Инн» неподалеку от аэропорта. За спиртным и курением «Житан» Джон произнес самообличительную речь о своих прошлых подвигах на ниве секса. При этом он подчеркнул, что чувствует эротический подъем при одной только мысли о предстоящей встрече с супругой, когда сможет «наброситься на Маму». И тут же в черных красках поведал Фреду о своей сексуальной одержимости и фантазиях в прежние времена. О себе он сказал, что был «странным, психопатическим малым, скрывавшим свою неуверенность за фасадом мачо». К заслугам Йоко Джон отнес то, что она помогла ему справиться с агрессией и оценила нежную сторону его натуры. Именно в этот момент заслушавшийся Фред посмотрел на часы. Спрыгнув с барного стула, он в панике информировал Джона, что самолет из Нью-Йорка в эту минуту как раз приземлился (202).

Джон и Фред стрелой помчались в аэропорт, но опоздали. Добежав до «рукава» прилета, они увидели уборщика, который «порадовал» их историей о маленькой японской женщине, потерянно бродившей здесь после выхода из самолета. Джон легко мог вообразить ярость Йоко, брошенную собственным мужем в незнакомом ей месте. Второпях он позвонил на виллу «Андерклифф», чтобы удостовериться в самом страшном. «Вам бы лучше приехать побыстрее», – со вздохом сообщил Джону Уда-сан. Во время поездки домой на такси Джон объявил Фреду, что «есть только один способ выкрутиться: тебе придется взять вину на себя. Скажи ей, что уговорил меня зайти в бар и пропустить пивка. Она захочет тебя уволить, но не бойся, я твою жопу прикрою» (203).

К их удивлению и удовольствию, спасать шкуру помощника не пришлось. Несмотря на нервотрепку в аэропорту, Йоко была сравнительно спокойна. Сопроводив жену на веранду, Джон в ее присутствии с ходу записал лихое демо Serve Yourself, песню наполненную ругательствами. Довольный реакцией Йоко, он решил продемонстрировать весь свой скопившийся репертуар. Он исполнил новейшую версию I‘m Crazy, аккомпанируя себе на Ovation в подчеркнуто дилановском стиле. Теперь песня называлась Watching The Wheels. Было видно, что Джон увлекся вариантом с гитарным фолк-аккомпанементом, хотя ему была дорога и более медленная версия с арпеджио на рояле.

Конечно же прозвучало последнее воплощение Beautiful Boy, и он «зачерпнул» также Everybody‘s Talkin, Nobody‘s Talkin из еще более давнего прошлого. Теперь эта вещь называлась Nobody Told Me – корни нового названия («Мне никто не говорил») уходили в припев, где была проверенная временем фраза: «Моя мама говорила, что будут вот такие дни». Последние несколько дней Джон оттачивал эту песню и подготовил демо с двумя дорожками. Изначальная – еще из «Дакоты», с партией рояля, была украшена новым вокалом и, спасибо Фреду, маракасами. На одном из гитарных дублей звучит традиционная оговорка Джона: «Вот эта должна быть для Ринго». Драм-машина CompuRhythm фоном отбивала ритмический рисунок, и Джон, с силой перебирая струны, исполняет припев с необычным напором и энергией. В этот же период Леннон, кстати, реанимировал и Memories, еще одну неоконченную песню. Он и для нее записал две дорожки – вокал и импровизацию на акустической гитаре, которой был подкреплен рояль из «Дакоты».

Пребывание Йоко на острове оказалось очень коротким. Поглощенная делами Lenono, она провела почти все свое время, не расставаясь с телефоном. И уже к воскресенью объявила, что собирается вернуться в Нью-Йорк. Проводив ее, Джон и Фред заехали в Ботанический сад, где за разговорами потягивали капучино в «Иль Кьянти». По воспоминаниям Фреда, Джона особенно раздражало кажущееся отсутствие интереса жены к его музыкальному возрождению и возросшему «каталогу» полностью завершенных композиций. Но особенно его беспокоило, что Йоко не занимается «правильной подготовкой» к его планируемому возвращению в студию, хотя они и обсудили кандидатуры тех, кого могли бы назначить на завидную роль продюсера нового музыкального проекта после пятилетней паузы. Йоко выразила свое предпочтение – Джек Дуглас, учитывая его предыдущий опыт работы с Джоном, а также с Aerosmith и Cheap Trick. Когда они вышли из «Иль Кьянти», Джон ненадолго заскочил к тому месту, где росла фрезия или гибискус, чтобы еще раз взглянуть на надпись DOUBLE FANTASY.

Регулярные трансатлантические звонки между Джоном и Йоко возобновились, и Джон часто клал трубку так, чтобы жена могла послушать его новые записи. Это было попыткой пробудить ее интерес к проекту и, может быть, даже надеждой на то, что она сама начнет сочинять что-нибудь.

Однажды в начале июля – всего через несколько дней после того, как Йоко покинула Бермуды, – Джон не смог до нее дозвониться. Никто не отвечал на его звонки в квартире номер 72, а когда он позвонил по ее частному номеру в «Первую студию», линия была занята, и длилось это часами. В самой настоящей панике Джон пытался совладать с собой и ситуацией, прикуривая одну сигарету от другой, хватаясь за гитару и включая драм-машину.

Свое отчаяние он на полную катушку использовал в творчестве – вернулся к пробной записи Stranger‘s Room, заимствовав ее построение и создав I‘m Losing You – одну из самых пронзительных работ, в которой звучат безжалостная самокритика и презрение к самому себе. Во время короткого пребывания Йоко на вилле супруги несколько раз ругались, уединившись в спальне. В I‘m Losing You описывается мрачная картина их недавнего семейного тупика, и для Джона невозможность поговорить с женой по телефону выглядела прологом к гораздо более серьезным проблемам, с которыми они, возможно, столкнулись. Позже Джон вспоминал, что его новая песня зародилась «буквально в тот момент, когда я звонил с Бермуд и не мог прорваться. Я был вне себя и чувствовал, будто я потерялся в пространстве. И это настолько же описывает период расставания в начале семидесятых, насколько и тот случай, когда я физически не мог дозвониться до нее». Он добавил также, что у «Йоко потрясающая память. Знаете, жены всегда готовы напомнить вам о том, что было в прошлом» (204).

Изливая в новой композиции свое эмоциональное потрясение, Джон создал самые тревожащие восемь тактов в середине песни за всю свою легендарную карьеру. Сделав хитрый намек на фильм 1945 года «Долина решимости» режиссера Тэя Гаррета, он поет о том, что не может справиться с усиливающимся ощущением, будто любовь его жены к нему ускользает и он не сможет ее вернуть: «Никаких сомнений: я теряю тебя, я теряю тебя». На записи Джон не скрывает сути происходящего – Йоко испытывает «плотское разочарование» в муже, что доказывается отсутствием всякого интереса к нему. Это и понятно, потому что всем своим существом он напоминал ей обо «всем плохом, плохом, плохом», что прилагалось к их совместному сексуальному прошлому, а именно о его многочисленных изменах. И хотя он вроде и принимает на себя ответственность за причиненные эмоциональные разрушения – явно намекая и на «потерянные выходные», и на другие многочисленные интрижки, – он перекладывает ответственность на жену: он просит не карать его больше за то, что было «давным-давно».

В песне I‘m Losing You Джон создал микрорассказ о неурядицах своей семьи на нынешнем этапе. Но далеко не только это. Текст песни на пробной записи превращается в иллюстрацию безжалостного мужского эго. Сначала Джон выступает с завуалированными извинениями, но лишь для того, чтобы поддаться безудержному желанию обвинить жену: «Я знаю, я обидел тебя, но, черт, это было так давно». В этом смысле I‘m Losing You, даже без студийного лоска, находится в ряду лучших образцов исповедального песенного творчества Леннона, а этот список включает такие композиции, как God, Isolation и Look At Me, записанных группой Plastic Ono Band, которую они с Йоко создали в 1969 году. Неудивительно, что психологически травмирующее описание не осталось незамеченным Йоко, которая потом говорила, что I‘m Losing You – потрясающая песня. «Когда я ее слышу, нахожусь на грани обморока. Она великолепно написана, и в ней такие сильные эмоции. Конечно, я чувствую себя по-женски виноватой, потому что он боялся, что потеряет меня» (205).

Хотя через несколько часов телефонная связь с Йоко наладилась, то отчаяние, которое Джон испытал в тщетных попытках услышать жену по телефону и позже, сочиняя I‘m Losing You, оставило его в смятении. Вскоре у него родился план отправить Фреда в Нью-Йорк. Для поручения, которое он придумал, обычная курьерская служба не годилась. Фреду надлежало лично доставить Йоко несколько сувениров. Самым главным «сувениром» была кассета со всеми песнями, записанными на бермудских каникулах. И символическим трогательным подарком стала кедровая шкатулка, в которую Джон положил локон своих волос, завернутый в платок. Передавая шкатулку Фреду, он сказал, что этот дар он приготовил в соответствии с древней японской традицией, и строго-настрого запретил помощнику открывать крышку, чтобы не испортить магию ритуала.

Йоко приняла близко к сердцу опасения Джона по поводу новых записей и возвращения в студию. Для начала она тайно вышла на связь с Дугласом, чтобы оценить, насколько тот будет заинтересован участием в проекте. Она понимала, что наладить связь с продюсером – это первый шаг в процессе, чреватом большими переживаниями. И еще кое-что. Пусть в воззрениях на личную жизнь они с Джоном не всегда совпадали, никогда еще ставки не были так высоки, как сейчас, когда им надо было заново прокладывать дорогу для возвращения Джона в студию. Возвращение связано с неизбежными рисками: Джон отчаянно хочет вернуться в музыку, но даже тень неудачи, даже пара нежелательных публичных отзывов – не важно, насколько незначительных, – могут стремительно обратить его в бегство, в «Дакоту», в уединенную спальню с видом на Центральный парк. Все лето Йоко с каждым днем острее чувствовала эту ношу ответственности. И наконец последний вопрос: как пробудить ее собственную музу, которая последние несколько лет крепко спала, оставляя ее с чувством художественного разочарования. Однако решение, как выяснялось, все это время было перед ее глазами. Может, ренессанс Джона совпадет и с ее возрождением?

Для Джека Дугласа предложение Йоко после стольких лет прозвучало более чем неожиданно. И довершало картинку то, что все их контакты с Йоко проходили в обстановке секретности, делающей честь шпионским романам. В июле раздался звонок от его помощника: Дугласу было сказано, что ему надо ехать на пирс у 34-й улицы и сесть в гидроплан, который доставит его в Кэннон Хилл. Джек вспоминал: «Гидроплан приземлился прямо на пляже. Все было в тайне». Когда они с помощником пришли в дом, Йоко передала ему конверт с надписью «Только для ушей Джека». Внутри были демозаписи, недавно полученные от Фреда. «Теперь Джон тебе позвонит, – сообщила Йоко. – Но я сама могу сказать, что он попросит тебя сделать запись для нас». И тут она неожиданно добавила: «У меня там тоже будет несколько песен, но Джон пока об этом не знает». С этими словами она передала Дугласу ворох кассет с собственными композициями (206).

Вскоре позвонил Джон с Бермуд. «Он сказал, что чувствует, будто не может больше написать ни одной песни, а вот эти песни дерьмовые», – вспоминал Джек. Но, послушав кассету, Джек онемел. «Ощущения, интимное звучание этих записей были изумительными. Позже Джон звонил и спрашивал, что я думаю о материале, и я сказал, что он потрясающий. Я сказал: “Не знаю, могу ли я сделать лучше. Это настолько хорошо”. И он рассмеялся».

Когда Йоко и адвокат пары Дэвид Уормфлэш встретились с Джеком и его деловым партером по Waterfront Productions Стэном Винсентом, она обрисовала свое видение работы над проектом. “Слушайте, – главное, что сказала Йоко, – я не хочу вмешиваться в этот альбом, это ребенок Джона, это альбом Джона» (207).

Тогда же Джек узнал, с чем связана эта всепоглощающая секретность, которой был окружен проект. Джон «объяснил мне, что весь процесс подготовки – поиск музыкантов, аренда студии, – все это я должен осуществить в полной тайне. Потому что ему конец, если он позволит прессе узнать про его попытки записать альбом, а потом он вдруг облажается». То же самое пугало и Йоко до предела – она боялась за мужа. Как следствие, она неустанно придумывала способы избежать преждевременной огласки. «Джон не знал, получится ли у него, – рассказывал Джек, – и не хотел, чтобы пресса его осмеивала. Узнай кто-нибудь о том, что происходит, проект был бы немедленно остановлен. Вот так» (208).

Для Леннона, узнавшего, что Йоко намерена участвовать в создания альбома, это было манной небесной. Фред вспоминал, что Джон схватился за шанс поработать с ней вместе, полагая, что совместный проект может стать лучшим средством для оживления их увядающих отношений. Сотрудничество в работе над альбомом действительно началось, когда Йоко поделилась новой песней Let Me Count The Ways, которая была вдохновлена номером 43 («Как я тебя люблю?») из поэтического сборника Элизабет Барретт Браунинг «Сонеты португалки» (1850), коллекции любовной лирики, посвященной мужу поэтессы Роберту (тот трогательно называл жену «моя маленькая португалка»). Потом Йоко вспоминала: «Я проснулась, и Let Me Count The Ways звучала у меня в голове. Я позвонила Джону, который тогда был на Бермудах, и сыграла ее прямо по телефону». Под нежный фортепьянный аккомпанемент она пела Джону, как она его любит, сравнивая свои чувства к нему с «легким ветерком» на рассвете. Понимая, что муж глубоко тронут, Йоко предложила ему, в качестве ответа, сочинить что-нибудь для нее в духе Роберта Браунинга, словно в них возродились эти великие поэты Викторианской эпохи. «Когда мы еще жили в Англии, в Аскоте, Джон читал книгу о них. Он говорил, что “мы – реинкарнация Роберта и Элизабет Браунинг”. Я тогда ответила: “Может быть”. Это забавно, потому что Элизабет была старше Роберта, а я – старше Джона» (209).

Мысленный эксперимент мог на этом и закончиться, не посмотри Джон в тот же день на вилле «Андерклифф» телевизионный фильм «История любви: Элеанор и Лу Гериг». Этот фильм был основан на мемуарах Элеанор Гериг «Мой Люк и я»; супругов сыграли Блайт Дэннер и Эдвард Геррманн. Известного под прозвищем «Железный Конь» Лу Герига в расцвете его спортивной карьеры свалила болезнь (боковой амиотрофический склероз), которую потом назовут его именем. В июле 1939 года он обратился к болельщикам со знаменитой прощальной речью на стадионе «Янки». «Сегодня я считаю себя счастливейшим человеком на земле, – сказал он и добавил: – Когда у тебя жена – оплот силы, и проявила больше мужества, чем ты мог мечтать, – это лучшее, что мне довелось узнать». Телеканалы десятилетиями показывали истории, связанные с судьбой Герига, – чаще всего «Гордость янки» (1942), и в каждом фильме звучала та речь. В июле 1980 года бермудский канал, который партнерствовал с американским Эн-би-си, выбрал «Историю любви», чтобы еще раз отметить этот знаковый эпизод американской и общечеловеческой истории.

Когда Джон смотрел этот грустный фильм, его, наверное, поразила сцена, в которой Элеанор (Дэннер) читает письмо тогда еще будущего мужа Лу (Геррманна): «Большое спасибо за книгу стихов, которую ты мне отправила, – пишет он. – Мне особенно понравилось одно стихотворение у Роберта Браунинга, со словами “состарься вместе со мною, ведь лучшее ждет нас вдали”». Фильм полностью приковал внимание Джона – имел значение и последний разговор с Йоко, и его давняя очарованность литературой. Опубликованная под названием «Раввин Бен Эзра» в сборнике Dramatis Personae (1864), поэма Браунинга стала для Джона неиссякаемым источником вдохновения:

Состарься вместе со мною!

Ведь лучшее ждет нас вдали,

И мы насладимся последней главою.

Пока мы лишь первые строки прочли,

Но Бог, отмеряя нам дни, обещал:

«Увидите всё, бояться не стоит»,

Ведь лучшее ждет нас вдали[99].

Для Джона это стало знаком свыше. Более того, родившаяся у него композиция Grow Old with Me стала результатом чистого вдохновения, а не механического ремесленничества, о котором сам он так часто отзывался с презрением. Стихи родились мгновенно – первые две строчки он заимствовал у Браунинга, а остальное дополнил сам, сделав припевом «Боже, благослови нашу любовь». Песня была исполнена под нежно звучащий аккомпанемент акустической гитары. Для мелодии Джон взял заключительную каденцию Memories – он недавно отшлифовал ее. Как рассказывала потом Йоко, «Джон с гордостью исполнил эту песню по телефону. Вот так появились две наших песни» (210).

Увлеченный песней, Джон пытался записывать Grow Old With Me то с гитарой, то, позже в «Дакоте», под рояль и с драм-машиной. Ему самому нравились слова, звучавшие в середине песни, о том, что они с Йоко проведут все свои земные дни – «муж и жена, рядом друг с другом», в «бесконечном мире». Эти слова подталкивали их с Йоко придумывать более значимую жизнь для Grow Old With Me, за пределами проекта: возможно, ее станут играть во время церемоний бракосочетания, и может, даже в сопровождении симфонического оркестра.

К этому моменту Джон стал записывать тексты на бумаге, оставляя пометки, где именно они создавались, словно он хотел до последней крошки собрать все вдохновение, которое дарило ему очарование Бермуд. Под текстом Grow Old With Me, написанным от руки, значилось: «Фейрилендс, Бермуды, 5 июля 1980, ДЛ».

Однажды на закате они с Фредом, как обычно, разместились на веранде виллы «Андерклифф». В перерыве между прослушиванием Боба Марли на ZILBA’P, они услышали звуки волынки, плывущие над водой со стороны находящегося неподалеку Блэк Пойнта. Небольшое расследование при помощи Рольфа Лути, хозяина виллы, увенчалось успехом: исполнителем оказался 23-летний Джон Синклер. Лути рассказывал потом: «Синклеры жили на другом берегу, и на закате парень обычно выходил и играл. Звук разносился над водой, и всем это нравилось. Джон тоже говорил, каким прелестным был звук». В то лето Синклер оттачивал Salute Струана Робертсона. Избранный им жанр музыки для волынки назывался piobaireachd, также известный под названием ceol mor, или «Великая музыка». «Это, пожалуй, так близко к Шотландии, насколько возможно на Бермудах», – говорил Леннон (211).

Все это время продолжали появляться новые песни. В частности, Джон попробовал записать Mr. Hyde‘s Gone (Don‘t Be Afraid). С энергичной партией клавишных, похожей на битловскую You Know My Name (Look Up The Number), песня звучит, как мягкое отцовское наставление сыну перед сном, в духе Роберта Льюиса Стивенсона и его готической «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» (1886). Джон также исполнил под гитару The Happy Rishikesh Song и блюзовую мелодию под названием Something Is Wrong. Для первой он, казалось, снова почерпнул мотивы из совместного путешествия битлов и Махариши в 1968 году, а также вдохновился хитом Джорджа Харрисона 1979 года Blow Away. Печаль Джона уравновешивалась пониманием абсурдности необдуманного целомудрия во имя религии: если в плане Всемогущего чего-то не хватает, может, «тебе нужна женщина?» – поет он под бодрый аккомпанемент кабинетного рояля на вилле «Андерклифф».

Также Джон вернулся к Girls And Boys, которую преобразовал в серию пробных записей под рояль, дав новое название Real Love (Waiting For You). Он сделал пять «подходов» к песне, которая крутилась у него в голове еще с 1976 года, проработал несколько музыкальных отделок, пустил под нож среднюю восьмитактовую секцию и добавил в середине нежное соло на рояле. На четвертом дубле он игриво говорит во вступлении: «О, давай заново, глупыш». В этой композиции он поет обо всех своих «маленьких планах и проектах», которые, по правде говоря, помешали ему понять, что на самом деле он занимался только тем, что «ждал тебя». Словно для того, чтобы подчеркнуть окончание работы над песней, он вывел и этот текст печатными буквами на листке, подписав его: «Фейрилендс, Бермуды, 9 июля 1980, ДЛ».

Джон жил не только музыкой. Его заворожили картины, висевшие на стенах виллы «Андерклифф», особенно портрет семьи Лути. Когда он узнал, что автор, американская художница Нэнси Госнелл, живет здесь же, на острове, он заказал ей свой портрет с Шоном. Нэнси написала его масляными красками, на холсте размером четыре на пять футов[100], всего за несколько дней. Каждое утро отец с сыном позировали ей. Она изобразила их сидящими вместе на пирсе. Оба – в шортах и майках, с одинаково длинными волосами. Единственным требованием Джона было обязательно нарисовать цепочку с кулоном на его шее.

Леннону доставляло удовольствие беседовать с общительной интеллектуалкой Госнелл. Но особенно ему понравилась история ее дочери-подростка Ханны, которая также однажды присоединилась к ним. Она рассказала, что о группе The Beatles им говорили на уроках в старших классах школы в Нью-Джерси. «Ты изучаешь нас? – изумился Джон. – Да ты шутишь!» (212)

Рождающийся портрет Леннон называл «Мадонна с младенцем 1980». А Госнелл потом вспоминала, как радовался Джон своим каникулам на острове: «Его приводил в восторг тот факт, что вилла, которую он снял, располагался в той части Бермуд, которая называлась Фейрилендс»[101]. В то же время он открыто говорил, что это рабочий отпуск, и придуман он для того, чтобы дать ему возможность написать побольше нового материала. «Леннон устал сочинять детские песенки. Ему хотелось создавать музыку для взрослых, и он с нетерпением ждал момента, когда вернется в студию и начнет записывать», – рассказывала художница. Она с теплотой вспоминала приветливость Джона, начиная с его по-отцовски добросердечных отношений с Шоном до песен, которые он играл для нее на фортепьяно. «Он был веселым и не давал заскучать. Мог пародировать знаменитостей. Сделал изумительную пародию на Генри Киссинджера»[102].

Июль шел своим чередом, а обширные запасы наличной американской валюты, которыми на Бермудах располагал Джон, начали заметно истощаться. Рич Депальма взялся пополнить кошелек музыканта. Он подрядил Майк Медейроса, долговязого очкастого садовника, который ухаживал за многочисленными растениями в 72-й квартире, выступить в качестве курьера и доставить Джону деньги, чтобы тот смог продержаться до конца отдыха. Но, как выяснилось, Джон не стал дожидаться Триза, и 14 июля ударился в один из своих легендарных загулов по магазинам. С кредиткой American Express наперевес он оставил $5250 и $14 882,25 в магазинах Heritage Antiques (антиквариат) и Bluck’s (предметы роскоши), а позже оформил заказ на серый фланелевый костюм в English Sports Shop. Расплачиваясь кредитной карточкой, Джон поставил на кон свою высоко ценимую приватность. Само собой, в газете Mid-Ocean News несколько дней спустя появилась заметка с детальным описанием экстравагантных покупок звезды. И в первый раз за все время его пребывания на Бермудах Джона вновь посетила паранойя, которую он, казалось, оставил в Нью-Йорке (214).

Результатом заключительного бермудского всплеска творчества стало написание трех новых песен. Первая из них – Cleanup Time, которая родилась из разговора с Джеком Дугласом 20 июля, когда они обсуждали подготовку к предстоящей уже в августе записи альбома. «Мы говорили о семидесятых и о том, что надо очиститься и избавиться от алкоголя, наркотиков и такого же рода вещей, – это не про меня конкретно, но о людях в целом. Джек сказал: “Ну что, время уборки, да?” Я говорю: “Точно, оно”, и на этом разговор завершился. А я сразу пошел к роялю, заиграл буги – и появилась Cleanup Timе».

Во время этой же телефонной беседы Джон колебался, решая, какую версию Watching The Wheels он хочет записать в студии с Дугласом. Что лучше: вариант с акустической гитарой и быстрым, «почти дилановским», ритмом или величественное звучание рояля? (215)

По большому счету, Cleanup Time не была действительно новой песней. Джон заимствовал строчки из Memories – «не друзья и еще не враги». Сама эта фраза родилась у него под впечатлением знаменитого высказывания корабельного магната Аристотеля Онассиса, который как-то сказал: «У меня нет друзей и врагов, есть только конкуренты». Как и в битловской Cry Baby Cry из «Белого альбома», в Cleanup Time Джон выражает свое восхищение старыми детскими стишками, которое не покидало его всю жизнь. Но на сей раз традиционные гендерные роли поменялись, и теперь уже королева занимается тяжким трудом в офисе, чтобы заработать на содержание семьи. А король тем временем проводит дни на кухне, «делая хлеб и мед». Сознавая автобиографичность песни, Джон говорил про эту маленькую музыкальную драму: она – «что-то вроде описания Джона, Йоко и их маленького дворца, Версальского дворца – “Дакоты”».

Миром семьи в Cleanup Time управляет штат ясновидящих и предсказателей судьбы (набранный Йоко), которые неустанно следят за тем, чтобы у пары «все было идеально» (216). Также Джон продемонстрировал в песне, что он и его жена были прогрессивны в свободном восприятии феминизма второй волны, меняя местами мужские и женские домашние роли. К этому времени концепция мужчин-хранителей очага получила значительное внимание прессы. Неугомонный читатель, Леннон, вне всякого сомнения, читал «Мир глазами Гарпа» Джона Ирвинга, успешнейший бестселлер 1978 года. В книге главный герой-писатель занимается домашними делами, пока его жена-профессор учит студентов в университете. Гарп становится другом транссексуала, в прошлом профессионального футболиста, а мать Гарпа тем временем превращается в международный символ феминизма – весьма похоже на соседку Леннонов по Верхнему Вестсайду Сьюзен Зонтаг.

Закончив Cleanup Time, Джон снова перенес текст на бумагу и подписал: «Фейрилендс, Бермуды, 20 июля 1980, ДЛ».

Работая так же, как и с Cleanup Time, Леннон очень быстро завершил Woman. Во многом эта песня была продолжением его размышлений в «Свиззл Инн», где он болтал с Фредом о своих сексуальных подвигах в прошлом, особенно о том поведении, в котором теперь глубоко раскаивался. Во времена The Beatles Джон написал главный текст из альбома Sgt. Pepper‘s – Getting Better, признавшись в нем, что проявлял жестокость к своей женщине, избивал ее и не подпускал «к тому, что она любила». Для Джона это стало публичным предъявлением самому себе счета за склонность выражать натуру насилием. Как он потом объяснял: «Я был жесток к моей женщине и – физически – к любой женщине. Я был громилой. Я не мог выразить себя и бил. Я воевал с мужчинами и бил женщин. Вот поэтому я вечно талдычу про мир, понимаете? Самые жестокие люди обращаются к любви и миру. Все противоположно. Но я искренне верю в любовь и мир. Я жестокий человек, который научился не быть жестоким и сожалеет о своей жестокости. Мне надо еще долго взрослеть, прежде чем я решусь прилюдно выдержать то, как я относился к женщинам, когда был юнцом» (217).

В песне Woman Джон предпринял стремительную попытку отдать дань тем, кто пострадал от устроенного им в юности насилия. «Woman появилась, потому что в один солнечный день на Бермудах меня осенило. Я увидел, что женщины делают для нас. Не только то, что моя Йоко делает для меня, хотя я думал об этом, как о личном. Истина обязательно всеохватна». Над песней он работал на веранде под аккомпанемент акустической гитары и неизменной драм-машины. Объявил: «Дубль один, новинка» – и бодро ударил по струнам Ovation. «Едва ли может выразить свое смятение» из-за былой глупости, спел он (218).

Хотя песня возникла быстро, в дальнейшем Woman прошла множество дублей, пока он доводил ее до совершенства. В какой-то момент Джон даже сбился со счета, сколько именно дублей записал. В очередном из них он уже на грани разочарования объявлял, что эта версия – «определенно тот самый дубль, дубль девять». Как и в прошлых демозаписях на вилле «Андерклифф», Джон сделал версию Woman с двумя дорожками, подпевая самому себе.

Последняя песня, завершающая его двухмесячный бермудский отпуск, называлась (Forgive Me) My Little Flower Princess. Леннон сделал три дубля этой жизнерадостной композиции. В отличие от таких полностью завершенных вещей, как Watching The Wheels, Woman, Cleanup Time и Beautiful Boy (Darling Boy – как она стала называться), (Forgive Me) My Little Flower Princess осталась в значительной степени незаконченной.

Прошло не больше четырех месяцев с того определяющего момента на Лонг-Айленде, когда Джон услышал Coming Up Пола из приемника «универсала» и почувствовал вспышку – это могло быть творческим порывом, или же чувством конкуренции, или же обыкновенным любопытством – а смогу ли я сам? – но в нем что-то вспыхнуло. И к тому моменту, когда оставались последние дни его рабочего отпуска, он накопил репертуар из почти дюжины песен, готовых для студийной записи.

Если отмотать время еще дальше, на год с лишним назад, то тогда Джон сравнивал себя с призраком, который существует лишь в воображении других людей. С новыми, первоклассными песнями наготове этот призрак был готов к громкому, поражающему воображение возвращению в осязаемый мир.

А Фред тем временем пребывал в состоянии, близком к экстазу. Раньше он работал посыльным, выполнял не требующие умственного напряжения поручения немыслимо богатых и знаменитых, пока сам считал каждый доллар. Но жизнь с Джоном, и особенно жизнь на Бермудах, была чем-то совершенно иным.

Глава 10

Фабрика хитов

Двадцать четвертого июля, когда Джон готовился завершить каникулы и покинуть остров, его настигла тяжелая для него новость: от инфаркта в возрасте 54 лет в Лондоне скончался актер Питер Селлерс. Селлерс оказал на Джона огромное влияние – эксцентричный британский комик еще со времен работы в сатирической программе The Goon Show на Би-би-си был для него идолом. Как и многие его соотечественники, Джон восхищался уморительными выкрутасами Селлерса на его первых комедийных альбомах. Записывал их Джордж Мартин – это было в годы становления Мартина как продюсера, еще до встречи с четверкой.

Чтобы направить свою печаль в какое-то русло, Джон послал Фреда в Гамильтон купить все американские и британские газеты, какие только можно было найти, – он хотел прочесть все некрологи и все воспоминания об актере.

Вернувшись на виллу, Фред обнаружил Джона в еще большем унынии. Он посмотрел фильм Хэла Эшби «Будучи там» (1979), за роль в котором Селлерса номинировали на «Оскар». Снятый по роману Ежи Козински, этот фильм рассказывал о простодушном садовнике Чэнсе (Селлерс), чей жизненный опыт строился исключительно на том, что он посмотрел по телевизору.

Траектория жизни Селлерса пугающе напоминала Джону его собственную историю, и особенно психологические проблемы. «Не получись у Селлерса ничего в шоу-бизнесе, он бы, наверное, умер в дурдоме. Если ты никто и такой же сумасшедший, каким был он, то тебя точно изолируют. А если ты знаменитый, тебя просто будут считать эксцентричным», – говорил он Фреду. Однако для Джона возвращение Селлерса на большой экран в «Будучи там» уже на позднем этапе карьеры, после десятилетия съемок в клонах «Розовой пантеры», фильмах категории B, значило очень много[103]. «По крайней мере, он ушел, подарив нам хит. Это лучше, чем пискнуть на прощание, и все о тебе забудут», – рассуждал Джон, добавляя, что нет ничего хуже, чем, познав профессиональные высоты и услышав, как восхищаются твоими триумфами, умереть в безвестности (219).

В последующие дни Джон и Фред начали упаковывать вещи, перед тем как распроститься с виллой «Андерклифф». Они разобрали «полевую студию» на веранде и готовились к перелету в Нью-Йорк. Направляющий астролог Йоко сообщил, что понедельник 28 июля сулил наилучшие шансы на безопасное возвращение домой.

За несколько дней до отъезда Джон счел необходимым отправить Фреда в Блэк Пойнт к Синклерам и преподнести подарок музыканту, который несколько недель услаждал их слух волынкой. В дополнение к бутылке шотландского виски Chivas Regal Royal Salute 21-летней выдержки Джон приложил записку со словами «Спасибо за прекрасную музыку и память о Шотландии. Тут кое-что для волынщика». Прочитав записку, Синклер был рад обнаружить еще и один из знаменитых карандашных рисунков Леннона (220).

В самый последний день на острове Джон и Фред съездили в прощальный тур, во время которого довольно долго изучали здание англиканской церкви Их Величеств на Квин-стрит и территорию вокруг нее. Джона особенно увлекла прогулка по маленькому кладбищу позади церкви. Пока они гуляли, Джон рассказал Фреду, что они с Йоко уже обговорили Double Fantasy в качестве названия новой долгоиграющей пластинки. Пара решила, что это будет «концептуальный альбом». «Мы, наверное, будем чередовать песни и создадим что-то вроде диалога. Это станет первой виниловой мыльной оперой», – добавил Джон (221).

Возвратившись на виллу, напоследок они и там все обошли. Фред смотрел по сторонам, и тут вдруг его работодатель начал рассказывать по-настоящему зловещую историю. Парня бросило в холод от этого рассказа, а Джон оставался «очень серьезным, очень бесстрастным и говорил, не проявляя никаких видимых эмоций – он словно бы размышлял вслух». Речь шла о «жутковатых повторяющихся снах, в которых он погибал в результате насилия». Что еще хуже, Леннон сказал, что понимает природу этих кошмарных видений: «Потому что он прожил жизнь, переполненную насилием, и в мыслях, и в действиях. И его судьба – умереть насильственной смертью». И добавил, что «часто фантазировал, как его застрелят, – это, как он сказал, современная форма распятия, довольно элегантный способ отправиться в следующую жизнь с очищенной кармой» (222).

Фреда шокировало это откровение, и он напомнил Леннону, что ему всего 39, что он в самом расцвете лет, что он муж и отец, не говоря уже о том, что вот прямо сейчас написал кучу отличных песен.

Шон, Хелен и Уда-сан были готовы к поездке домой, когда Джон произнес: «Думаю, пришло время попрощаться с этим раем», и в темноте оранжевым светлячком мелькнул окурок сигареты, брошенной им в воды Фейрилендса (223).

Пришло время выбирать студию для записи альбома-возвращения. Йоко дала Джеку Дугласу и его деловому партнеру Стэну Винсенту карт-бланш, сказав так: «Вы можете сделать это где угодно в мире, кроме Record Plant и не в Калифорнии». Дуглас и Винсент рассудили, что эмбарго наложено на Record Plant из-за продолжающегося диспута Йоко с Роем Цикала. Хотя он и выполнил на отлично звукорежиссерскую работу, записав альбомы Plastic Ono Band и Imagine, в последующие годы отношения между Йоко и Роем очевидно испортились. Вероятно, Йоко возненавидела ощутимую разницу, которую демонстрировал Цикала, – тот с пиететом относился к Джону и его творческим перспективам, явно предпочитая экс-битла Йоко. А понять ее запрет на работу на Западном побережье было, в общем-то, нетрудно – тут влияние несомненно оказали «потерянные выходные» Джона и его беззаботное времяпровождение в Золотом штате в начале семидесятых (224).

По мнению Джека, отказ от Record Plant был совершенно нелогичным. «Record Plant настолько выделялась! Именно там его бы и ждали. Но я просто не мог там записывать», – сетовал Джек. И вот тогда их с Винсентом выбор остановился на Hit Factory – нейтральной территории, насколько они могли судить. Что ж, так даже лучше: эта студия находилась в стороне от проторенного музыкантами и их поклонниками пути. Ведь нельзя было забывать о полнейшей секретности, на которой строился предоставленный Йоко мандат, и если принять все это во внимание, место в районе Таймс-сквер подходило просто идеально. Джек вспоминал, что «студия находилась далеко в Вестсайде: 10-я авеню и 48-я улица, в здании, рядом с которым никому не пришло бы в голову вставать лагерем. Никто бы и не узнал. Мы могли заходить туда и выходить оттуда так, что нас никто не видел». Винсент считал дополнительным удобством автономный лифт, который вел прямо в студию на шестом этаже, где планировалось писать альбом. Управлялся этот ключ ключом. А ради того, чтобы гарантировать абсолютную секретность, Рич Депальма оплатил студийное время оптом и на свое имя (225).

Hit Factory основал в 1968 году американский композитор Джерри Раговой, это он написал Time Is On My Side для Rolling Stones и Piece Of My Heart для Дженис Джоплин. В 1975 году Hit Factory купил Эд Джермано, и к лету 1980-го это была первоклассная студия со всеми последними новинками в области звукозаписи – Эд Джермано и его сын Трой сделали немало улучшений и модификаций. Как и в большинстве наисовременнейших студий, в Hit Factory стояли, среди прочего, пульт на 24 дорожки и десятиканальный микшер. Но у Джека были другие планы. Вместе со звукорежиссером Ли Декарло и его помощником Джоном Смитом они укомплектовали студийную аппаратуру двумя аналоговыми машинами Ampex по 16 дорожек каждая. Идея, как объяснял потом Смит, заключалась в том, чтобы писать на 16 дорожек и улучшить за счет этого соотношение сигнал/шум, что оставляло больше места для записи и снижало шипение. Хотя подавляющее большинство альбомов The Beatles писались на сравнительно примитивных четырех дорожках, Джон был очень хорошо знаком с технологией шестнадцати дорожек, использовав ее для своих альбомов Mind Games и Walls And Bridges (226).

Не теряя времени даром, Винсент подрядил Тони Давилио придумывать аранжировки для бермудских записей Джона. В шестидесятых Давилио играл на гитаре со Stingrays, а позже с Silver Caboose. А с начала семидесятых он неплохо зарабатывал в качестве аранжировщика, готовя партитуры и для ветеранов музыкального фронта, и для новичков. Также он долгое время работал на продюсерскую компанию Винсента. Как и в случае со всеми, кого планировалось включить в проект, Давилио полагалось заблаговременно предоставить свои астрологические данные.

Что касается вклада в Double Fantasy, то для Стэна было важнее всего, чтобы Давилио работал быстро и его аранжировки были высшего класса. Ради поддержания завесы секретности, которую ожидала Йоко, Давилио разрешалось слушать записи только дома у Винсента в Верхнем Истсайде, где он теперь проводил по десять часов в день, заполняя так называемые «нотные тетради» – процесс расшифровки мелодии и структуры аккордов, с чего начинают работу аранжировщики. В работе Давилио использовал акустическую гитару. Он писал свои «нотные тетради» у Винсента на кухне, выпивая литры кофе, чтобы не терять бодрости и остроты восприятия. Всего Давилио аранжировал около тридцати композиций Джона и Йоко.

Для защиты интересов пары Винсент оформил авторские права Леннонов на все песни еще до начала репетиций и студийных сессий. Он также занимался обширной бумажной работой, связанной с требованиями профсоюзов.

Поскольку долгосрочного контракта со студией не было, Джон и Йоко планировали покрыть все расходы на запись альбома из своего кармана – от гонораров Дугласа и студийных музыкантов до аренды Hit Factory и оплаты еды с напитками. Винсент говорил, что Джон «терпеть не мог одну вещь – ему надо было подписывать тонны контрактов. Для каждой сессии нам полагалось отправить контракт в союз и платить им в определенное время. У меня так много этих контрактов было, и Джону следовало подписывать все до единого» (227).

А Дугласа тем временем бросили на другой фронт – ему нужно было подыскать для записи лучших музыкантов. Джон сказал Джеку, что для него «самое главное, чтобы музыканты были его ровесниками. И если бы он ссылался на какую-то песню из пятидесятых или шестидесятых, они должны были понять, о чем идет речь. Он не хотел объяснять все это молодежи».

Первого августа Джек заключил соглашение о записи с компанией Йоко в присутствии Дэвида Уормфлеша. Они согласились на щедрую премию для Дугласа: пять процентных пунктов сверху всех альбомных продаж. Йоко поручила Фреду Симану выдать компании Дугласа и Винсента Waterfront Productions аванс в размере 25 000 долларов.

В тот же день Дуглас послушал клавишника Джорджа Смолла на Record Plant. Рассмотреть кандидатуру опытного сессионного музыканта порекомендовал Винсент, учитывая опыт Смолла: тот работал в проектах Бродвея и телевидения. Смолл вспоминал: «Я знал, что одной из вещей, которую мне точно придется сыграть, будет “шагающий рояль” в стиле Фэтса Уоллера, где тебе нужно играть все ноты и использовать все пальцы на обеих руках. У пианино, на котором меня прослушивали, не хватало примерно трети клавиш, тот еще попался инструмент. А рядом с этим пианино в тесном закутке стоял настоящий меллотрон – его использовали для Sgt. Pepper».

К огромной радости Смолла, прослушивание оказалось успешным, и Дуглас назначил клавишнику встречу на следующий день, в субботу 2 августа, на углу Западной 72-й и Централ парк (228). Там к Дугласу, Смоллу и Давилио должен был присоединиться гитарист-виртуоз Хью Маккрекен – он уже работал с Джоном и Йоко, помогая им записать Happy Xmas (War Is Over). За время, прошедшее с тех пор, Маккрекен стал одним из самых востребованных сессионных музыкантов. Он играл с Полом и Линдой Маккартни в их альбоме Ram и в начале семидесятых рассматривал предложение стать гитаристом Wings. Джон спокойно воспринял сотрудничество гитариста с Маккартни, разве что позволил себе съязвить: «О, так вы прошли отбор, прослушавшись на Ram, не так ли?» (229)

Репетиция в «Дакоте» накануне записи стала настоящим удовольствием для всех – Джон наслаждался возможностью исполнить свои песни для аудитории, которая состояла из превосходных музыкантов. Готовясь, Леннон попросил Фреда раздобыть копии Magic, хита Оливии Ньютон-Джон из киномюзикла «Ксанаду» (1980), и альбом Never For Ever Кейт Буш с запоминающейся, необычной вступительной песней Babooshka. В тот день он готовился к приходу гостей, слушая The Party‘s Over Now Ноэля Коварда. Леннона зачаровал его выразительный, эмоциональный фальцет: «Послушайте, он же плачет»! Когда музыканты появились, Джон объявил: «Добро пожаловать в наше скромное обиталище, мои дорогие. Я дожидаюсь вас уже пять лет!» (230)

Пока Йоко продолжала совершенствовать тексты своих песен, музыканты пробовали играть по расшифровкам Давилио, которые Фред услужливо фотокопировал в «Первой студии». Они исполнили пока еще «грязные» версии Borrowed Time и Beautiful Boy (Darling Boy). Музыканты делали пометки на записях Давилио – они пригодятся им на сессиях в студии. Аранжировщик вспоминал, что Джон «радовался, как ребенок». В какой-то момент Давилио и Маккрекен устроили добродушную перепалку по поводу одного аккорда на бермудских записях Джона. «Я думал, это ля-аккорд, – рассказывал Давилио, – но Маккрекен считал, что это ми-аккорд. Джон услышал, что мы спорим, подошел и говорит: “Эй, эй, ребята, что происходит?” Мы его спрашиваем: “Какой аккорд у тебя в этой части песни?” Он сыграл, и мы с Хью посмотрели друг на друга, как овечки, – поняли, что оба ошиблись» (231).

Давилио, Маккрекен и Смолл теперь были «в деле», а Дуглас набрал для Double Fantasy недостающих и, разумеется, лучших музыкантов, в том числе басиста Тони Левина, в чьем обширном послужном списке были джазовые записи с Бадди Ричем, диск-бестселлер Пола Саймона Still Crazy After All These Years (1975) и недавняя сольная работа Питера Гэбриэла. Сначала для записи выбрали выдающегося басиста Вилли Викса, но он не смог найти время, поскольку, по иронии судьбы, участвовал в записи музыки Джорджа Харрисона. На ударные Дуглас пригласил Энди Ньюмарка, маститого музыканта, участвовавшего в записи таких альбомов, как No Secrets (1972) Карли Саймон и The Dream Weaver (1975) Гэри Райта. Кроме того, Ньюмарк был гастрольным ударником Джорджа Харрисона во время его тура по Америке «Темная лошадка» 1974 года.

Перкуссионистом стал уроженец Бронкса Артур Дженкинс. Он играл с Бобом Марли, перед которым преклонялся Леннон, королем калипсо[104] – Гарри Белафонте и Джонни Нэшем – Дженкинс записал перкуссию для его мирового хита I Can See Clearly Now, а Джон записывал с Дженкинсом Walls And Bridges и Rock ‘n ‘Roll.

Когда очередь дошла для соло-гитариста, у Дугласа появилась совершенно неожиданная идея: если другие музыканты могли похвастаться завидными резюме, то тут он решил взять гитариста помоложе. На взгляд Дугласа, 27-летний Эрл Слик подходил идеально. Дуглас потом называл Слика «непредсказуемостью» Double Fantasy, поскольку парня отличал более авангардный стиль, и он мог добавить компании ветеранов звукозаписи иную энергию и задор. К тому времени самым большим достижением Слика стала его работа в гастрольной группе Дэвида Боуи, особенно гитарные партии в альбоме Young Americans (1975). Джон внес ключевой вклад в этот альбом, записав кавер битловской Across The Universe и Fame, которую он создал с Боуи и Карлосом Аломаром.

Хотя Слика, как и остальных рекрутированных для Double Fantasy музыкантов, держали в неведении, он вычислил, ради кого это все затевается. «Я очень неплохой детектив, – рассказывал гитарист позже, – и я сообразил, что если продюсер Джек, то это Aerosmith, Cheap Trick или Джон Леннон. И только Джон подходил, учитывая обстановку совершенной секретности, в которой все происходило» (232).

Дуглас проводил репетиции с музыкантами в нью-йоркской SIR Studios. Она располагалась в Челси, на северо-западе Нижнего Манхэттена, в районе художественных галерей, под самой крышей. Работая с партитурами Давилио, музыканты доводили аранжировки до блеска. К их чести, все хранили молчание – они хорошо помнили слова Джона о том, что если кто-нибудь проболтается, сорвется весь проект. Поскольку группе для репетиций нужен был певец, эту роль взял на себя Дуглас, который пел за Джона. Джек вспоминал, что когда он это делал, музыканты начинали хохотать. Вдобавок его голос был низким, из-за чего группе тоже приходилось играть в низкой тональности.

Взяв Давилио, Маккрекена и Смолла, Джек провел заключительную репетицию во вторник 5 августа в квартире номер 72. В тот вечер они сыграли в гостиной, где стоял белый кабинетный рояль, несколько композиций. Джон на этой репетиции чувствовал себя в родной стихии, заряжаясь энергией уже просто от того, что слышал, как песни обретают жизнь.

После перерыва на ужин репетиция продолжилась. Джон повесил на шею футуристически выглядящую гитару. Это была Sardonyx – две трубки из нержавеющей стали по бокам делали ее похожей на сани. Джон хранил ее в квартире номер 71, в своей обширной гитарной коллекции. Подключив Sardonyx, он начал яростно терзать струны, и гитара издала каскад металлических звуков. Потом его игра перешла в странную тональность, и ошеломленные музыканты гадали, какую песню он сейчас репетирует. Джон сохранил интригу. «Это вы у нее спросите, – сказал он, указывая на Йоко, у которой была музыкальная подготовка. – Она в этом разбирается гораздо лучше, чем я». В ту же секунду Маккрекен заиграл вступление к битловской I Want You (She‘s So Heavy), и Джон внезапно просиял. «Это первая моя песня о ней! – воскликнул он, снова указывая на Йоко. – Большинство моих песен – о ней!» (233).

Из всех инструментов, призванных украсить музыкальную палитру Double Fantasy, не было более необычного и даже эксцентричного, чем Sardonyx Джона. Он называл ее «космической гитарой». Сделанная мастером струнных инструментов Джеффом Левиным и снабженная Кеном Шаером специально для нее сделанной электроникой, модель Sardonyx 800 D II в ту пору была практически никому не известна. Левин и Шаер, сотрудники знаменитого нью-йоркского гитарного магазина Мэтта Уманова, сделали около двух дюжин таких гитар за многие годы. Шаер позже вспоминал, что Джон сам купил этот инструмент, будучи завсегдатаем магазина в Нижнем Манхэттене, когда они с Йоко жили в Вилладж в начале семидесятых. Левин сделал корпус гитары из дерева, а ее ремень крепился к верхней алюминиевой трубке. Более дорогая версия – ее и приобрел Джон, была начинена электроникой с двумя выходными каналами, которые можно было переключать последовательно, параллельно, в фазе и в противофазе друг с другом, и получать бесчисленное множество звуков.

Потом Левин сделал бас-версию Sardonyx (234).

До Джона и его Double Fantasy инструмент чаще всего видели в руках Говарда Лиса, соло-гитариста Heart, во время концертов группы в конце 1970-х. Он утверждал, что эта гитара появилась прямиком из «Звездного пути». Лис расхваливал «звучный тон» и утверждал, что гитара «и вправду издает какие-то необычные звуки». А во время концертов его обязательно интересовало зрительское восприятие: «На ней было здорово играть, народ постоянно спрашивал: “А это что?”» (235). Неудивительно, что инструмент вовсю обсуждали на Hit Factory. Увидев гитару впервые, Слик сказал, что она выглядит «как долбаные распорки для перевозки лыж на машине», а Дуглас в шутку называл ее «Сардоникусом».

Джек вспоминал, что последняя репетиция в «Дакоте» закончилась на самой незабываемой и незапланированной ноте. Музыканты уже укладывали инструменты, когда Джон подошел к электропианино Fender Rhodes у дверей квартиры и заиграл незнакомую мелодию, которой не было на его бермудских пленках. «Это откуда?» – спросил Джек, пораженный загадочной музыкой. «А и не знаю. Просто в голову взбрело. Думаешь, подойдет для записи?» – поинтересовался Джон. Дуглас не верил своей удаче. «Подойдет? Да это будет бомба! Это должно быть первой песней в альбоме! Да ладно, ты что, это же великолепно!» (236)

Песня уже носила название Starting Over, и это последнее творение Леннона едва ли было новым. Оно обретало форму несколько месяцев и стало сочетанием по меньшей мере трех музыкальных набросков.

Песня возникла осенью 1979 года, только тогда она называлась My Life и появилась на одной из демозаписей под аккомпанемент «Ямахи». Некоторое время Джон сохранял мелодию, именуя ее I Watch Your Face, и в ней звучали обертона Raining In My Heart Бадди Холли, а возможно, и Tell Me When группы The Applejacks. Пожалуй, самый трогательный и горький момент, связанный с I Watch Your Face, – Джон с любовью обращается к Шону; сын спит, а Джон поет, что «жизнь еще как стоит того, чтобы ее беречь».

В дни после возвращения с островов песня трансформировалась в Don‘t Be Crazy и стала основой для появления текста, который потом и превратился в окончательный вариант Starting Over. В Don‘t Be Crazy Джон призывает оставить его в покое и поет, что «они» не смогут «раскрасить для тебя пустые небеса», явно подразумевая легионы фанатов и критиков, стенающих в ожидании его возвращения на сцену. Когда текста еще не было, Джон использовал It‘s So Easy Бадди Холли под обычный аккомпанемент рояля и драм-машины: «Уроки были выучены», – распевает он. Во всех пробных записях Don‘t Be Crazy он вольно цитирует текст музыкального перехода всемирного суперхита The Carpenters 1970 года – (They Long To Be) Close to You, написанного легендарной парой авторов Бертом Бакараком и Хэлом Дэвидом.

Объединив My Life и Don‘t Be Crazy, Джон несомненно думал о множестве других, более старых песен, если уж не о самом духе таких рок-легенд, как Холли и Элвис Пресли. Вдохновение было на месте, и Джон сочинил The Worst Is Over («Худшее позади»), которая в итоге легла в основу припева к Starting Over: «Как будто все сначала, все сначала».

К началу августа 1980 года My Life, I Watch Your Face, Don‘t Be Crazy и The Worst Is Over неуклонно двигались к слиянию в Starting Over. Леннон записал три варианта мелодии в сопровождении акустической гитары и верной драм-машины CompuRhythm. Текст был практически готов, не считая пары фрагментов, где пока что Джон вставлял строчки из любимых поэтов, чтобы сохранять целостность музыкальной композиции. В качестве мостика он поет о том, что им с Йоко надо сбежать куда-нибудь на выходные и устроить себе второй медовый месяц в старом отеле, где нет телефона, подальше от сводящих с ума толп. В другом отрывке Джон обратился к своему литературному любимцу Льюису Кэрроллу и заимствовал у него слова «и молвил Морж: пришла пора» из «Моржа и плотника» (1872), но потом появится «Давай рискнем и просто улетим куда-нибудь вдвоем».

Готовя Starting Over к студийной записи, Джон, конечно, был в курсе, что есть и другие песни с точно таким же названием, особенно в кантри. Например, Starting Over Тэмми Уайнет, для нее эту песню написал плодовитый автор кантри-кроссовера Боб Макдилл, и той весной композиция вошла в двадцатку лучших кантри-песен. Уайнет – одна из самых заметных фигур в кантри-музыке – записала такую классику жанра, как Stand By Your Man и D-I–V-O-R-C-E. Была еще и Starting Over Again, написанная королевой диско Донной Саммер и ее мужем Брюсом Судано. Песню взяла в репертуар Долли Партон, и Starting Over Again возглавила кантри-чарты в мае 1980-го. Чтобы песня отличалась от растущего числа «тезок», Джон и Дуглас решили изменить окончательное название на (Just Like) Starting Over.

Приближалось начало работы на Hit Factory, и муза Джона, которую он растормошил на Бермудах, теперь не унималась. Вернувшись к Help Me To Help Myself, он начал преобразовывать ее на рояле в «Дакоте» в новую композицию с оттенками госпела. Запись ненадолго прерывается в самом начале из-за застревающей сустейн-педали[105]. Коверкая английский, Джон говорит с немецким акцентом: «Что такое с этой штуковиной? Она тут прилипает на моя ноги. Поэтому у нас все прерывается. Это есть очень плохо». Когда педаль вернулась в строй, Джон поет о своих попытках «остаться в живых», несмотря на «ангела разрушения», который повсюду его преследует, несмотря на искренние усилия отыскать свой путь. В одной из самых многообещающих композиций года – в случае Джона она говорила о многом: Help Me To Help Myself («Помоги мне помочь себе») – он словно созывает квазидуховные силы помочь ему накануне возвращения в студию звукозаписи.

Также Леннон снова попробовал записать Serve Yourself. Текст значительно преобразился, Джон отказался от некоторых ядовитых стрел в адрес Дилана ради более широкого охвата критики религии как таковой, что находилось в некотором противоречии с его духовным принятием, которое чувствовалось в Help Me To Help Myself. Хватило одного куплета, чтобы разобраться и с христианством, и с эволюционной теорией буквально на одном дыхании. Джон не принимал без сомнений ответы на, казалось бы, давно разобранные вопросы, и неважно, на чем эти ответы основаны – на научных взглядах эволюционной теории или слепой вере. «Я не верю в эволюцию рыбы в обезьяну, а потом в человека, – говорил он в сентябре. – Почему сейчас обезьяны не превращаются в человека? Это отстой. Это абсолютно иррациональный отстой, такое же безумие, как и вера тех, кто считает, что мир был создан всего лишь четыре тысячи лет назад. Фундаменталисты. И это, и история с обезьянами одинаково безумны» (237).

Самый важный день в истории Double Fantasy настал в четверг 7 августа. Джон не записывал музыку профессионально с июля 1974 года, когда начал студийную работу над Walls And Bridges на Record Plant. Хотя в ту пору они были порознь, но и Йоко в последний раз работала в студии примерно в тот же период, когда записала Yume O Moutou (Let‘s Have A Dream). Понимая историческое значение момента, Йоко обратилась к услугам бостонского рекламного агента Чарльза Коэна, чтобы тот запечатлел триумфальное возвращение пары в студию. Коэн отправил на задание фотографа Роджера Фаррингтона – ему полагалось встретить Леннонов у «Дакоты» и сопровождать на Hit Factory. «Моя работа заключалась в том, чтобы сделать фото и таким образом задокументировать их возвращение в музыку», – вспоминал он (238).

Когда Фаррингтон приехал в «Дакоту» после полудня, ему сказали подождать в комнате перед «Первой студией». И первое, что он услышал, был голос Джона, когда тот направлялся вниз, вероятно, из «суперкухни» шестью этажами выше. Фотограф нервничал – он не получил инструкций, как именно проводить съемку. Одетый в летний костюм, он уже взмок (день был жаркий), когда появился Джон в черном ковбойском одеянии, состоявшем из расшитой рубахи и широкополой шляпы. В руке у него был черный кейс, а на плече висела неизменная кожаная сумка, полная кассет с демозаписями. К Джону присоединилась Йоко – она была в голубом костюме из легкой ткани с шортами, мюли на каблуках и бейсболке. Фаррингтон заметил пятна от еды на ее одежде. Это было очень странно для женщины, всегда казавшейся такой собранной, четко продумывавшей свои наряды и поведение.

На улице, когда пара выходили на тротуар 72-й улицы из арки «Дакоты», Фаррингтон забежал вперед, чтобы снять этот момент. Неподалеку на своей обычной точке стоял Пол Гореш. Своим неизменным Minolta XG1, он тоже зафиксировал, как Ленноны выходят из арки; Джон при этом пристально смотрел на своего упитанного фаната. Затем пара села в поджидавший их лимузин, и Фаррингтон не мог не заметить, что Йоко сильно встревожена. Она бросала быстрые взгляды во все стороны, и в ее глазах читался испуг. В тот момент Фаррингтон подумал, что многие, возможно, заблуждаются, воспринимая ее поведение на публике, как проявление отстраненной холодности. Нет, Йоко нервничала – и намного больше, чем сам Фаррингтон, волновавшийся из-за своего задания. Она боялась за Джона: если что-то пойдет не так, даже не в студии, а вот прямо тут, у арки «Дакоты», ее муж опять спрячется от всех в своей спальне (239).

Лимузин отъехал, и тут Фаррингтон понял, что он не позаботился о том, как ему самому добраться до студии. На его счастье, в этот момент появился Фред Симан в «универсале», загруженном гитарами и оборудованием, – он предложил подвезти фотографа. Поездка до Hit Factory была короткой, Фаррингтон выскочил на Западной 48-й, чтобы успеть сфотографировать, как Джон и Йоко подходят к зданию.

Фаррингтон знал, что из тридцати одного снимка, сделанного в тот день, Йоко скорее всего выберет те, где они с Джоном заходят в Hit Factory, где в кадр попала табличка с названием. Находясь с ними в лифте, который вел в студию на шестом этаже, фотограф заметил, что Джон становился тем шутливее, чем более встревоженной выглядела Йоко. Когда они стояли в холле, где также бросался в глаза затейливый логотип студии, Джон пошутил: «Мы что, рекламируем Hit Factory?» (240). В самой студии Джон продолжал веселиться. «Фотограф – это идея моей жены», – объяснил он, пока Фред расставлял гитары, в том числе «космический» Sardonyx, акустическую Ovation и Gibson Hummingbird из Manny’s Music.

Фаррингтон проследовал за Ленноном в аппаратную, где тот осторожно раскрыл свой кейс, но перепутал «верх» и «низ», отчего кипы нотных листов чуть не вылетели на пол. Исправив оплошность, он тут же достал фотографию Шона и прикрепил ее над микшерским пультом. Джон потом говорил: «Я чувствовал себя виноватым все время, пока мы делали Double Fantasy. У нас в студии была прикреплена его фотография, потому что я не хотел потерять контакт с тем, что у меня есть. Фотокарточка все время была там между колонками, и каждый раз проверяешь стерео – а он постоянно смотрит на меня» (241).

Вернувшись к инструментам, Леннон взял Sardonyx. Фаррингтон в этот момент снимал его и заметил на шее шрам – результат автомобильной аварии, в которую битл попал в июле 1969 года вместе с Йоко и их старшими детьми, Джулианом и Кеко; это случилось во время перерыва в записи альбома Abbey Road.

В ожидании момента, когда Джон начнет играть на странного вида электрогитаре, Фаррингтон попытался завязать разговор с Йоко. «Так как эта пластинка будет выглядеть?» – спросил он. «Мы пока не решили, – бросила Йоко коротко. – Одна сторона может быть его, вторая – моя. Или мы можем чередовать песни». В эту минуту Джон начал перебирать струны, и гитара взорвалась воющими звуками. Фотограф сделал еще несколько снимков и увидел, как Джон раскинул руки, приветствуя Эрла Слика, который только что вошел в студию. У Слика были большие планы – он надеялся прийти самым первым, чтобы продемонстрировать усердие и ответственность. Но его опередил не кто-нибудь, а Джон – тот, на кого он рассчитывал произвести впечатление (242).

«Я поверить в это не мог!» – говорил Слик, чьи планы рухнули. Он подошел, чтобы поздороваться, и поразился тому, как сердечно и оживленно приветствовал его Леннон. «Рад встретиться с вами снова!» – воскликнул Джон. «И мне тоже очень приятно, но мы не встречались», – смутился Слик. Джон заверил молодого гитариста, что того подводит память, и на самом деле они виделись на записи альбома Боуи Young Americans. «Уж поверьте, – рассмеялся Слик. – Вы – битл. Если бы мы работали вместе, я бы запомнил». Что касается сессий у Боуи, «мы, наверное, записывались в разное время». «Нет. Мы были там вместе», – настаивал Джон. У Слика оставалась единственная версия. «Может, я обдолбался до усрачки?» – предположил он. «Ну, – не стал спорить Джон, – может, и так». Если Слик думал, что тема на этом исчерпана, то он жестоко заблуждался. На протяжении всей записи Double Fantasy Джон подкалывал его: «Ну что, узнал меня теперь?» (243)

По мере того как съезжались другие музыканты, Фаррингтон сообразил: его миссия окончена, пора возвращаться в Бостон и проявлять пленку, чтобы успеть сдать фотографии Коэну. К удивлению фотографа, Йоко остановила его и предложила переночевать в «Дакоте», но тот вежливо отказался, зная, что надо успеть на дневной рейс (244).

Пока устроенная Йоко завеса секретности вроде бы держалась, но тут кое-что выяснилось. В первый день записи Давилио вышел из квартиры и по ошибке направился на студию Record Plant, а не на Hit Factory. Рассеянно подойдя к администратору Record Plant в здании на 44-й улице, аранжировщик тихонько сообщил, что пришел на «проект Леннона». И именно тогда понял, что ошибся. Потом музыкант вспоминал: «Она посмотрела на меня в полном ошеломлении и прошептала: “Я думаю, вам нужна Hit Factory”» (245).

Судя по всему, новый альбом Джона и Йоко был не таким уж и секретом.

Глава 11

Игра сердец

Как быстро узнали музыканты, Джон решительно планировал закончить работу над Double Fantasy в максимально сжатые сроки. Чтобы быть готовым ко всему, он попросил Фреда привезти из «Дакоты» в студию всю его гитарную коллекцию. «Джон взял в студию все гитары. Все битловские гитары, которые вы видели у него в руках, были в одной комнате – его Rickenbacker 325, его Epiphone Casino. Всего около двадцати гитар – чудесные старые Stratocaster, Gibson Les Paul, 335-е и другие штуки», – вспоминал Джек Дуглас.

За полчаса Джон настроился и приготовился к записи первой песни. По словам Энди Ньюмарка, «Джон пришел, поздоровался, выпил чашечку кофе, перекинулся несколькими фразами, а потом сказал: “Ладно, давайте-ка я вам, ребята, мелодию одну покажу”». Первой, вполне уместно, была Borrowed Time.

Как впоследствии вспоминал Дуглас, в первый день «все немного нервничали», даже персонал в аппаратной. Техническую сторону Double Fantasy контролировал звукорежиссер Ли Декарло, на недавнем счету которого были Live! Bootleg (1978), Chicago‘s Hot Streets (1978) группы Aerosmith и альбом Ареты Франклин La Diva (1979), записанные с помощниками Джоном Смитом и Джули Ласт. Понимая историческую значимость сессий звукозаписи Double Fantasy, Дуглас проинструктировал свою команду писать все от начала до конца, включая разговоры музыкантов между дублями. «Джек сказал, чтобы мы писали Джона в любой момент, когда он перед микрофоном», – вспоминал См ит. Для этого техники поставили в аппаратной машину Studer B67, писавшую по двум дорожкам. Порой Джон замечал тайно работавшую машину и интересовался, зачем она нужна. Техники Джека мягко его отшивали, рассказывая, что Studer предназначен для записи «эхо-сигнала». Благодаря уловке Джека получилось накопить около 115 часов разговоров в студии и не вошедших в альбом записей (247).

Тем временем музыканты уже почувствовали друг друга. «Я был, по сути, таким отвязным рок-н-рольным гитаристом. Это Джону во мне и нравилось. Все остальные в группе были организованными сессионными музыкантами, у которых все по полочкам», – рассказывал Слик. На его взгляд, такие ветераны, как Тони Левин и Хью Маккрекен оказались несравненно более подготовленными, на уровне, до которого он не мог дотянуться. «Я заваливался в студию с похмелья и весь разобранный, но все равно делал свою работу» (248).

Хотя он и бывал на закрытых репетициях с Джоном в «Дакоте», Джордж Смолл все равно чувствовал себя прибалдевшим от работы в одной студии с самим Ленноном: «Джон заходил в помещение для записи голоса, отсчитывал и начинал петь. Черт, одного этого голоса хватало, чтобы тебя наэлектризовать, и ты играл с нужным настроем. Я не всегда его видел, но его голос был в твоих наушниках, он проникал тебе в мозг. Я имею в виду, что иногда мне нужно было себя ущипнуть: “Я что, правда здесь?”» Любопытно, что даже таким гигантам, как Ньюмарк – тому доводилось работать с самыми грандиозными артистами, – непросто было осознать, что ему выпала уникальная возможность играть с Ленноном. Как вспоминал потом Тони Давилио, почти каждый раз, когда Ньюмарк допускал ошибку на записи, музыкант говорил: «Ох, они позовут Расса Канкела!», вспоминая виртуозного сессионного барабанщика, который записывал музыку с такими мэтрами, как Джексон Браун и Джеймс Тэйлор. В конце концов, Джону это надоело: «Черт побери, Энди, если бы я хотел Расса Канкела, то у меня был бы Расс Канкел». И на этом все закончилось (249).

Перед I‘m Stepping Out Джон объяснил группе, что именно хотел бы услышать от каждого, и подготовил все для того, чтобы Дуглас спокойно записал трек в аппаратной. Вскоре в студии наметился определенный рабочий алгоритм, следуя которому Джон, перед тем как провести «инструктаж», включал одну из своих бермудских записей, чтобы группа прониклась соответствующим настроем. А чтобы все в студии проходило быстро, у него появилась манера характерного обращения к каждому из музыкантов. «Ты, ударник!» – звал он Ньюмарка, или «Эй, Коджак!» – обращался к басисту Тони Левину, который недавно обрил голову в стиле телезвезды Телли Саваласа[106].

Когда Джону показалось, что Ньюмарк начал исполнять слишком много барабанных брейков, он попросил его «играть, как Ринго». И точно так же, если ему что-то не нравилось, Джон без тени злости или напряжения говорил: «Это херня, ребята». И музыканты переигрывали. Команда Джека поставила в студии специальную выгородку для записи голоса, и Джон мог петь в живом сопровождении группы, что наполняло каждую запись энергией и эмоциями на более глубоком уровне (250).

Во время одного из дублей I‘m Stepping Out Джон предварил песню вступительным словом, сказав: «Тут история об одном муже-домоседе, которому, знаете ли, просто нужно выйти из дома, а то он смотрит, знаете ли, на детей день за днем. У него все время кухня перед глазами, он бездельничает и смотрит “Улицу Сезам” до тех пор, пока не сходит с ума!”».

После записи нескольких энергичных дублей I‘m Stepping Out, музыканты взялись за песню Йоко Forgive Me, My Love, относительно новую композицию, которую она написала после изучения текста своего мужа (Forgive Me) My Little Flower Princess. Когда Джон был занят, Йоко часто сидела просто так – вязала или читала, чтобы скоротать время. В некоторых случаях она расслаблялась в комнате отдыха, которую Джермано, владелец Hit Factory, выделил Джону и Йоко в их личное пользование на время работы. Когда писалась Йоко, Джон часто сидел рядом с Джеком Дугласом за пультом и через микрофон поддерживал жену.

Вскоре выработался определенный распорядок дня. Сессии обычно начинались в два часа дня. Джек и Джон, оба жившие в Верхнем Вестсайде, встречались в девять перед «Дакотой» и шли в «Кафе Ля Фортуна», где завтракали и говорили о делах. «Мы садились в садике позади кафе, пили шоколадное капучино со льдом и обсуждали вчерашнюю запись, что будет сегодня, что происходит у Йоко, и все остальное», – вспоминал потом Джек. Неудивительно, что предметом обсуждения часто становились опасения Джона по поводу качества его работы после пятилетнего перерыва. Джон всерьез беспокоился о том, что музыканты не в восторге от его нынешнего, более «взрослого» звучания, но Джек был в постоянной готовности развеять его тревоги. «Были такие моменты в “Ля Фортуна”, когда мне нужно было сказать: “Джон, ну правда, клянусь, все хорошо. Ты отлично звучишь”» (251).

В пятницу 8 августа к родителям в студии присоединился Шон – вместе с отцом мальчик зашел в аппаратную и посмотрел, как музыканты репетируют Borrowed Time – очередную песню по списку. «Забавное место, правда? – спросил Джон, обводя рукой аппаратную. – Как космический корабль, да? Ты фотографию свою видел?» – она действительно там была на видной месте. В присутствии Шона Джон записал Borrowed Time за несколько дублей, то есть довольно быстро. Он попросил группу исполнить песню в стиле Twist And Shout – так, как ее пели Isley Brothers (хотя у The Beatles тоже был опыт ее исполнения), или же в стиле инструментального Spanish Twist, тоже от братьев Айзли. С первого же дубля в Borrowed Time ярко прозвучала перкуссия Артура Дженкинса, а его бонго (небольшой парный барабан) придавал звучанию колорит тропического острова.

Покончив с Borrowed Time, группа приступила к Kiss Kiss Kiss, песне Йоко, наполненной энергией безудержного женского эротизма. Йоко исполняла ее со сладострастной раскрепощенностью. Как она говорила несколько недель спустя, в Kiss Kiss Kiss «слышны звуки, которые женщина издает, приближаясь к вершине наслаждения; она стонет, она хочет, чтобы ее обнимали, чтобы ее касались. Это будет спорно, потому что людям те звуки, которые издает женщина, занимающаяся любовью, до сих пор кажутся менее естественными, чем, скажем, звук “Конкорда”, убивающего атмосферу и загрязняющего природу. Но занятие любовью – это тот звук, который позволит нам выжить» (252).

Хотя многим музыкантам стиль Йоко был незнаком, они прониклись ее авангардными композициями. Слик потом говорил: «Мне очень понравилось играть Kiss Kiss Kiss. Там нужно было сделать реально отмороженную звуковую завязку». На его взгляд, «Йоко была на десять шагов впереди по сравнению с тем, как все думали в ту пору». Когда записывали ее песни, Слик и Маккрекен решали, кто из них двоих будет солировать, учитывая их разные стили игры на гитаре. Слик вспоминал, что в Kiss Kiss Kiss «Джон, Йоко и я работали вместе, потому что так было немного острее и необычнее». А «Хью делал более сложные, мелодичные вещи» (253).

В конце Kiss Kiss Kiss Йоко понижает голос, издавая совсем уж недвусмысленные оргазмические звуки. «Я лежала в студии на полу, чтобы спеть эту часть в конце, и у меня не получилось остаться одной; это было довольно забавно», – вспоминала она. Под аккомпанемент клавишных Давилио, наполненный, как сказал Маккрекен, «могучей панк-энергией», она исполнила свой «Йокогазм» в тот момент, когда все набились в аппаратную и стояли там с «отвисшими челюстями». Джон был потрясен работой жены. Когда она закончила (песню), он выпрыгнул из кресла с криком «Да, Мама!» (254)

Ночная пятничная сессия продлилась почти до рассвета, и Джон предложил попробовать записать Nobody Told Me. К этому времени музыканты уже обессилили. Спасибо «Студеру» Джека – разговор в студии сохранился на пленке, свидетельствуя и о головокружительном темпе рабочего стиля Леннона, и о манере, в которой он балансировал между домашней и профессиональной жизнью во время работы на Hit Factory.

Джон: Слика нет. А где Хью? Ладно, кто здесь, давайте сыграем тогда! И если их нет, нормально, мы это сделаем без них!.. Так, так, давайте сделаем… Оставьте четыре такта, и я вступлю. Или просто играйте, пока я не вступлю, как хотите…

Йоко: Джон, Шон хочет пожелать тебе спокойной ночи.

Джон: Хорошо, поднеси телефон к колонкам… Сколько времени? Он уже в кровати должен быть… Спокойной ночи, Шон, утром увидимся. Спокойной ночи, Шон, я тебя люблю. Сладких снов. Увидимся за завтраком!

Йоко: Он сказал: «Я тоже тебя люблю!»

Джон: Надеюсь. У него другого отца все равно нет!

С этими словами Джон и группа начали запись первого, чернового дубля Nobody Told Me. Слик как раз вовремя вернулся на свое место в студии, где взял в руки свою винтажную Gibson SG Jr 1965 года, которую, вместе с черной лакированной Gibson Les Paul, выбрал для записи Double Fantasy.

В субботу после полудня они вновь вернулись в студию еще с тремя песнями, которые предстояло записать. Они сделали две отдельные композиции Йоко: Nobody Sees Me Like You Do и Don‘t Be Scared. Группа играла плавную, умеренного темпа мелодию, а Йоко рассказывала в песне о том, как они с мужем состарятся рядом друг с другом, «подремывая в креслах грецкого ореха». Для Джона и Йоко представление о старости становилось частой темой разговоров. Сам он приближался к сорокалетию, Шону должно было исполниться пять, и Джон начал переживать, что детство их сына стремительно уносится. Скоро развитому не по годам мальчишке они с Йоко будут нужны все меньше и меньше – никаких больше колыбельных, никаких купаний. «Когда нам стукнет восемьдесят, мы будем в креслах-качалках ждать от Шона открыток», – говорил Джон не без грусти. В Don‘t Be Scared группа играла нежный регги, а Йоко исследовала тревоги, связанные с любовью, и делала вывод, что любить лучше, чем «вообще не любить никогда» (255).

Но самым важным событием той субботы конечно же была (Just Like) Starting Over Джона. Джек Дуглас уверенно присвоил этой песне статус главной композиции альбома Double Fantasy. Во многом она служила тематическим ядром всего проекта Джона и Йоко – представление о прыжке в неизвестность и для них самих, и для их аудитории, призыв открыться навстречу судьбе, что бы она ни готовила.

В придирчивом осмыслении собственной песни Джон начал обнаруживать в ее тексте новые смыслы, в том числе во фразе It’s time to spread our wings and fly («время расправить крылья и лететь»). В один момент, вспоминал он, «я уже почти отказался от слова “крылья”, потому что подумал: о боже, они все будут говорить: “А что это еще за Крылья?”» (256)[107].

Джон работал в своем молниеносном стиле записи – группа под его руководством быстро записала три дубля. Перед первой записью Джон попросил Ли Декарло попытаться сделать такое звучание, каким оно было в 1950-х: «Сделай меня великолепным, Ли, сделай меня мужчиной моей мечты. Я хочу Элвиса Винсента». Готовясь к первому исполнению, Джон посвятил запись «Джину и Эдди, и Элвису… и Бадди!» Сама природа этой песни возвращала Леннона к его музыкальным корням, затерянному миру, в котором, контрастируя с нынешним, не было иронии и критических суждений. «Я делал эту музыку и ассоциировал себя с ней – это было мое время, – но я ни разу не написал песню, которая звучала бы, как то время. Поэтому я подумал: “Почему бы и нет, черт побери? Во времена The Beatles это приняли бы за шутку. Тогда избегали клише. А теперь, конечно, клише – больше не клише”» (257).

В распоряжении Джона была студия первоклассных профессионалов, и группа не подвела, наполнив (Just Like) Starting Over энергией и мастерским исполнением. От клавишных триолей Смолла и басового галопа Левина до ровного фонового ритма Ньюмарка и летящих гитарных изысков Слика и Маккрекена, запись стала настоящим чудом.

Леннон зажигал своих музыкантов между дублями, быстро обращаясь к Crying и Only The Lonely (Know How I Feel) Роя Орбисона и своей новой оригинальной композиции Gone From This Place. Он наслаждался своей ролью лидера группы и находил удовольствие в дружеской пикировке. В один из вечеров он подкалывает Маккрекена за то, что тот не надел наушники на репетиции, а гитарист отвечает ему с полной невозмутимостью в том же тоне.

Джон: Хью, надень наушники, тогда не будешь, мать твою, играть так громко.

Хью: Не слышу. У меня наушников нет.

Работая над звучанием голоса в (Just Like) Starting Over, Джон стал называть свой вокальный стиль «Элвис Орбисон». Таким образом он вспомнил тех, кто оказал на него самое большое влияние в рок-н-рольной юности. Контраст заключался в том, что текст песни гораздо больше значил для Джона сегодняшнего – это была та точка, где в наступающем среднем возрасте он оборачивается назад, чтобы еще раз выступить во всем своем блеске, и не только в профессии, но и в отношениях с Йоко. Со всем своим вокальным напором Джон поет, как влюбляется заново: It’ll be just like starting over, starting over («Будет так, словно все начинается сначала»).

Всего лишь за три коротких дня Джон и Йоко записали восемь композиций. Иногда Джон обеспечивал себе сеанс массажа и только потом записывал вокальные партии – он верил, что массаж спины помогает раскрытию голосовых связок. А Джек не забывал проверять, чтобы студийное пианино настраивали перед каждым сеансом записи. Джон и Йоко оплачивали счета (и по-прежнему без контракта), и каждый аспект работы был словно под увеличительным стеклом.

В какой-то момент Джек задал вопрос, который был у него на уме с тех пор, как в июле он поднялся на борт гидроплана: «Почему я занимаюсь с тобой этой записью?» Джон ответил мгновенно: «Потому что у тебя антенна хорошая, и ты всегда можешь меня услышать». Но главными словами Леннона были: «Ты знаешь, про что это все». Джеку, который считал, что контактность была его сильным продюсерским качеством, понравился ответ Джона. Знал он и то, что Джон был идеальным клиентом. «Он настолько был лишен всякого эго, когда работал, – вспоминал Джек. – Он просто следовал в заданном направлении. Скажи я Джону: “Для вокала в этой песне мне нужно, чтобы ты стоял на голове”, он бы ответил: “Если ты думаешь, что так лучше, я сделаю”. Вот он был таким». Джек, кстати, позаботился о том, чтобы голос Джона сопровождался эхо – такой звук напоминал об Элвисе Пресли и целой эре его записей 1950-х на Sun Records. И все это для того, чтобы Джона не одолевало его вечное беспокойство о своем голосе (258).

После абсолютно заслуженного выходного Джон и Йоко продолжили работу на Hit Factory в понедельник, 11 августа. Первой на очереди была Woman, которую Дуглас считал безусловно прекрасной и готовой к выпуску даже в «необработанной» форме бермудской демозаписи. С того самого момента, как он услышал ее впервые, Джек не сомневался, что «это будет поп-классика, потому что она рассказывает обо всем, что мужчина чувствует к своей жене или девушке». Джон, по очевидным причинам, стал называть Woman «битловской записью», учитывая ее звучание, напоминающее о тех временах. Ориентируя музыкантов перед записью, он предложил, чтобы они думали о песне, как о «ранней балладе, записанной на Motown где-то около 64-го» (259).

Леннон явно пребывал в игривом настроении, сочиняя в тот же день импровизационную инструментальную композицию под названием Let‘s Get Peculiar. В еще сравнительно раннюю пору записи Double Fantasy группа смогла записать Woman, экономично потратив на нее всего четыре дубля. А терперь, пока писался аккомпанемент, который включал и удачно рассчитанную, поднимающую настрой своим звуком смену тональности в конце песни, Джон исполнял вокальную партию в изолированной каморке посреди студии. Во время перерыва он проворчал: «У меня от этой песни такое чувство, будто я все еще в долбаных Beatles». В последующих интервью он говорил, что Woman – это «повзрослевшая» версия битловской Girl, выдающегося произведения из альбома Rubber Soul. В той ранней песне, написанной Джоном, когда ему было двадцать пять, рассказчик повествовал о любви к девушке, которая к нему холодна, чтоб не сказать агрессивно пренебрегает им. А в Woman Джон, наоборот, поет о жизненной силе зрелых, здоровых человеческих отношений (260).

Неудивительно, что тема музыки The Beatles нередко возникала в Hit Factory во время сессий звукозаписи. И неизбежно, услышав ее, Джон вспоминал одну-другую истории о тех временах, когда он был в «Великолепной четверке». Помощник звукорежиссера Джули Ласт рассказывала: «Когда он начинал вспоминать, все останавливалось, и мы превращались в стайку детей, которые сидят у дедушки на коленке и впитывают каждое слово». Музыканты частенько провоцировали Джона, играя какую-нибудь битловскую мелодию, чтобы Леннон опять ударился в воспоминания. Давилио вносит свои штрихи: «Через несколько дней после начала работы, во время перерыва между записью Хью вдруг запилил рифф из I Feel Fine. Потом он начал играть куплет, а Джон стал напевать. И через несколько тактов Джон остановился и говорит Хью: “Это тональность, как у нас была?” Хью отвечает: “Ага”, и Джон: “Господи Иисусе, прямо вот так высоко?”» (261).

Потом Джон признался Давилио, что хотел бы для следующего альбома перезаписать Strawberry Fields Forever. Так же, как и во время разговора с Джорджем Мартином в прошлом декабре на «суперкухне», Леннон был решительно настроен представить абсолютно новую версию одной из знаменитейших своих композиций. «Джон начал играть всю песню для меня, – вспоминает Давилио. – Он говорил, что всегда хотел ее переделать, чтобы она стала не такой психоделической. В той версии, которую он сыграл мне, чувствовалось пульсирование, ритмичность. Это было по-настоящему мощно. Я просто отъехал. Сижу, и тут Джон поет мне одну из величайших песен The Beatles. Это было как миниконцерт для меня одного. Супер!»

В конце концов музыканты не могли больше скрывать свой интерес к вопросу, мучившему поклонников The Beatles по всему миру. Нарушил молчание звукорежиссер Ли Декарло: «Я однажды спросил его: “Джон, что сломало группу?” Он ответил: “Maxwell‘s Silver Hammer. Я три недели сидел в студии, пока Маккартни записывал вокал, и к тому времени, как мы закончили, я его ненавидел”». Джон, конечно, говорил не всерьез. У распада группы было много причин. Но в восприятии Леннона запись Maxwell‘s Silver Hammer стала «соломинкой, которая сломала верблюду спину» (262).

После Woman музыканты перешли к песне Йоко Yes, I‘m Your Angel, под рабочим названием – I‘m Your Angel. Как и Woman, эта композиция была отсылкой к минувшим временам, однако она была неоригинальной по природе. За долгие годы своего существования в музыке Джон не придавал особого значения мелким композиторским кражам – Маккартни вспоминал, что такое отношение у них когда-то появилось из-за абсолютной неискушенности: «Джон и я, да все мы не знали, что кто-то мог владеть песней. Мы думали, что мелодии просто носятся в воздухе. Мы не могли разобраться, как это – быть собственником песни. Что такое владеть домом, гитарой или машиной – это понятно, это были осязаемые предметы». Но после юридических баталий Харрисона из-за его песни My Sweet Lord, мирового суперхита с пластинки All Things Must Pass (1970), концепция отдаленной схожести одной композиции с другой (в его случае – My Sweet Lord и He‘s So Fine «девичьей» группы The Chiffons) больше не была просто дискуссионной (263).

Во время репетиций в «Дакоте» Джон нескрываемо волновался, что с песней Йоко это не просто мимолетное сходство с Makin ‘Whoopee, джазовым стандартом Гуса Кана и Уолтера Дональдсона, который затем сделали популярным такие легенды, как Эдди Кантор и Марлен Дитрих. Но как бы там ни было, столь явная отсылка к Makin ‘Whoopee, слышимая в Yes, I‘m Your Angel, давала Йоко испытанный шарм джазовой эры. Йоко воспринимала эту песню как шутку, понятную только ей и Джону. «Эта штука – большое притворство. Но в то же время текст совершенно непритворный. Он только представлен в таком виде», – говорила она. Звуки «тра-ля-ля-ля-ля», которые распевала Йоко считаные дни спустя после того, как она симулировала в студии оргазм, создавали резкий эффект, но и существенно расширяли стилистический диапазон записываемого альбома (264).

На следующий день Дуглас решил немного разнообразить работу, пригласив певцов из Cheap Trick – он был исполнительным продюсером группы и способствовал ее недавним, увенчавшимся большим кушем начинаниям. Теперь Дуглас хотел, чтобы они попытали удачу в качестве аккомпанирующей группы Леннона. Джеку эксперимент представлялся важным, тем более что все музыканты Cheap Trick были помешанными битломанами. В июне они выпустили пластинку Found All The Parts, в которой был и концертный кавер на песню четверки Day Tripper, с тех пор часто звучавший по радио. Еще раньше тем же летом Cheap Trick работали с легендарным продюсером The Beatles Джорджем Мартином на AIR Studios на карибском острове Монсеррат, где они записали свой альбом All Shook Up. Джек позвонил Мартину узнать, будет ли гитаристу Рику Нильсену и барабанщику Бану Карлосу интересно аккомпанировать Джону и Йоко на Hit Factory. «Мне нужно было позвонить Мартину на его студию на острове, чтобы забронировать своих же музыкантов. Я позвонил и спросил его: “Можно позаимствовать моих ребят, чтобы они сыграли с вашим парнем?”» – вспоминал потом Дуглас. Нильсен и Карлос помчались в Нью-Йорк первым же самолетом (265).

Во вторник Джон в первый раз попробовал записать на Hit Factory I‘m Losing You с Нильсеном и Карлосом, которые присоединились к Левину на безладовом басу и Смоллу на пианино. Хорошо известный как своими выходками на сцене, так и гитарной коллекцией, Нильсен был загипнотизирован видом битловских гитар Джона, расставленных в студии. «Он показал мне свой Rickenbacker 325. Я коллекционер гитар, так что это было самым крутым», – сказал Нильсен. Для записи Нильсен «привез Les Paul, Hamer и Fender Telecaster с си-бендером[108] на ней. Джон никогда таких не видел. Кончилось тем, что я отдал ему ту гитару – Fender» (266).

Джон, по своему обыкновению, быстро обрисовал музыкантам песню, распределив партии и дав достаточно простора для того, чтобы каждый ощущал мелодию, как свою. Карлос вспомнил, что сказал тогда: «Мы пытаемся придать ей звучание, как у Plastic Ono Band», и это вполне устраивало двух пришлых музыкантов. «Мы исходили из этого, потому что Cheap Trick были большими поклонниками Plastic Ono Band, – рассказывал Карлос. – Во время сессии они записали песню вживую. Джон пел и играл на моем “Сардониксе”». Как говорил потом Карлос, «с этими двумя ребятами и Ленноном музыкальная тропа для нас была проложена. Те парни были лучшими, и работалось с удовольствием. Джон был как Чак Берри, он замечательный ритм-гитарист» (267).

Результатом стала хардроковая, пронизывающая версия I‘m Losing You. Несколько раз пройдясь по основной структуре, Нильсен продумал основной гитарный рифф, а Карлос задал ритм. «Какую скорость ты хочешь?» – спросил барабанщик Леннона. «О, ту, которую ты считаешь нужной», – ответил Джон. Со своей стороны, Карлос удивлялся той степени свободы, которую им предоставил Джон. «Мне и Рику дали возможность взять инициативу на себя. Мы сделали несколько дублей, и все получилось». Нильсен исполнил соло I‘m Losing You вживую, затем удвоил гитарную партию, пока остальные смотрели из аппаратной. «Эх, хотел бы я, чтобы ты был со мной на Cold Turkey. У нас был [Эрик] Клэптон, так его что-то заморозило, и он мог играть один-единственный рифф”, – сказал Джон (268).

После перерыва музыканты обратились к I‘m Moving On Йоко. Для начала Джек предложил Карлосу заново использовать партию ударных из дебютного альбома Cheap Trick. Изучив аранжировки Давилио, Нильсен быстро сочинил гитарный рифф. В этот момент, вспоминал Карлос, «Джон сказал по громкой связи: “Мама, дорогая, почему бы тебе не сделать первый куплет Тони, а потом сделать аранжировку мальчиков”, – “мальчиками” он называл меня и Рика. Йоко без промедления яростно ответила: “Пошел ты на хер, Джон!”, и студия взорвалась смехом». «Мы рассмеялись от этих слов, потому что было совершенно ясно, что они – команда, – продолжает Карлос. – Эту песню Йоко мы сыграли так себе, ощущения так и не стали чем-то большим. Но были такие вещи, когда Йоко сидела в студии и спрашивала: “Кто-нибудь хочет мюсли?” – или что там у нее было, и это выглядело, как корм для животных. А Джон в этот момент был дальше по коридору с помощниками и тихонечко наворачивал пиццу» (269).

Позже в тот вечер, после того как Нильсен и Карлос уехали, музыканты Double Fantasy собрались вновь, чтобы сделать первый дубль Beautiful Boy (Darling Boy). Что интересно, они записывали эту нежную колыбельную Джона в той же студии, где Стиви Уандер записал Isn‘t She Lovely, которую позже включил в альбом Songs In The Key Of Life (1976) для своей дочери. Когда группа записывала мелодию, стало ясно, что репетиции в SIR Studios не прошли даром. Музыканты настолько хорошо ориентировались в мелодиях, что могли позволить себе намного больше нюансов, чем предполагали аранжировки Давилио. К этому моменту трио гитаристов – Леннон, Маккрекен и Слик – были в исключительной форме. «Джон и я играли на акустической гитаре в Beautiful Boy, а Хьюи – на электрогитаре, – вспоминает Слик, и добавляет: – Я играл на черной акустической “Ямахе” Джона с драконом на ней». Леннон, как всегда, хотел как можно скорее перейти от репетиции к записи. «Давайте запишем дублик, пока мне не надо идти пописать! – объявил Джон. – Хью, ради всего святого, ты эту песню даже задом наперед знаешь. Надень свои долбаные наушники и послушай. Он читает с листа! Там три аккорда. Давайте, поехали!» (270)

Когда настала пора записывать вокал для Beautiful Boy (Darling Boy), Джону пришлось очень нелегко, пока он наконец смог передать удивительную глубину отцовского чувства к своему четырехлетнему сыну так, как хотел. Через некоторое время подключился Джек, обсуждая с Джоном вокальную партию, особенно ту часть, где поется, что «все становится лучше и лучше». Когда Джек спросил, как именно Джон произносит слово «лучше», Джон рассказал о барабанщике Джимми Николе, который недолго заменял болевшего Ринго во время австралийского тура The Beatles в июне 1964 года. Как Леннон объяснил Джеку, Николь вечно повторял: «It‘s getting better all the time» («Все постоянно становится лучше») – эта фраза вдохновила четверку на песню Getting Better и, по-своему, Джона, написавшего Beautiful Boy (Darling Boy). Когда они вернулись к работе, Джон отнес это случайное воспоминание на счет «еще одних закоулков памяти Джона Офлинна». В конце песни Леннон стал напевать «родной, родной, родной, родной мальчик». Изначально он хотел закончить песню, обратившись к слушателям со словами «вставьте имя своего ребенка». И тут его осенило: «Мне нужно было сказать “Шон” вместо “мальчик”». Соответственно в следующем дубле он изменил финал песни и спел «родной, родной, родной, родной Шон».

На следующий день Ленноны продолжили работать быстро – им предстояли Silver Horse Йоко и Cleanup Time Джона. Но главной историей того дня стало широкое распространение пресс-релиза Коэна. Как и предсказал Роджер Фаррингтон, Йоко и агент выбрали фото, где они стоят под навесом у входа в Hit Factory на 48-й улице. За пресс-релиз взялась United Press International. Сообщалось, что «бывший битл Джон Леннон и его жена Йоко Оно приступили к первой студийной записи за семь лет». Вдобавок к заявлению о том, что «лейбл еще не выбран, но выпуск назначен на начало осени», в релизе говорилось, что «все музыканты рады новому материалу Леннона», который «самый лучший из всего, что он делал». К следующему дню лондонская Evening News разогнала шумиху еще больше, написав, что «альбом-возвращение» и «британский концертный тур» уже обсуждаются. В конце была добавлена перчинка, что можно ожидать войну за право распространить новую запись Джона и Йоко.

По мере того как распространялись слухи о работе Леннона и его супруги, «Дакота» утопала в посланиях с добрыми пожеланиями со всего света. Пол Маккартни прислал свои поздравления из Лондона, где он готовился к записи с Джорджем Мартином у руля. Джордж Харрисон позвонил в «Дакоту» из своего имения Фриар Парк. Но, узнав, что звонил Джордж, Джон отказался с ним связаться. «Что ж, мило с его стороны позвонить после того, как он забыл обо мне сказать в своей книге», – заметил Джон в беседе с Фредом. Ранее в том же месяце Харрисон опубликовал шикарно изданную автобиографию I Me Mine («Я, мне, мое»), которая вышла ограниченным тиражом в две тысячи подписанных экземпляров. Джон упоминался всего одиннадцать раз. В сентябре Джон без обиняков высказал свое отношение к книге во время блиц-интервью по поводу Double Fantasy: «Джордж выпустил книгу, никого не посвящая, и меня это ранило, пусть слышит. Из-за зияющего пробела мое влияние на его жизнь в этой книге равно нулю. Не упомянуто. Там вроде бы такое четкое видение каждой песни, которую он написал, и объяснения, что на это влияло; он помнит любого проходного саксофониста или гитариста, встречавшегося ему в последующие годы. А меня в книге нет» (271).

К тому времени, когда Джон и Йоко вернулись в студию в тот день, Джон был настроен по-деловому. Первой в графике значилась Silver Horse, завораживающий гитарный фьюжн, повествующий о серебряном скакуне, который привиделся Йоко. «Я думала, он мог меня забрать в вышину, – пела она, словно нежась на мягкой перине, сотканной из звуков гитар Слика и Маккрекена. – Я думала, он унесет меня в то бездонно-голубое небо». Вскоре лирическое настроение Silver Horse сменилось энергичной Cleanup Time. Работа строилась вокруг жизнерадостного риффа Тони Левина; репетиция быстро расставила все по местам: Леннон отработал вокал, а Маккрекен и Слик извлекали способные парить в воздухе звуки из своих гитар.

Вечер завершился накладыванием партии стального барабана на Beautiful Boy (Darling Boy). Изначально Джон и Йоко забавлялись с идеей привлечь к записи целый оркестр стальных барабанов, но потом решили обойтись одним музыкантом, когда узнали, каких бешеных денег им бы это стоило – более $20 000 за одну сессию, которая собрала бы нужное количество исполнителей с узкой музыкальной специализацией. Вместо этого они пригласили ямайского музыканта Роберта Гриниджа, и тот восхитительно сыграл музыкальный мостик и коду, украсив песню дыханием тропического острова. Подлинно очаровательно Шон говорит на записи «спокойной ночи» по-японски, что стало словесной концовкой трека.

Утром в четверг 14 августа Джон готовился к дневным сессиям записи, попросив Фреда собрать пластинки Тито Пуенте, Рэя Барретто и других латиноамериканских исполнителей. А еще он совершил еженедельный звонок тетушке Мими, и разговор зашел о праздниках. Когда она заговорила об идеях рождественских подарков, племянник дал понять, что был бы рад книге сонетов Шекспира или избранных поэм лорда Байрона.

В голове Джона еще звучал Мамбо Кинг, под влиянием которого в тот день группа записала несколько дублей I Don‘t Wanna Face It, а позже и приблизительную версию (Forgive Me) My Little Flower Princess. Самая рок-н-ролльная мелодия из всех сессий Double Fantasy – I Don‘t Wanna Face It — явила Слика и Маккрекена в мощной форме. Первый сыграл темпераментное соло. Для ведущего гитариста услышать, как перед его соло Джон произносит на записи «Эрл Слик!», представляя его слушателям, было, по всем статьям, определяющим карьеру моментом.

Несколько дней спустя Джон и Слик записали новое гитарное соло для песни. Слик вспоминал, что «это была такая штука вроде двойных нот». «Мы сделали это вживую в студии – как Джон говорил, это “старый битловский трюк”, когда у нас было два маленьких “принстона” или два глядящих друг на друга микрофона на усиках. И мы записали все так за два дубля» (272).

Но главным событием дня стала первая запись Walking On Thin Ice. Песня, в итоге записанная за семь дублей, представляла зловещие гитарные переливы Слика в сопровождении галопирующего баса Левина, а также вокал Йоко в стиле танцклуба. После одного из дублей Джон предложил, чтобы Маккрекен ограничил свою игру только долями: «Будет классно, вообще улет!» – и гитарист попробовал сыграть по-новому. Джон, со своей стороны, был воодушевлен прогрессом Йоко и всей группы в записи этой композиции, которая изначально была очень простой по форме, не считая обволакивающих звуков гитары Слика. Когда был записан последний дубль, Джону не терпелось, чтобы музыканты присоединились к нему в аппаратной и послушали результаты своей работы. «Иди сюда и слушай, пока я тебе шею не свернул!» – сказал он жене, не в силах больше ждать, когда та послушает то, что довелось услышать в аппаратной ему и Джеку. После того как они проиграли последнюю запись, Леннон больше не мог сдерживаться. «Я думаю, ты сделала свой первый номер один, Йоко», – провозгласил он, заимствовав, если не интуицию, то фразеологию Джорджа Мартина, который выступил с аналогичным объявлением восемнадцать лет назад. В тот день, в ноябре 1962 года, Мартин на EMI’s Abbey Road Studios включил громкую связь и произнес: «Господа, вы только что сделали свою первую запись номер один», – The Beatles записали Please Please Me (273).

Хотя сравнение первого хита битлов, взорвавшего чарты, с Walking On Thin Ice, находившейся еще в «младенческом» состоянии, могло показаться странным, Джон говорил абсолютно искренне. Вне всякого сомнения, он находился под гипнозом от этой песни, воспринимая ее как предтечу нарождающегося музыкального стиля нового десятилетия.

Леннон думал о клипах на свои новые песни – недавно он посмотрел рекламное видео нового хита Дэвида Боуи Ashes To Ashes, которое появилось ранее в том же месяце, и воодушевился. Будучи пионером съемок для таких песен The Beatles, как Strawberry Fields Forever и Penny Lane, Джон был готов примкнуть к нарождающейся видео-поп-революции. Клип Боуи, который тот режиссировал вместе с Дэвидом Маллетом, стал рекордным по финансовым затратам на производство, учитывая убранство студий и костюмы. Но видео загипнотизировало Джона, он даже сказал Фреду: «Боуи делает то, что нужно делать мне». Фантазируя на тему своих собственных клипов, он представлял себя «парящим над землей в качестве летающего монстра» (274).

Пара начала обсуждать идеи для обложки альбома. Джон нарисовал пару вариантов, которые называл «лицо один» и «задник один». В обеих концепциях он представлял себя и Йоко в окружении цветочных мотивов, а точнее фрезии, которая в Ботаническом саду на Бермудах подарила ему название альбома. Для «лицевой» ст ороны Джон предложил воспользоваться услугами Ричарда Бернштейна, «который делает обложки для Interview[109] [Энди] Уорхола. Он создал этот стиль». Джордж Смолл говорил, что слышал о варианте «лицевой» стороны с портретами Роберта Браунинга и Элизабет Баррет Браунинг, поэтов XIX века, а кроме того влюбленной пары. Но не так все просто – вместо лиц Роберта и Элизабет должны были быть лица Джона и Йоко. «Там была бы сепия, вид такой, как на старых фото», – объяснял Смолл. В любом случае, по плану Джона предполагалось макетировать обе стороны – и «лицо один», и «задник один», – а «та, которая будет больше подходить, и станет лицевой стороной».

Джон и Йоко тщательно продумали и другие надписи на альбоме. Они согласились, что таковых должно быть относительно немного, по крайней мере, на лицевой стороне. Ленноны даже сочинили подзаголовок: «Игра сердец, в ролях Джон и Йоко» (275).

В ту пятницу Джон и Йоко были вынуждены работать без Слика. Как рассказывал потом гитарист: «У меня, твою мать, было такое похмелье, мне было так плохо в тот день, что я не приехал на студию. Я звонил, но не педалировал тему. Со мной был такой пиздец, что я не мог добраться до студии. Я вот так себя вел в те времена. Но вообще это был один из редких случаев, когда я себя совсем не контролировал. И надо же, это случилось именно у Леннона на записи». Джон воспринял отсутствие Слика спокойно, хотя не мог отказать себе в удовольствии представить газетный заголовок, посвященный загулявшему гитаристу: «Музыканты умирают во время записи с Ленноном». Как вспоминал Слик, «Джону представлялось забавным, как я вползу в студию на следующий день после долбаного загула. Я приполз, а он просто рассмеялся и сказал: “Оттянулся ты вечерком!” Думаю, его это все прикололо, потому что он видел в этом себя в стародавние времена и косвенно прожил мое падение» (276).

Когда Джон и группа начали работать над Dear Yoko, они в значительной степени сохранили замысел, каким он представал на демозаписи в апреле. Дуглас тогда отметил, что в композиции «было ощущение начала пятидесятых. Джон был очень хорош, потому что отлично себя чувствовал в этих ритмах. Я думаю, это была самая легкая и веселая запись в альбоме».

Звучание рок-н-ролла было налицо, как и изящный вокал Джона, вдохновленный Бадди Холли. В Dear Yoko он почтительно скопировал «икающий» певческий стиль техасского чуда, что особенно заметно в бравурном начале песни, когда он поет «А-велла-хелла-хелла, даже после всех этих лет».

Неудивительно, что сказалось отсутствие Слика, и в музыкальном направлении доминировал Маккракен. «Поскольку Эрла там не было, Хьюи определял, как будут звучать гитары на этой записи. Хьюи действительно распоряжался этой песней в музыкальной части», – сказал Дуглас. С Маккракеном песню Йоко Beautiful Boys постигла ту же участь: резко прочерченные гитарные партии придавали треку пугающее звучание (277).

В понедельник 18 августа, всего через одиннадцать дней после того, как Джон и Йоко начали работать на Hit Factory, незаписанными оставались совсем немного песен. Первой из них была Watching The Wheels, долгозреющая композиция, начавшая свое существование под названием Emotional Wreck. Песня изначально строилась на вокале Леннона и пианино Смолла. Смолл говорил, что «это была самая клавишно ориентированная песня из всех. Она не настолько определялась гитарами, как другой материал. Тут я на пианино, и Джон играл на электророяле Yamaha».

Как и в других первоначальных записях для Double Fantasy, Леннон исполнял основные вокальные партии с намерением доработать их позже, когда будут наложены дополнительные музыкальные дорожки. Музыканты пробовали разные варианты, и было видно по всему, как рад Джон возвращению в студию. После одного дубля он игриво произнес: «А сейчас мы хотели бы сменить темп и сыграть маленький фокстрот для госпожи Хиггинс из Дарвина, Австралия». Еще раньше, репетируя Watching The Wheels, Леннон комично пародировал битловскую I Am The Walrus. Во всей красе изображая пение Дилана, он исполнил также I am he as you are he as we are thee and you are all together[110], и музыканты зашлись смехом (278).

В то же время Джон придумал добавить в конце Watching The Wheels «барное» звучание, что великолепно исполнил Смолл. Он вспоминал: «В самом конце, где Джон поет I just had to let it go[111], он очень настаивал, чтобы я сыграл вслед эту романтическую партию пианино, точно как было написано. Он сказал мне, что однажды вечером сидел в баре, слушал пианиста, и тот рифф запал ему в голову. Так что ему нужно, чтобы этот же рифф прозвучал в конце» (279).

Следующую песню – Give Me Something — записывала Йоко. Еще одна авангардная танцевальная мелодия из ее растущего репертуара. За какие-то несколько дней вклад Йоко в Double Fantasy превратил ее творчество из чисто экспериментального в творчество автора песен с развивающимся чутьем на популярную музыку. Пророчество Джона в «Диско 40» на Бермудах о том, что его жена еще скажет в музыке свое слово, по-прежнему звучало правдиво.

После недолгой работы над Give Me Something команда решила уделить внимание пере делке I‘m Losing You. Через считаные дни после отъезда Cheap Trick у Джона и Йоко возникли претензии к работе музыкантов. Все началось со счета на $3000, который менеджер группы представил в компанию Lenono Music за игру Нильсена и Карлоса. К этому моменту Дуглас понимал, что для группы из Рокфорда, штат Иллинойс, ничем хорошим это не кончится: «Йоко решила, что Cheap Trick воспользуется успехом Джона. У нее к этому было такое отношение: “Кто эти люди? Я о них никогда не слышала! Они вылезут за наш счет!”» (280)

Команда с удовольствием приняла вызов сделать новую версию I‘m Losing You. Причем Слик и Ньюмарк восхищались работой Cheap Trick в I‘m Losing You и I‘m Moving On, хотя Слик и понимал логику в решении не включать их в Double Fantasy. «Я слышал вариант I‘m Losing You в исполнении Cheap Trick, и он мне очень нравится. И я думаю, Рик [Нильсен] монстр в этой работе. Но мне кажется, Джон не желал ее использовать по той причине, что у Cheap Trick очень узнаваемый звук – он не хотел, чтобы его вещь звучала, как их запись» (281). Дуглас позже вспоминал, что давал слушать группе версии Cheap Trick, чтобы освоиться с аранжировками, исполненными 12 августа, хотя Слик определенно помнил это совсем иначе: «I‘m Losing You вышла действительно классно, потому что Джон, Хьюи Маккрекен и я пошли в аппаратную и там Джон разделил наши партии: “Слик, играй первую часть, Хьюи, ты играй вторую, Слик, ты играешь третью, и потом Хьюи завершает на четвертой. В общем, я выступил со своей парой идей, а Хьюи добавил свои две, и мы сделали их все. Там звучат четыре гитарных дорожки”. И при этом Джон играл на своем “Сардониксе”». Его исполнение сопровождалось подключением устройства Eventide Harmonizer, революционной в ту пору машины аудиоэффектов, позволявшей управлять звуком, его высотой и задержкой. Звукорежиссер Джон Смит вспоминал, что у Леннона «была настройка, которую он любил и особенно в нее не вмешивался. Вы можете услышать ее рев в конце I‘m Losing You» (282).

Вышло так, что сессия 18 августа запомнилась не только записью основных дорожек Watching The Wheels и I‘m Losing You. К этому моменту группа уже легко ориентировалась, переключаясь с новых композиций Джона на песни Йоко и не предназначавшуюся для альбома рок-классику вроде битловской She‘s A Woman или C‘mon Everybody Эдди Кокрана. В тот вечер в студии работала съемочная группа Джея Дубина. Они снимали запись I‘m Losing You — как Джон с неукротимой энергией эксплуатирует свой Sardonyx. Он потом не захотел посмотреть отснятый материал, сказав: «Я знаю, как я выгляжу, – как птица долбаная!»

Вдобавок ко всему в студии появился Ахмет Эртегюн, сооснователь Atlantic Records, что вызвало небольшую панику у музыкантов. Эртегюн умудрился проскользнуть в студийный лифт и подняться на шестой этаж Hit Factory, где явно намеревался заявить о своем интересе к альбому-возвращению Леннона. К счастью, охрана студии смогла остановить его до того, как он пристал к Джону и Йоко (283).

Поразительно, но к следующему вечеру они успели записать основные дорожки звучащей в диско-тонах Every Man Has A Woman Who Loves Him Йоко и похожей на траурный госпел Hard Times Are Over. Позже тем вечером Джон и Йоко позировали для группового фотопортрета Боба Грюена, запечатлевшего музыкантов, которые принимали участие в записи. За этим последовал пышный ужин в заведении у господина Чоу, где по такому случаю для них накрыли праздничный банкетный стол. И вот тогда Стэн Винсент сказал то, о чем думали все. «Я повернулся к Джону и сказал: “Слушай, посмотри, какую работу ты только что закончил. Тебе нужно с этой группой поехать и играть все живьем”». Вначале Джон вежливо ответил: «Нет, я не хочу ехать в тур». Но Винсент не отступал. «Я продолжал гнуть свою линию, и он сказал: “Ладно, но только один концерт в основных городах”. Я поставил перед собой свой мартини и спросил: “Ты это сделаешь?” И он сказал: “Да, да, да” – с видом “хочу-но-сержусь”. Я встал, поднял бокал с мартини и произнес: “Господа, мы едем на гастроли!” И все тоже встали, салютовали и чокались».

Джон и Йоко объяснимо ликовали в тот вечер. И заслуженно. За каких-то десять дней работы на Hit Factory они успешно записали наброски двадцати двух песен.

Глава 12

На пороге

Призрак вернулся. К среде 20 августа изображать и дальше, что проект Double Fantasy все так же покрыт тайной, стало бессмысленно. Пресс-релиз Коэна сделал свое дело, и теперь эстафетную палочку перехватил Rolling Stone. Цитируя непоименованный источник, в дальнейшем оказавшийся никем иным, как Хью Маккрекеном, журнал написал, что «песни Джона действительно цепляют, даже больше, чем раньше. Он курил “Житан” и пел некоторые тексты на французском. У него, кажется, были все нужные ему эффекты, встроенные в специально для него сделанную гитару “Сардоникс”, на которой он играл. Йоко ела суши, пила зеленый чай и очень мелодично пела. Они выглядели взвинченными, но по-настоящему радостными». Статью иллюстрировала фотография пары около Hit Factory, сделанная Роджером Фаррингтоном 7 августа (284).

В ту среду Джек Дуглас и Ленноны после серии прослушиваний начали прикидывать начерно последовательность и рабочие названия треков Double Fantasy.

Сторона A:

Starting Over

I‘m Your Angel

Beautiful Boy (вместе со «Спокойной ночи!» Шона)

Gimme Something

Watching The Wheels

Every Man Has A Woman

I‘m Losing You (переделанная)

Сторона B:

Walking On Thin Ice

Dear Yoko

Beautiful Boys

Woman

I‘m Moving On (версия Cheap Trick)

Cleanup Time

Hard Times Are Over (285)

В понедельник 25 августа Джон и Йоко приступили к долгим сессиям наложения звука. При подготовке Джек и его команда потратили вечер воскресенья на то, чтобы связать между собой две аналоговые машины на шестнадцать дорожек каждая; синхронизировали они их при помощи многополосной технологии Общества инженеров кино и телевидения, чтобы у звукорежиссеров были максимальные возможности переноса и наложения. И выяснилось, что старания не прошли даром, учитывая бесчисленное множество идей, которые накидали Джон и Йоко, чтобы разнообразить записанное. Это был результат как их богатого воображения, так и тревоги Джона, что объяснимо в тех обстоятельствах. Он переживал по поводу своего возвращения у всех на виду в музыкальную индустрию, которая готовилась вступить в эпоху цифровизации. И действительно, первый полностью записанный на цифре альбом Bop Till You Drop Рая Кудера уже вышел в свет в июле 1979 года. Как Джон признался Фреду, когда они были на более поздних этапах подготовки альбома, «чем неувереннее я себя чувствую, тем больше дорожек добавляю к записи» (286).

В подтверждение этих слов, Джон начал день с наложения дополнительных инструментальных партий в (Just Like) Starting Over. Добавив партию акустической гитары к вступлению песни, он присоединился в студии к Дугласу и Давилио, чтобы записать серию хлопков в ладоши, придав тем самым треку больший импульс и энергию. Джордж Мартин и The Beatles экспериментировали с хлопками в выдающихся записях начала 1960-х, включая I Saw Her Standing There и I Want To Hold Your Hand. В те времена Джон и другие битлы использовали такие моменты для дурачеств, и (Just Like) Starting Over не стала исключением. Давилио никогда не мог забыть, как выглядел Джон, выполняя эту, по сути, монотонную задачу на Hit Factory: «Мы записывали хлопки для песни. Джон вышел и устроил бокс с тенью, размахивая руками. Он словно говорил: “Давай, Тони, покажи себя!” Поэтому я встал в боксерскую стойку, и Джон очень воодушевленно прыгал вокруг. Мы вроде как обменивались ударами, но не били друг друга. Он был шаловливым парнем. Мы начали смеяться, и я отвернулся, а он дал мне подзатыльник и убежал в аппаратную (287).

После того как к ним в студию наведались Шон и его сосед и друг из «Дакоты» Макс Лерой, Йоко переписала вокальную партию в Every Man Has A Woman Who Loves Him, которую Джон между дублями в шутку называл Every Man Has A Wombat Who Loves Him[112]. Для этой песни Леннон добавил к вокалу жены собственное пение в унисон. А для Dear Yoko Хью Маккрекен записал несколько дублей партии губной гармоники, разбавляя их, в некоторых случаях, слайд-гитарой. В конце Хью украсил композицию четырьмя разными наложениями гармоники, сообщив песне легкое, веселое звучание. Потом Джон добавил бойкий монолог, который сделал финалом: «Когда ты следующий раз придешь, не продавай корову, – говорит он, напоминая про увенчанных наградами голштинок Йоко. – Побудь немного со мной и Шоном. Тебе понравится!» (288)

На следующий день Джон и Йоко – в момент взыгравших амбиций и решимости – привели на студию всех музыкантов Double Fantasy, чтобы переделать I‘m Losing You (во второй раз, не меньше), I‘m Moving On и Kiss Kiss Kiss. В этот момент стало ясно, что обе записи с участием Cheap Trick будут в корзине, по крайней мере, на время. Все еще надеясь, что работу Cheap Trick можно использовать, Джек попросил Карлоса и Нильсена вернуться через какое-то время, хотя Джон по-доброму, но решительно распрощался с ними, дав автограф и сердечно поблагодарив. Со своей стороны, Нильсен подарил Леннону персонализированную гитару Hamer. Во время предыдущего посещения The Hit Factory Нильсен тайно измерил укороченный гриф «Рикенбакера 325» Джона, чтобы сделать такой же на «Хамере». На «голове» грифа по заказу Нильсена сделали инкрустацию, написав «Rick N Hamer», в напоминание о знаменитой гитаре, которая сопровождала Джона в самые первые годы The Beatles.

После удовлетворившей их переделки I‘m Losing You группа попробовала I‘m Moving On. Во время перерыва Джон повернулся к музыкантам и сказал: «Помните, что парень [в песне] теряет ее, а она идет дальше.

Должно быть коварство». Йоко тут же ответила: «Нет, нет, нет, мы, девочки, серьезными не бываем». Следующие несколько дней Маккрекен добавлял гитарные партии к I‘m Losing You и I‘m Moving On, наполняя их более напряженным звучанием.

Смолл завершил неделю, накладывая партии клавишных на Every Man Has A Woman Who Loves Him, Woman и Dear Yoko на синтезаторе Prophet 5. Для Woman Смолл поработал особенно и сыграл с синтезированным звуком валторны, придав заключительным пассажам песни атмосферу величественной торжественности (289).

Работая в ту субботу на Hit Factory, Йоко перезаписала вокал в Don‘t Be Scared, а остаток сессии в тот день посвятили Yes, I‘m Your Angel. В аппаратной был Смит, а Давилио проверял свою аранжировку для этой песни. В его изначальный план входило расцветить композицию Йоко звучанием деревянных духовых инструментов, для чего он собирался пригласить большую группу исполнителей. Но в итоге вместо этого Давилио поработал с электрогитарой и записал на ней по отдельности каждую из партий, предполагавшихся для духовых. Получившийся микс он окрестил «гитарным оркестром». Чип Мэдингер и Скотт Рейли считают, что гитарная аранжировка Давилио «вызывала в памяти ранние многодорожечные записи, которые делал Лес Пол[113], и создавала уникальное звучание аранжировки (она писалась с учетом кларнетов, саксофонов и флейт в стиле биг-бэнда 1930-х)»[114] (290).

В те же дни с Джоном и Йоко встретилась Лило Рэймонд, немецкий фотограф[115], чтобы поснимать их сначала в Верхнем Вест-Сайде, где они наслаждались солнцем позднего нью-йоркского лета в «Кафе Ля Фортуна», а потом в шикарном кафе «Палм-Корт» отеля «Плаза». Во многом, появление Рэймонд знаменовало наступление нового этапа выступлений Леннонов в прессе, поскольку Джон и Йоко готовились заключить контракт на альбом и представить Double Fantasy нетерпеливо ждущему миру. Для съемки Джон надел пиджак вместе со старым школьным галстуком из «Куорри Бэнк» – пожалуй, не считая его фирменных очков, это был аксессуар, которым он дорожил больше всего. Джон называл свой костюм – черный пиджак, белая рубашка, белые брюки и темный галстук – «скафандром», и этот «скафандр» он увековечил в песне Stepping Out. Он там поет: «Надел свой скафандр, я должен выглядеть как можно лучше».

Вторник 2 сентября для Леннонов начался с прогулки в Центральном парке. В июле студент-фотограф Стюарт Золоторов упомянул в разговоре с Хелен Симан (они познакомились во время иммиграционных баталий Джона), что скоро заканчивает колледж и хотел бы расширить свое портфолио. Она обещала посодействовать. В то утро Золоторов приехал в «Дакоту» из Балтимора; швейцар позвонил в квартиру Симанов и сообщил, что внизу ждет какой-то парень – он назвал его имя. Видимо, Хелен перезвонила Леннонам, и минут через десять те появились из арки. «Где тут парень из Балтимора?» – спросил Джон. Поздоровавшись со Стюартом, он начал добродушно над ним подтрунивать, потому что фотограф вдруг страшно разнервничался (291). «Давайте, давайте, господин Из-Самого-Балтимора, у вас получится! Ну что вы смущаетесь, у вас же в руках один из тех самых фотоаппаратов “Олимпус”, – веселился Джон. – Вам всего лишь нужно сосредоточиться и нажать кнопку!» Стюарт опомнился и мягко спустил затвор. «Отлично. Теперь сделайте еще одну фотку! И еще одну – просто на всякий случай, всегда делайте больше. Как думаете, хорошо получилось?» – «Думаю, да», – ответил Стюарт. «Давайте прогуляемся!» – вдруг предложил Джон. Гуляя по Центральному парку, Йоко и Стюарт, беседуя, шли за Джоном на некотором расстоянии, и Стюарт не мог не заметить, что Джон приветливо кивает прохожим. Наконец, рассыпавшись в благодарностях перед четой, Стюарт собрался уйти. «Давайте потом еще раз повторим!» – пропел Джон, и они вместе с женой растворились в парке (292).

Позже в тот вечер Джон и Йоко вернулись в студию, где вместе с Дугласом снова стали прикидывать, в какой последовательности разместить песни в альбоме. Йоко предложила «бросить все наши варианты вот в эту шляпу и так выбрать». Предложения Джона и Джека были удивительно схожими: все песни Джона разместить на стороне «А», а композиции Йоко – на стороне «В». Но Йоко это не устраивало, она говорила: «Ни за что! Если вы хотите слушать Джона, то вы должны услышать и Йоко». – «Она права», – согласился Джон, и Джек быстро прекратил споры. Условием жизни Double Fantasy, признал Джек, было сосуществование песен Джона и Йоко в диалоге друг с другом. Альбом следовало «составить так, что за песней Джона следовала песня Йоко». Иначе люди будут «слушать только Джона, не дав Йоко ни единого шанса». (293).

Согласившись, что это правильный подход, троица продолжила расставлять песни. Результатом стала последовательность, озаглавленная: Double Fantasy – New Composite – Ruff Mixes 9/2/80[116].

Сторона A:

Kiss Kiss Kiss

Watching The Wheels

I‘m Your Angel

Starting Over

Don‘t Be Scared

Gimme Something

Cleanup Time

Beautiful Boy

(со «Спокойной ночи!» Шона)

Сторона B:

Every Man Has A Woman Who Loves Him

Beautiful Boy

I‘m Losing You

I‘m Moving On

Hard Times Are Over

Woman

Dear Yoko (294)

Чтобы поместить добавленную Kiss Kiss Kiss, из последнего набора песен убрали Walking On Thin Ice.

К четвергу появился набросок новой последовательности треков. Он назывался: John & Yoko 9/4 (Jack’s Sequence)[117].

Сторона A:

Starting Over

Beautiful Boy

Gimme Something

Watching The Wheels I‘m Losing You I‘m Moving On Don‘t Be Scared

Сторона B:

Cleanup Time

Woman

Beautiful Boys

Dear Yoko

Kiss Kiss Kiss

Hard Times Are Over

Every Man Has A Woman Who Loves Him (295)

В пятницу 5 сентября Джек, Джон и Йоко бросили всю свою энергию на инструментальные партии. Первой была серия духовых, аранжированных Давилио для I‘m Losing You, Cleanup Time, (Just Like) Starting Over и Yes, I‘m Your Angel. Записывали это сессионные музыканты Говард Джонсон, Грант Хангерфорд, Джей Ди Парран, Селдон Пауэлл, Роджер Розенберг, Дэйв Тофани, Рон Тули и Джордж Янг. Пока они настраивались на работу, Джон пошутил, что парни должны «играть раздетыми». Те не полезли за словом в карман и ответили, что «нам нужно проверить, что говорится об этом в правилах профсоюза» (296).

К следующей неделе Джон и Йоко параллельно занимались тремя делами: работа на Hit Factory, блиц в СМИ, чтобы создать побольше разговоров вокруг нового альбома, и теневая кампания по поиску «правильного» покупателя альбома – нужно было найти «большого человека» из шоу-индустрии, который понимал бы ценность Леннонов как единой музыкальной команды, а не двух несравнимых исполнителей.

Восьмого сентября после полудня Йоко встретилась с 24-летним Дэвидом Шеффом, чтобы обсудить возможность масштабного интервью для журнала Playboy. Практически одновременно по рекомендации Боба Грюена она переговорила с журналисткой Барбарой Гростарк, редактором журнала Newsweek.

В тот вечер музыканты снова собрались, чтобы еще раз сыграть Yes, I‘m Your Angel в размере 3/4. Позже Йоко переделала вокал в Hard Times Are Over. Сессия завершилась еще одним групповым фото – на этот раз его снял Дэвид Спиндел, запечатлевший образы Джона, Йоко и музыкантов для потомков.

Шлифовка аккомпанемента продолжалась и значительную часть следующей недели, в частности клавишник Эд Уолш добавил партии на синтезаторе Oberheim к I‘m Losing You, Watching The Wheels и Woman.

В четверг 11 сентября Шефф начал интервью из нескольких частей с Джоном и Йоко. Помимо вопросов об их последнем альбоме, он планировал расспросить Леннона о его воспоминаниях, связанных с The Beatles, и даже предлагал новаторски исследовать всю музыкальную биографию Джона, песню за песней.

Потом Шефф рассказывал: «Я посмотрел на них, сосредоточенно ждущих, и начал: “Поговаривают, что Джон Леннон и Йоко Оно вернулись”. Джон тут же прервал меня, со смехом подначивая Йоко: “Что, правда? Откуда?” Я улыбнулся и продолжил: “В студию. И снова записываете, впервые с семьдесят пятого года, когда исчезли из виду. Что вы сейчас делаете?” Джон снова шутливо повернулся к Йоко. “Хочешь начать или я должен?” – “Ты должен начать”, – сказала она твердо. “Я должен? Правда? Ну ладно”».

В какой-то момент внизу с улицы раздался пронзительный крик. «О, – импровизировал Леннон, – еще одно убийство на рю Дакота».

Взяв Шеффа с собой, Ленноны пошли в A&R Recording Studios на Западной 54-й, где они работали над завершением Hard Times Are Over с Benny Cummings Singers и хором Kings Temple Choir. «Они были прекрасны. Перед дублем взялись за руки, и Йоко по-настоящему плакала, и на меня нахлынули эмоции, потому что это все про нас. Будь это Иисус или Будда – нас они устраивают, каждый из них подходит, любой годится, любому мы будем рады. И вот они стояли, держались за руки и пели: “Спасибо, Иисусе, спасибо, Господи”, и я кричал: “Пленку, пленку! У вас это есть?” И это то, что вы слышите, именно так, как это происходило: “Спасибо, Иисусе, спасибо, Господи”, и тут они без паузы начинают петь песню» (297).

В тот день хор значил нечто совершенно особенное для Джона и Йоко. Дуглас проследил за двумя дублями, когда исполнители меняли местами слова one world, one people («один мир, один народ») в качестве потенциальной концовки (в итоге неиспользованной). Для Леннонов это «один мир, один народ» было логическим продолжением концепции Imagine, которой они поделились без малого десять лет назад, – концепции, в которой мир представляется без всяких пределов, ограничений и предвзятого отношения. «Мы – это один мир, один народ, по нраву нам или нет. Не так ли? – спросил Джон. – Я имею в виду, мы можем притворяться, что мы делимся на расы и страны, и можем продолжать притворяться до тех пор, пока не прекратим. Но реальность такова, что это один мир и один народ» (298).

По завершении дубля хормейстер объявил: «Господин Леннон, мы бы хотели кое-что для вас сделать» И в этот момент хор грянул гимн It Is Well With My Soul, который они подготовили специально для Джона и Йоко. «Эту сессию посетил Господь», – воскликнул Дуглас. «Он посетил или Она», – ответила Йоко.

Позже в тот вечер, после прослушивания на Hit Factory, Шефф присоединился к паре в «Дакоте», где Джон объяснил свои планы насчет Double Fantasy, и не только. Он полагал, что новый альбом – это «диалог мужчины и женщины». «Мы сначала называли его Ear Play[118]. Потом это стало Heart Play[119], что до сих пор содержит слово ear[120], как в радиопостановке» (299).

В пятницу Джон и Йоко продолжили свой блиц в газетах и журналах, в том числе дав интервью корреспонденту The New York Times Роберту Палмеру, и дополнительно ответили на новые вопросы Шеффа. Пара прервала интервью сразу после полудня, когда Джон понял, что они нужны в «шкатулке», как он называл The Hit Factory, где отличительным материалом интерьера были деревянные панели. В тот день Джон и Давилио руководили работой Ritchie Family, вокальной группы, куда входили Кассандра Вутен, Мишель Симпсон и Черил Мейсон Джекс; для сессий в Double Fantasy группа изменила название на Cas Mijac. Запись оказалась изматывающей, так как Давилио планировал, что певицы, не умевшие читать ноты, подпоют в унисон с уже существующими партиями духовых в (Just Like) Starting Over. В конце Ленноны отказались от духовых, сохранив подпевку.

На выходных в поисках лейбла, которые все активнее вели Джон и Йоко, появился многообещающий поворот в лице независимого музыкального босса Дэвида Геффена. В предыдущие недели с ними связывались несколько высокопоставленных фигур из музыкального мира. Но их интересовал только Джон, а не Йоко. Попытки найти издателя иногда оборачивались анекдотом. Например, Джон получил телеграмму от главы Stiff Records, который предлагал подписать контракт с его компанией. Официальным девизом Stiff Records была фраза: «Если это не жестко, на хер это нужно»[121]. Послание экс-битлу отличалось лаконичностью и деловитостью: «Слышал, вы записываете. Мы готовы предложить вам $5000, если вы подпишете с нами контракт». «Кто такие вообще эти Stiff Records?’” – спросил Джон Декарло. Когда тот передал ему сведения о малобюджетном лейбле, Джон ответил: «Господи Иисусе, это смешно!» (300)

Что касается Геффена, этот выходец с Западного побережья был совершенно другой породы. Как и Джон, он надолго оставлял музыкальную индустрию в 1977 году после успехов в качестве сооснователя Asylum Records (по совету Ахмета Эртегюна, не меньше) и сотрудничества с кинокомпанией Warner Bros. В 34 года Геффен бросил все из-за эмоционального потрясения, когда ему диагностировали рак. После этого он на полставки читал курс в Йельском университете и в итоге узнал, что его диагноз оказался неверным. В 1980 году он получил справку, подтверждающую удовлетворительное состояние его здоровья, и со всей решимостью вернулся в музыкальный мир, основав Geffen Records и назвав одного из руководителей Warner Bros. Эда Розенблатта новым президентом компании. Вскоре Геффен подписал контракты с суперзвездой диско Донной Саммер и гигантом поп-музыки Элтоном Джоном. Выпуск альбома Саммер The Wanderer ожидался в октябре, пластинка Элтона The Fox – в мае 1981 года.

Тринадцатого сентября Геффен послал телеграмму Йоко с просьбой встретиться, чтобы обсудить продажи альбома Леннонов. Телеграмма приятно впечатлила Джона, и он сказал: «Это тот самый парень». Йоко согласилась: «Видишь, Дэвид – очень умный малый. Он сразу понял, что должен связаться со мной, нравится ему это или нет. Дэвид не вел себя, как президент звукозаписывающей компании, он был, как мы». Позже, когда они говорили по телефону, Йоко сказала Дэвиду, что должна проверить его числа, перед тем как они встретятся лицом к лицу. «Вы волнуетесь?» – спросила она. «Нет, – ответил он, – потому что у меня слишком хорошая жизнь для того, чтобы числа были плохими». В тот же день Элтон Джон выступил с концертом в Центральном парке для аудитории в несколько сотен тысяч зрителей. Среди прочих песен, как всегда ярко разодетый Элтон сыграл Imagine, которую представил, как «песню, написанную моим другом. Он живет тут через дорогу. Уже сто лет не выпускал записей, но как раз сейчас работает над одной» (301).

В тот четверг Йоко пригласила японского фотографа Кисина Синояму для проведения фотосессии. Они с Джоном позировали у моста Боу-бридж в Центральном парке, рядом с устьем Вагнер Коув. Давно, еще в 1860-х, этот чугунный мост соединил берега озера. Мало того что это романтичное место, где делают предложения руки и сердца, – оно находилось в нескольких сотнях футов от «Дакоты». «Мы пошли в Центральный парк, чтобы поснимать эти фотографии в закатном свете, – вспоминал Синояма. – Я видел, как они любят друг друга, поэтому предложил идею поцелуя». Сидя на скамейке, Джон и Йоко обнялись и поцеловались; в закатном солнце за ними высились башни жилого комплекса «Сан-Ремо». Синояма сфотографировал пару и стоящими у «Дакоты», на углу Западной 72-й и Централ-парк Вест.

Сначала Ленноны сомневались в том, что используют фотографии Синоямы для обложки альбома. «Мы посмотрели фото, где целуемся, и нам показалось, что оно вышло отлично, но мы не были уверены», – рассказывала Йоко. Потом, когда они почувствовали некоторое сопротивление распространителей, которые не хотели использовать образ целующейся пары, Ленноны решили, «что сделаем это, потому что оба были бунтовщиками. Джон сказал: “Отныне мы с тобой будем фотографироваться только глядя друг на друга”».

А в вечер фотосъемки Ленноны пригласили Синояму ужинать к господину Чоу (302).

В пятницу 19 сентября Оно и Геффен встретились в первый раз. Когда она спросила главу лейбла, почему они должны довериться ему, он ответил: «Потому что я буду очень чуток к тому, кто вы такие, буду честен с вами и хорошо сделаю работу». После этого «Йоко сказала мне, что хочет миллион долларов, и чтобы весь контракт помещался на одной странице. Я согласился на все», – вспоминал Геффен. Уже на следующий день они заключили соглашение. «А вы не хотите сначала послушать песни?» – спросила Йоко с шаловливой искоркой в глазах. «Нет. Я буду ждать до тех пор, пока вы сами не захотите дать мне послушать», – сказал Геффен. И Йоко ответила: «В общем, если бы вы захотели послушать музыку до того, как мы заключили сделку, мы бы с вами ничего не подписали» (303).

Затем в «Первой студии» к ним присоединился Джон. «Они дали мне послушать три песни, – говорил Геффен, – и я подумал, что все три – хиты». Он не мог не заметить, насколько лучше выглядел Джон по сравнению с последним разом, когда Геффен видел его в начале 1970-х (Геффен вместе с Шер посетил Фила Спектора, когда тот продюсировал Rock‘n‘Roll Джона). «Странный был вечер тогда, да?» – засмеялся Джон.

Когда Геффен покидал «Дакоту», Джон отвел его в сторону: «Знаете, мы должны позаботиться о Йоко. У нас с вами есть все, что мы хотели, а Йоко никогда не получала того, что заслуживала. И это должно стать нашей целью работы с альбомом».

Позже в тот вечер Джон попросил Фреда купить запись последнего сингла Донны Саммер The Wanderer, чтобы посмотреть, что из себя представляет лейбл: «Я хочу убедиться, что мы имеем дело с настоящей звукозаписывающей компанией». Изучив логотип Геффена, Леннон предложил Йоко разработать символику для Lenono Music, сделав коллаж из британского и японского флагов (304).

А пока на Hit Factory бесперебойно продолжались записи музыкальных партий. Ранее, 15 сентября, Джон завершил работу над Woman. Вместе с Маккрекеном Леннон записал для песни по-битловски звучащие гитары. Также Джон переделал свою ведущую вокальную партию, которую дополнил, использовав вторую дорожку в комнате со звукоизоляцией. «Люблю двойную дорожку, – поделился Леннон. – Когда мы впервые это открыли, я готов был записывать вторую дорожку на всё. На втором альбоме[122] он [Джордж Мартин] внезапно рассказал нам, что так можно писать. И с тех пор я ему ничего не позволял делать с одной дорожкой».

Для записи вокала Джек установил на микрофоне «щелк-фильтр», чтобы уменьшить «лопающиеся звуки», характерные в произношении «п» и «с». В Woman Джек следил и за наложением гармонического голосового сопровождения, где звучал голос Эрика Тройера. Вокал Тройера наложили несколько раз, он включал битловские мотивы, когда в окончании композиции Эрик пел «yeah, yeah». Завершая Woman, Леннон добавил устное вступление, в котором посвятил песню «другой половине неба», перефразировав китайскую поговорку, авторство которой связывают с Мао Цзэдуном[123]. Вместе с коллегами Кассандрой Вутен, Мишель Симпсон и Черил Мэйсон Джекс Тройер записал ду-воп подпевку к (Just Like) Starting Over, дав песне то ощущение «возврата в прошлое», которое изначально предполагал Джон.

Продолжая в том же духе, 17 сентября Леннон добавил устный финал к Beautiful Boy (Darling Boy) – прошептал: «Спокойной ночи, Шон. Утром увидимся». Потом, как и в случае с Woman, Джон переписал свой вокал в Cleanup Time. Звукорежиссер Ли Декарло мастерски создал искусственную подпевку для композиции, использовав вокодер[124]. Впоследствии он объяснял: «В этой песне вы слышите подпевку “Got to clean up, clean up”. Я использовал духовые, чтобы активировать вокодер. Думаю, я спел “Got to clean up”, так что духовые зазвучали, как вокал. То же самое было сделано в “Богемской рапсодии” Queen – все эти подпевки там на вокодере. Вы играете на синтезаторе, поете в микрофон, и он подхватывает характеристики аккордов и преобразует их в вокал. Подпевки там – это на самом деле духовые на синтезаторе, превращенные в вокал» (305).

Двадцать четвертого сентября Джек и Джон продолжили сборку Watching The Wheels. За несколько дней до этого Джон заново переделал основную вокальную партию. Поскольку они начинали работать над этой песней вместе, Джон упрашивал Джека сделать Watching The Wheels более «округлой». Джеку в этот момент пришла в голову идея добавить к аккомпанементу молоточковый дульцимер[125]. Ему не удавалось найти исполнителя через профсоюз, и он уже собрался отказаться от идеи, когда увидел уличного музыканта на углу 72-й и Коламбус-авеню. «Сидел этот парень на улице и играл на дульцимере, а люди ему деньги бросали в коробку», – рассказывал Джек.

Мэтью Каннингэм, хиппи со спутанными длинными волосами, был опытным исполнителем. Он демонстрировал свое искусство на городских улицах, предпочтительно в Гринич-Виллидже, богемном районе Нью-Йорка. Давилио вспоминал, что Каннингэм был «довольно отрешенным». «Когда играешь на дульцимере, ты сидишь по-турецки на полу. Джек мне сказал в студии: “Тони, иди туда и убедись, что у него там все правильно”. Я подошел к пианино, бренькнул несколько нот, а он покачал головой: “Это звучит плохо, инструмент не настроен”, но пианино-то было настроено». В этот момент Джон попытался передать музыканту инструкции по громкой связи. «Мэтт прищурился, глядя на него, и спросил: “Как вас зовут?” Джон опять включил громкую связь: “Меня зовут Джон”. Этот чувак смотрит на него и говорит: “Привет, Джон”. Джон ему отвечает: “Привет, Мэтт”, и потом я вижу, как они все ржут в аппаратной, потому что этот парень не знал, кто перед ним. Кажется, он был единственным человеком в стране, который не знал Джона Леннона» (306).

С дульцимером Каннингэма Джек, в итоге, достиг той «округлости», какую Джон хотел для Watching The Wheels.

В тот же день Леннон по-новой записал и свой вокал в I‘m Losing You – в память о записи Lost John Лонни Донегана 1956 года стал напевать: «Long, long, lost John»[126] в конце композиции. Свою версию Lost John Леннон записал в 1970 году с Ринго Старром и Клаусом Ворманом для альбома Plastic Ono Band. Клавишнику Джорджу Смоллу концовка напомнила и классику The Beatles, харрисоновскую Something, – строчкой «Don‘t want to lose you now», которую пел Джон[127].

Сессия 24 сентября закончилась на странной ноте, когда Дуглас неожиданно объявил, что Double Fantasy целиком переезжает на Record Plant. Джек предпочитал работать на этой студии, и он, кроме того, давно уже беспокоился о качестве басов на The Hit Factory. Словно по команде Фред Симан, Рич Депалма и Майк Три начали паковать инструменты и другие вещи Леннона для относительно короткого переезда на 44-ю улицу (307).

В ту пятницу, 26 сентября, Джон и Джек ненадолго отложили работу над альбомом, чтобы смикшировать первый сингл Double Fantasy – (Just Like) Starting Over, а с ним и Kiss Kiss Kiss. Пластинку планировалось выпустить 24 октября. У работавшей на первом этаже Record Plant команды был строго оговоренный крайний срок, поскольку Йоко предупредила, что грядет «значительное изменение положения Луны».

Закончить все нужно было к установленному Йоко часу – 19:00, – и это давало персоналу, сводившему треки, необходимый адреналин. Декарло во время сведения случайно удвоил звучание барабанов Ньюмарка перед концовкой (Just Like) Starting Over. В результате получилась аномалия, которой не было на оригинальной записи. Звукорежиссер вспоминал потом, как «все говорили “о, нет!”, а я заорал: “Мне так больше нравится!”». К счастью Декарло, Джон согласился с таким звучанием, и повторяющиеся дважды ударные стали частью финальной версии (308).

Чтобы расцветить записи на Double Fantasy, на финальном музыкальном оформлении песен Джон экспериментировал с самыми разными, не только инструментальными, звуковыми эффектами. В концовке (Just Like) Starting Over он хотел добавить рев сверхзвукового самолета, а-ля вступление к битловской Back In The USSR из «Белого альбома». Леннону казалось, что звук самолета прекрасно символизировал бы тему и настроение песни – улететь далеко-далеко и начать все сначала. Однако Джон Смит, перерыв закрома фонотек, не нашел такого самолета, какой слышался Джону в воображении, и они использовали другой эффект – в песне звучит голос бортпроводницы.

Выпускающая команда изо всех старалась успеть к назначенному Йоко часу – Луна ждать не будет, но Леннону хотелось добавить один завершающий «мазок»: он придумал пустить во вступлении (Just Like) Starting Over – а иными словами, в самом начале альбома – звук «колокольчика желаний». Для этого Джон велел Фреду разыскать тибетский колокольчик, который был у Леннонов в 71-й квартире. Фред умудрился отыскать его и молниеносно примчаться в студию. «Мы влетели бегом, схватили микрофон и подключили его, – вспоминал Смит. – Время истекало и надо было крутиться. Записали колокольчик и завершили все, когда оставалась буквально минута. И мы потом все смеялись от радости, что успели вовремя. Не уверен, но мне помнится, Джон звонил Йоко и сказал, что мы успели и запись окончена». На записи Джон ударил в крохотный колокольчик трижды. В его понимании, этот звук создавал четкий контраст с похоронными колоколами, бьющими в начале песни Mother, которую они с Plastic Ono Band записали за десять лет до этого. Позже он наложил звук «колокольчика желаний» и на вступление Beautiful Boy (Darling Boy), придав первой стороне Double Fantasy ощущение звуковой симметрии. Во время записи Джон предупредил команду не пользоваться колокольчиком слишком часто. «Никогда не знаешь, что произойдет, когда в него звонишь» (309).

Когда (Just Like) Starting Over и Kiss Kiss Kiss были записаны и готовы к выпуску на пластинке, у Джона появилась еще одна идея, которую он хотел испробовать. Ему пришло в голову сделать переход звуковых эффектов из Watching The Wheels в Yes, I‘m Your Angel в начале второй стороны Double Fantasy, и в понедельник 29 сентября он отправил Симана и Смита в отель «Плаза». Вооруженные магнитофоном Nagra, они должны были записать разнообразные звуки, которые предваряли бы ностальгическую композицию Йоко. Для этой мелодии басист Тони Левин уже и так насвистел затейливое вступление. Записав шум улицы и цоканье лошадей, запряженных в повозки для посетителей Центрального парка, Симан и Смит направились в «Палм-Корт», где оставили на пленке игру скрипача и двух пианистов – те выступали для горстки туристов и обеспеченных гостей отеля. «Вот это было настоящее приключение. Сначала сотрудники не хотели пускать нас, когда заметили магнитофон, так что мы заказали в баре напитки, сели за столик и включили маг» (310).

Тем же вечером Джек и Джон занялись добавлением того, что записали Симан и Смит, к мелодии. Как Джон объяснял потом Джонатану Котту из Rolling Stone, он хотел добиться такой звуковой атмосферы, которая перетекает из клавишной партии Смолла, завершающей Watching The Wheels, в ветреное, ностальгическое прошлое Yes, I‘m Your Angel. «Один голос – мой. “Благослови вас Господь, дружище, спасибо, дружище, не пожалейте денежку, у вас лицо счастливчика…” – так говорят английские ребята, когда попрошайничают или клянчат у кого-то чаевые, и вот вы слышите, как я там это бормочу. А потом мы воссоздали звуки “клубнично-скрипичного зала”, как мы с Йоко его называем. Это “Палм-Корт” в отеле “Плаза”. Мы любим там иногда посидеть, послушать старую скрипку, выпить чашечку чая и отведать немного клубники. Это романтично. Картинка вырисовывается: стоит такой уличный блаженный, вроде тех, кого можно встретить в лондонском Гайд-Парк-Корнер, и пялится на машины. А прохожие бросают свои монеты ему в шляпу. Мы изобразили это в студии. Наши друзья ходили взад и вперед, бросали монеты в шляпу. И тут: “спасибо, спасибо”. Потом ты садишься в повозку и катаешься по Нью-Йорку, а потом идешь в гостиницу, и там звучит скрипка, выходит женщина и поет, что она – ангел» (311).

Работа над Double Fantasy подходила к концу. Музыканты не скрывали радости, думая о возможном туре с Джоном и Йоко в 1981 году. В последние недели в студии они восторженно обсуждали предполагаемый репертуар и какой, в принципе, должна быть эта работа по своей природе. Через некоторое время Ленноны тоже поддались всеобщему энтузиазму, несмотря на скептическое отношение Джона, прежде высказанное в разговоре со Стэном Винсентом. «Конечно, я хотел бы хотел выйти на сцену с Йоко и хорошей группой и сыграть эти песни, по-настоящему сделать их, потому что это охренительная команда, – рассуждал Джон. – Они сейчас заканчивают работу над альбомом, и они довольны – у нас добрые чувства от общения друг с другом. Так что было бы здорово. Я просто чуть-чуть нервничаю из-за всего, что с этим связано. Но, думаю, на сей раз мы можем справиться получше» (312).

Идеи витали в воздухе, в том числе план телевизионных выступлений по разовой оплате, а также полномасштабный тур по стране, начало которого предварительно запланировали на март 1981-го[128]. Слик вспоминал, что под конец записи Double Fantasy «все было на месте». «Мы должны были вернуться в январе, закончить композиции для следующего альбома и подготовить его выход. А потом отправиться на гастроли. Я не помню, чтобы мы говорили о турах за рубежом, но точно обсуждали Штаты. В группу вошли бы ребята, участвовавшие в записи: два гитариста, бас, ударные, перкуссия, Джон и Йоко». В какой-то момент Джон обмолвился в разговоре с близким другом, фотографом Бобом Грюэном, что за мартовскими американскими выступлениями могли последовать концерты в Токио, Париже, а также давно напрашивавшееся музыкальное турне по Англии. Беседуя с саксофонистом Говардом Джонсоном, только завершившим выступления в составе гастрольной группы рок-музыканта Пола Саймона, Леннон с удивлением выяснил, что сама природа рок-н-ролльных туров существенно изменилась по сравнению с шестидесятыми. «Джон хотел получить какую-нибудь внутреннюю информацию о том, как готовятся туры Пола. Я сказал: “Это час выступления, перерыв пятнадцать минут и еще час выступления”. И он удивился: “Саймон работает два часа?” Я ответил: “Да, это стандарт, своего рода”. А он говорит: “Правда, что ли? Мы-то сделали бы одно выступление на сорок минут!” И я сказал: “Сорок минут? Эта фигня закончилась вместе с The Beatles!”» (313).

Думая о концертах, Джон уже начал разрабатывать концепции, вплетал в них изысканное сценическое действо, множество спецэффектов и других приспособлений, созданных исключительно для того, чтобы разнообразить впечатления публики. Те, кто был причастен, даже стали называть этот концертный тур «Один мир, один народ». Когда говорили об оформлении, рассказывал Джек, у Джона «была идея, что сцена должна выглядеть, как космический корабль или краб, в зависимости от угла вашего зрения. Там предполагались две “лапы с клешнями”, как у краба, а в них камеры, и они бы двигались. Задумывался большой экран, который бы все это транслировал». Ли Декарло добавлял, что у Джона “появились прямо-таки футуристические идеи. Одна из них заключалась в использовании голограмм группы на сцене, как в “Звездном пути”».

Помимо исполнения песен из Double Fantasy, Джон планировал сделать современные аранжировки таких мегахитов The Beatles, как She Loves You и I Want To Hold Your Hand. «Я хочу сделать I Want To Hold Your Hand, – объяснял Леннон группе, – потому что она моя, мы сделали ее вчетвером, но она была моей. Вы устроите там все это музыкальное безумие и покажете, что это не старье какое-нибудь», и добавил, что надеется услышать, как музыканты во время концертов играют «со всеми причудами». Тогда же Джон раскрыл и еще одну новаторскую идею в I Want To Hold Your Hand, для чего собирался задействовать жену. «Когда он это пел, – вспоминала Йоко, – собирался встать на колени и держать меня за руку. Я сказала: “Не думаю, что это очень хорошо примут”. Но было такое ощущение, вроде “Давай им покажем!” Он был очень бунтарски настроен»[129] (314).

Сентябрь 1980-го уходил в прошлое, и Джон явно пребывал на пике удовлетворения от работы. И не считая Йоко, никто не видел этого так, как Джек Дуглас. Во время их многочисленных и долгих бесед – был ли то завтрак в «Кафе Ля Фортуна» или же работа допоздна в студии – они оба пришли к пониманию значительности того, чего добились за несколько коротких месяцев. «У нас было для Double Fantasy кодовое название “добротный альбом”, – рассказывал потом Джек. – Когда его слушаешь, слово “добротно” часто приходит на ум. Спустя целую жизнь, где была злость и неуверенность, казалось, он наконец нашел свою опору. Он находился в абсолютном равновесии и был уверен в себе – это наполняло и его музыку» (315).

К этому времени Джон, Йоко и Джек занялись финальной расстановкой песен. Geffen Records уже определилась с датой выхода Double Fantasy — 17 ноября, – но альбом еще нуждался в некоторых доработках: тут надо было чуть сбалансировать звук, там довести до ума вокал или звуковые эффекты.

Романтически выдуманная Леннонами «пьеса сердец», альбом звучал теперь во всех нюансах и оттенках неувядающей любви, перешедшей вместе с влюбленной парой в зрелый возраст – от согревающей сердце утверждением чувств (Just Like) Starting Over и необузданного эротизма Kiss Kiss Kiss до милой и непосредственной детской колыбельной Beautiful Boy (Darling Boy), от философского познания самого себя в Watching The Wheels до полной надежд Hard Times Are Over, завершающей альбом.

В Double Fantasy было все.

Сторона A:

(Just Like) Starting Over

Kiss Kiss Kiss

Cleanup Time

Give Me Something

I‘m Losing You

I‘m Moving On

Beautiful Boy (Darling Boy)

Сторона B:

Watching The Wheels

Yes, I‘m Your Angel

Woman

Beautiful Boys

Dear Yoko

Every Man Has A Woman Who Loves Him

Hard Times Are Over

Включение в дизайн альбома текстов песен разумелось само собой. В конце концов, Джон стал первооткрывателем этой концепции в Sgt. Pepper, альбоме 1967 года. Double Fantasy был «хорошим альбомом»: в текстах песен слово «хорошо» встречается не меньше двадцати восьми раз – точнее, в семи композициях Джона. Но Double Fantasy суждено было стать и альбомом, основанном на бесчувственно жестокой человеческой доле. Взять хотя бы Watching The Wheels, где звучат, возможно, самые ободряющие слова Джона: «There‘s no problem, only solutions»[130]. И в конце Йоко находится рядом с мужем. На фоне Benny Cummings Singers и Kings Temple, поющих во всем своем великолепии, Йоко произносит фразу, элегантную в своей простоте и уверенности: тяжелые времена, утверждает она, «позади – позади ненадолго».

Глава 13

Жизнь начинается в 40

После «Бермудского ренессанса», Джон редко испытывал нехватку вдохновения. По крайней мере, работа на Hit Factory еще больше подхлестнула его творческое начало. На горизонте маячил день рождения, к тому же особая дата, – и Джон сочинил песню Life Begins At 40[131].

Седьмого июля сорокалетие отметил Ринго Старр, и Джон собирался отдать барабанщику песню для его нового альбома Can‘t Fight Lightning. Причем он был не одинок в желании снабдить Ринго музыкальным материалом ради выхода пластинки. Маккартни уже написал специально для Старра две композиции – Private Property и Attention; они вместе записали их летом 1980-го. Вдобавок был сделан кавер на Sure To Fall (In Love With You) Карла Перкинса и записана You Can‘t Fight Lightning, которую Ринго сочинил, когда он и его возлюбленная Барбара Бах чудом избежали удара молнии[132]. Что касается Харрисона, «тихий битл» много работал со Старром над кавер-версией романтической баллады You Belong To Me 2591 года; еще они со Старром планировали записать All Those Years Ago — произведение Харрисона. Тот специально держал его для Ринго, и они собирались приступить к работе над этой песней осенью в домашней студии Харрисона во Фрайар-парк.

В Life Begins at 40 Джон вспомнил множество культурных мотивов, связанных с важными вехами и возрастом. Фраза «жизнь начинается в сорок» стала популярной еще в 1930-х; в 1935-м был такой фильм с Уиллом Роджерсом – история о журналисте из американской провинции. В фильме есть знаменитая сцена, когда Роджерс декламирует собственное изречение о трудностях взросления:

В двадцать нам все равно, что мир думает о нас.

В тридцать нас волнует, что мир думает о нас.

В сорок мы точно знаем, что мир не думает о нас[133].

К 1970-м оптимистичное утверждение «жизнь начинается в сорок» фигурировало наравне с такими перлами, как «грязные тридцать» и «стильные пятьдесят», их даже использовали в оформлении подарков для юбиляров[134] (316).

Для Life Begins At 40 Джон сочинил милый кантри-мотив, который исполнил для демозаписи под аккомпанемент акустической гитары и ритм-машины. Во многом, в песне звучало то же остроумие, но в более скромных тонах, чем в I‘m The Greatest – музыкальном сочинении Джона для лучшего альбома Старра 1973 года Ringo. Домашняя запись начинается с комичной преамбулы, которую Джон произносит с тягучим выговором, характерным для американской глубинки в южных штатах страны: «Мы приветствуем вас здесь, на земле “Дакоты” и Вестерн-клуба. И в качестве ответного жеста после изумительного подарка – очень странной головы, преподнесенной госпожой Йоко Оно, я бы хотел этим утром исполнить для вас небольшую вещицу, которую услышал, когда метался во сне. Она называется Life Begins at 40». Затем, в той же псевдо-провинциальной манере, Джон поет о том, что возраст – это «всего лишь отношение к нему».

Для Джона приближающийся сороковой день рождения был значимым, но и грустным праздником. Ранее он писал двоюродному брату в Англию: «Мне скоро сорок. Надеюсь, жизнь начинается – то есть мне бы хотелось поменьше “неприятностей”, а побольше – чего? Я не знаю». Взросление принесло с собой и трудности, а именно неизбежную потерю любимых, с которыми сводит человека жизнь. «Мне почти страшно ехать в Англию, – писал он, – потому что я знаю, что это последний раз, когда я увижу Мими, а я трушу прощаться» (317).

Во время августовских сессий на Hit Factory Джон представил новую композицию Gone From This Place. Осенью он записал демо, попробовав несколько дублей, чтобы отточить звучание. Под вкрадчивый гитарный аккомпанемент Джон раскрашивает беззаботную песню о простых радостях жизни, существующих бок о бок с неизменным страхом безвременной смерти. Он минимум четырежды записывал ее, ненадолго воскресив She Runs Them Round In Circles, фрагмент песни тех времен, когда он создавал Beautiful Boy (Darling Boy).

В это же время Леннон, в компании с Джеком Дугласом, придумал песню словно из ниоткуда. Он часто и сам подмечал, что это был предпочтительный для него способ сочинения песен – внезапная вспышка вдохновения, гром среди ясного неба. Предварительно названная Street Of Dreams[135], она родилась в предрассветные часы после ночной сессии на студии. «Когда мы выходили из студии, – вспоминал Джек, – то отправлялись в “Руссо оф Лондон”, единственное место в Нью-Йорке, где можно было съесть полный английский завтрак в два часа ночи – поджаренный хлеб, яичницу с беконом, весь набор. Поев, мы сели в лимузин. Проехали Карнеги-холл, и я говорю Джону: “Знаешь, как называют эту улицу?” Он спросил: “Как?” И я сказал: “Улица грез. В начале века все великие музыканты, оперные певцы и маэстро побывали на этой улице. Люди со всего мира приезжали сюда в надежде прорваться в эту сферу”. Он ответил: “Мне это нравится”» (318).

На следующий день Джон попросил Джека посидеть с ним в студии. У него просто не выходила из головы идея Street Of Dreams. Рассказ Джека о музыкантах, приехавших в старый Нью-Йорк, тронул его. Смит в тот день тоже был в студии и потом рассказывал, как у Джона рождалось видение чего-то такого, где «все залито огнями, в мерцании которых отражается волшебство». Сидя вдвоем за пианино, Джон и Джек пробовали сочинить припев. К счастью, у Джона в запасе опять был фрагмент, который он придумал еще в ту пору, когда Великолепная четверка находилась примерно в середине пути. «У меня куплет остался с битловских дней», – так и сказал он Джеку. «Это был фрагмент из тех, для которых он не мог выдумать припев с середины шестидесятых», – объяснял потом Джек. «Было очень круто.

Все, что я помню, в припеве звучало: “Here on the street of dreams”[136]. Это первая строчка. А в куплете чувствовалось что-то очень битловское. Мы быстренько записали все слету. Где-то есть кассета с этой записью. Я никогда больше ее не слышал», – рассказывал Смит. И еще добавлял: «Джон играл ее для нас, и это было превосходно. Иногда, годы спустя, перед тем как заснуть, мне кажется, что я почти могу ее вспомнить» (319).

Сорокалетие Джона стремительно приближалось, и Ленноны продолжили свое общение с СМИ. Контракт был в руках, и оставалось чуть больше месяца до долгожданного выхода альбома, который многие их коллеги считали альбомом-возвращением. Внимание публики росло пропорционально возрастающему числу появлений пары в прессе. В конце сентября Даг Макдугалл, телохранитель, с тревогой отметил, что количество фанатов, слоняющихся перед «Дакотой», а позже и рядом со студиями, где бывали Ленноны, зримо выросло за последние недели. Беспокойство Дага о безопасности четы стало еще больше после интервью в Daily News, в котором Джон и Йоко описали свой ежедневный распорядок, по мнению телохранителя, с совершенно излишней точностью. Однако у Джона все упиралось в его многолетнее убеждение, продиктованное внутренним пацифизмом: если усилить охрану, он подвергнет тех, кто его охраняет, неминуемой опасности, как и себя, если вдруг произойдет какое-то насилие, казавшееся совершенно невероятным в другие времена.

День рождения Джона 9 октября обещал стать громким. Перво-наперво пара дала задание Фреду распространить пресс-релиз с информацией о том, что следующей весной они отправятся в тур по Японии, США и Европе.

В прессе мгновенно поднялась шумиха, превзошедшая даже лихорадку, которая случилась за четыре года до этого, когда по Америке гастролировал Маккартни, впервые после финальной (и скандальной) американской поездки The Beatles в 1966 году. Та поездка завершалась в Сан-Франциско, и вокруг группы бушевал скандал под названием «The Beatles популярнее Иисуса Христа», разразившийся после острых высказываний Джона о религии, которые перепечатал американский подростковый журнал. В Мемфисе, штат Теннесси, на сцену Мид-Саут Колизеум в разгар выступления группы ку-клукс-клановцы бросили петарду. Битлам на секунду показалось, что это нападение и кто-то из них убит. Джон позже рассказывал об этом: «Нас угрожали застрелить; Клан на улице сжигал пластинки группы, и множество парней с короткими стрижками к ним присоединялись. Потом кто-то бросил петарду, и каждый из нас – по-моему, это есть на пленке – смотрит на остальных, потому что мы все решили, что в кого-то из нас выстрелили. Все было настолько плохо» (320).

Но в Соединенных Штатах образца 1980 года все было не плохо, а диаметрально противоположно тому, что битлы испытали в середине шестидесятых. Известие о том, что вскоре Джон и Йоко отправятся в самый настоящий тур, было встречено с подлинным ликованием. С одной стороны, свою роль сыграла развившаяся в Америке коммерческая стратегия привлечения внимания к жизни знаменитостей. Американские развлекательные журналы вроде People и Us Weekly, как оголодавшие, вечно искали новые истории, и все, что касалось экс-битлов, еще больше увеличивало продажи. В отличие от британских бьющих наотмашь скандальных газетенок, американские фанатские журналы склонялись к более мягкому подходу – в конце концов, знаменитости были живым воплощением либо успеха, либо провала самих зданий. Что касается гастрольных планов четы, то связь этой темы с днем рождения Джона обеспечивала особое внимание к материалу.

Непосредственно в день рождения пара хотела присоединиться к Дугласу и его выпускающей команде в студии. Планы, однако, по вполне понятным причинам изменились. Джон и Йоко попросили их простить и предпочли остаться дома с Шоном, который тоже отмечал свой день рождения – пятый. Накануне вечером Джон Смит устроил, как ему казалось, продуманный сюрприз: скрутил «косяк» с надписью «С днем рождения!» и положил в карман куртки Леннона. Когда именинник нашел самокрутку у себя в куртке, он немедленно смыл ее в унитаз, памятуя о своей недавней иммиграционной войне, – он боялся, что ФБР подбросило ему наркотики. А когда узнал, что подарок сделал Смит, одновременно испытал и благодарность и облегчение. Смит потом признался, что «чувствовал себя ужасно, но это правда был отличный “косяк”. Ему бы понравилось» (321).

Йоко наняла пилота, чтобы тот написал следом от самолета в небе над Центральным парком «С днем рождения, Джон и Шон, люблю, Йоко». В тот день, 9 октября, семья отведала праздничный торт и радовалась подаркам в своей «суперкухне». Джон надел колпак, сделанный из магазинного бумажного пакета. Йоко в подарок мужу связала галстук – на фото Джон с гордостью его демонстрирует. К галстуку прилагались значок в виде американского флага, выполненный из бриллиантов и рубинов, стоимостью $75 000, и редкие, бесценные часы Patek Philippe. Значок был прямым указанием на привязанность Джона к его новой родине – и действительно, в 1981 году он уже имел право подать документы на оформление американского гражданства.

Они решили устроить ежегодное празднование двойного дня рождения в «Таверне» на следующей неделе, а пока все-таки отправились в студию, чтобы вместе с Джеком и его помощниками продолжить сведение песен. К этому моменту Джон и Йоко снова перенесли работу обратно в Hit Factory. Это произошло после встречи с Эдом Германо, который, что объяснимо, очень хотел сохранить творческую связь с музыкантами.

Десятого октября репортер Los Angeles Times Роберт Хилберн встретился с Джоном во время расширенной работы по сведению Beautiful Boys Йоко – Джек и команда пытались подложить в звукоряд песни фрагменты сцены лазерного боя из «Звездных войн» (1977). Альбом Double Fantasy был уже «под завязку» полон звуковыми эффектами, в том числе в концовке I‘m Losing You, куда предположительно вставили слова «Я люблю тебя, Йоко», набранные азбукой Морзе, хотя потом Джон Смит говорил: «Не помню, действительно мы так сделали или это была какая-то случайная морзянка, найденная в фонотеке» (322).

Хилберн сидел с Ленноном в аппаратной The Hit Factory и забрасывал его вопросами об идее Double Fantasy, которую Джон с теплотой связал с недавним хитом Маккартни Coming Up, называя Пола «мой дорогой человек». Он также с отцовской гордостью говорил о восхищении Шона битловским мультиком Yellow Submarine (1968). «Шон любит его, – говорил Джон Хилберну. – Все малыши его любят».

Интервью оживилось, когда Хилберн спросил Йоко о значимости ожидаемого альбома. Бдительность, которую Йоко проявляла все время, пока шла работа над альбомом, показывала, что всеобъемлющей целью было явить художественную состоятельность мужа. «Меня в этом альбоме волнуют два момента, – объяснила она. – Во-первых, я надеюсь, он напомнит людям о таланте Джона. Во-вторых, я надеюсь, что моя совместная работа с Джоном обогатит диалог между мужчиной и женщиной. И в то же время я не хочу возникновения негативной ситуации из-за того, что мои песни кому-то покажутся слишком авангардистскими или что-то в этом роде. Это ухудшает шансы альбома достичь максимального числа слушателей, что было бы нечестно по отношению к Джону. Поэтому, выбирая свои песни, я старалась брать такие, которые не очень уж, скажем так, нестандартны. Этот альбом, он как первый привет. Когда ты здороваешься, ты же не хочешь сразу все усложнять. Может, во втором или третьем альбоме мы больше поэкспериментируем» (323).

Это была музыка для ушей Джона. Он делился своими опасениями, особенно с Джеком, говоря, что альбом выдержан в жанре «современная музыка для взрослых»[137], не считая чуть более авангардной I‘m Losing You. Продолжая размышления Йоко о будущих записях, Джон сказал: «Да, это новое начало. Мы двинемся дальше в следующем альбоме. Он будет еще лучше, так что, люди, готовьтесь». Джон и Йоко даже придумывали возможные названия для альбома, который должен был продолжить Double Fantasy. В конце концов, в их распоряжении были восемь не сведенных и неиспользованных записей, которые хранились на Hit Factory, и шла работа над новыми композициями. Йоко особенно нравилось название Milk And Honey («Молоко и мед»), учитывая, что она любила думать об их с Джоном переселении в Америку, как о попытке жить на «земле молока и меда», предсказанной в ветхозаветной книге Исход (33:3). Существовало распространенное историческое представление об Америке, как о земле плодородия, перспектив и возможностей.

И Йоко говорила также, что «в Писании “земля молока и меда” – это место, куда ты отправляешься после смерти, как в Землю обетованную». Но тут есть одно «но». Хотя обращение к Исходу предполагает, что у названия Milk And Honey было такое же невинное происхождение, как и у Double Fantasy, родившееся в бермудском Ботаническом саду, это, возможно, не совсем верно. В середине 1970-х то же название «Молоко и мед» носила коллекция азиатских эротических офортов (324).

В понедельник 14 октября Ленноны в компании соседей из «Дакоты» смотрели парад в День Колумба на Централ-парк-вест. В параде приняли участие президент Джимми Картер вместе с мэром Нью-Йорка Эдом Котом и вице-губернатором штата Нью-Йорк Марио Куомо. В качестве гранд-маршала[138] шествие возглавлял итальянский тенор Лучано Паваротти, восседая на вороном жеребце.

В тот же день Йоко устроила в «Таверне» празднование общего дня рождения Джона и Шона. Заправляли всем приятели Шона по детскому саду, а развлекал их уличный фокусник Джефф Шеридан, который развил незаурядную ловкость рук, показывая карточные фокусы в Центральном парке. К Леннонам присоединились Питер Бойл с Лорейн Алтерман и еще несколько соседей из «Дакоты», включая Марни Хейр и Кей Лерой. Бойл недавно вышел на подмостки вместе с Томми Ли Джонсом во «внебродвейской»[139] постановке пьесы Сэма Шепарда «Истинный Запад», которую они сыграли в театре Паблик Джозефа Паппа на улице Лафайетт (325). Премьера спектакля ожидалась в конце декабря. На вечеринке хватало баловства и шуток. Вооруженный фотоаппаратом Бойл делал снимки и сказал Марни, что заплатит ей десять долларов, если она поцелует Леннона. В ту же секунду Джон закричал: «Вот фото, которое стоит гораздо больше!» – и поцеловал Фреда прямо в губы.

На следующие несколько недель Фреда Симана командировали на Бермудские острова подготовить виллу «Андерклифф» к отпуску Леннонов в Фейрилендсе – Джон и Йоко сильно вымотались, с августа работая практически без остановки. Им оставалось провести совсем немного смен в студии, и сведение песен Double Fantasy на этом должно было закончиться. (Однажды Джек с Декарло и Смитом руководили 36-часовой (!) сменой, когда команда вносила финальные поправки, коих было изрядное количество.)

Джон часто сидел рядом с Дугласом за микшерским пультом, а Йоко отдыхала на софе в аппаратной. «Знаешь, Джон, мы с тобой очень счастливые люди», – сказала она как-то. «Будем счастливыми, если закончим этот микс», – пошутил в ответ Джон.

К понедельнику 20 октября, после того как Йоко попросила внести последнее маленькое изменение в Cleanup Time, альбом Double Fantasy был завершен. По окончании сведения, подготовкой мастер-копий[140] готовился заняться тяжеловес музыкальной индустрии Джордж Марино в Sterling Sound. На той же неделе громкое возвращение Геффена в мир звукозаписи стало темой статьи в The Wall Street Journal. До выхода сингла оставалось меньше 48 часов, и Геффен рассказал о Double Fantasy. «Эта музыка – сенсация, – восхищался он в беседе с журналистом. – Это самая коммерческая запись, когда-либо сделанная Джоном Ленноном. В ней звучит его старое битловское “я”» (326).

В ту пятницу сингл с (Just Like) Starting Over и Kiss Kiss Kiss вышел в свет с большой помпой и на фоне грандиозных ожиданий. В качестве послания своим фанатам по всему миру Джон и Йоко настояли, чтобы на буферной части пластинок, между дорожками и наклейкой-лейблом, выгравировали ONE WORLD, ONE PEOPLE («Один мир, один народ»). С утра Леннонов уже приветствовала рецензия Роберта Палмера в New York Times. Палмер трогательно написал о стороне «А»: «Хотя текст песни сентиментален и в чем-то очевиден, лишь в законченном брюзге ничего не шевельнется от этой мелодии, богатой вокальной гармонии, фортепьянных триолей в стиле пятидесятых, с мощным ритмическим рисунком и вокалом, сочетающим беззащитность с какой-то манящей “преслиевской” фразировкой». Но, к удовольствию Джона, Палмер приберег самые сочные похвалы для Kiss Kiss Kiss, которую назвал «более свежей» из двух песен. «Это настоящий поп, стиль восьмидесятых», – писал он, утверждая, что песня Йоко «не звучала бы как нечто инородное в радиопрограмме “новой волны” рядом, скажем, с Леной Лович».

Спустя несколько недель Палмер посетил «Дакоту», чтобы взять у пары интервью. Когда Джон приветствовал журналиста у дверей квартиры номер 72, он не смог отказать себе в удовольствии подшутить над рецензией на сингл. Как рассказывал впоследствии Палмер, Джон стоял в дверях, «широко улыбаясь, приложив одну руку к сердцу и протянув навстречу другую». «Простите мне мою сентиментальность!» – воскликнул он (327).

Радиодебют песен Джон и Йоко прослушали в компании близкого друга, фотографа Боба Грюена. Рок-радиостанции тогда находились в зените популярности, и признаком успеха для любого артиста, даже такого уважаемого и именитого, как Леннон, было услышать свою песню на радиоволнах. «До сих пор заводит, когда слышишь свою запись по радио. Это делает музыку реальной для меня, несмотря на то что я слышал эти песни в студии миллион раз», – говорил Джон. Грюен с истинным удовольствием наблюдал за тем, как Ленноны слушают (Just Like) Starting Over: они «танцевали по всей комнате, пока играла песня. Потом включился диджей и сказал, что ему чрезвычайно понравилось, поэтому он ставит эту песню снова» (328). А Джону не терпелось снова записывать; как он уже объяснил Хилберну, «Йоко и я рады отправиться прямо в студию и начать работать над следующим альбомом. Я прямо чувствую себя пацаном снова», – добавил он тогда.

Однако далеко не все критики, рецензирующие сингл, были так добры, как Палмер на страницах высокочтимой New York Times. В Великобритании Джули Берчиль из прославленного New Musical Express разнесла (Just Like) Starting Over в пух и прах, сравнивая Джона с Полом не в пользу Леннона: «Вот тебе и Маккартни, который якобы пишет слащавую бурду, и Леннон, который пишет шок-рок!» – гневалась Берчиль, добавив, что Джона «или нужно убрать подальше (если эта запись должна быть хорошей), или он сам хочет, чтобы его списали в утиль (если чудовищность этих похоронных стенаний преднамеренна)». А вот Billboard оказался гораздо более комплиментарен: «Леннон вернулся и звучит хорошо как никогда в этом быстром и свежо звучащем роке. Неотразимые мелодия и текст еще больше улучшены исключительной ритм-секцией, при этом вокал Леннона сильный и выпуклый» (329).

Когда Джон не писал новую музыку и не размышлял о предстоящей встрече публики с Double Fantasy, он с огромным интересом погружался в изучение превратностей американской политики. На носу были главные выборы – оставались считаные недели, – и Джон обозревал поле политического боя, на котором сражались действующий президент Джимми Картер и бросивший ему вызов республиканец Рональд Рейган. Леннону особенно нравилось затевать горячие споры о зыбком будущем американской политики с дядюшкой Фреда Норманом, старым коммунистическим адептом. Неудивительно, что Джон просто обожал позлить пожилого Нормана, когда предвыборный год практически достиг точки кипения. Несмотря на хорошо всем известное прошлое завзятого пацифиста 1960-х, Джон изображал солидарность с Рейганом, бескомпромиссным кандидатом правого толка, и с удовольствием наблюдал, как Норман закипает от презрения. Джон аккуратно укладывал старика на лопатки в споре, напоминая ему о своих отточенных либеральных позициях. В конце концов, он неслучайно оказался в печально знаменитом никсоновском «Списке врагов» в начале семидесятых (330).

Кризис с американскими заложниками в Иране длился почти год, без всякой надежды на горизонте, и Джон не отходил от телевизора. Заканчивался октябрь, Рейган по всем национальным опросам избирателей отставал от Картера на восемь процентов. И все это изменилось 28 октября, во время президентских дебатов в Кливленде, Огайо. В тот вечер Рейган обратился к огромной американской аудитории телезрителей со знаменитыми вопросами: «Вам лучше живется, чем четыре года назад? Вам легче пойти и сделать покупки в магазинах, чем четыре года назад? В Америке больше или меньше безработицы, чем четыре года назад? Америку так же уважают во всем мире, как раньше? Вам кажется, что мы живем в такой же безопасности, что мы так же сильны, как четыре года назад?» Ответы на вопросы соперника тогдашнего хозяина Белого дома были предельно ясны, и в последние дни перед выборами Рейган совершил гигантский прыжок, опередив Картера на три процента, то есть в целом повысив свой рейтинг на 11 пунктов – невероятный результат.

Для Джона апофеоз рейгановской кампании едва ли стал неожиданностью, учитывая экономические и политические проблемы, которые терзали американцев в последние годы, не говоря уже о нависшем кризисе на Ближнем Востоке. В то же время он смотрел на весь политический спектр, как на мир, где избиратели нередко делают выбор, не отражающий их личные нужды или патриотические воззрения. Напротив, он воспринимал связь с идеологиями и кандидатами как условный визит в «питомник для папочек», где избиратели рвутся воссоединиться со своими потерянными отцами, какими бы и где они ни были. «Многим из нас не хватает отцов, – говорил он. – У меня вот физически его не было рядом. Большинство отцов не присутствуют ментально и физически, так, словно они все время на работе или заняты другими делами. Поэтому все лидеры-шмидеры – они такие папозаменители, будь то религиозные или политические. Вся эта история с выборами президента! Мы выбираем себе папулю из питомника для папочек. Этот папа выглядит, как папочка из рекламы. Он красиво седовлас, у него хорошие зубы и пробор с нужной стороны. Точно? Вот папочка, которого мы выбираем. Питомник для папочек, то есть политическая арена, дает нам президента. И тут мы ставим его на платформу, а потом наказываем и орем на него, ведь Папочка не способен творить чудеса: Папочка не излечивает нас, нам не становится лучше. Тогда мы вышвыриваем этого папочку через четыре года и берем нового» (331).

И, как и следовало ожидать, во вторник 4 ноября американский электорат выбрал «нового папочку», массово проголосовав за Рейгана.

В конце октября с Бермудских островов вернулся Фред – Ленноны решили пока повременить с отдыхом. Джон наслаждался возможностью побыть вне студии и заняться любимым делом – он дал задание помощнику принести несколько книг, чтобы вернуться к своему нормальному графику чтения. Он собирался забрать у Сэма Грина одолженную «Экспедицию “Тигрис”» Тура Хейердала, чтобы перечитать ее заново после океанских путешествий. Кроме того, он хотел ознакомиться с книгой Сюзан Стейнхем Патч «Голубая загадка: история бриллианта Хоупа» – возможно потому, что узнал о связи Милдред «Брауни» Маклин с легендарным камнем. Поскольку Маклин была предыдущей владелицей особняка Леннонов в Палм-бич, Джону хотелось побольше узнать об эксцентричной даме, некогда называвшей Эль-Солано своим домом (332).

К началу ноября Леннон стал темой многочисленных статей, чаще всего из-за предстоящего выхода Double Fantasy. Более того, к выходу готовилась книга о нем. Бывший персональный помощник Энтони Фосетт собирался выпустить в свет 1 декабря новую редакцию биографии музыканта «Джон Леннон: день за днем» 1976 года.

Одной из самых нелепых публикаций стала публикация в Esquire от 1 ноября. Автор статьи Лоренс Шеймс назвал ее «Джон Леннон, где вы?» Это был гладко написанный псевдодетективный текст, в подзаголовке которого Шеймс объявлял, что находился «в поиске битла, потратившего два десятилетия на обнаружение Истинной Любви и Познания, а нашедшего лишь коров, дневные телепрограммы и собственность в Палм-бич» (333). Конечно, если Джон и прятался последние несколько месяцев, то явно делал это у всех на виду. Со времен августовского пресс-релиза Коэна – и Шеймс, очевидно, не знал об этом – Ленноны превратились в любимцев журналистов. Что касается аудитории, у журнала Esquire она была и международной, и очень большой по стране – от Аляски до Гавайев, во всех 48 штатах между Канадой и Мексикой.

Шеймс выстроил статью, придав ей форму путешествия по провинциям в попытках найти Джона; журналист описывает его, как «сорокалетнего предпринимателя с состоянием в $150 миллионов», который «бросил писать музыку». Вместо Джона он обнаружил призовых голштинских коров, успешно вычислив их местоположение в Катскильских горах. «Коровы Леннона надсадно ревели и мычали, – писал Шеймс, – а я думал, имеют ли они хоть малейшее представление о том, что их хозяин в прошлом творил чудеса» (334). Поскольку самого битла «найти не получалось», Шеймс занялся изучением публикаций о нем. «В газетных вырезках прослеживается четкая схема, – делился размышлениями автор. – О Ленноне писали, когда он что-нибудь покупал. Он оставался знаменитостью за счет своей покупательной способности». Не преуспев в стараниях разыскать экс-битла на северо-востоке, журналист сменил направление и отправился во Флориду, где обнаружил, что «жители Палм-бич говорят, что им нравится Леннон, от чего я почувствовал легкое подташнивание. Они считают его классным соседом. У него куча денег, и он не мусорит». И тут-то Шеймс «наткнулся на горячую новость» о том, что Ленноны планируют выпустить альбом. Один из источников автора, якобы поговорив с ним о Джоне «не для записи», сообщил, что пока проект «совершенно секретный, но в любой момент попадет в газеты. Бостонская рекламная компания будет сливать новость в прессу тщательно рассчитанными дозами. Он ваяет пластинку на Hit Factory. С Йоко. У них даже может получиться двойной альбом».

Шеймс проявил себя не только как старательный, но не слишком успешный журналистский эквивалент Сэма Спейда[141], но, увы, и как фанат: «Первые робкие проблески надежды вновь зародились во мне, и я чувствовал себя болваном, которого опять засасывает в ту же воронку. Но это и есть пугающий масштаб и вес Леннона: он может поставить на уши весь мир слухами про альбом, который, весьма вероятно, никогда не выйдет в свет. А если и выйдет, то с присутствием на нем Йоко запросто может стать главным провалом сезона. И все-таки ты надеешься. Ты знаешь, что там, перед микрофоном, гений проб и ошибок, и может быть – всего лишь может быть, – произойдет нечто из ряда вон выходящее» (335).

Esquire со статьей Шеймса украсил газетные стенды по всему миру, а Джон и Йоко тем временем приступили к финальной части своего блица в прессе. Второго ноября они общались с Джеком Митчеллом, наверное, самым почитаемым фотографом Нью-Йорка в сфере искусства. The New York Times подрядила Митчелла сфотографировать пару, чтобы проиллюстрировать готовящуюся статью Палмера о Double Fantasy. Съемка состоялась в студии фотографа на 47-й улице в Ист-сайде. Джон и Йоко в свитерах удобно расположились в ожидании, пока Митчелл готовил все необходимое для съемки. Фотограф потом вспоминал, что он, пытаясь понять, сколько у него есть времени, спросил Джона: может, они заехали к нему по пути на ужин? «А он засмеялся и ответил: “Ужин? Да я еще не завтракал”». Во время перерывов в фотосессии Джон восхищался митчелловским портретом Мэрил Стрип, признавшись, что он «фанат Мэрил», и гладил кота по кличке Рыжий. В памяти Митчелла «Джон был спонтанным и раскрепощенным. Было похоже, что ему весело, он много смеялся» (336).

Отсняв восемь катушек черно-белой пленки и половину катушки цветной, Митчелл решил, что этого достаточно. Неделю спустя, 9 ноября, одну из его фотографий опубликовали заказчики. Довольная результатами, Йоко позвонила Митчеллу спросить, могут ли они использовать это фото для рождественской открытки. Уже потом Митчелл спохватился, что не сделал ни одного индивидуального портрета Джона или Йоко. В утешение он напомнил себе, что его наняли для того, чтобы сфотографировать Леннонов вместе и, кроме того, «они были до такой степени едины – я даже не подумал об этом» (337).

Фред Симан также не остался в стороне, предвкушая выход альбома. Он отправил на Бермуды экземпляр (Just Like) Starting Over и Kiss Kiss Kiss. «Как и обещал, – написал он друзьям, – вот новый сингл. Мои шпионы в “Диско 40” проверят, ставят ли эти песни, так что не майтесь херней и включайте их исключительно в баре (шучу, конечно). В любом случае, спасибо, что сделали мое пребывание на Бермудах повеселее (хотя не то чтобы более расслабленным)». Для Фреда период работы с Джоном и Йоко над Double Fantasy стал самым ярким с февраля 1979-го, когда его наняли помощником. Все это время он надеялся воочию увидеть двух художников, занимающихся своим делом, и вот его мечта осуществилась (338).

Накануне выхода Double Fantasy Джон начал работать над новыми композициями. Ранее он приступил к Dear John – песня получила название по обращению в письмах, которые приходили солдатам во время войны от неверных возлюбленных. Он играет на акустической Ovation, иногда сбивается и тихо смеется наедине с собой. «Дорогой Джон… дай себе передышку, жизнь не предназначена для бега», – звучат слова. И следует самоутешение: гонка окончена, «ты победил». В завершении демозаписи Леннон весело насвистывает.

Пожалуй, самой необычной домашней записью за всю его сольную карьеру стала композиция под названием Pop Is The Name Of The Game – текст там не выходит за рамки названия. Также он снова попробовал записать Serve Yourself – она оставалась неоконченной с тех пор, когда он в последний раз обращался к ней, вернувшись с Бермуд. Записанная 14 ноября You Saved My Soul (With Your True Love) была уже совсем другой. Под заводной аккомпанемент электрогитары Джон исполнял хвалебную песнь-посвящение Йоко. Вспоминая о саморазрушительных тенденциях (он сжато говорил о них в аудиодневнике в сентябре 1979 года), Леннон благодарил жену за то, что она стала для него спасением. В его голосе слышится отзвук рокабилли, когда он поет «лишь ты спасла меня» – спасла от прыжка из окна их нью-йоркской квартиры.

На следующий день Джон и Йоко отправились через парк в отель «Плаза», где встретились с Ринго и Барбарой Бах. Пара отдыхала в Нью-Йорке на пути в Лос-Анджелес, где Ринго планировал продолжить работу над Can‘t Fight Lightning с Гарри Нильсоном, сочинившим для экс-битла песню Drumming Is My Madness.

«Я не видел его довольно долго. А мы всегда виделись, когда пересекались где-то. Он пришел с Йоко», – вспоминал Ринго. Ленноны предполагали провести с ними час, но им всем «было так хорошо друг с другом», рассказывал Ринго, что «они задержались на пять часов». Прежде чем вернуться в «Дакоту», Джон передал Ринго демозаписи Nobody Told Me и Life Begins At 40. Прощаясь, два старых друга, оговорили 14 января как дату записи основных дорожек в Нью-Йорке (339).

Позже вечером Джон оказался героем одной из сценок юмористической программы Эн-би-си «В субботу вечером в прямом эфире». Поскольку Double Fantasy ожидался со дня на день, комик Чарльза Рокет стоял у «Дакоты» и всем надоедал, донимая прохожих вопросами о новом альбоме Джона и Йоко. Среди опрошенных была пожилая вестсайдская дама. «Я знаю, что Леннон вон в том доме живет, – воскликнула она. – Там вечно молодняк собирается, чтобы взять автограф. Почему им разрешают тут собираться?» Потом комик пристал к швейцару – чего это так много мусора рядом с аркой? Тут к «Дакоте», с другой стороны, подъехал мусоровоз. «Я ничего об этом не знаю, – коротко бросил рабочий, когда Рокет спросил его о грядущем выходе альбома. – Там музыка, а тут мусор». С этими словами он закинул порцию отходов в грузовик, еще раз добавив: «Это мусор». Рокет встал перед «Дакотой» и провозгласил: «Нам придется разделить разочарование от того, что ничегошеньки мы так и не узнали об альбоме» (340).

Когда наконец настало утро долгожданного появления Double Fantasy, Джон начал с того, что обзвонил всех родных в Англии. Первой была его сводная сестра Джулия Бэйрд в Ливерпуле. Во время разговора у Джона родился план триумфального возвращения в Соединенное Королевство впервые с 1971 года. Он ожидал, что при его появлении съедется множество родственников, и предлагал устроить большую встречу в Рок Ферри в Ардморе. «Вас так много, – сказал он Джулии, – что нам всем придется пересечься в Ардморе». В последние несколько месяцев он представлял возвращение на родину с шиком – на «Куин Элизабет 2»[142]: Джон Леннон, завоеватель, не знающий поражений.

Следующим абонентом стала тетушка Мими, как всегда не одобряющая склонность племянника к экстравагантности. В качестве подарка в честь выхода альбома он подарил ей гарнитур от Картье (жемчужное ожерелье и брошь). «Ты ненормальный», – оценила она эту расточительность (342).

Но тетушкина ворчливость никак не могла омрачить беззаботность Джона в тот день. «Давай, Мими, – ответил Леннон, смеясь над ее бережливостью. – Побалуй себя для разнообразия» (342).

Глава 14

Record plant

Позже в тот день, когда Джон вышел на Западную 72-ю улицу, он был в приподнятом, беззаботном настроении. Под мышкой он нес несколько свежеотпечатанных экземпляров Double Fantasy. Как это нередко происходило в те осенние дни, частью пейзажа оказался Пол Гореш, традиционно стоявший на своей наблюдательной позиции. «Ты знаешь, что альбом сегодня вышел. Хочешь подарю?» – весело спросил Джон фотографа-любителя. Разумеется, тот был в восторге от возможности принять альбом из рук самого Леннона. Как по команде, тут же подбежал другой фанат и спросил, может ли он получить пластинку. «Конечно, – ответил Джон. – Они есть в “Сэм Гуди” на 47-й»[143]. Через несколько мгновений Джон сфотографировался с Горешем перед входом в здание, а позади них улыбался до ушей швейцар-охранник, стоявший рядом со своей обитой медью будкой (343).

Для Джона и Йоко Double Fantasy означал новый старт. Они были в восторге от того, что создали альбом меньше чем за пять месяцев от его замысла до выхода в свет. Но, возможно, еще больше их радовали те мужество и решимость, с которыми они возродили самих себя в качестве артистов. «Мы чувствуем, что это только старт и это наш первый альбом. Я знаю, что мы и раньше вместе работали и даже альбомы делали, но ощущаем Double Fantasy как наш первый. У меня такое чувство, будто до сих пор вообще ничего не было», – сказал Джон (344).

Поскольку альбом ожидали с таким нетерпением, он сразу собрал немало рецензий. Лидировали в этом ежедневные газеты. В The Philadelphia Inquirer Джек Ллойд писал: «Леннон предлагает нам новое видение будущего поп-музыки. Но переходный альбом – тот, в котором он чувствовал необходимость в чем-то облегчить душу, – сделан с должным стилем». «Хорошо, что Леннон вернулся», – добавил в конце статьи Ллойд. В рецензии для Los Angeles Times Стив Понд не оставил от альбома камня на камне. Он предупреждал: те, «кто ждет возвращения мифического Леннона – человека глубокого, блестящего ума и разящего остроумия, – будут жестоко разочарованы». Понд заключал, что «самое худшее в Double Fantasy – альбом делает Джона и Йоко похожими на пару состарившихся и потерявших себя хиппи» (345).

В The Washington Post Ричард Харрингтон высказывался в том же духе и утверждал, что «$8.98 за вялый взгляд на семейный альбом с вырезками – это чересчур». Он описывал (Just Like) Starting Over, как «вызывающую чувство неловкости имитацию влияния 1950-х и 1960-х». Харрингтон списал работу Джона со счетов, как страдающую от «общей недостаточности сути, текстовой прямоты и неразличимых мелодий». Что касается Йоко, ее «дребезжание под бóльшим контролем, чем десять лет назад, но голос по-прежнему неинтересен». Терри Лоусон проявил больше милосердия в Journal Herald (Дэйтон, Огайо), написав, что «вокально Леннон никогда еще не звучал так хорошо, а необычный стиль пения Оно использован здесь с максимальным преимуществом». Признавая, что многие «сосредоточат критику Double Fantasy на простоте тона, отказе воспользоваться настоящими шансами, на затмевающем все ощущением осторожности», Лоусон в пику скептикам заключил: «Мне для счастья хватит побарахтаться в фантазии». Тем временем многие зубры еще только готовили рецензии – это и Том Карсон (Rolling Stone), и Стивен Холден (The New York Times), и Джори Стоукс (The Village Voice) (346).

Британская пресса контрастировала своей безжалостностью с американской. За годы, прошедшие со времени последнего альбома Джона, страну захлестнуло решительное, часто не гнушающееся насилием панковское движение и его все более жесткое столкновение с привилегированными и вроде бы уже менее актуальными столпами индустрии. Видимо, анонимный критик альбома в Melody Maker именно под воздействием схожих взглядов написал, что «от всего этого определенно разит нетребовательной стерильностью. Богомерзкая скукотища!» Чарльз Шаар Мюррей продолжил разнос в New Musical Express от 22 ноября: «На обложке Леннон и Оно слились в страстном объятии. Альбом празднует их взаимную преданность друг другу и сыну Шону до практически полного исключения любых других забот и переживаний. У Леннонов все чудненько, а остальное не имеет значения, поэтому вообще все чудненько. Как это прекрасно, ребята! Все прыгают от радости послушать о таком счастье». Зато Мюррей комплиментарно оценил записи Йоко, написав, что «ее музыка звучит намного современнее и значительно интереснее, чем у Леннона». В своих выводах Мюррей признается, что с нетерпением ждет «сольного альбома Йоко Оно», при этом желая, «чтобы Леннон захлопнул свою большую и счастливую пасть до тех пор, когда он сможет сказать что-нибудь хотя бы отдаленно значимое для тех из нас, кто не женат на Йоко Оно» (347).

Со своего наблюдательного поста в «Дакоте» Джон и Йоко внимательнейшим образом следили за отзывами и благодаря помощникам, которые занимались вырезками, получали всё едва ли не сразу после публикации. Йоко, посвятившая столько энергии, чтобы помочь мужу вновь заняться музыкой, была по понятным причинам расстроена. Также ее огорчало, что (Just Like) Starting Over явно сваливался в чартах, несмотря на то, что постоянно звучал в эфире радиостанций. Позже она рассказывала: «Я пошла к Джону, он сидел в уютном кресле и читал газеты.

– Джон, прости. Сингл поднялся только на восьмое место.

– И не сдвинется?

– Нет.

Он задумался на секунду, глядя на меня. Потом сказал:

– Ладно. У нас есть семья» (348).

Рецензии продолжали поступать, и Джона подбадривали позитивные замечания жены. При этом они оба, до выхода альбома успешно оркестровавшие СМИ, вполне насладились неотступным вниманием прессы – даже при всей известности Леннона, так бывало нечасто.

В выходные состоялось своего рода «возвращение» звездной пары в программу «В субботу вечером в прямом эфире»: Леннона играл приглашенный гость Малькольм Макдауэлл, а Дэнни Диллон – Йоко Оно. В сценке актер Чарльз Рокет берет у «пары» интервью и расспрашивает их о новом альбоме. Макдауэлл и Диллон сидят в декорациях «суперкухни», и «Джон» рассказывает о своем житье-бытье в качестве домохозяина: «Йоко просто с ума сходит от моего какао». Когда речь заходит о Double Fantasy, «Джон»-Макдауэлл говорит, что «это, в основном, песни о любви и несколько полезных советов о правильном использовании духовки», и в этот момент становится ясно, что в духовке сгорел пирог[144] (349).

Леннонам понравился юмористический взгляд на их жизнь, но сам момент, должно быть, показался сюрреалистичным, когда они смотрели программу на другом конце города в своей квартире номер 72.

В том же месяце Джон и Йоко (уже настоящие) готовились к новым интервью. В начале декабря в расписании значились несколько радиоэфиров. Двадцать шестого ноября состоялась рекламная съемка в Центральном парке с фотографом Этаном Расселом, который делал последнюю фотосессию The Beatles в парке Титтенхерст в августе 1969 года, и Доном Ленцером, кинооператором и режиссером. К тому моменту Джон отбросил свою собственную идею, где он предстал бы монстром, летающим над парком. Ничего такого. Ленноны чинно разгуливали по тропинкам среди деревьев, и Джон, указывая в сторону города, говорил: «Эй, Йоко, почему бы тебе не купить вон то здание? Ты могла бы использовать одну комнату для своих мехов, а во всех остальных держать кошек». Рассел вспоминал потом добродушный юмор Джона в тот прозрачный осенний день. Во время перерыва Джон рассмеялся и сказал: «Это мне напоминает Rubber Soul[145], вот только лицо у меня грустное» (350).

Вечером снималась и другая сцена, на сей раз в галерее «Спероне» в Сохо, на Грин-стрит. Вместе с фотографом Алланом Танненбаумом Джон и Йоко пришли на съемочную площадку, которая была полностью выдержана в белом цвете. Декорации при этом были спартанскими: фальшивая лестница, стремянка и кровать. Сначала для съемок, которые вели Ленцер, Рассел и Танненбаум, Джон и Йоко облачились в кимоно, обычную для них дневную одежду; затем Ленноны разделись и изображали соитие под страстные звуки Kiss Kiss Kiss. В 23:00 съемка закончилась, пара быстро сфотографировались со всеми, раздала автографы и уехала.

Празднование Дня благодарения всегда включало для Леннонов просмотр традиционного парада на Централ Парк-вест. Также они раздавали торты, печенье и прочие вкусности подросткам из Центра для несовершеннолетних правонарушителей «Споффорд» в Бронксе. И конечно же как у них было заведено, Джон и Йоко выступили с ежегодным посланием миру: «В День благодарения мы думаем о вас. Мы желаем вам счастливой жизни».

А на следующий день, 28 ноября, Джон уже клялся говорить правду и ничего, кроме правды, на судебном заседании по иску Apple Corps к создателям шоу «Битломания». И уже было известно, что на основе шоу собираются снять фильм[146]. Но в последние несколько лет директор Apple Corps Нил Аспиналл занимался подбором материала для документального кино, которое предполагалось назвать «Долгий, извилистый путь»[147]. Для фильма задумывалась кульминационная сцена – живое выступление The Beatles (351), и Леннон отметил, что знаменитая четверка потенциально готова принять участие в фильме, для которого «я и остальные трое битлов планируем совместный концерт».

Ноябрь заканчивался. Недавние события на Западном побережье США подогрели хорошо известную склонность Джона и Йоко к гражданской активности. Тринадцатого ноября водители-японцы[148] объявили забастовку против мощного консорциума импортеров и продавцов продуктов питания из Японии. Ленноны собирались в Сан-Франциско на марш протеста 14 декабря. А пока написали заявление в поддержку бастующих в Калифорнии: «Душой мы с вами. Мы оба, как любая восточная семья в Западном мире, сталкиваемся с предубеждением и оскорблениями. Печально, что в этой прекрасной стране, где демократия – это сама основа Конституции, нам все еще приходится бороться за равные права и равную оплату труда работников. Бойкот и никак иначе, если это единственный путь к обретению справедливости и восстановлению достоинства Конституции ради всех граждан Соединенных Штатов и их детей» (352).

Для Леннонов декабрь начался с большой радости. Прежде всего ожидался выход еще одного сингла с Woman и Beautiful Boys. Официально он был назначен на январь 1981 года, и нужно было еще поработать над ним. Для обложки они выбрали фото со съемки Джека Митчелла, которая состоялась месяцем ранее. Кроме того, готовился к выходу номер SoHo Weekly News, темой которого стала Йоко Оно. Статья Питера Оккиогроссо «Только Йоко», дополненная фотографией, сделанной Алланом Танненбаумом, была предметом гордости Джона – он поручил Фреду купить по выходу сто экземпляров журнала. Любое подтверждение, что его жену начинают воспринимать как самостоятельного художника, безмерно радовало Леннона.

Вдобавок ко всему, квартиру Джона и Йоко посетила соседка по дому, фотограф Энни Лейбовиц. Визит был связан с подготовкой большой статьи для Rolling Stone. Лейбовиц фотографировала пару в начале семидесятых для серии интервью Дженн Уэннер «Леннон вспоминает», которые Rolling Stone также делал темами своих номеров. Съемка 3 декабря началась в «суперкухне», где Джон и Йоко сидели, откинувшись, в своих «режиссерских» креслах у массивного стола. Затем Лейбовиц сфотографировала Джона лежащим на кровати в спальне – он перебирал струны яблочно-красного «Стратокастера». Когда Энни собралась уходить, они договорились о еще одном съемочном дне в понедельник.

Но самая важная для Леннонов история должна была произойти в нескольких кварталах к югу – на Record Plant: на неделе Джон позвонил Джеку Дугласу и объявил о намерении вернуться к работе. «Мы возвращаемся. Снова. У меня такое чувство, что я вообще не хочу выходить из студии. Только ты, я и Йоко. Вот и все, чего я хочу. Возьми помощника, возьми звукорежиссера и продюсируй», – сказал Джон.

Поскольку после выхода Double Fantasy внимание к Джону и Йоко было очень пристальным, Record Plant наняла телохранителя – Роберта «Большого Боба» Мануэля, мужчину ростом шесть футов шесть дюймов[149], чтобы он сопровождал их на территории студии (353).

Студийный ассистент Денни Каккаво вспоминал момент, как Ленноны приехали в студию. Видимо, понимая, что они демонстрируют определенную «неверность», меняя The Hit Factory на ее главного соперника, расположенного по соседству, в четырех кварталах, Йоко сказала администратору Рабайе Семинол: «Мы правда любим Record Plant. Мы хотим быть здесь».

Джек встретил Леннонов в маленькой студии на десятом этаже, где они начали придумывать, как им вернуться к Walking On Thin Ice, одной из неиспользованных для Double Fantasy композиций. «У нас там какая-то молекула этой записи была, и мы сделали звуковую петлю[150], я думаю, на восемь тактов, – позже прокомментировал Джек. – На этой петле все и основано. А тогда это всего лишь пленочный проигрыватель, и у меня с двух дорожек мелодия шла обратно на многодорожечную запись, и нарезались такты». Звуковая петля создавала основной ритм в Walking On Thin Ice, куда входили также записанные в самом начале барабаны Ньюмарка и бас Тони Левина. Чтобы укомплектовать выпускающую команду, в качестве звукорежиссера Джек пригласил 23-летнего Стива Маркантонио. Тот работал на студии с 1978 года и недавно записал звуковую дорожку к фильму Джона Лэндиса с Дэном Эйкройдом и Джоном Белуши «Братья Блюз» (354).

Ни Джек, ни Ленноны в тот момент не были полностью уверены, какой результат они хотят получить. Начали с идеи создать «только Йоко» – танцевальный ремикс Kiss Kiss Kiss, Every Man Has A Woman Who Loves Him, Walking On Thin Ice и Open Your Box (полную эротических намеков композицию со стороны «В» на пластинке Леннона с хитом Power To The People 1971 года). Но как им быстро открылось на записи, Walking On Thin Ice сама по себе предоставляла много возможностей. Звуковая петля была на месте, и теперь Джек и Джон могли спокойно заниматься наложением голосов и инструментов.

Маркантонио впечатлили навыки Джона за пультом. «Он был полностью включен в процесс создания записи, – вспоминал звукорежиссер. – Хорошо разбирался в прохождении звукового сигнала и знал, чего хочет и как это должно звучать».

В тот первый вечер Йоко переделала свой вокал и записала повествовательную часть. «Я знала девушку, она пыталась гулять по озеру, – произнесла исполнительница намеренно бесстрастным, отрешенным голосом. – Конечно, стояла зима, и все было покрыто льдом». Джек говорил, что «Йоко была великолепна», и эта ее поэтическая интерлюдия преобразила песню. «Джон знал, что у Йоко была цель в этой композиции, особенно с этими словами» (355).

Во время записи на Record Plant тем же вечером Боб Грюен сделал несколько фотографий Леннонов. Они позируют на фоне Baby Grand Guitar – скульптуры, которую представили на своей выставке «Это не здесь» 1971 года, а затем подарили ее Record Plant. Джон по случаю надел новую черную кожаную куртку, купленную в магазине Gap на Бродвее, за несколько кварталов от «Дакоты».

Вдохновленная работой на первой после перерыва сессии, пара вернулась в студию в четверг после полудня. Пока Джек занимался дорожкой с перкуссией, а Джон играл на клавишных, Йоко переделала кое-что из основного вокала, Джеку атмосфера в студии казалась даже более мощной энергетически, чем на The Hit Factory. Это «было очень сильно», рассказывал он. «Мы отрывались. Просто чувствовали полную свободу и могли делать все, что нам хочется» (356).

Несомненно, один из лучших моментов во всей прославленной музыкальной истории Джона настал тем вечером, когда он добавлял к Walking On Thin Ice гитарную партию, обжигавшую своим звуком. Как обычно, Фред привез из «Дакоты» целый набор гитар. Каккаво вспоминал, что в тот день Джон выбрал карамельно-яблочный Stratocaster, но, может быть, выбор пал на красный Rick N Hamer, который в августе подарил Нильсен. Однако Джек точно определил инструмент. «Это была “Капри”», – сказал он, имея в виду легендарную Rickenbacker 325 1958 года.

Многие «возрастные» гитары Джона вышли из строя, но «Капри» не сдавалась времени. После того как Мэй Пэнг привезла ее из Англии в 1971 году, Джон отдал Rickenbacker гитарных дел мастеру Рону Демарино. Тот снял черную краску и обработал инструмент наждачной бумагой до изначального цвета древесного волокна. В последние несколько месяцев, когда все более зримые черты обретала идея весеннего тура, Леннон задумал восстановить черный цвет гитары, приводивший в восторг фанатов в программе Эда Салливана в феврале 1964-го (357).

В своем соло Джон брал мощные аккорды и извлекал из гитары рыдающие звуки, а Джек управлял вибрато с помощью машинки Bigsby. Как и в случае с тремоло-системой, рычаг Bigsby позволял нагнетать пугающую атмосферу, которая, по замыслу, соответствовала Walking On Thin Ice. Потом Джон сказал, что моделью для его партии служил рокабилли-хит 1956 года The Fool Сэнфорда Кларка.

Прослушав, что получилось, все трое, Джон, Йоко и Джек, выглядели загипнотизированными. Маркантонио рассказывал, что «это был Леннон во всей красе. Каждый раз, когда это соло звучало, он поворачивался ко мне, и мы изображали друг перед другом, как играем на гитарах» (358).

Джон решил прерваться только перед рассветом – прогуляться в компании Питера Оккиогроссо, которому был благодарен за ободряющую статью о Йоко в SoHo Weekly News. Когда они вышли на улицу, к ним присоединился Большой Боб и напомнил, что они находятся в довольно-таки злачном районе. «Ладно, у меня пистолета с собой нет, – сострил Джон. – Так что каждый за себя».

Как выяснилось, у Джона были скрытые мотивы для прогулки – он хотел узнать у Оккиогроссо, имело ли смысл выпускать миньон «Только Йоко» с ее танцевальными композициями или все же стоит ограничиться обычным синглом на 45 оборотов в минуту. «У меня есть отличная вещь на обратную сторону, но, думаю, мы ограничимся ее песнями», – сомневался Леннон (359).

Вышло так, что Джон и Йоко снова работали почти шесть часов спустя и закончили около 8:30 утра в пятницу, 5 декабря. К ним примкнул Боб Грюен, который потом фотографировал пару на улице перед зданием. Джон щеголял в другой куртке – купленной рядом с «Дакотой» в модном бутике «Шаривари 72». Куртка была дизайнерской – от Кансаи Ямамото, который разрабатывал одежду Зигги Стардаста – альтер-эго Дэвида Боуи. Кожу украшала расшитая драконья голова вместе с буддийской «сутрой сердца», изречением, которое переводится как «форма есть пустота/пустота есть форма» (360).

Когда они ждали лимузин, чтобы ехать обратно в «Дакоту», Джон уверил Грюена, что его вовсе не задели разноречивые отзывы о Double Fantasy. Грюен вспоминал: «Джона не печалили слова критиков о том, что песни Йоко авангарднее, современнее, интереснее, чем его собственные, которые сочли скорее музыкой “середины пути”. Он сказал: “Это хорошо, потому что мы как раз на середине пути в банк”»[151] (361).

Дома в «Дакоте» Джон взялся за планирование семейной поездки в Великобританию в 1981 году. Тетя Мими не сомневалась, что вот-вот повидается с дорогим племянником. Недавно она получила ежегодную праздничную открытку, в которой было написано: «С Рождеством и Новеньким годом. Мы желаем здоровья! Достатка!? Мудрости???! И времени насладиться всем этим! С любовью, Джон, Йоко, Шон».

Джон позвонил Мими и начал проговаривать план знакомства Шона с британскими родственниками. Уже потом Мими вспоминала: «Он сказал, что смотрит из окна в Нью-Йорке на доки и корабли, стоящие в них, смотрит и гадает, идут ли какие-нибудь из них в Ливерпуль. От скучал по дому. В мыслях он ехал домой. Он ехал сюда – в Пул, Дорсет и Ливерпуль».

Семидесятичетырехлетняя Мими повесила трубку, убежденная в том, что теперь-то Джон настроен серьезно, и она даже начала готовить спальню к его приезду. Йоко тоже была вполне уверена в планах мужа – вспоминала, что «он был так счастлив: смеялся, шутил и ждал поездки в Англию. Это был какой-то новый Джон». Но она знала и о том, что Джон привязывал планы встречи с родными в Британии к успеху (Just Like) Starting Over в хит-парадах. Займи песня первую строчку, они бы тут же забронировали каюту в «Куин Элизабет 2», чтобы «показать Шона тетушке Мими и побывать в Ливерпуле». В противном случае «мы должны были полностью отказаться от этого плана» (362).

В тот день они снова вернулись на Record Plant. Джон отозвал Джека в сторону и сказал: «Слушай, я правда хочу довести до конца идею с Walking On Thin Ice, потому что эта штука вытолкнет ее наверх». Когда в июле он услышал, как в «Диско 40» грохотали B-52[152], Леннон пришел к убеждению, что время Йоко настало и люди будут воспринимать ее серьезно, как состоявшуюся рок-певицу. Он годами называл Йоко «самой известной в мире неизвестной артисткой», поэтому с помощью Walking On Thin Ice вознамерился сделать жену известной за счет ее музыкальных дарований, а не из-за знаменитого мужа (363).

После полудня Ленноны продолжали совершенствовать Walking On Thin Ice вместе с Джеком, когда в студию пришел Джонатан Котт из Rolling Stone, чтобы взять у пары очередное интервью. Джону не терпелось дать Котту послушать новую запись жены, и того песня определенно впечатлила.

Интервьюировать Леннонов для Джонатана Котта было чем-то вроде возвращения к истокам. Впервые он беседовал с ними в сентябре 1968 года, и это была первая статья о Джоне на весь разворот журнала. Вообще, можно сказать, что судьба Леннона переплеталась с историей революционного журнала о рок-музыке: на обложке самого первого номера Rolling Stone (он начал выходить в 1967-м) красовался именно Джон – это был стоп-кадр из фильма «Как я победил в войне», в котором снялся битл[153].

Во время беседы Джон рассказал о письме поклонницы, британской девушки по имени Тали Онон. Она написала о том, как непросто ей, студентке, рожденной в смешанном браке, приходится в обществе. Джона тронула ее история, и он ответил ей, набросав поддерживающие слова на обороте одной из открыток, что оставались у него с Бермуд.

«Меня правда трогают письма из Бразилии, или из Польши, или из Австрии – из мест, о которых я конечно же не думаю постоянно – просто, знаешь, что тебя там кто-то слушает. Одна девчонка из Йоркшира так прочувствованно написала мне, что она наполовину азиатка, наполовину англичанка, поэтому мы с Йоко ей близки. Странная девочка в классе – ее так воспринимали. И в мире немало ребят, ассоциирующих себя с нами. История рок-н-ролла им не нужна – они ассоциируют себя с нами, меж расовой парой, которая выступает за любовь, мир, феминизм и за все позитивное в мире», – сказал он Котту в тот день.

Интонация разговора изменилась, когда Котт спросил о досадной изнанке славы и успеха. Джон в ответ с отвращением рассказал о статье Лоуренса Шеймса в Esquire: «Им нравятся только те, кто идет наверх, а если кто-то уже наверху, тогда [журналисты] не занимаются ничем – только срут на них. Я не могу снова пройти путь наверх. Чего они хотят, так это мертвых героев, как Сид Вишес и Джеймс Дин. А мне неинтересно быть гребаным мертвым героем» (364).

Когда Котт спросил Джона о его интересе к тому, чтобы вдохновлять людей на поиски лучшей версии самого себя, тот ответил, что «это осталось». И добавил: «Дайте миру шанс, а не стреляйте в людей ради мира. Все, что нам нужно, – это любовь. Я в это верю. Это, черт побери, тяжело, но я абсолютно в это верю».

Когда разговор коснулся музыкантов настоящего, Джон предостерег их: «Боже, помоги Брюсу Спрингстину, когда публика решит, что он уже не бог, – сказал Леннон, до этого высоко оценив последний радиохит «Босса»[154] Hungry Heart. – Сейчас его фанаты счастливы. Он им рассказал про пьянку, про девчонок, про машины и все остальное, и вот это тот уровень, на котором им все нравится. Но когда он столкнется с собственным успехом и будет старше, а ему придется повторять это снова и снова, они отвернутся от него, и я надеюсь, он справится с этим».

Когда интервью закончилось, было уже три часа ночи. Уходя из студии, где Дуглас все еще сидел над сведением Walking On Thin Ice‘, Котт не удержался и сказал Джону, что он в восторге от того, что нашел их с Йоко в такой замечательной форме. «Я люблю ее, и мы вместе», – ответил на это Джон (365).

Дома в «Дакоте» Джон устроился поудобнее для долгого прослушивания последних версий Walking On Thin Ice, над которыми поколдовал Джек. Йоко оставила мужа наедине с музыкой, а сама отправилась к ближайшему газетному киоску, чтобы купить ему шоколадок в качестве сюрприза. «Он любил шоколад, – говорила Йоко, – но сладкое отсутствовало в нашей тогдашней диете без сахара. После злоупотребления наркотиками в шестидесятых Джон хотел, чтобы мы оба прошли чистку и были здоровыми, “ради Шона тоже”». Возвращаясь, она потянулась за ключами и опешила, когда Джон внезапно распахнул перед ней дверь. «Откуда ты знал, что я именно сейчас вернусь?» – «О, я знаю, когда ты возвращаешься», – сказал он, с удовольствием разглядывая шоколад (366).

Днем Джон поставил на паузу Walking On Thin Ice, чтобы пойти на второй завтрак с Джоном Миллером из SoHo Weekly News в «Вайлис», дорогой истсайдский ресторан. Они с Йоко оживленно рассказывали о Double Fantasy, но в итоге начался пространный разговор о смерти. «Я переживал о смерти, когда был маленьким, – признался Джон. – А теперь страх смерти значит для меня все меньше и меньше». Во времена The Beatles, «когда из-за нас бесновались, мы круглосуточно использовали телохранителей, потому что взаправду боялись за свою жизнь. А теперь, когда мы уже давно разбежались, так легко от того, что этот ужас исчез из нашей жизни» (367).

Тем же вечером Джон и Йоко впервые за несколько недель приехали на The Hit Factory по случаю интервью с Энди Пиблсом, представлявшим Радио 1 Би-би-си. Присутствовал Джон Смит, которого попросили о технической помощи в записи. Перед началом интервью, Джон затащил Смита в аппаратную. «Ты должен это послушать! Включай!» – скомандовал он, и Смит поставил последнюю версию Walking On Thin Ice. И не поверил своим ушам. Песня абсолютно трансформировалась с тех пор, как ее в черновую записали для Double Fantasy в августе. «Это было потрясающе», – скажет потом Смит (368).

В интервью Пиблсу Джон оказался еще более прямым и откровенным в ответах, чем с Коттом. Йоко отнесла это на счет того обстоятельства, что Пиблс британец. «Джон меня приветствовал, как давно потерянного и вновь обретенного друга, – вспоминал журналист. – Это было весьма удивительно. Я думаю, причина такой его радости от встречи с нами заключалась в Би-би-си. Йоко мне говорила, что он часто слушал Би-би-си, и каждый раз, когда упоминали Ливерпуль, у него слезы наворачивались на глаза. Он скучал по дому и тут же начинал вспоминать былое».

На протяжении всей беседы с Пиблсом Джон демонстрировал заметный душевный подъем. Через три часа он предложил журналисту продолжить интервью за ужином у господина Чоу. Как говорит Пиблс, он никогда не забудет момент их приезда в ресторан – момент, который великолепно воплощал чувство юмора Джона: «Когда мы стояли наверху на лестнице, метрдотель буквально побежал к нам. Джон бросил взгляд на зал и увидел, что все в ресторане смотрят на нас, потому что поняли, кто пришел. И своим чудесным ливерпульским голосом он сказал: “Взгляни на это, наш дорогой Энди, посмотри на людей в зале! Они сейчас все думают: ‘А кто это, на хрен, заявился такой вместе с Энди Пиблсом?’” Это была старая шутка Джимми Тарбака, выдающегося комика, тоже ливерпульца, начинавшего в то же время, что и The Beatles» (369).

Проснувшись в воскресенье 7 декабря Джон снова пустился в длительный марафон прослушивания Walking On Thin Ice. Иногда он включал песню громко, словно пытался расслышать и вычленить каждый звук. «Нас обоих тогда преследовала эта песня. Помню, я проснулась утром и обнаружила, что Джон любуется рассветом и все еще слушает ее. Он сказал, что я должна немедленно выпустить Walking On Thin Ice синглом, и он хотел быть на стороне В. Но я не думала, что это было бы правильно: “Тогда никто не будет слушать сторону А», – рассказывала позже Йоко. А Джон в тот момент сделал встречное предложение: «Эй, у меня есть хорошая идея. Как насчет того, чтобы заслать первую сторону диджеям, а вторую держать в секрете, пока пластинка не окажется в магазинах?» Йоко знала о музыкальной индустрии достаточно, чтобы понять: его план обречен на неудачу. «Хорошая идея, Джон. Ты же знаешь, что так не получится», – сказала она ему. В конце концов Джон согласился с Йоко. «Наверное, ты права, – сдался он и заключил: – Мы должны выпустить тебя как сольную артистку». На том и порешили: песня Walking On Thin Ice выйдет в истинном духе «Только Йоко». И теперь им оставалось понять, как быть со стороной В (370).

Днем Джон смог уделить целый час для телефонного разговора с тетушкой Мими, которая понимала, что означают частые звонки племянника: он скучал. «Это был тот самый Джон, смешной и счастливый; он говорил, что приедет и не может дождаться, чтобы поскорее меня увидеть». Как он делал неоднократно, Джон предложил Мими переехать в Штаты и жить с ними в «Дакоте». «Но я бы не смогла жить в Америке, – сказала она. – И понимаете, когда он звонил так подолгу, раз в неделю точно, а иногда дважды в неделю, у меня вообще не было ощущения, что он далеко. И это было так же хорошо, как видеть его» (371).

Ночью они провели очередной поздний сеанс сведения Walking On Thin Ice на Record Plant. Стив Маркантонио рассказывал, что Ленноны и Джек «жгли свечу с обоих концов» в своей решимости завершить работу над песней. В предрассветные часы Джон и Йоко наконец согласились сделать перерыв и вернуться в студию в понедельник, чтобы послушать самую последнюю версию и добавить финальные штрихи.

Молодой помощник звукорежиссера вышел на улицу, за ним последовал Леннон. «Я поверить не мог, что он шел со мной, – вспоминал Маркантонио. – Он рассказал мне историю о том, как в те времена, когда четверка только начинала, они убегали от хулиганов. И вот я иду по улице в Нью-Йорке и жду, как начнут говорить: “Эй, смотрите-ка на него, да он же идет вместе с Джоном Ленноном!” Мне так хотелось, чтобы об этом знал весь мир, но на улице не было вообще никого» (372).

Через короткие часы Йоко снова занималась делом – она звонила ветерану британской журналистики Рэю Конноли. Старый газетчик неделями пытался добиться интервью с парой, но всякий раз его «очень мило отшивали». Он удивился, когда в понедельник ему позвонила Йоко, потому что к тому моменту уже оставил идею пообщаться со старыми друзьями: «Восьмого декабря у меня в Лондоне раздался звонок от Йоко, которой хотелось узнать, почему я до сих пор не прилетел в Нью-Йорк брать интервью. “Я приеду завтра утром”, – ответил я и забронировал билет в British Airway» (373).

«Когда мы проснулись, над Центральным парком было ясное голубое небо, – вспоминала Йоко. – В этом новом дне ощущалась какая-то энергия, когда глаза горят и хвост трубой». День обещал стать насыщенным – расписание Леннонов от рассвета до заката включало фотосъемку, интервью и еще одну вечернюю смену на студии. После завтрака в «Кафе Ля Фортуна» Джон зашел подстричься в салон «Визави». Когда он вышел оттуда, его стиль изменился на ретро – что-то вроде гамбургских времен, еще до всемирной славы (374).

А в этот момент Энни Лейбовиц готовилась завершить начатую ранее фотосессию в квартире номер 72. Геффен усердно работал «за кадром», чтобы сделать возвращение Джона и Йоко темой следующего номера Rolling Stone. Однако журнал, в лице редактора Дженна Веннера, дал задание сделать фото «только Джон» для обложки, утверждая, что слишком многие фанаты винили Йоко, пусть и ошибочно, в распаде The Beatles[155]. Лейбовиц в то утро остро чувствовала напряжение от всего этого.

«Джон подошел к двери, на нем была черная кожаная куртка, а волосы гладко зачесаны назад. Меня это немного выбило из колеи. У него был вид начинающего битла», – рассказывала она. Почти сразу Джон ясно дал понять, что ему было бы приятно оказаться на обложке вместе с Йоко. Он указал на жену и сказал: «Я хочу быть с ней». Энни не хотела разочаровывать своих героев и при этом пыталась найти какой-то вариант съемки, который устроил бы редактора. «Мы должны сделать нечто экстраординарное», – сказала она (375). Ее вдохновляла черно-белая обложка Double Fantasy, где Джон и Йоко нежно целуются. Вдобавок она слышала о недавней съемке в Сохо, где пара изображает секс. И у нее родилась концепция, построенная на том, что значение и место любви в современной культуре все больше и больше скукоживаются. «В 1980 году казалось, что романтика умерла. Я вспомнила, каким простым и очаровательным был тот поцелуй, и меня это вдохновило», – скажет она позже.

«Нет натяжки в том, чтобы представить их без одежды, потому что они и раньше это делали – снимались так», – размышляла она. Но на сей раз Йоко так не хотела. Она (Йоко) предложила снять верхнюю часть в качестве компромисса, но Джон и Энни увлеклись идеей показать обнаженного (не считая неизменного кулона на цепочке) Леннона, который в позе эмбриона прижимается к полностью одетой жене. В итоге Лейбовиц сфотографировала их лежащими на кремового цвета ковре в столовой (376). Джон, после того как Энни сделала контрольный снимок полароидом, не мог сдержаться: «Это то самое! – воскликнул он. – Это наши отношения».

В тот день Лейбовиц отсняла только одну катушку пленки, на ней были и фото на обложку и просто снимки Джона в квартире. В некоторых вариантах он поднимал воротник своей черной кожаной куртки из Gap, чтобы придать себе вид жесткого парня из шестидесятых. Также он снимался в столовой, с комфортом используя мебель, и позировал на фоне окна спальни, где за его спиной был виден Центральный парк (377).

Ко времени, когда Лейбовиц закончила фотографировать, Джона ждали в «Первой студии», где команда RKO Radio уже начала разговор с его женой. Группу возглавлял радиоведущий Дэйв Шолин, который накануне прилетел из Сан-Франциско со сценаристом Лори Кэй, продюсером Роном Хаммелом и представителем Warner Bros. Бертом Кином. Интервью состоялось по настоянию Дэвида Геффена, который обратился к Шолину еще в сентябре. Во время встречи Геффен поставил (Just Like) Starting Over для ведущего, но не назвал исполнителя. «Я влюбился в эту песню, – вспоминал Шолин. – Я большой фанат Элвиса, а Джон исполнял эту песню с элвисовскими интонациями» (378).

Когда Шолин с помощниками начал интервьюировать Леннонов, команда предсказуемо нервничала. После того как через лабиринт самых разных помещений они добрались до «Первой студии» им пришлось снять обувь в соответствии с азиатской традицией, но потом они немного расслабились, изучая раскрашенный облаками потолок высоко над головой. И в этот момент к ним присоединился Джон.

«У нас бабочки в животе, мы нервничаем, но Джон нас всех немедленно раскрепостил», – вспоминал Шолин. Через несколько мгновений Леннон уже острил по поводу своих дневных забот: «Я встаю около шести. Иду на кухню. Наливаю чашку кофе. Кашляю немного. Курю, а потом смотрю “Улицу Сезам” с Шоном: проверяю, чтобы он такое смотрел, а не мультики всякие с рекламой. То есть я не возражаю против мультфильмов, но не позволяю ему смотреть рекламу». Шолин, слушая, любовался Джоном и Йоко: «Как потрясающе они смотрели друг другу в глаза. Слова были не нужны. В их взглядах была какая-то сильная связь» (379).

Во время интервью Джон говорил о своей аудитории: «Мне сорок, и я хочу говорить с людьми моего возраста. Я рад, если молодым людям это тоже нравится, и рад, если нравится пожилым». Но в Double Fantasy, добавляет он, «я говорю с парнями и девчонками, которые прошли через то же, что и мы. Мы вместе прошли. Мы из шестидесятых выросли. Пережили войну, наркотики, политику, насилие на улицах – всю эту заваруху. Мы выжили тогда, и мы здесь» (380).

Интервью продолжалось, и Джон начал углубляться в значимые для него темы: желание видеть человечество, способное долго жить без войн, нарождающийся глобализм «одного мира, одного народа», свой личный конфликт с подобравшимся вплотную средним возрастом – тут, без сомнения, сказался недавний юбилей. «Надеюсь, я умру раньше Йоко, потому что, если умрет Йоко, не знаю, как я буду выживать. Я бы не смог дальше», – размышлял он.

Однако его мрачные мысли, как всегда, отступили под напором врожденного оптимизма. Джон тут же начал рассуждать о своей музыке, как о части чего-то большего и единого. «Я всегда считал свою музыку одним целым – будь это с The Beatles, Дэвидом Боуи, Элтоном Джоном, Йоко Оно, – объяснял он Шолину. – И я надеюсь, что моя работа не закончится, пока я не умру и меня не похоронят, и надеюсь, этого не будет еще долго, долго, долго».

Говоря о совместной работе, Джон отметил, что «было лишь два артиста, с которыми я когда-либо работал дольше, чем “встреча на одну ночь”: это Пол Маккартни и Йоко Оно. Я думаю, это очень хороший выбор, черт побери. Как разведчик талантов, я отлично поработал» (381).

Когда после полудня интервью закончилось, Джон и Йоко начали позировать для фото и раздавать автографы команде RKO. Джон специально подписал обложку сингла (Just Like) Starting Over для девушки Шолина Дебби. «Увидимся в Сан-Франциско!» – нацарапал он кому-то прямо на фотографии их сентябрьского поцелуя с Йоко рядом с Боубридж в Центральном парке. А пока Джон пытался поставить автограф на гладких обложках Double Fantasy, Йоко позвонила из «Первой студии», чтобы заказать лимузин для вечерней поездки на Record Plant. Лори Кэй тем временем рассыпалась в благодарностях, когда Джон подписал альбом и для нее. «О, это удовольствие! Знаете, я тоже фанат людей. Люблю, когда люди подписывают книги, которые дарят мне, и все такое», – сказал ей Леннон (382).

Шолин и его команда распрощались и начали выносить свое оборудование – микрофоны, магнитофоны и прочее – в ожидавший их под козырьком у дверей дома таункар; им предстояло мчаться через весь город в аэропорт Кеннеди. Они торопливо загружали багажник, когда из арки вышли Джон и Йоко. Йоко увидела, что лимузин еще не подъехал, и это ее рассердило. «Джон любил пунктуальность, – потом вспоминала она. – Джон – англичанин, а я японка. В результате на двоих у нас была чрезвычайная строгостью вперемешку с веселостью» (383).

Джон думал о другом. Когда они вышли на тротуар Западной 72-й, площадка перед домом была необычно пустой. «Ну и где мои фанаты?» – поинтересовался он. В этот момент к нему подошел Пол Гореш, чтобы показать фотографии прошлой встречи. «Джон отлично выглядел в тот день. У него был вид тедди-боя и Помпадур, как у Элвиса», – вспоминал фотограф[156].

Когда Джон рассматривал снимки, к ним подошел другой поклонник и смиренно протянул музыканту свою копию Double Fantasy и ручку. «Вы хотите автограф?» – спросил его Джон. Пока он выводил на обложке «Джон Леннон, 1980», Гореш сфотографировал его вместе с фанатом, очкастым парнем в измятом пальто. «Так нормально?» – опять спросил Джон обладателя автографа, подняв брови. Когда тот уходил, Джон повернулся к Горешу и обменялся с ним удивленным взглядом[157] (384).

Машина так и не подошла, и тогда Джон попросил Шолина подвезти его с женой до Record Plant в их «линкольне». Йоко видела, как Джон давал автограф парню перед «Дакотой». «“Джон, мы опоздаем!” Помню, я была раздражена. “Зачем еще один автограф?” – думала я». Шолин мягко настаивал, что пора ехать, и пара устроились на заднем сиденье. Когда машина отъезжала, Гореш увидел, как Джон помахал ему.

Шолин решил воспользоваться ситуацией, пока водитель пробирался сквозь заторы на дорогах Мидтауна[158], и продолжить разговор с Джоном. Он спросил его о нынешних отношениях с Полом. Джон тут же ответил, что их вражду с Маккартни чересчур «раздули», а Пол – «он как брат. Я люблю его. Семья! У нас бывают разные периоды, вспыхивают наши ссоры. Но в конце концов, когда все уже сказано и наворочено, я бы сделал ради него все что угодно, и, думаю, он сделал бы все ради меня» (385).

Шолин к тому моменту уже пожалел, что не записывает этот легкий разговор в таункаре, особенно когда Джон начал демонстрировать голос «Элвиса Орбисона»[159] и петь импровизированные рок-н-ролльные мелодии Литтл Ричарда, Джерри Ли Льюиса и других. «Это было здорово, – рассказывал Шолин. – Он пел все эти песни из пятидесятых, и это было такое удовольствие!»

Потом Джон и Йоко распрощались и через несколько минут встретились с Джеком наверху в студии. Вышло так, что Чарли Рот, настройщик из Manny’s Music, который занимался «Ямахой» Джона в январе 1979 года, тем вечером работал дальше по коридору со своей молодой группой Regina and the Red Hots.

К этому времени Walking On Thin Ice с помощью Дугласа превратилась в годный для дискотек шестиминутный опус, дополненный пугающими звуковыми эффектами вокала Йоко, стихотворением в середине композиции и рыдающим гитарным соло Леннона. Джон был в экстазе, когда слушал эту версию во всей ее красе. «Отныне мы будем делать вот так. Это отлично! – сказал он Йоко и добавил: – Вот это – направление!»

В поисках песни для обратной стороны сингла Walking On Thin Ice Джон позвонил Фреду в «Дакоту» и попросил найти старую коробку с кассетами, где были никуда не вошедшие музыкальные фрагменты. Особенно ему хотелось найти для Йоко мелодию It Happened, которую он записал с гитаристом Дэвидом Спинозой еще в 1974 году. Примерно в то время, когда Фред искал кассету, в «Первую студию» позвонил Рой Конноли, чтобы подтвердить намеченное на вторник интервью с Леннонами. Журналист потом говорил, что один из помощников передал ему: «Йоко сказала, чтобы вы поднимались прямо в квартиру, когда придете. Джон будет вас ждать. Он с нетерпением ожидает новой встречи с вами» (386).

Вскоре после этого Фред привез кассету в студию, и в лифте по пути на десятый этаж к нему подсел Дэвид Геффен, которого сопровождал Феликс Кавальере из Young Rascals, один из клиентов Геффена. Наверху Феликс и Джон без обиняков начали обсуждать импресарио Сида Бернстайна – Young Rascals в прошлом находились под его руководством, и Феликс находил работу Бернстайна очень плохой, поскольку импресарио распространял нелицензионные записи.

Джон, в свою очередь, сказал все, что думает о бесконечных попытках Бернстайна объединить The Beatles. Он понимал, что разговор о Бернстайне должен остаться между ними, поэтому сказал Йоко: «Напомни мне стереть запись. Мало ли что случится, умри я» (387).

Когда они с Геффеном и Дугласом прослушали последнюю версию Walking On Thin Ice, Джон объявил: «Это лучше, чем все, что мы сделали в Double Fantasy. – И добавил: – Давайте выпустим это перед Рождеством». Геффен, понимая, что до праздников остаются всего-то две недели, возразил: «Давайте выпустим после Рождества и сделаем все правильно. Сделайте рекламу». Теперь он всецело завладел вниманием Джона. «Реклама! – повторил Леннон. – Мама, послушай только, у тебя будет реклама!» Геффен снова переключил разговор на Double Fantasy. Он сообщил Леннонам, что альбом поднимается в британских чартах и уже заработал на родине Джона золотой диск. Когда он это сказал, Йоко посмотрела ему в глаза: «Йоко на меня так странно посмотрела, словно альбом и должен быть номером один в Англии. Вот, что ее интересовало, и не для себя, а из-за Джона, который так этого хотел» (388).

Следующие несколько часов Джек и Ленноны вносили финальные улучшения в Walking On Thin Ice. В конце концов они завершили работу и договорились встретиться ранним утром на следующий день на Sterling Sound, чтобы начать работу над мастер-копиями. Джон и Йоко очень устали, проработав всю последнюю неделю фактически без остановки. Они собирались перекусить, возможно, в «Стейдж дели» на Седьмой авеню поблизости от Карнеги-холла.

На пути к лифту Джон остановился в приемной, где сделал сюрприз Рабайе Семинол. Некоторое время назад она сказала кому-то из сотрудников Record Plant, что надеется взять у Джона и Йоко автографы, и вот теперь Джон с удовольствием согласился. «Он дал мне маленький желтый листок бумаги для записей с их автографами, а еще на нем были карикатуры на Джона и Йоко и дата – 1980. Я была в полном восторге. Потом я рассмеялась и сказала ему, что он неправильно написал мое имя. А он ответил: “Я так его слышу, милая”» – рассказывала она потом (389).

Когда они садились в лифт, к Джону и Йоко присоединился Большой Боб. «Джон был такой счастливый, – запомнил те минуты телохранитель, – потому что пресса наконец стала относиться к Йоко с уважением. Это так много для него значило». Внезапно Джон пригласил Большого Боба разделить с ними позднюю трапезу. «У меня с животом проблема, – признался Боб, отказываясь от приглашения. – Плохо себя чувствую». Джон приобнял его за плечи. «Не волнуйся. Отправляйся домой, приди в себя, мы это сделаем в другой вечер» (390).

К тому времени, когда Джон и Йоко спустились из студии вниз, они решили, что поедут прямиком домой – еще успеют пожелать спокойной ночи Шону, который был дома, в 72-й квартире, вместе с Хелен Симан. Взять что-нибудь вкусное и съесть можно и позже – ведь Нью-Йорк это «город, который никогда не спит». На улице было довольно тихо для позднего вечера понедельника, и теперь лимузин ожидал их прямо у входа, в полной готовности доставить домой, в «Дакоту».

Отъехав от Record Plant, машина проследовала по короткому маршруту на север мимо верхних пределов Мидтауна, через Коламбус-сёркл и вверх по Централ-парк-вест, перед тем как сделать резкий поворот налево, на Западную 72-ю, где из такси выходил пассажир, направлявшийся в «Дакоту». Водителю лимузина пришлось подождать, прежде чем он припарковал машину перед козырьком над входом в дом, где газовые фонари посылали лучи света в вечернюю тьму. Йоко вышла первая и направилась к проходу в арке. Джон шел в нескольких шагах позади, держа горку кассет, в том числе с последней версией Walking On Thin Ice.

Часы совсем недавно показали 10:45 вечера[160].

Эпилог

Сезон стекла

Вечер понедельника 8 декабря 1980 года в Верхнем Вестсайде был не по сезону теплым. На закате термометр показывал ошеломительные 64 градуса по Фаренгейту[161], что на 18 градусов выше средних декабрьских показателей. Тихий и спокойный вечер. И вдруг эта тишина оборвалась в один миг.

Актриса Рут Форд растерялась, когда под окном ее кухни над аркой «Дакоты» раздались звуки выстрелов. Рут как раз писала рождественские открытки, окно было открыто, и эти пять выстрелов, а затем звон разбитого стекла заставили ее вскочить.

Художник Роберт Морган – он жил в комплексе «Маджестик» напротив «Дакоты» через 72-ю улицу – тоже отчетливо услышал стрельбу. Его поразил грохот выстрелов, их звук эхом заметался под парадным козырьком, прежде чем стихнуть в пещере внутреннего двора «Дакоты». Через несколько мгновений Морган услышал полицейские сирены.

Рут Форд в считаные секунды набрала 9-1-1, а Джей Хейстингс, ночной дежурный «Дакоты», нажал у себя на пульте кнопку вызова полиции из 20-го участка на Западной 82-й (391).

Морган наблюдал за разворачивающейся драмой из своих окон на двенадцатом этаже. Он видел полицейских, которые выскакивали из патрульной машины с пистолетами в руках, оставив двери машины распахнутыми. Инстинктивно художник схватился за всегда выручавший его фотоаппарат Nikkormat, оборудованный 105-миллиметровым длиннофокусным объективом. «Вечер был ясным, и вся сцена внизу освещалась», – делился он своими воспоминаниями. В его фотоаппарате была высокочувствительная черно-белая пленка. Когда полицейские взяли на руки и понесли из-под арки мужчину, Морган положил палец на кнопку. Но просто не смог сделать снимок. «Это не моя работа, – сказал он самому себе, схватив вместо фотокамеры кисть. – Кто бы там ни был, у него есть право на последние минуты наедине с самим собой» (392).

С высоты своего наблюдательного пункта над 72-й Морган видел, как полицейские торопливо положили мужчину на заднее сиденье служебного автомобиля. Второпях они не заметили, что одна из задних дверей не закрывалась, потому что упиралась в торчащие ступни раненого. В конце концов обнаружив это, один из патрульных обошел машину и осторожно подогнул ноги мужчины так, чтобы они не высовывались. Еще через несколько секунд машина, завывая сиреной, неслась по Коламбус-авеню в больницу Рузвельта.

Морган начал быстро водить кистью по холсту, в надежде зарисовать сцену, пока ее подробности не выветрились из памяти. К этому моменту художник уже пребывал в абсолютной уверенности, что жертвой стал его знаменитый сосед, который жил напротив, на седьмом этаже «Дакоты», тот самый, с которым его связывало шапочное знакомство. Морган понимал, что та личная драма, которую он сам только что пережил вместе с другими вестсайдцами, вскоре приобретет мировые масштабы. «Когда я говорю людям, что “находился там, когда стреляли в Джона Леннона”, они непременно спрашивают: “А у вас был фотоаппарат?” – “Да, был”, – отвечаю я. ‘Ну, и где же фото?” – “Я не снял его. Я нарисовал картину”» (393).

Миллионы американских телезрителей узнают страшную правду еще через несколько минут, когда спортивный комментатор канала Эй-би-си Говард Коссел прервет ход программы «Футбол в понедельник вечером», где транслировался матч между командами «Нью Ингланд пэтриотс» и «Майями долфинс». Он сбивчиво произнесет: «Мы должны сказать об этом. Помните, тут всего лишь футбольный матч, и не важно, кто победит, а кто проиграет. Мы получили подтверждение информации о чудовищной трагедии от наших коллег из “Эй-би-си ньюс” в Нью-Йорке. Джон Леннон, самый знаменитый, пожалуй, из битлов, перед своим домом в Вестсайде, Нью-Йорк, получил два выстрела в спину. Его отправили в больницу Рузвельта, но он скончался по прибытии. Трудно вернуться к футболу после этой новости, которую по долгу профессии мы были обязаны принять».

Ночь еще не кончилась, когда Йоко совершила ужасную поездку из больницы в «Дакоту» без своего мужа. В сопровождении Дэвида Геффена она вошла в дом через боковую дверь. Когда они пр иблизились ко входу в квартиру номер 72, Геффен заметил список последних чартов Billboard, которую кто-то прикрепил к двери. «Они тогда делали четверной список “Биллборда” который был в четыре раза больше размера журнала. Думаю, на той неделе запись [Double Fantasy] стояла на девятом месте с “пулей”. В чарте они обвели название записи и добавили стрелку, указывающую на номер один. И конечно, в следующем чарте “Биллборда” альбом уже был первым номером», – говорил Геффен[162] (395).

За 3500 миль[163], в Лондоне, Рэй Конноли готовился выезжать в Хитроу, чтобы сесть на утренний рейс в Нью-Йорк. Всего 12 часов назад он говорил с Йоко по поводу грядущего интервью с ней и ее мужем, но внезапно выяснилось, что у него есть всего 45 минут, чтобы написать траурную заметку о Джоне для Evening Standard. «Утро прошло в слезах», – рассказывал потом Конноли. Ему нужно было мгновенно перестроиться с предвкушения полета через Атлантику и встречи со старым другом на написание статьи о смерти Леннона в утренние газеты. Для Рэя мучительное переживание потери осложнялось и неожиданной, страшной работой по передаче своего материала: «В те докомпьютерные времена статьи, которые мы писали вне редакции, нужно было надиктовывать по телефону людям, которые их записывали. Они сидели в ряд, каждый со своей печатной машинкой и наушниками, и печатали то, что мы диктовали. Смерть Джона была самой тяжелой темой, о которой мне пришлось писать, а потом диктовать. Я несколько раз останавливался, меня захлестывали эмоции. Приятный ирландец, который напечатал так много моих статей, был добротой во плоти. “Не торопитесь, Рэй. Мы все сделаем”, – говорил он тихо, пока ждал» (395).

В то же утро на работу шли сотрудники Abbey Road. Толпа скорбящих поклонников уже начала собираться перед знаменитой студией, где Джон и The Beatles записали самые главные свои шедевры. Глава студии Кен Таунсенд, опустошенный этой глубоко личной потерей, распахнул окна старого эдвардианского особняка и включил для собравшейся толпы Imagine. Обычные для этих мест компании туристов топтали пешеходную «зебру», ставшую знаменитой благодаря обложке битловского альбома Abbey Road, а Таунсенд открыл въезд на парковку и призвал фанатов быть вместе, когда всех терзает страшное горе (396).

Во вторник ранний утренний рейс Дэйва Шолина приземлился в Сан-Франциско перед рассветом. Оказалось, что команда RKO еле успела на самолет в аэропорту Кеннеди, после того как они подбросили Джона и Йоко до Record Plant. Когда самолет совершил посадку на Западном побережье, Шолин и его помощники еще ликовали – вчерашнее интервью с Леннонами было все-таки очень удачным. Шолин дружески попрощался со звукорежиссером Роном Хаммелом и прыгнул в свою машину, чтобы ехать домой. В машине он включил радио и быстро понял: что-то не так…

«Наша станция WCBS FM, которая входила в топ-40, передавала битловскую песню, балладу. Я подумал, что это странно, старые песни не их формат. Тут зазвучала другая песня битлов, и снова медленная. Это могла быть Imagine или что-то наподобие, я не помню. Тут я подумал: “Так… Это правда странно!” Я ведь только что был с ним. И в этот момент ведущий Бродвей Билл Ли объявил в эфире, что случилось. Я был просто в шоке. Наступил самый дикий момент в моей жизни. День стал одновременно лучшим и худшим из всех прожитых. И из прекрасного в невыразимо ужасный он превратился в одно мгновение» (397).

Позже во вторник Йоко обнародовала первое заявление, адресованное ошеломленному миру. Став вдовой, она уединилась за стенами «Дакоты», а дом, с тех пор как об убийстве стало широко известно из сообщений прессы, осаждали траурные толпы фанатов. Йоко объявила, что «похорон Джона не будет. Джон любил и молился за человечество. Пожалуйста, сделайте для него то же самое. С любовью, Йоко и Шон».

В этот же день оглушенный горем Джек Дуглас пришел в студию к Тому Снайдеру в программу «Завтра». Джек старался говорить не о своей невообразимой утрате, а о том, что Джон с надеждой смотрел в будущее. Джон «видел начало семидесятых, как и все мы, временем для “себя”, временем всем нам сказать: “Теперь я сделаю что-нибудь для себя. Я прожил шестидесятые в борьбе за достижение цели – какой бы эта цель ни была”. И он смотрел на восьмидесятые, как на время сказать: “Я сделаю что-то для себя, но ни о кого не вытру ноги ради этого. Я никого не исключу”. И вот этого он ждал от восьмидесятых», – говорил в эфире Джек.

В тот вечер Брюс Спрингстин и группа The Street Band вышли на сцену в Филадельфии на «Спектрум арене». Прошло два месяца успешного тура рок-идола с альбомом The River, а этот вечер начался со спора за кулисами о том, стоит ли вообще выступать сегодня, после того, что произошло накануне в Нью-Йорке. Спрингстин через силу все же вышел на сцену, но прежде чем сыграть хоть одну ноту, обратился к аудитории.

«Первой записью, которую я услышал, была запись под названием Twist And Shout, – сказал он, и голос его ощутимо дрожал. – И не будь Джона Леннона, мы все сегодня вечером находились бы в каком-то совершенно другом месте. Это несуразный мир, и ты должен сживаться со множеством вещей, жить с которыми просто невозможно, и очень трудно выйти и играть. Но ничего другого ты сделать не можешь». С этими словами группа начала играть звучащую как гимн песню Born To Run (398).

По просьбе Йоко, в воскресенье 14 декабря, в два часа дня по времени Восточного побережья, началось 10-минутное молчание в память о Джоне. По всей планете радиостанции присоединились к поминальному безмолвию и транслировали в эфире тишину. Для миллионов скорбящих эти десять минут фактически и стали похоронами Леннона, чье тело кремировали спустя несколько часов после его смерти. У всех, кто хотел помянуть музыканта, были эти минуты, чтобы, по словам Йоко, «принять участие там, где вы находитесь». В его родном Ливерпуле собрались около тридцати тысяч безутешных поклонников, и более пятидесяти тысяч фанатов пришли в Центральный парк, чтобы помянуть того, кто с гордостью называл Нью-Йорк своим домом.

Примерно в это же время в Палм-бич свыше двухсот человек пришли к воротам Эль-Солано. Они собрались на всенощную – одну из тысяч траурных церемоний, проходивших по всему миру. Джон Хочелла, один из управляющих виллой, рассказывал, что посетители начали «взбираться по стенам». Водители бросали машины в нарушение правил парковки по всему Саут-Оушн бульвару и даже начали занимать окрестные улицы. В итоге появился полицейский с громкоговорителем и попытался сдержать нарастающий хаос. Хочелла вспоминал потом, что «Йоко распорядилась открыть ворота» и попросила смотрителя «разрешить детям быть на лужайке перед домом» (399).

В два часа дня скорбящие заполнили весь внутренний двор и разложили венки и цветы вдоль бортика бассейна с соленой водой. Хочелла взял на себя роль распорядителя церемонии и обратился к собравшимся с импровизированной поминальной речью. «Мне пришлось нелегко, – рассказывал он, – потому что я ничего не знал о религиозных воззрениях Джона, во что он верил. Я пытался сделать все как можно деликатнее». Он нашел слова утешения: «Сейчас мы едины в молитве и созерцании с другими людьми по всему свету, которые молятся за упокой души Джона Леннона. Джон верил в единение человечества. Он верил в мир и всеобщее братство. Свидетельством тому его музыка. И его музыка говорит нам, что духовно Джон Леннон всегда будет с нами» (400).

Для оставшихся битлов убийство Джона стало сокрушительной потерей, и все переживали ее по-своему – и, пожалуй, на «разных волнах», по мере того как непоправимость отсутствия Леннона чувствовалась в дальнейшей жизни каждого из них. Наутро после трагедии Пол Маккартни и продюсер Джордж Мартин рассуждали, что у них, возможно, получится хоть как-то притупить боль, если они не будут отменять совместную работу на AIR Studios. Но на самом деле Маккартни и Мартин едва справлялись. В студии, кроме них, был звукорежиссер The Beatles Джефф Эмерик. В тот ужасный день он просто сидел в аппаратной.

В результате, три старых друга просто встали рядом в мучительных попытках справиться с отчаянием. «Несколько мгновений мы втроем стояли, онемев, и думали о том, какое влияние на жизнь каждого из нас оказал Джон Уинстон Оно Леннон, старались сосредоточиться на позитивном, на легком, на абсурдном. Мы улыбались, когда вызывали в памяти приятные воспоминания, но за этим смехом вставали слезы. И никто из нас как-то не мог найти правильные слова. Наверное, и не было никаких правильных слов», – писал впоследствии Джефф (401).

Для Пола это стало пугающе истинным после того, как он ушел со студии в тот вечер. На него налетели репортеры, а он едва мог выдавить хоть какой-то ответ, когда его спрашивали о Джоне, с которым так внезапно и страшно разлучили весь мир. «Это фигово, правда же?» – произнес Пол. За этот ответ Маккартни потом распяла вся британская пресса, но Мартин внутренне понял вызванную шоком отрешенность – то, что испытывал в тот момент Пол.

Во время интервью журналисту Би-би-си Гэвину Хьюетту продюсер рассказал о закипавшей в нем ярости. «Я страшно переживаю за Йоко и Шона, за всех людей, которые так его любили. Но в то же время я испытываю страшную злость от того, что произошло нечто настолько бессмысленное. Что один из великих людей, живших в этом веке, был просто уничтожен чьим-то безумием. Я очень зол из-за этого» (402).

Ринго улетел из Нью-Йорка всего за десять дней до трагедии. «Мы арендовали самолет, как только смогли, и полетели в Нью-Йорк. Не потому, что можно было что-то сделать, но просто потому, что ты должен поехать и сказать “привет”, – говорил он. – Я сказал Йоко: “Понимаешь, я знаю, что ты сейчас чувствуешь”. И эта женщина со всей прямотой и честностью ответила: “Нет, ты не знаешь”. Потому что, как бы я ни был близок с ним, это даже не наполовину так близко, как была с ним она. И это меня размазало, как ничто другое». В этот момент Ринго – что понятно – не мог решиться пойти в студию и работать над Nobody Told Me и Life Begins At 40. В итоге он так никогда и не записал эти песни (403).

Для Джорджа Харрисона безвременный уход Джона означал, что теперь двое бывших битлов не уладят возникшую размолвку. В опубликованном заявлении Харрисон сказал: «После всего, через что мы вместе прошли, я любил и до сих пор очень люблю и уважаю его. Я шокирован и потрясен. Украсть человеческую жизнь – в жизни не бывает кражи хуже. Использование оружия доводит до последней черты бесконечные попытки влезть в пространство другого человека. Возмутительно, что люди, которые не привели в порядок собственную жизнь, могут отнять чужую» (404).

В месяцы, предшествующие гибели старого друга, Джордж написал песню под названием All Those Years Ago. Она предназначалась для Ринго и его альбома Can‘t Fight Lightning, который позже переименовали в Stop And Smell The Roses. Когда Ринго попробовал записать эту песню в ноябре 1980-го в домашней студии Джорджа во Фрайар-парк, он обнаружил, что ему тяжело петь из-за высокого регистра, в котором нужно было исполнять. Потом, когда Джордж пытался выразить свою невообразимую печаль, он превратил All Those Years Ago в рассказ о жизни Джона, с ключевыми отсылками к All Yo u Need Is Love и Imagine.

All Those Years Ago стала своего рода мини-объединением The Beatles – Пол и Линда Маккартни примкнули к Харрисон и Старру на этой записи вместе с музыкантом Wings Дэнни Лейном, а Джордж Мартин и Джефф Эмерик собрались вместе со всеми дома у Харрисона, чтобы отдать дань погибшему товарищу. Тем летом All Those Years Ago попала в пятерку лучших хитов скорбящих товарищей Джона.

В новом году цифры продаж Double Fantasy оставались высокими. Альбом возглавил чарты в одиннадцати странах и в конце концов стал трижды платиновым, по версии Американской ассоциации звукозаписывающих компаний, когда продажи перевалили за три миллиона экземпляров. Как и предсказывал Геффен во время своей последней встречи с Джоном на Record Plant, пластинка (Just Like) Starting Over и Kiss Kiss Kiss стала номером один в американских чартах. То же самое произошло с Woman – этот сингл в сопровождении Beautiful Boys вышел посмертно, в январе 1981 года. Watching The Wheels, финальный сингл Double Fantasy, с добавлением Yes, I‘m Your Angel на второй стороне выпустили в марте 1981-го, и он попал в десятку лучших хитов. На обложке этой пластинки красовалась фотография, сделанная Полом Горешем 7 августа 1980 года – Джон и Йоко выходят из арки «Дакоты».

В январе 1981-го в должность вступил новый, 40-й президент США Рональд Рейган. В тот самый момент, когда он выступал с инаугурационной речью на ступенях Капитолия, из 444-дневного плена в Иране вышли на свободу 52 американских заложника. Бывший президент Джимми Картер поехал встречать их на авиабазе «Рейн-Майн» в Германии, чтобы завершить, наконец, угнетающую драму. В мае того же года регги-идол Джона Боб Марли потерял сознание во время концерта и вскоре умер в возрасте 36 лет в Майями, где пытался лечиться от рака.

Как Джон и прогнозировал, Walking On Thin Ice в итоге возглавит чарты. Йоко выпустит сингл 24 января 1981 года, сопроводив его It Happened на обратной стороне. «Заниматься этим после того, что произошло, было тяжело, – гласили напечатанные слова Йоко на альбоме. – Но я знала, что Джон не успокоится, если бы я этого не сделала. Надеюсь, тебе понравится, Джон. Я сделала все, что было в моих силах».

Первоначально Walking On Thin Ice в чартах Billboard займет 58-ю строчку. Но гораздо более впечатляющей станет активная ротация песни в ночных клубах. А в новом веке Walking On Thin Ice обретет новую жизнь за счет ремиксов и кавер-версий, которые сделают Pet Shop Boys и многие другие. В 2003 году пророчество Леннона сбудется – песня займет первое место в чартах US Hot Dance Club.

Что же касается Double Fantasy, Йоко не пришлось так долго ждать, чтобы увидеть, как ее с Джоном последний альбом занимает высочайшее место в поп-музыке. Двадцать четвертого февраля 1982 года она с Шоном вышла за статуэткой «Альбом года» на 24-й ежегодной церемонии «Грэмми» на сцене «Шрайн аудиториум» в Лос-Анджелесе. Когда зал узнал, что высшая награда досталась альбому-возвращению Леннонов, все с аплодисментами и приветственными криками разом поднялись со своих мест. В 1984 году Джона и Йоко, в каком-то смысле, вызвали «на бис», когда с большой задержкой к слушателям пришел Milk And Honey. В топ-5 хитов оказалась Nobody Told Me, и, по крайней мере в какой-то момент, новая песня Леннона царила в радиоэфире.

Старший сын Джона Джулиан добьется успеха в 21 год, когда выпустит дебютный альбом Valotte. Ему помогал продюсер Билли Джоэла Фил Рамоне, и две его песни – композиция, давшая название альбому и Too Late For Goodbyes – попали в топ-10 лучших хитов. В 1985 году Джулиан заработает собственный «Грэмми» в номинации «Открытие года». Позже он создаст благотворительный фонд «Белое перо» – назвав его так в честь погибшего отца. Джулиан объяснил, что однажды отец сказал ему: «Если со мной что-нибудь случится и ты увидишь, как по комнате плавно летит белое перо, ты поймешь, что это я». Джулиану пришлось долго ждать, но в 2007 году – 27 лет спустя после гибели Джона – предсказание действительно сбылось. Джулиан работал в Австралии на съемках фильма «Грезящие китами» и как-то раз отправился со старым аборигеном из местного племени посмотреть ритуал. И там, в племени, Джулиану подарили белое перо. Испытав шок, он прикрепил его к медальону и с тех пор всегда носит с собой.

Со временем память о Джоне станет темой самых разных мемориалов. Среди них и Strawberry Fields[164] – участок Центрального парка, открытый в 1985 году в честь Леннона. Тринадцатого декабря 1980 года, спустя неделю после убийства Джона, сотрудники Центрального парка и некоммерческого Фонда паркового сообщества объединили усилия и сформировали некоммерческую организацию по охране парка. Ее конкретными задачами стали искоренение существующих угроз Центральному парку и обеспечение частных ресурсов, чтобы сохранить важнейшую для жизни города зеленую часть. «Земляничные поляны» – один из первых проектов новой организации. Сквер напоминает формой слезу и занимает участок Центрального парка напротив «Дакоты», в центре его размещена мозаичная плита, над которой работала Йоко Оно. Imagine – написано на плите.

А Ливерпуль увековечил память о своем любимце, поставив на улице Мэтью, рядом с клубом «Пещера», его бронзовую фигуру, Позже город назвал именем Леннона свой главный аэропорт, девизом которого стали многое вызывающие в памяти слова «Над нами лишь небо»[165].

Статуя Леннона появилась и в парке Гаваны. Музыканта, сидящего на скамейке, обессмертили в бронзе с благословения Фиделя Кастро. Посидеть «рядом с Ленноном» приходят множество посетителей. Был среди них и сэр Джордж Мартин – мир обошла фотография, на которой он сидит на скамье и задумчиво смотрит на бронзового двойника своего погибшего друга.

Не остались в стороне и Бермуды – в островном Музее искусств «Мастерворкс» есть скульптура, вдохновленная Double Fantasy. Ведь именно здесь, в северо-восточном уголке бермудского Ботанического сада, Джона посетило счастливое озарение сделать альбом.

Однако, без сомнения, самым искусным памятным произведением из всех стала башня Imagine Peace в Исландии. Йоко открыла ее 9 октября 2007 года – в день, когда Джону исполнилось бы 67 лет. Помимо слов Imagine Peace[166], написанных на 24 языках, башня включает в себя 15 прожекторов, посылающих в небо, иногда на 4000 футов в высоту[167], вертикальный столб света. Йоко видит в башне глобальный «волшебный колодец желаний» – место, где мир все еще может, как пел Джон, «жить в единении»[168].

Маккартни создал свой памятник Леннону в песне Here Today – она вошла в спродюсированный Мартином альбом Tug Of War (1982). Обязательный номер на его концертах, Here Today – это попытка, в традициях лучших стихотворных од, обессмертить имя человека силой поэтического слова. В том же 1982 году Маккартни был гостем популярной программы Би-би-си «Диски пустынного острова», где сказал, что больше всего ему не хватало бы песни Beautiful Boy (Darling Boy), окажись он на необитаемом тропическом острове после кораблекрушения.

А Йоко с момента чудовищного убийства ее мужа проявляет те же героизм и энергию, с которыми побуждала Джона вернуться в музыку. Время нанизывало годы на свою нить, а Йоко так никогда и не ушла в мыслях от того страшного позднего вечера 8 декабря 1980 года. Для нее это действительно был худший вечер в жизни, но перед тем как Ленноны покинули Record Plant и отправились в последнюю, роковую поездку домой в «Дакоту», Джон явил и совершенно другую грань в их общей судьбе. Йоко вспоминала:

«Работа в студии продолжалась допоздна. В комнате рядом с аппаратной, перед тем как уйти, Джон посмотрел на меня. Я – на него. В его взгляде читалось большое воодушевление, как у человека, который собирался сказать что-то важное. “Да?” – спросила я. И никогда не забуду, как глубоким, мягким голосом, будто он хотел выгравировать это у меня в памяти, он сказал мне самые прекрасные слова. “Ох”, – вымолвила я через некоторое время и отвела глаза, потому что чувствовала себя немного смущенной. Для меня услышать такое от твоего мужчины, когда тебе уже хорошо за сорок… нууу… Я очень счастливая женщина, думала я. Даже сейчас в своих мыслях вижу этот пристальный взгляд. Не знаю, почему он решил именно в тот момент сказать все это, словно хотел, чтобы я запомнила навсегда» (405).

Много позже Шон найдет свой способ помнить об отце, которого потерял в ту пору, когда большинство его сверстников только начали ходить в подготовительную группу детского сада. Неудивительно, что его «взрослые» воспоминания об отце коренились в том, что Шон увидел детскими глазами. Он особенно хорошо помнил, как вечером укладывался спать, а Джон прокрадывался в комнату, чтобы проведать его перед тем, как попрощаться на ночь. Он запомнил, как отец говорил ему: «Спокойной ночи, Шон!», щелкал выключателем, и свет подмигивал в такт его словам. «В этом всегда было что-то очень успокаивающее. У меня была двухэтажная кровать, хотя я – единственный ребенок в доме, и над головой висели серебристые самолетики». Шон лежал в своей постели между явью и сном и видел, «тени на стене от машин, которые двигались по Централ-парк-вест на семь этажей ниже. Я помню, как тени двигались слева направо, и помню, как думал о словах “смотрю на тени на стене” из Watching The Wheels». Могло ли быть так, спрашивал себя Шон, что, когда отец сочинял эту песню, «он видел те же тени, что и я?» (406)

Благодарности

Проект такого размаха никогда бы не состоялся без усилий большого числа друзей и коллег. Я особенно благодарен Марио Каскиано, Рэю Конноли, Джеку Дугласу, Роджеру Фаррингтону, Трою Джермано, Майку «Тризу» Медейросу, Нэнси Госнелл Молино, Роберту Моргану, Вилли Найлу, Мэй Пэнг, Чарли Роту, Фреду Симану, Дэйв Шолину, Эрлу Слику, Джону Смиту, Бренде Спенсер, Кену Таунсенду и Стю Золоторову за то, что поделились своими воспоминаниями о жизни и временах Джона Леннона.

Эта книга была бы невозможна без щедрости и профессиональных оценок Изабель Атертон, Стивена Барда, Кена Кэмпбелла, Скотта Кардинала, Эла Каттабиани, Майка Кавалло, Дже Коупланда, Джероена Деккера, Питера Доггета, Хауи Эдельсона, Мэттью Элблонка, Скотта Эриксона, Тома Франджионе, Скотта Фреймана, Джо Гуддена, Роба Гуерцина, Джуд Сазерленд Кесслер, Клайва Кирквуда, Марка Лапидоса, Марка Льюисона, Ча-Чи Лопретт, Чипа Медингера, Джорджа А. Мартина, Венти Моррис, Гарсона Отула, Кита Отула, Джона Педена, Шона Филлипса, Скотта Рейле, Скотта Реда, Роберта Родригеса, Джима Райана и Сюзан Ратишер Райан, Кена Шарпа, Дже Слейта, Гая Стори, Икбал Серв, Эла Сассмана, Курта Вагнера и Эдди Зареха.

Также я благодарен за ободрение и поддержку Стивену Бакраку, Айлин Чапман, Джону Кристоферу, Линн Клэй, Крису Дероса, Майку Фаррагеру, Уиллу Джонсу, Джейкобу Майклу, Кармен Ницше, Майку Плодвику, Эду Раковски, Вернону и Пэтти Ральф, Джо Раполла, Марку Родригесу, Джорджу и Кэти Северини, Джо Стадлику, Майклу Томасу, Биллу Тимони, Рику Вейту, Фреду Уомаку и Эдди Зареху.

Я чувствую себя обязанным и благодарю сотрудников Omnibus и Music Sales Group за их терпение и непоколебимую добрую волю, особенно Дэвида Барраклоф, Люси Бивер, Аймоджена Гордона Кларка и Роберта Томпсона.

Отдельных благодарностей заслуживают мой неутомимый публицист Николь Майкл и моя семья, особенно моя жена Джанин, которая делает возможным все на свете.

Библиография

“April 24, 1976: John and Paul Almost Go on SNL.” Best Classic Bands April 24, 2017, bestclassicbands.com/lennon-mccartney-snl-4-24-17/.

Badman, Keith. The Beatles Diary, Volume 2: After the Break-Up, 1970–2001. London: Omnibus, 2009.

Beatles, The. The Beatles Anthology. San Francisco: Chronicle, 2000.

“Ben Stiller Says NYC Is an Exciting Place for Kids.” People August 11, 2008, people.com/parents/ben-stiller-sta/.

Birmingham, Stephen. Life at the Dakota: New York’s Most Unusual Address. 1979. New York: Open Road, 2015.

Bocaro, Madeline. “Gone Utterly Beyond”. Madelinex December 7, 2018, madelinex.com/2018/12/07/gone-gone-gone-beyond-gone-utterlybeyond/.

Bocaro, Madeline. “Just a Story: ‘Walking on Thin Ice’”. Madelinex December 8, 2016, madelinex.com/2016/12/08/yoko-songs-walking-on-thin-ice/.

Boyle, Peter. Interview by Allan Neuwirth. Archives of American Television, 2005.

Caccavo, Danny. “Reference Library: Catharsis 101”. The Beatles Again October 1998, www.beatlesagain.com/breflib/john.html.

Capozzi, Joe. “John Lennon’s Last Years in Palm Beach”. The Palm Beach Post November 1, 2018. www.palmbeachpost.com/news/20181101/john-lennons-last-years-in-palm-beach/1.

Carter, Jimmy. Why Not the Best?: The First 50 Years. Fayetteville: University of Arkansas Press, 1996.

Cohen, Alina. “How Annie Leibovitz Perfectly Captured Yoko and John’s Relationship”. Artsy December 6, 2019, www.artsy.net/article/artsyeditorial-annie-leibovitz-perfectly-captured-yoko-johns-relationship.

Connolly, Ray. Being John Lennon: A Restless Life. New York: Pegasus, 2018.

Connolly, Ray. “The Dream Weaver… Surrealist of Rock”. Evening Standard December 9, 1980: 1.

Connolly, Ray. “I Remember the Real John Lennon, Not the One Airbrushed by History”, The Daily Telegraph December 4, 2010, www.telegraph.co.uk/culture/music/the-beatles/8179356/I-remember-the-real-John-Lennon-not-the-one-airbrushed-by-history.html.

Connolly, Ray. The Ray Connolly Beatles Archive. London: Plumray Books, 2018. Cott, Jonathan. Days That I’ll Remember: Spending Time with John Lennon and Yoko Ono. London: Omnibus, 2013.

Connolly, Ray. “John Lennon: The Last Interview”. Rolling Stone December 23, 2010, www.rollingstone.com/music/music-news/john-lennon-thelast-interview-179443/.

Connolly, Ray. “Yoko Ono and Her 16-Track Voice”. Rolling Stone March 18, 1971, www.rollingstone.com/music/music-news/yoko-ono-and-hersixteen-track-voice-237782/.

Cott, Jonathan, and Christine Doudna, eds. The Ballad of John and Yoko. New York: Rolling Stone, 1982.

Cushman, Jim. “A Beatle Slept with This: Pieces of the Mania”. Collectors Weekly March 11, 2011, www.collectorsweekly.com/articles/a-beatleslept-with-this-pieces-of-the-mania/.

Davilio, Tony, with Mary Vicario. The Lennon Sessions: An Introspective Chronicle from the Arranger on Double Fantasy. Victoria, BC: Trafford, 2004.

Dekker, Jeroen. “One World, One People: John Lennon’s Spring 1981 Tour”. Lennon Chords 2005, lennonchords.info/1981/index.htm.

Di Perna, Alan. “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”. Guitar World December 8, 2015, www.guitarworld.com/magazine/interview-earlslick-rick-nielsen-and-jack-douglas-tell-story-behind-john-lennonsdouble-fantasy.

Doggett, Peter. The Art and Music of John Lennon. London: Omnibus, 2009.

Dowlding, William J. Beatlesongs. New York: Simon and Schuster, 1989.

Emerick, Geoff, and Howard Massey. Here, There, and Everywhere: My Life Recording the Music of the Beatles. New York: Gotham, 2006.

Fraley, Jason. “Willie Nile Shares New Details on the Night John Lennon Was Killed”. WTOP March 30, 2017, wtop.com/entertainment/2017/03/exclusive-new-details-night-john-lennonkilled/. Gaddis, William. J R. New York: Knopf, 1975.

Gambaccini, Paul. “The Jailhouse Blues, a New LP, and McCartney”. San Francisco Examiner June 27, 1980: 63.

Gilmore, Mikal. Stories Done: Writings on the 1960s and Its Discontents. New York: Free Press, 2008.

Goddard, Peter. “A Crowd of People Stood and Stared: Remembering John Lennon”. The Star December 9, 2010, www.thestar.com/entertainment/music/2010/12/09/a_crowd_of_people_stood_and_stared_remembering_john_lennon.html. Goresh, Paul. Television interview. 1990. www.youtube.com/watch?v=vgzEDoFTvUY.

Green, John. Dakota Days: The True Story of John Lennon’s Final Years. New York: St. Martin’s, 1983.

Gubler, Fritz. Great, Grand, and Famous Hotels. Sydney: Great, Grand, and Famous Hotels, 2008.

Haughney, Christine. “Sharing the Dakota with John Lennon”. The New York Times December 6, 2010, www.nytimes.com/2010/12/07/nyregion/07appraisal.html.

Hayes, Milton. ‘The Green Eye Of The Little Yellow God’. Sheet music. London: Reynolds, 1911.

Heyerdahl, Thor. Kon-Tiki: Across the Pacific by Raft. Trans. F. H. Lyon. Chicago: Rand McNally, 1950.

Hickox, Katie. “John Lennon’s Country Girl Gets Beatles-Styled Wedding in Vegas”. Beatle News April 16, 2009, www.beatlesnews.com/news/the-beatles/200904160703/john-lennons-country-girl-gets-beatlesstyled-wedding-in-vegas.html.

Hilburn, Robert. Corn Flakes with John Lennon and Other Tales from a Rock’n’Roll Life. New York: Rodale, 2009.

Holden, Stephen. “McCartney II”. Rolling Stone July 24, 1980, www.rollingstone.com/music/music-album-reviews/mccartney-ii-188055/.

Hopkins, Jerry. Yoko Ono. New York: Macmillan, 1986.

Iscove, Charles. The Lost Lennon Tapes Project: An Unauthorized Guide to the Complete Radio Series, 1988–1992. Milton Keynes: Lightning Source, 2010.

Jackson, Andrew Grant. Still the Greatest: The Essential Solo Beatles Songs. Lanham, MD: Scarecrow, 2012.

Jones, Jeannine. “A Writer Shares 1980s UWS Memories and Asks for Yours”. West Side Rag November 24, 2013, www.westsiderag.com/2013/11/24/a-writer-shares-1980s-uws-memories-and-asks-foryours.

Kane, Larry. Lennon Revealed. Philadelphia: Running Press, 2005.

Kehew, Brian. “Flight of the Sardonyx”. Vintage Guitar May 2012: 46–47.

Lawson, Terry. “Double Fantasy Isn’t Bold or Adventurous”. Journal Herald November 22, 1980: 24.

Lennon, John. The John Lennon Letters. Ed. Hunter Davies. New York: Little, Brown, 2012.

Lennon, John. Lennon Remembers. Interview by Jann Wenner. 1970. New York: Verso, 2000.

Lennon, John. Skywriting by Word of Mouth and Other Writings, including “The Ballad of John and Yoko”. New York: Harper and Row, 1986.

Lennon, John, and Yoko Ono. All We Are Saying: The Last Major Interview with John Lennon and Yoko Ono. Interview by David Sheff. Ed. G. Barry Golson. New York: Griffin, 2000.

Lennon, John. Double Fantasy: A Heart Play. Geffen, 1980.

Lennon, John. John Lennon: The Man, the Memory – Last Interview Special. Interview by Dave Sholin and Laurie Kaye. RKO Radio, 1980.

Lennon, John. The Lennon Tapes. Interview by Andy Peebles. London: BBC, 1981.

Lennon, John. Milk and Honey: A Heart Play. Geffen, 1984.

Lennon, Sean. “Sean Lennon’s Holidays with His Father”. The Times January 16, 2010, www.thetimes.co.uk/article/sean-lennons-holidayswith-his-father-lpwkwcwvzvg.

Lescaze, Lee, and Tom Zito. “The Beatles May Reunite in Benefit for Boat People”. The Washington Post September 21, 1979, www.washingtonpost.com/archive/lifestyle/1979/09/21/the-beatles-may-reunite-in-benefit-for-boat-people/efb6848f-3235-4896-a9deb6d6a24cf6fb/.

Lewisohn, Mark. Tune In: The Beatles – All These Years. New York: Crown, 2013.

Lipton, Dave. “That Time Paul McCartney Spent Nine Days in Jail”. Ultimate Classic Rock January 26, 2015, ultimateclassicrock.com/paulmccartney-tokyo-bust/.

Lloyd, Jack. “Lennon’s Expected Splash Is Instead a Strong Ripple”. The Philadelphia Inquirer November 30, 1980: 142.

Lloyd, Jack. “Yoko Ono Puts John Lennon’s Pen-and-Ink Art on Display”. Philadelphia Inquirer October 15, 1993: 36.

Lorenzo, Rosaura Lopéz. En Casa de John Lennon. Coruña: Hércules Ediciones, 2005.

Madinger, Chip, and Mark Easter. Eight Arms to Hold You: The Solo Beatles Compendium. Springfield, MO: Open Your Books, 2018.

Madinger, Chip, and Scott Raile. Lennonology: Strange Days Indeed – A Scrapbook of Madness. Springfield, MO: Open Your Books, 2015.

Marcantonio, Steve. “Eight Days in the Studio with John Lennon and Yoko Ono”. Interview by Joe Pagetta. Nashville Public Television, November 10, 2018, blogs.wnpt.org/mediaupdate/2010/11/18/eightdays-in-the-studio-with-john-lennon-and-yoko-ono/.

Marsh, Dave. “Ghoulish Beatlemania: Thoughts on the Death of John Lennon”.

Rolling Stone January 22, 1981: www.rollingstone.com/music/music-news/ghoulish-beatlemania-thoughts-on-the-death-ofjohn-lennon-74513/. Martin, George. “‘They Were My Boys, the Greatest in the World’: An Interview with George Martin (1993)”. Interview by Bill DeYoung. January 3, 2016. www.billdeyoung.com/tag/george-martin-beatles/.

Martin, George, with Jeremy Hornsby. All You Need Is Ears. New York: St. Martin’s, 1979.

Martin, George, with William Pearson. With a Little Help from My Friends: The Making of Sgt. Pepper. Boston: Little, Brown, 1994.

McCarthy, John. “How John Lennon Rediscovered His Music in Bermuda”. The Daily Beast November 3, 2013, www.thedailybeast.com/how-john-lennon-rediscovered-his-music-in-bermuda.

Miles, Barry. Paul McCartney: Many Years from Now. New York: Holt, 1997.

Miller, Sara Cedar. Strawberry Fields: Central Park’s Memorial to John Lennon. New York: Abrams, 2011.

Mitchell, Jack. “A Final Record”. The New York Times December 8, 2005, www.nytimes.com/2005/12/08/opinion/a-final-record.html.

Moniz, Jessie. “Was John Lennon’s Double Fantasy a Freesia or a Hibiscus?” The Royal Gazette November 23, 2011, www.royalgazette.com/article/20111123/NEWS/711239919.

Morgan, Robert. “The Photograph Not Taken: The Night John Lennon Died”. Princeton Alumni Weekly December 2, 2015, paw.princeton.edu/article/photograph-not-taken-night-john-lennon-died.

Neil, Scott. Lennon Bermuda. Bermuda: Freisenbruch Brannon Media, 2012.

Norman, Philip. John Lennon: The Life. London: Ecco, 2008.

Ono, Yoko. John Lennon: Summer of 1980. New York: Perigee, 1983.

Ono, Yoko. “John Lennon’s Last Days: A Remembrance by Yoko Ono”. Rolling Stone December 23, 2010, www.rollingstone.com/music/musicnews/john-lennons-last-days-a-remembrance-by-yoko-ono-62533/.

Ono, Yoko. Season of Glass. Geffen, 1981.

Ono, Yoko. “The Tea Maker”. The New York Times December 7, 2010, www.nytimes.com/2010/12/08/opinion/08ono.html.

Ono, Yoko. “‘Walking On Thin Ice’ b/w “It Happened”. Geffen, 1981.

O’Toole, Garson. “Life Is What Happens to You While You’re Busy Making Other Plans”. May 6, 2012, quoteinvestigator.com/2012/05/06/other-plans/.

Ono, Yoko. “When You’re 60, You Realize No One Was Ever Thinking of You”. June 1, 2019, quoteinvestigator.com/2019/06/01/worry/.

Pang, May, and Henry Edwards. Loving John: The Untold Story. New York: Warner, 1983.

Petty, Moira. “Decline of a Rock Genius”. The Times September 29, 2000: 2, 8.

Pond, Steve. “Lennon, Ono in Yesteryear”. Los Angeles Times November 30, 1980: 79.

Recchia, Philip. “Paul: We Can Work It Out; ’79 Deal Ok’d Beatles Reunion any Time at All”. New York Post December 5, 2005, nypost.com/2005/12/05/ paul-we-can-work-it-out-79-deal-okd-beatlesreunion-any-time-at-all/.

Richmond, Len, with Gary Noguera, eds. The New Gay Liberation Book: Writings and Photographs about Gay (Men’s) Liberation. 1973. Palo Alto: Ramparts, 1979.

Riley, Tim. Lennon: The Man, the Myth, the Music. New York: Hyperion, 2011.

Rodriguez, Robert. Fab Four FAQ 2.0: The Beatles’ Solo Years, 1970–1980. Milwaukee: Backbeat, 2010.

Rogan, Johnny. Lennon: The Albums. London: Omnibus, 1982.

Roth, C.P. “My Visit with John Lennon at the Dakota”. The Huffington Post December 8, 2011, www.huffpost.com/entry/my-visit-with-johnlennon_b_1136589.

Starr, Michael Seth. Ringo: With a Little Help. Milwaukee: Backbeat, 2016.

Saunders, Allen. “Quotable Quotes”. Reader’s Digest January 1957: 32.

Schaffner, Nicholas. The Beatles Forever. New York: McGraw-Hill, 1977.

Seaman, Frederic. The Last Days of John Lennon: A Personal Memoir. New York: Birch Lane, 1991.

Shames, Laurence. “John Lennon, Where Are You?: In Search of the Beatle Who Spent Two Decades Seeking True Love and Cranial Bliss Only to Discover Cows, Daytime Television, and Palm Beach Real Estate”. Esquire November 1, 1980, classic.esquire.com/article/1980/11/1/john-lennon-where-are-you.

Sharp, Ken. Starting Over: The Making of John Lennon and Yoko Ono’s Double Fantasy. New York: Gallery, 2010.

Slate, Jeff. “Earl Slick: My 12 Greatest Recordings of All Time”. Music Radar February 26, 2013, www.musicradar.com/news/guitars/earlslick-my-12-greatest-recordings-of-all-time-571523.

Smith, Liz. “Insults, Intrigues, and Indignities”. Daily News March 23, 1980: 6.

Solt, Andrew, dir. Imagine: John Lennon. Warner Brothers, 1988.

Swanson, Dave. “That Time the Beatles Received a $230 Million Offer”. Ultimate Classic Rock September 19, 2015, ultimateclassicrock.com/beatles-turn-down-230-million-reunion-offer-september-19-1976/.

Tannenhauser, Carol. “An Optometrist Recalls Late Night Chats with John Lennon and that Awful Night”. West Side Rag December 8, 2017, www.westsiderag.com/2017/12/08/an-optometrist-recalls-late-nightchats-with-john-lennon-and-that-awful-night.

“Throwback Thursday: Fantastic Video Surfaces of the UWS in 1977”, West Side Rag December 3, 2015, www.westsiderag.com/2015/12/03/throwback-thursday-fantastic-video-surfaces-of-the-uws-in-1977.

A Toot and a Snore in ’74. Mistral Music, 1992.

Twarowski, Christopher. “Imagine: John Lennon on Long Island”. Long Island Press October 5, 2013, www.longislandpress.com/2013/10/05/imagine-john-lennon-on-long-island/.

Wiener, Jon. Come Together: John Lennon in His Time. Urbana: University of Illinois Press, 1984.

Wildes, Leon. John Lennon vs. the USA: The Inside Story of the Most Bitterly Contested and Influential Deportation Case in United States History. New York: American Bar Association, 2016.

Williams, Alex. “Rex Reed Bangs a Gong on the Mediocrity of Modern Life”. The New York Times January 10, 2010, www.nytimes.com/2018/01/10/style/who-is-rex-reed.html.

Wright, Minnie. “John Lennon: What Yoko Ono Really Thought about His Affair with May Pang – in Her Words”. Daily Express November 29, 2019, www.express.co.uk/entertainment/music/1211066/John-Lennon-Yoko-Ono-May-Pang-The-Beatles-affair.

Yakas, Ben. “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”. Gothamist July 18, 2016, gothamist.com/artsentertainment/record-producer-jack-douglas-opens-up-aboutworking-with-john-lennon.

Примечания

ГЛАВА 1. Кухонная дипломатия

1 Keith Badman, The Beatles Diary, Volume 2: After the Break-Up, 1970–2001 (London: Omnibus, 2009), pp. 643–44.

2 Dave Marsh, “Ghoulish Beatlemania: Thoughts on the Death of John Lennon”, Rolling Stone (January 22, 1981), www.rollingstone.com/ music/ music-news/ghoulish-beatlemania-thoughts-on-the-death-of-j ohnlennon-74513/.

3 Stephen Birmingham, Life at the Dakota: New York’s Most Unusual Address (New York: Open Road, 2015), p. 20.

4 Birmingham, Life at the Dakota, p. 40.

5 Birmingham, Life at the Dakota, p. 74.

6 Birmingham, Life at the Dakota, p. 79.

7 Birmingham, Life at the Dakota, p. 192.

8 Christine Haughney, “Sharing the Dakota with John Lennon”, The New York Times December 6, 2010, www.nytimes.com/2010/12/07/ nyregion/07appraisal.html.

9 Rosaura Lopéz Lorenzo, En Casa de John Lennon (Coruña: Hércules Ediciones, 2005), p. 35.

10 Interview with Jim Ryan and Susan Ratisher Ryan, November 2, 2019.

11 Peter Goddard, “A Crowd of People Stood and Stared: Remembering John Lennon”, The Star December 9, 2010, www.thestar.com/entertainment/music/2010/12/09/a_crowd_of_people_stood_and_stared_re-membering_john_lennon.html; Carol Tannenhauser, “An Optometrist Recalls Late Night Chats with John Lennon and that Awful Night”. West Side Rag December 8, 2017, www.westsiderag.com/2017/12/08/an-optometrist-recalls-late-night-chats-with-john-lennon-and-that-awfulnight.

12 Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 10; Chet Flippo, “The Private Years”, The Ballad of John and Yoko, ed. Jonathan Cott and Christine Doudna (New York: Rolling Stone, 1982), p. 178; Alex Williams, “Rex Reed Bangs a Gong on the Mediocrity of Modern Life”, The New York Times January 10, 2010, www.nytimes.com/2018/01/10/style/who-is-rex-reed.html.

13 Frederic Seaman, The Last Days of John Lennon: A Personal Memoir (New York: Birch Lane, 1991), p. 83.

14 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 83.

15 Interview with Jim Ryan and Susan Ratisher Ryan, November 2, 2019.

16 John Lennon and Yoko Ono, All We Are Saying: The Last Major Interview with John Lennon and Yoko Ono, interview by David Sheff, ed. G. Barry Golson (New York: Griffin, 2000), p. 82.

17 George Martin, “‘They Were My Boys, the Greatest in the World’: An Interview with George Martin (1993)”, interview by Bill DeYoung, January 3, 2016, www.billdeyoung.com/tag/george-martin-beatles/.

18 George Martin with William Pearson, With a Little Help from My Friends: The Making of Sgt. Pepper (Boston: Little, Brown, 1994), p. 24; Philip Norman, John Lennon: The Life (London: Ecco, 2008), p. 783.

ГЛАВА 2. «Дакотцы»

19 Birmingham, Life at the Dakota, pp. 147–48.

20 Sara Cedar Miller, Strawberry Fields: Central Park’s Memorial to John Lennon (New York: Abrams, 2011), p. 39.

21 Jeannine Jones, “A Writer Shares 1980s UWS Memories and Asks for Yours”, West Side Rag November 24, 2013, www.westsiderag.com/2013/11/24/ a-writer-shares-1980s-uws-memories-and-asks-for-yours; “Throwback Thursday: Fantastic Video Surfaces of the UWS in 1977”, West Side Rag December 3, 2015, www.westsiderag.com/2015/12/03/throwback-thursday-fantastic-video-surfaces-of-the-uws-in-1977.

22 Tannenhauser, “An Optometrist Recalls Late Night Chats with John Lennon and that Awful Night”; “Ben Stiller Says NYC Is an Exciting Place for Kids”, People August 11, 2008, people.com/parents/ben-stiller-sta/.

23 Interview with Jim Ryan and Susan Ratisher Ryan, November 2, 2019.

24 Interview with Jim Ryan and Susan Ratisher Ryan, November 2, 2019; interview with Robert Morgan, January 2, 2020.

25 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 27.

26 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 9, 14.

27 Lennon and Ono, John Lennon: The Man, the Memory – Last Interview Special, interview by Dave Sholin and Laurie Kaye, RKO Radio, December 8, 1980.

28 Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 64.

29 Birmingham, Life at the Dakota, p. 171.

30 Katie Hickox, “John Lennon’s Country Girl Gets Beatles-Styled Wedding in Vegas”, Beatles News April 16, 2009, www.beatlesnews.com/news/thebeatles/200904160703/john-lennons-country-girl-gets-beatles-styledwedding-in-vegas.html; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 109.

31 Birmingham, Life at the Dakota, p. 217.

32 Birmingham, Life at the Dakota, p. 216.

33 Birmingham, Life at the Dakota, p. 230.

34 William J. Dowlding, Beatlesongs (New York: Simon and Schuster, 1989), p. 184.

35 Haughney, “Sharing the Dakota with John Lennon”.

36 Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 30.

37 Imagine: John Lennon, dir. Andrew Solt, Warner Bros., 1988.

38 Liz Smith, “Insults, Intrigues, and Indignities”, Daily News March 23, 1980, p. 6.

39 Moira Petty, “Decline of a Rock Genius”, The Times September 29, 2000, pp. 2, 8.

40 See Jim Cushman, “A Beatle Slept with This: Pieces of the Mania”, Collectors Weekly March 11, 2011, www.collectorsweekly.com/articles/abeatle-slept-with-this-pieces-of-the-mania/.

41 The Beatles, The Beatles Anthology (San Francisco: Chronicle, 2000), p. 354; The Lennon Tapes, interview by Andy Peebles (London: BBC, 1981), p. 95.

ГЛАВА 3. Призрак

42 Interview with Robert Thompson, January 3, 2020.

43 All We Are Saying, p. 56; Norman, John Lennon, p. 768.

44 Lorenzo, En Casa de John Lennon, pp. 31–32.

45 Paul Goresh, television interview, 1990, www.youtube.com/watch?v=vgzEDoFTvUY; Yoko Ono, John Lennon: Summer of 1980 (New York: Perigee, 1983), p. 88.

46 Ibid.

47 Ibid.

48 Ibid.

49 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 38; interview with Mark Lapidos, January 6, 2020.

50 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 41.

51 John Lennon, The John Lennon Letters, ed. Hunter Davies (New York: Little, Brown, 2012), p. 363.

52 Larry Kane, Lennon Revealed (Philadelphia: Running Press, 2005), p. 211.

53 All We Are Saying, pp. 22–23.

54 All We Are Saying, p. 21.

55 Tim Riley, Lennon: The Man, the Myth, the Music (New York: Hyperion, 2011), p. 557.

56 Riley, p. 567.

57 May Pang and Henry Edwards, Loving John: The Untold Story (New York: Warner, 1983), p. 61; Minnie Wright, “John Lennon: What Yoko Ono Really Thought about His Affair with May Pang – in Her Words”, Daily Express November 29, 2019, www.express.co.uk/entertainment/music/1211066/John-Lennon-Yoko-Ono-May-Pang-The-Beatles-affair.

58 Norman, John Lennon, p. 712; Robert Hilburn, Corn Flakes with John Lennon and Other Tales from a Rock ’n’ roll Life (New York: Rodale, 2009), p.119.

59 Riley, Lennon, p. 577; see A Toot and a Snore in ’74 (Mistral Music, 1992).

60 Joe Capozzi, “John Lennon’s Last Years in Palm Beach”, The Palm Beach Post November 1, 2018, www.palmbeachpost.com/news/20181101/johnlennons-last-years-in-palm-beach/1.

61 Pete Hamill, “Long Night’s Journey into Day”, The Ballad of John and Yoko, ed. Jonathan Cott and Christine Doudna (New York: Rolling Stone, 1982), p. 150; interview with May Pang, June 23, 2018.

62 Kane, Lennon Revealed, p. 237; Wright, “John Lennon”.

63 Norman, John Lennon, p. 675.

64 C. P. Roth, “My Visit with John Lennon at the Dakota”, The Huffington Post December 8, 2011, www.huffpost.com/entry/my-visit-with-johnlennon_b_1136589.

65 Ibid.

66 Ibid.

67 Ibid.

68 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 27–28.

69 Chip Madinger and Scott Raile, Lennonology: Strange Days Indeed – A Scrapbook of Madness (Springfield, MO: Open Your Books, 2015), p. 448.

70 Jonathan Cott, Days That I’ll Remember: Spending Time with John Lennon and Yoko Ono (London: Omnibus, 2013), p. 187–88.

71 Ray Connolly, “I Remember the Real John Lennon, Not the One Airbrushed by History”, The Daily Telegraph December 4, 2010, www.telegraph.co.uk/culture/music/the-beatles/8179356/I-remember-the-real-John-Lennon-not-the-one-airbrushed-by-history.html.

72 Chip Madinger and Mark Easter, Eight Arms to Hold You: The Solo Beatles Compendium (Springfield, MO: Open Your Books, 2018), p. 111; Pang and Edwards, Loving John, pp. 325–27; Ray Connolly, Being John Lennon: A Restless Life (New York: Pegasus, 2018), p. 390.

ГЛАВА 4. На руинах эмоций

73 Norman, John Lennon, p. 770.

74 John Lennon, Skywriting by Word of Mouth and Other Writings, including “The Ballad of John and Yoko” (New York: Harper and Row, 1986), p. 11.

75 Len Richmond with Gary Noguera, eds., The New Gay Liberation Book: Writings and Photographs about Gay (Men’s) Liberation (Palo Alto: Ramparts, 1979), p. 95; Lennon, Skywriting by Word of Mouth, p. 28.

76 Lennon, Skywriting by Word of Mouth, p. 12.

77 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 185–86.

78 Madinger and Raile, Lennonology, p. 442.

79 All We Are Saying, p. 61; Mikal Gilmore, Stories Done: Writings on the 1960s and Its Discontents (New York: Free Press, 2008), p. 173.

80 Interview with Seaman, September 19, 2019; Cott, Days That I’ll Remember, p. 153; Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 17.

81 All We Are Saying, pp. 5, 61.

82 Jon Wiener, Come Together: John Lennon in His Time (Urbana: University of Illinois Press, 1984), pp. 258–59.

83 Leon Wildes, John Lennon vs. the USA: The Inside Story of the Most Bitterly Contested and Influential Deportation Case in United States History (New York: American Bar Association, 2016), p. 71.

84 Wildes, John Lennon vs. the USA, pp. 6–7, 71; see Peter Doggett, The Art and Music of John Lennon (London: Omnibus, 1998), ch. 14.

85 All We Are Saying, p. 225.

ГЛАВА 5. Фильмы разума

86 Robert Rodriguez, Fab Four FAQ 2.0: The Beatles’ Solo Years, 1970–1980 (Milwaukee: Backbeat, 2010), p. 341.

87 Jack Lloyd, “Yoko Ono Puts John Lennon’s Pen-and-Ink Art on Display”, Philadelphia Inquirer October 15, 1993, p. 36.

88 Skywriting by Word of Mouth, p. 85; The John Lennon Letters, p. 342.

89 Skywriting by Word of Mouth, pp. 93, 98, 127, 160.

90 Skywriting by Word of Mouth, p. 132.

91 Lorenzo, En Casa de John Lennon, pp. 68–69.

92 Barry Miles, Paul McCartney: Many Years from Now (New York: Holt, 1997), p. 587.

93 Jimmy Carter, Why Not the Best?: The First 50 Years (Fayetteville: University of Arkansas Press, 1996), p. 165.

94 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 183.

95 Interview with Pang, February 28, 2019.

96 Dave Swanson, “That Time the Beatles Received a $230 Million Offer”, Ultimate Classic Rock September 19, 2015, ultimateclassicrock.com/ beatlesturn-down-230-million-reunion-offer-september-19-1976/; “April 24, 1976: John and Paul Almost Go on SNL”, Best Classic Bands April 24, 2017, bestclassicbands.com/lennon-mccartney-snl-4-24-17/.

97 Lee Lescaze and Tom Zito, “The Beatles May Reunite in Benefit for Boat People”, The Washington Post September 21, 1979, www.washingtonpost.com/archive/lifestyle/1979/09/21/the-beatles-may-reunite-in-benefit-forboat-people/efb6848f-3235-4896-a9de-b6d6a24cf6fb/.

98 Nicholas Schaffner, The Beatles Forever (New York: McGraw-Hill, 1977), p. 186; Philip Recchia, “Paul: We Can Work It Out; ’79 Deal Ok’d Beatles Reunion any Time at All”, New York Post December 5, 2005, nypost.com/2005/12/05/ paul-we-can-work-it-out-79-deal-okd-beatles-reunionany-time-at-all/.

99 Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 70.

100 Connolly, Being John Lennon, pp. 285–86; Miles, Paul McCartney, p. 567.

101 Ken Sharp, Starting Over: The Making of John Lennon and Yoko Ono’s Double Fantasy (New York: Gallery, 2010), p. 13.

102 Ben Yakas, “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”, Gothamist July 18, 2016, gothamist.com/artsentertainment/record-producer-jack-douglas-opens-up-about-workingwith-john-lennon.

103 The Last Lennon Tapes was presented in serial form and hosted by Elliot Mintz for the Westwood One Radio Network from January 24, 1988, to March 29, 1992. For a detailed catalogue of the recordings, see Charles Iscove’s The Lost Lennon Tapes Project: An Unauthorized Guide to the Complete Radio Series, 1988–1992 (Milton Keynes: Lightning Source, 2010).

104 Madinger and Raile, Lennonology, p. 508.

105 Madinger and Raile, Lennonology, p. 509.

106 Mark Lewisohn, Tune In: The Beatles – All These Years (New York: Crown, 2013), p. 825.

107 Madinger and Raile, Lennonology, p. 514.

108 John Lennon: The Man, the Memory.

ГЛАВА 6. Эль-Солано

109 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 81.

110 Jerry Hopkins, Yoko Ono (New York: Macmillan, 1986), p. 218; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 24.

111 Yoko Ono, “The Tea Maker”, The New York Times, December 7, 2010, www.nytimes.com/2010/12/08/opinion/08ono.html.

112 The John Lennon Letters, p. 363.

113 All We Are Saying, pp. 4–5; Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 44.

114 All We Are Saying, pp. 4–5.

115 Birmingham, Life at the Dakota, pp. 185–86.

116 John Lennon: The Man, the Memory.

117 All We Are Saying, p. 211.

118 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 84.

119 Interview with Pang, February 28, 2019.

120 Lewisohn, Tune In, p. 81.

121 Madinger and Raile, Lennonology, p. 509; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 90.

122 Madinger and Raile, Lennonology, p. 511.

123 All We Are Saying, p. 83.

124 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 92; Lorenzo, En Casa de John Lennon, p. 30.

125 Dave Lipton, “That Time Paul McCartney Spent Nine Days in Jail”, Ultimate Classic Rock January 26, 2015, ultimateclassicrock.com/paulmccartney-tokyo-bust/; John Green, Dakota Days: The True Story of John Lennon’s Final Years (New York: St. Martin’s, 1983), p. 238.

126 Madinger and Raile, Lennonology, p. 511.

127 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 94; Peter Boyle, interview by Allan Neuwirth, Archives of American Television, 2016.

128 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 95.

129 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 97.

130 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 98.

131 The John Lennon Letters, pp. 216–17.

132 Madinger and Raile, Lennonology, p. 511; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 99.

133 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 103.

134 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 105; Riley, Lennon, p. 628.

135 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 108.

136 Sean Lennon, “Sean Lennon’s Holidays with His Father”, The Times January 16, 2010, www.thetimes.co.uk/article/sean-lennons-holidays-withhis-father-lpwkwcwvzvg.

ГЛАВА 7. Кеннон Хилл

137 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 94.

138 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 100; Capozzi, “John Lennon’s Last Years in Palm Beach”.

139 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 101.

140 Dowlding, Beatlesongs, p. 275.

141 The John Lennon Letters, p. 373.

142 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 122.

143 Stephen Holden, “McCartney II”, Rolling Stone July 24, 1980, www. rollingstone.com/music/music-album-reviews/mccartney-ii-188055/.

144 Paul Gambaccini, “The Jailhouse Blues, a New LP, and McCartney”, San Francisco Examiner June 27, 1980, p. 63; Dowlding, Beatlesongs, p. 78; Geoff Emerick and Howard Massey, Here, There, and Everywhere: My Life Recording the Music of the Beatles (New York: Gotham, 2006), p. 8.

145 Lennon, interview with Robert Hilburn, October 10, 1980.

146 Ibid.

147 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 124.

148 Riley, John Lennon, p. 615; interview with Pang, June 23, 2018.

149 Sean Lennon, “Sean Lennon’s Holidays with His Father”.

150 Madinger and Raile, Lennonology, p. 513.

151 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 129.

152 Madinger and Raile, Lennonology, p. 513.

153 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 132.

154 Sean Lennon, “Sean Lennon’s Holidays with His Father”; Norman, John Lennon, p. 811.

155 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 131.

156 Hilburn, Corn Flakes with John Lennon, p. 118.

157 Madeline Bocaro, “Just a Story: ‘Walking On Thin Ice’”, Madelinex December 8, 2016, madelinex.com/2016/12/08/yoko-songs-walking-onthin-ice/.

158 Jonathan Cott, “Yoko Ono and Her 16-Track Voice”, Rolling Stone March 18, 1971, www.rollingstone.com/music/music-news/yoko-ono-and-hersixteen-track-voice-237782/.

ГЛАВА 8. Megan Jaye

159 Madinger and Raile, Lennonology, p. 513.

160 The Beatles, The Beatles Anthology, p. 14.

161 Thor Heyerdahl, Kon-Tiki: Across the Pacific by Raft, trans. F. H. Lyon (Chicago: Rand McNally, 1950), p. xi.

162 Madinger and Raile, Lennonology, p. 513.

163 Badman, The Beatles Diary, p. 592.

164 Interview with Iqbal Surve, January 20, 2020.

165 Norman, John Lennon, p. 781.

166 Fritz Gubler, Great, Grand, and Famous Hotels, (2008), p. 238.

167 Pang and Edwards, Loving John, pp. 327–31; interview with Pang, June 23, 2018, and October 21, 2018.

168 Madinger and Raile, Lennonology, p. 514.

169 Scott Neil, Lennon Bermuda (Bermuda: Freisenbruch Brannon Media, 2012), p. 15.

170 Neil, Lennon Bermuda, p. 16.

171 Madinger and Raile, Lennonology, p. 515; Neil, Lennon Bermuda, p. 16.

172 Neil, Lennon Bermuda, p. 19.

173 Madinger and Raile, Lennonology, p. 515.

174 Neil, Lennon Bermuda, p. 17.

175 Neil, Lennon Bermuda, pp. 17–18.

176 Neil, Lennon Bermuda, pp. 17, 19.

177 Neil, Lennon Bermuda, p. 18.

178 Neil, Lennon Bermuda, pp. 19–20.

179 Neil, Lennon Bermuda, p. 20.

180 Madinger and Raile, Lennonology, p. 515; Neil, Lennon Bermuda, p. 20.

181 Connolly, Being John Lennon, p. 392.

182 Neil, Lennon Bermuda, pp. 20, 24.

183 Neil, Lennon Bermuda, p. 24.

184 Neil, Lennon Bermuda, p. 26.

185 Madinger and Raile, Lennonology, p. 515.

186 Neil, Lennon Bermuda, pp. 28, 29.

187 Neil, Lennon Bermuda, pp. 32, 33.

188 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 147.

189 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 152.

190 Neil, Lennon Bermuda, p. 35.

191 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 151.

192 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 154.

193 Ibid.

ГЛАВА 9. Фейрилендс

194 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 158–59.

195 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 164.

196 John Lennon: The Man, the Memory.

197 John Lennon: The Man, the Memory; Jessie Moniz, “Was John Lennon’s Double Fantasy a Freesia or a Hibiscus?” The Royal Gazette November 23, 2011, www.royalgazette.com/article/20111123/NEWS/711239919.

198 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 170.

199 Allen Saunders, “Quotable Quotes”, Reader’s Digest January 1957, p. 32; William Gaddis, J R (New York: Knopf, 1975), p. 394; see Garson O’Toole, “Life Is What Happens to You While You’re Busy Making Other Plans”, May 6, 2012, quoteinvestigator.com/2012/05/06/other-plans/.

200 Sean Lennon, “Sean Lennon’s Holidays with His Father”.

201 Madinger and Raile, Lennonology, p. 517.

202 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 172.

203 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 173–74.

204 All We Are Saying, p. 223.

205 Sharp, Starting Over, p. 154.

206 Sharp, Starting Over, p. 15.

207 Sharp, Starting Over, p. 16; interview with Jack Douglas, August 11, 2018.

208 Sharp, Starting Over, p. 17.

209 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 176; see the liner notes for Lennon and Ono’s Milk And Honey (1984).

210 Milk And Honey liner notes.

211 Madinger and Raile, Lennonology, p. 517; Neil, Lennon Bermuda, p. 90.

212 Neil, Lennon Bermuda, p. 86.

213 Madinger and Raile, Lennonology, p. 518; John McCarthy, “How John Lennon Rediscovered His Music in Bermuda”, The Daily Beast November 3, 2013, www.thedailybeast.com/how-john-lennon-rediscovered-hismusic-in-bermuda.

214 Interview with Mike Medeiros, January 20, 2020; Madinger and Raile, Lennonology, p. 518.

215 All We Are Saying, p. 222.

216 All We Are Saying, p. 223.

217 All We Are Saying, p. 182.

218 Jonathan Cott, “The Last Rolling Stone Interview”, The Ballad of John and Yoko, ed. Jonathan Cott and Christine Doudna (New York: Rolling Stone, 1982), p. 189.

ГЛАВА 10. Фабрика хитов

219 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 186–87.

220 Neil, Lennon Bermuda, pp. 90–91.

221 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 185.

222 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 188–90.

223 Neil, Lennon Bermuda, p. 91; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 189.

224 Sharp, Starting Over, p. 17; interview with May Pang, January 21, 2020.

225 Sharp, Starting Over, pp. 31, 33.

226 Interview with Jon Smith, February 7, 2020.

227 Sharp, Starting Over, p. 26.

228 Sharp, Starting Over, pp. 22, 24.

229 Riley, Lennon, p. 536.

230 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 192–93.

231 Sharp, Starting Over, p. 27.

232 Interview with Earl Slick, August 30, 2019.

233 Seaman, The Last Days of John Lennon, pp. 194–95.

234 Sharp, Lennon, p. 156.

235 Brian Kehew, “Flight of the Sardonyx”, Vintage Guitar May 2012, pp. 46–47.

236 Sharp, Lennon, p. 29; interview with Douglas, August 11, 2018.

237 All We Are Saying, pp. 112–13.

238 Interview with Roger Farrington, January 6, 2020.

239 Ibid.

240 Ibid.

241 Ibid.

242 Interview with Farrington, January 6, 2020; interview with Slick, August 30, 2019.

243 Interview with Slick, August 30, 2019; Madinger and Raile, Lennonology, p. 520.

244 Interview with Farrington, March 24, 2020.

245 Tony Davilio with Mary Vicario, The Lennon Sessions: An Introspective Chronicle from the Arranger on Double Fantasy (Victoria, BC: Trafford, 2004), p. 43.

ГЛАВА 11. Игра сердец

246 Alan di Perna, “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”, Guitar World December 8, 2015, www.guitarworld.com/magazine/interview-earl-slickrick-nielsen-and-jack-douglas-tell-story-behind-john-lennons-doublefantasy; Sharp, Starting Over, p. 34.

247 Madinger and Raile, Lennonology, p. 520.

248 Sharp, Starting Over, p. 36.

249 Sharp, Starting Over, pp. 36–37; Davilio, The Lennon Sessions, p. 47.

250 Sharp, Starting Over, p. 49.

251 Sharp, Starting Over, p. 46.

252 All We Are Saying, p. 130.

253 Jeff Slate, “Earl Slick: My 12 Greatest Recordings of All Time”, Music Radar February 26, 2013, www.musicradar.com/news/guitars/earl-slickmy-12-greatest-recordings-of-all-time-571523.

254 Sharp, Starting Over, pp. 150–51.

255 Norman, John Lennon, p. 781.

256 All We Are Saying, p. 221.

257 Ibid.

258 Sharp, Starting Over, p. 67; interview with Douglas, August 11, 2018.

259 Sharp, Starting Over, p. 165.

260 Cott, “The Last Rolling Stone Interview”, p. 190.

261 Sharp, Starting Over, p. 113.

262 Sharp, Starting Over, p. 117.

263 Miles, Paul McCartney, p. 146.

264 All We Are Saying, p. 226.

265 Riley, Lennon, p. 630.

266 Di Perna, “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”.

267 Sharp, Starting Over, p. 98.

268 Sharp, Starting Over, pp. 98–99.

269 Riley, Lennon, pp. 632–33.

270 Sharp, Starting Over, p. 160.

271 All We Are Saying, p. 148.

272 Di Perna, “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”.

273 George Martin with Jeremy Hornsby, All You Need Is Ears (New York: St. Martin’s, 1999), p. 130.

274 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 206.

275 Sharp, “Beatle Stories in the Studio”.

276 Sharp, Starting Over, p. 169; Lennonology, p. 521.

277 Sharp, Starting Over, p. 169.

278 Sharp, Starting Over, p. 162.

279 Ibid.

280 Riley, Lennon, p. 632.

281 Di Perna, “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”.

282 Slate, “Earl Slick: My 12 Greatest Recordings of All Time”; Sharp, Starting Over, p. 156.

283 Madinger and Raile, Lennonology, p. 521.

ГЛАВА 12. На пороге

284 Madinger and Raile, Lennonology, p. 522.

285 Madinger and Easter, Eight Arms to Hold You, p. 131.

286 Di Perna, “Rick Nielsen, Earl Slick, and Jack Douglas Discuss the Recording of John Lennon’s Final Album Double Fantasy”; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 205.

287 Sharp, Starting Over, p. 85.

288 Sharp, Starting Over, p. 169.

289 Madinger and Raile, Lennonology, p. 522.

290 Madinger and Raile, Lennonology, p. 522.

291 Interview with Stuart Zolotorow, January 24, 2020.

292 Ibid.

293 Sharp, Starting Over, pp. 139–40.

294 Madinger and Raile, Lennonology, p. 523.

295 Madinger and Raile, Lennonology, p. 523.

296 Ibid.

297 All We Are Saying, pp. 3–4, 102; Cott, Days That I’ll Remember, p. 162.

298 All We Are Saying, p. 18.

299 Madinger and Raile, Lennonology, p. 524.

300 Sharp, Starting Over, p. 175.

301 Sharp, Starting Over, p. 176.

302 Sharp, Starting Over, pp. 135–36.

303 Riley, Lennon, p. 633.

304 Madinger and Raile, Lennonology, p. 526; Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 209.

305 Sharp, Starting Over, p. 153.

306 Sharp, Starting Over, pp. 160–61.

307 Interview with Douglas, August 11, 2018.

308 Sharp, Starting Over, pp. 147–48.

309 Sharp, Starting Over, p. 148; Madinger and Raile, Lennonology, p. 528.

310 Interview with Smith, February 7, 2020.

311 Cott, Days That I’ll Remember, pp. 167–68.

312 All We Are Saying, p. 17.

313 Sharp, Starting Over, p. 201.

314 Jeroen Dekker, “One World, One People: John Lennon’s Spring 1981 Tour”, Lennon Chords 2005, lennonchords.info/1981/index.htm; Sharp, Starting Over, p. 200.

315 Sharp, Starting Over, p. 241; interview with Douglas, August 11, 2018.

ГЛАВА 13. Жизнь начинается в 40

316 Garson O’Toole, “When You’re 60, You Realize No One Was Ever Thinking of You”, June 1, 2019, quoteinvestigator.com/2019/06/01/ worry/.

317 Badman, The Beatles Diary, p. 618.

318 Sharp, Starting Over, pp. 91–92.

319 Ibid.

320 The Beatles, The Beatles Anthology, p. 277.

321 Madinger and Raile, Lennonology, p. 529.

322 Sharp, Starting Over, p. 156.

323 Hilburn, Corn Flakes with John Lennon, p. 119.

324 Milk And Honey liner notes; Madinger and Easter, Eight Arms to Hold You, p. 131.

325 Seaman, The Last Days of John Lennon, p. 219.

326 Madinger and Raile, Lennonology, p. 531; interview with Smith, February 7, 2020.

327 Ibid.

328 Sharp, Starting Over, p. 180.

329 Madinger and Raile, Lennonology, p. 531.

330 Interview with Seaman, December 16, 2017.

331 All We Are Saying, pp. 125–26.

332 The John Lennon Letters, p. 382.

333 Laurence Shames, “John Lennon, Where Are You?: In Search of the Beatle Who Spent Two Decades Seeking True Love and Cranial Bliss Only to Discover Cows, Daytime Television, and Palm Beach Real Estate”, Esquire November 1, 1980, classic.esquire.com/article/1980/11/1/john-lennonwhere-are-you.

334 Ibid.

335 Ibid.

336 Jack Mitchell, “A Final Record”, The New York Times December 8, 2005, www.nytimes.com/2005/12/08/opinion/a-final-record.html.

337 Ibid.

338 Madinger and Raile, Lennonology, p. 531; interview with Seaman, September 19, 2019.

339 Madinger and Raile, Lennonology, p. 532.

340 Saturday Night Live, NBC Television, Season Six, Episode 1, November 15, 1980.

341 Badman, The Beatles Diary, p. 684.

342 Ibid.

ГЛАВА 14. Record Plant

343 Sharp, Starting Over, p. 180.

344 John Lennon: The Man, the Memory.

345 Jack Lloyd, “Lennon’s Expected Splash Is Instead a Strong Ripple”, The Philadelphia Inquirer November 30, 1980, p. 142; Steve Pond, “Lennon, Ono in Yesteryear”, Los Angeles Times November 30, 1980, p. 79.

346 Madinger and Raile, Lennonology, p. 533; Terry Lawson, “Double Fantasy Isn’t Bold or Adventurous”, Journal Herald November 22, 1980, p. 24.

347 Badman, The Beatles Diary, p. 684; Johnny Rogan, Lennon: The Albums (London: Omnibus, 1982), ch. 12.

348 Yoko Ono, “John Lennon’s Last Days: A Remembrance by Yoko Ono”, Rolling Stone December 23, 2010, www.rollingstone.com/music/musicnews/john-lennons-last-days-a-remembrance-by-yoko-ono-62533/.

349 Saturday Night Live, NBC Television, Season Six, Episode 2, November 22, 1980.

350 Cott and Doudna, The Ballad of John and Yoko, p. 227.

351 The John Lennon Letters, p. 384; Rodriguez, Fab Four FAQ 2.0, p. 398.

352 Madinger and Raile, Lennonology, p. 534.

353 Ben Yakas, “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”, Gothamist July 18, 2016, gothamist.com/artsentertainment/ record-producer-jack-douglas-opens-up-about-workingwith-john-lennon.

354 Yakas, “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”.

355 Steve Marcantonio, “Eight Days in the Studio with John Lennon and Yoko Ono”, interview by Joe Pagetta, Nashville Public Television, November 10, 2018, blogs.wnpt.org/mediaupdate/2010/11/18/eight-days-in-thestudio-with-john-lennon-and-yoko-ono/; Yakas, “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”.

356 Yakas, “Record Producer Jack Douglas Opens Up about Working with John Lennon”.

357 Danny Caccavo, “Reference Library: Catharsis 101”, The Beatles Again October 1998, www.beatlesagain.com/breflib/john.html; interview with Douglas, August 11, 2018.

358 Marcantonio, “Eight Days in the Studio with John Lennon and Yoko Ono”.

359 Madinger and Raile, Lennonology, p. 534.

360 Madeline Bocaro, “Gone Utterly Beyond”, Madelinex December 7, 2018, madelinex.com/2018/12/07/gone-gone-gone-beyond-goneutterlybeyond/.

361 Sharp, Starting Over, p. 207.

362 Badman, The Beatles Diary, pp. 688, 692; Ono, “John Lennon’s Last Days”.

363 Sharp, Starting Over, p. 212; Jonathan Cott, “Yoko Ono and Her 16-Track Voice”.

364 Cott, “The Last Rolling Stone Interview”, p. 190.

365 Cott, “The Last Rolling Stone Interview”, pp. 191, 192.

366 Ono, “John Lennon’s Last Days”.

367 Madinger and Raile, Lennonology, p. 536.

368 Interview with Smith, February 7, 2020.

369 Sharp, Starting Over, pp. 209, 211.

370 Ono, ‘Walking On Thin Ice’ liner notes, January 24, 1981.

371 Madinger and Raile, Lennonology, p. 537.

372 Sharp, Starting Over, p. 212.

373 Connolly, The Ray Connolly Beatles Archive (London: Plumray Books, 2018),p. 166.

374 Ono, “John Lennon’s Last Days”.

375 Sharp, Starting Over, p. 217; Alina Cohen, “How Annie Leibovitz Perfectly Captured Yoko and John’s Relationship”, Artsy December 6, 2019, www.artsy.net/article/artsy-editorial-annie-leibovitz-perfectly-captured-yokojohns-relationship.

376 Cohen, “How Annie Leibovitz Perfectly Captured Yoko and John’s Relationship”.

377 Ibid.

378 Interview with Dave Sholin, February 8, 2020.

379 John Lennon: The Man, the Memory; interview with Sholin, February 8, 2020.

380 John Lennon: The Man, the Memory.

381 Ibid.

382 Ibid.

383 Ono, “John Lennon’s Last Days”.

384 Sharp, Starting Over, p. 228.

385 Ono, “John Lennon’s Last Days”; interview with Sholin, February 8, 2020.

386 Interview with Sholin, February 8, 2020; Sharp, Starting Over, p. 229; Connolly, The Ray Connolly Beatles Archive, p. 171.

387 Sharp, Starting Over, p. 230.

388 Riley, Lennon, p. 640.

389 Sharp, Starting Over, p. 230.

390 Jason Fraley, “Willie Nile Shares New Details on the Night John Lennon Was Killed”, WTOP March 30, 2017, wtop.com/entertainment/2017/03/exclusive-new-details-night-john-lennon-killed/.

ЭПИЛОГ. Сезон стекла

391 Rex Reed, Good Morning America, December 9, 1980; interview with Morgan, January 2, 2020.

392 Robert Morgan, “The Photograph Not Taken: The Night John Lennon Died”, Princeton Alumni Weekly December 2, 2015, paw.princeton.edu/ article/photograph-not-taken-night-john-lennon-died.

393 Interview with Morgan, January 2, 2020; Morgan, “The Photograph Not Taken: The Night John Lennon Died”.

394 Sharp, Starting Over, p. 181.

395 Interview with Ray Connolly, January 20, 2020; Connolly, “The Dream Weaver… Surrealist of Rock”, Evening Standard December 9, 1980, p. 1; Connolly, The Ray Connolly Beatles Archive, p. 168.

396 Interview with Ken Townsend, September 27, 2019.

397 Interview with Dave Sholin, February 8, 2020.

398 Riley, Lennon, p. 646.

399 Capozzi, “John Lennon’s Last Years in Palm Beach”.

400 Capozzi, “John Lennon’s Last Years in Palm Beach”.

401 Emerick, Here, There, and Everywhere, p. 359.

402 George Martin, interview with Gavin Hewitt, BBC Evening News, December 9, 1980.

403 Michael Seth Starr, Ringo: With a Little Help (Milwaukee: Backbeat, 2016), ch. 16.

404 Badman, The Beatles Diary, p. 703.

405 Ono, “John Lennon’s Last Days”.

406 Sean Lennon, “Sean Lennon’s Holidays with His Father”.

К 1980 году чета Леннонов владела пятью апартаментами в Дакоте. Их основной жилплощадью были апартаменты № 72 с шикарной кухней, которая выходила во внутренний двор. Апартаменты № 71 служили для семьи складом.

Фото – Скотт Кардинал

В январе 1980 года Ленноны приобрели особняк El Solano, расположенный на острове Палм-Бич во Флориде. Особняк был построен в 1919 году: это поместье в испанском стиле с терракотовой отделкой является детищем архитектора Эддисона Мизнера, чьи проекты в стиле Средиземноморского Возрождения и Испанского Колониального Возрождения украшали побережье Южной Флориды.

Фото – Davidof Studios

Джон Леннон и Йоко Оно после завтрака в ресторане The Breakers на острове Палм-Бич. Февраль 1980 года.

Фото – Патрик Партингтон, Getty

Джон во время поездки в Кейптаун, Южная Африка.

На фото он в компании таксиста Джона Паркера. Май 1980 года.

Фото – African News Agency

В июне 1980 года Джон отправился на Бермудские Острова на яхте «Меган Джей», которая принадлежала его другу Дику Джонсу. Во время плавания Джон несколько раз сам вставал за штурвал.

Фото – Брайан Сан-Суси

Вилла Underclif estate с видом на Грэйт Саунд, которую Джон арендовал во время пребывания на Бермудских Островах. Июнь 1980 года.

Фото – Джефф Коупленд

Джон Леннон и Йоко Оно у студии звукозаписи Hit Factory перед началом работы над альбомом Double Fantasy. Август 1980 года.

Фото – Роджер Д. Фаррингтон

Джон Леннон во время игры на гитаре Sardonyx 800 D-II 7. Это был его основной инструмент при записи альбома Double Fantasy. Август 1980 года.

Фото – Роджер Д. Фаррингтон

Джон Леннон со своим сыном Шоном.

Это картина, написанная художницей Нэнси Госнелл, до сих пор висит в особняке «Дакота».

Однажды Джон назвал ее «Незавершенным портретом Мадонны с младенцем 1980 года».

Фото – Нэнси Госнелл Молинье

Джон со своим другом, фотографом Полом Горешем. 17 ноября 1980 года.

Фото – Bettmann, Getty

Флаг на “Дакоте” после смерти Джона Леннона. 13 декабря 1980 года.

Фото – Девид Букстейвер, AP, Shutterstock

Мемориал, посвященный работе Джона Леннона над альбомом Double

Fantasy. Расположен рядом с Музеем искусств Masterworks на Бермудских Островах. Именно здесь в июне 1980 года Джон Леннон нашел вдохновение для названия альбома.

Фото – Верена Мэтью, Alamy

В 1985 году Йоко посвятила мемориал Strawberry Fields памяти Джона. Мозаика Imagine была разработана командой художников из Неаполя, Италия.

Фото – Vespasian, Alamy

Фотография Джона и Йоко Оно, сделанная их подругой Энни Лейбовиц.

«Такие наши отношения» – сказал Джон, увидев снимок в первый раз.

Фото украсило номер журнала Rolling Stone от 22 января 1981 года.

Фото – Granger Historical Picture Archive, Alamy

Примечания

1

18 градусов по Цельсию. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

«Каприз Кларка» – игра слов. В архитектуре капризом, или фолли (от англ. Folly) называются здания, служащие для развлечения хозяев и гостей богатых домовладений, особняков знати, дворянских усадеб. – Здесь и далее примеч. переводчика.

3

Территория Дакота – территория, существовавшая в США с 1861 по 1889 год. Впоследствии стала штатами Южная Дакота и Северная Дакота. Изначально дакота – название одного из индейских племен.

4

Коренные американцы – принятое ныне в американской публицистике и официальных документах обозначение индейцев.

5

Официальный адрес «Дакоты»: 1 West 72nd street.

6

Норман Симан – импресарио, занимавшийся развитием авангарда. Оказал значительное влияние на культурную жизнь Нью-Йорка.

7

Этот таблоид, выходивший в США с 1979 по 2007 год, специализировался на вымышленных новостях, а сюжеты часто строились на паранормальных явлениях.

8

Легендарная электрогитара; модель, разработанная Джорджем Фуллертоном, Лео Фендером и Фредди Таваресом в 1954 году (корпус с округлыми «рогами»), выпускается вплоть до настоящего времени.

9

«Новая волна» (англ. New Wave) – поворот в рок-музыке конца 1970-х – начала 1980-х годов, когда группы и исполнители, отталкиваясь от рок-н-ролла и блюза, стали искать и развивать новые направления (панк-рок, глэм-рок, синтипоп, электропоп, панк-вейв, пост-панк и др.).

10

Стивен Бирмингем (1929–2015) – американский писатель. Стикбол – популярная в городах на Восточном побережье США уличная игра с мячом и битой, которую часто заменяют палкой; напоминает упрощенный бейсбол.

11

Русские названия стихотворения The Moldy Moldy Man и сборника Леннона In His Own Write взяты из книги: Леннон, Джон. Пишу как пишется; пер. с англ. Алексея Курбановского. [СПб.] Борей, 1991.

12

Американская кинокомедия 1968 года.

13

Young Men’s Christian Association (YMCA) – «Юношеская христианская ассоциация», волонтерская организация, занимающаяся образовательными проектами; исповедует принцип «В здоровом теле здоровый дух».

14

Толстый Дэйв (Fat Dave) – имя нарицательное. Прозвище, которое нередко дают упитанным мужчинам, и не только тем, кто носит имя Дэвид. Что-то вроде русского «жиртрест» или «жирдяй», хотя не так оскорбительно.

15

В английском языке «рыцарем» называется шахматный конь.

16

Речь идет об Apple Records – компании звукозаписи, созданной The Beatles в 1968 году как подразделение компании Apple Corps, основанной годом ранее.

17

Flux Fiddlers – собирательное, неформальное название некоторых музыкантов Нью-Йоркского филармонического оркестра, которые принимали участие в записи песен Джона Леннона в начале 1970-х.

18

Город в штате Нью-Йорк.

19

Smothers Brothers – исполнители американского фольклора, комики.

20

Строчка из песни Surprise, Surprise (Sweet Bird Of Paradox).

21

Леннон не присутствовал на встрече в Нью-Йорке в 1974 году, на которой остальные участники группы и их представители подписывали документы, юридически прекращающие существование The Beatles, – согласование условий заняло несколько лет после того, как ливерпульская четверка прекратила совместную работу. Джон подписал бумаги последним и отдельно от других

22

Настоящее имя Ринго Старра.

23

Ритмические рисунки в игре на ударных инструментах.

24

Вольный перевод приведенного в книге четверостишия из поэмы «Зеленый глаз Желтого бога»:

There’s a one-eyed yellow idol to the north of Kathmandu,

There’s a little marble cross below the town;

There’s a broken-hearted woman tends the grave of Mad Carew,

And the Yellow God forever gazes down.

25

Manny's Music закрылся навсегда в 2009 году. «Музыкального ряда» – квартала музыкальных магазинов на 48-й улице в Нью-Йорке, где любили покупать инструменты и оборудование звезды роки поп-сцены, тоже больше не существует.

26

Адская кухня (Hell’s Kitchen) – район в Манхэттене.

27

Оutro – завершение, концовка, как противопоставление intro – начало, вступление.

28

Дэвид Нивен использовал в названии своих актерских мемуаров фразу «Приведите пустых лошадей» (Bring on the Empty Horses), которую произнес на съемочной площадке знаменитый американский режиссер Майкл Кёртис (Михай Кертес Каминер). Выходцу из Венгрии, Кёртису иногда не хватало запаса английских слов. Когда ему понадобились в кадре распряженные лошади без всадников, он не знал, как точно сформулировать свое указание и использовал отдаленно похожее по смыслу слово. Фраза стала крылатой в Голливуде.

29

Русское название второй книги Леннона A Spaniard in the Works взято по опубликованному в России переводу А. Курбановского. (Издательство «Манн, Иванов и Фербер», 2011 г.)

30

В оригинале:

Why make it sad to be gay? [английская игра слов: gay – гей и gay – веселый, жизнерадостный]

Doing your thing is okay.

Our body’s our own, so leave us alone

And play with yourself today.

31

В 1998 году вышла в бокс-сете John Lennon Anthology.

32

Скиффл – жанр фолк-музыки.

33

Кокни – лондонский просторечный английский, присущий малообразованным слоям горожан.

34

Пародия на It's a Long Way to Tipperary («Долог путь до Типперери») – британскую маршевую песню.

35

«Свободен как птица».

36

В дни проведения Национального съезда демократов в августе 1968 года состоялись массовые протесты против войны во Вьетнаме, вылившиеся в столкновения с полицией. Более ста протестующих обратились за медицинской помощью. Точное число получивших ранения «левых» неизвестно, но известно, что пострадали 192 полицейских. Для наведения порядка в Чикаго были введены части Национальной гвардии.

37

«Земля свободных» (Land of the free) – строка из гимна США.

38

Ду-воп (doo-wop) – музыкальный стиль, разновидность блюзового пения, часто с минимальным инструментальным сопровождением или а капелла. Название происходит от ритмичного повторения на подпевках doo-wop, аналогичного «пам-пам», «шуба-дуба» и другим звукосочетаниям, используемым для сопровождения основной вокальной партии.

39

Mirror, mirror on the wall… – начало стихотворения из сказки братьев Гримм «Белоснежка» в англоязычной версии; родственно пушкинскому «Свет мой, зеркальце, скажи…»

40

Песня была записана для альбома Help!, но так и не вошла в него, а вышла отдельны синглом в 1965-м.

41

Muzak – самая простая фоновая музыка.

42

Эта песня была написана для вестерна 1973 года «Пэт Гэрретт и Билли Кид». Всю остальную музыку к фильму тоже написал Боб Дилан, и он же снялся в одной из ролей.

43

В оригинале:

I got 24 children, 14 wives, three mistresses, 59 accountants, 105 lawyers, two million fans, a posting system that never fails to land me in jail, and look through my mail, perhaps have a garage sale, and you know, go save the whale, and eh, you know, get a boat and go for a sail, and, and, oh, oh, oh, how do you get out of this hell?

I’m stuck inside of a lexicon with the Roget’s Thesaurus blues again.

Sometimes I wish I was just George Harrison, you know, got all the answers, oh my God, oh my God.

44

Корову, проданную в 1979-м за $265 000 , сегодня продали бы примерно за $1 015 000 .

45

Телеканал NBC, на котором выходит программа.

46

В оригинале:

The Beatles broke up in ’69

Since then, everything’s been fine

But if that question doesn’t cease

Ain’t nobody gonna get no peace.

47

На сленге – «наркотическая ломка».

48

Кризис затянулся надолго, и заложники были освобождены только 20 января 1981 года. К тому времени Мохаммед Реза Пехлеви скончался от болезни в Египте.

49

«Слепой» траст – форма доверительного управления собственностью, когда ни учредитель траста, ни выгодоприобретатели не располагают информацией о движении активов, не могут контролировать или распоряжаться активами, оставив это управляющему трастом, в работу которого они не имеют права вмешиваться.

50

800 километров.

51

Auld Lang Syne («Старое доброе время») – старинная шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса. В англоязычном мире традиционно исполняется при встрече Нового года.

52

Колд-спринг Харбор – бухта и небольшое одноименное поселение на северном побережье Лонг-Айленда в штате Нью-Йорк.

53

Сannon (англ.) – пушка.

54

Понтеведра – город и провинция в Испании.

55

Около 230 граммов.

56

Алмаз Хоупа – одна из легендарных драгоценностей, оказавшихся в Новом Свете. Находится в коллекции Смитсоновского института в Вашингтоне. Сегодня этот алмаз весом 45,5 карата оценивается в 350 миллионов долларов.

57

Более 1900 километров.

58

Фернандо! Привет!

59

В оригинале Леннон использовал свою «абсурдистскую фразу: Haddy grimble and wishy new ear! На русский ее можно перевести только вольно и приблизительно.

60

Округ Дейд (с 1997 года Майами-Дейд) – крупнейший округ во Флориде. Административный центр округа – г. Майами.

61

12,5 метра.

62

Песня Got My Mojo Working была написана Престоном Фостером в 1956 году Первой исполнительницей стала Энн Коул, но у Мадди Уотерса получилось лучше, причем настолько, что он стал считать песню своей. Дело дошло до суда, и Мадди пришлось отступить: авторские права принадлежат Престону Фостеру, как и потиражные за запись. Сол Рабинович тут фигурирует потому, что его лейбл Dare Records стал официальным издателем песни. Mojo – словечко из африканских языков, означающее везение, удачу.

63

«Корни: Джон Леннон исполняет хиты рок-н-ролла».

64

Bon (фр.) – хороший; Nacht (нем.) – ночь.

65

Ска – музыкальный стиль, появившийся на Ямайке в 1950-х.

66

Хук (муз.) – часть музыкальной композиции, которая «цепляет» слушателя и легко запоминается.

67

Отец Гвидо Сардуччи – вымышленный персонаж, созданный Доном Новелло: эксцентричный священник, который якобы работает обозревателем сплетен и рок-критиком в ватиканской газете L'Osservatore Romano.

68

Лена Лович (род. 1949) – британская певица англо-сербского происхождения. Родилась в США. Одна из знаковых фигур «новой волны».

69

На английском лозунг компании Coneys Marine – We’ve always had at least one foot in the water! Это труднопереводимая игра слов. Буквально фраза переводится так: «Мы всегда хотя бы одной ногой в воде», то есть «одновременно живем в двух мирах – на суше и на воде», что уместно для магазина, торгующего яхтами. В то же время to have one foot in the water может означать и «пробовать что-то новое», причем делать это осторожно.

70

Устричная бухта.

71

«Русским гриппом» в западных странах называли эпидемию гриппа, бушевавшую в мире в 1977–1979 годах. Первые случаи были зафиксированы в СССР, и на Западе до сих пор существует подозрение, что утечка опасного вируса произошла из лаборатории. В группе риска оказались молодые люди в возрасте до 26 лет. По разным оценкам, эпидемия унесла жизни от 300 000 до 700 000 человек.

72

Четырехметровую.

73

Isis (Айсис) – Исида.

74

Seaman в переводе с английского – матрос.

75

«Я отдала тебе свой нож».

76

«Прогулка по тонкому льду».

77

Ок. 1200 километров.

78

Более 11 000 километров.

79

19-метровую.

80

Ныне аэропорт имени О. Р. Тамбо.

81

В английском есть варианты написания фамилии Green и Greene.

82

Свыше трех километров.

83

Англо-американская рок-группа, выступавшая на момент образования (1978) в стилистике панка и «новой волны».

84

13-метровом.

85

Около 26 километров.

86

Свыше тысячи километров.

87

«Собачья вахта» – самая трудная и изматывающая вахта, которая начинается в полночь.

88

Около 100 километров.

89

Шесть метров.

90

Свыше ста километров.

91

Более 1500 километров.

92

В десяти километрах.

93

54 кв. километра.

94

Воронка дьявола – большая карстовая воронка недалеко от пролива Харрингтон. Служит туристической достопримечательностью и природным «аквариумом» с большим разнообразием водной фауны.

95

Гретхен Фетчин стоит отдельного упоминания. Она была также одной из подруг американского писателя Кена Кизи, написавшего роман «Над кукушкиным гнездом», впоследствии экранизированным Милошем Форманом. Гретхен входила в неформальную группу «Веселые проказники», лидером которой был Кизи. Группа (или коммуна, как ее называли) оказала существенное влияние на популяризацию ЛСД в США и увлечение психоделикой.

96

Заверенный чек – чек, выдаваемый с гарантией банка, что на счете плательщика есть достаточно средств для транзакции.

97

ZILBA’P – Zoo Intelligence Learning Body Action Playing: Зверинец, Ум, Обучение, Тело, Действие, Игра.

98

«Двойная фантазия».

99

В оригинале:

Grow old along with me!

The best is yet to be,

The last of life, for which the first was made:

Our times are in His hand

Who saith, «А whole I planned,

Youth shows but half; trust God: see all, nor be afraid!»

100

1,2 х 1,5 метра.

101

Fairylands (англ.) – Волшебные земли.

102

Киссинджер, Генри Альфред (род. 1923) – американский политик, в 1973–1977 годах Государственный секретарь США. Вынужден был уйти с поста из-за Уотергейтского скандала, закончившегося отставкой президента страны Ричарда Никсона. Уотергейский скандал был связан с попыткой установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии в Вашингтоне в ходе президентской избирательной кампании 1972 года (сам Никсон был республиканцем).

103

Фильм категории «B», или В-фильм – малобюджетная кинокартина, не отличающаяся художественными достоинствами.

104

Калипсо – стиль афро-карибской музыки, зародившийся в середине XIX века; для нее характерна форма «вопрос – ответ» и нарочито ускоренный речитатив.

105

Сустейн-педаль – педаль удержания звука, правая педаль фортепьяно.

106

«Коджак» – популярный в 1970-х годах американский остросюжетный телесериал, в котором главную роль детектива Тео Коджака играл Телли Савалас.

107

«Крылья» (The Wings) – название группы Пола Маккартни.

108

Си-бендер (B-bender) – устройство, позволяющее гитаристу изменять строй отдельной струны во время игры, меняя положение грифа. Как правило, связано со второй «си»-струной электрической шестиструнной гитары.

109

Журнал.

110

«Я – он, как и ты – он, как мы – ты, а ты – вместе все».

111

«Я просто должен был это отпустить».

112

Песня Йоко называется «У каждого мужчины есть женщина, которая его любит», а Джон переиначил название в «У каждого мужчины есть вомбат, который его любит», обыгрывая созвучие английских слов woman и wombat. Вомбат – сумчатое животное, обитающее в Австралии.

113

Лес Пол (наст. имя Лестер Уильям Полсфусс; 1915–2009) – американский гитарист-виртуоз, один из изобретателей электрогитары Gibson Les Paul (второй – инженер Тед Маккарти), которая стала символом рок-н-ролла и рок-музыки.

114

Чип Мэдингер и Скотт Рейли – авторы книги «Леннонология»; Лес Пол – выдающийся американский гитарист, прославившийся стилем игры и удачными новаторскими экспериментами в звукозаписи.

115

Автор книги представляет Лило Рэймонд (1922–2009) «немецким фотографом» (German photographer). Однако справочные источники называют ее фотографом из Америки; снимки Лило есть в американских музеях. Она бежала из нацистской Германии в 16 лет и жила в Нью-Йорке.

116

Double Fantasy – Новая компоновка – Предварительная последовательность, 2/9/80.

117

Джон & Йоко 4/9 (Расстановка Джека).

118

«Пьеса на слух», буквально – «Пьеса ушей».

119

«Пьеса сердец».

120

Ухо (англ.).

121

Stiff (англ.) – жесткий. На английском девиз звучит: If it ain’t stiff, it ain’t worth a fuck.

122

With The Beatles (1963).

123

Утверждается, что Мао Цзэдун говорил: «Женщины держат на своих плечах половину неба». Это стало крылатой фразой и превратилось в девиз борьбы за равноправие полов в Китае.

124

Устройство для синтеза речи.

125

Молоточковый дульцимер (Hammered dulcimer) – североамериканская разновидность цимбал.

126

«Давным-давно потерянный Джон».

127

«Не хочу терять тебя сейчас». Такая же строка есть в Something.

128

Система оплаты просмотра отдельных телевизионных программ Pay-Per-View зародилась в США в конце 1940-х годов. Ее внедряли в США в 1960-х и более масштабно с начала 1970-х годов. Система существует и сегодня. Она позволяет зрителю выбирать программы по своему вкусу и оплачивать их просмотр. Аналогичная практика доступна и в Интернете. Как правило, это спорт, концерты, развлекательные программы для детей и взрослых, а также кинофильмы.

129

Название песни I Want To Hold Your Hand в переводе означает «Я хочу держать тебя за руку».

130

«Проблемы нет, есть только решения».

131

«Жизнь начинается в 40».

132

Название песни – «Тебе не справиться с молнией».

133

Автор допустил неточность. В фильме Роджерс не произносит этого. Фразы звучат из уст другого актера.

134

Фразы «грязные тридцать» и «стильные пятьдесят» популярны не столько из-за глубокой жизненной философии, сколько потому, что в английском языке рифмуются, став, говоря сегодняшним языком, «мемами»: dirty thirty, nifty fifty.

135

«Улица грез».

136

«Здесь, на улице грез».

137

«Современная музыка для взрослых» (adult contemporary) – один из самых обширных стилей поп-музыки и формат вещания музыкальных радиостанций, рассчитанный на молодую, но при этом уже зрелую аудиторию (25–45 лет).

138

Гранд-маршал – «командующий» парадом, распорядитель, возглавляющий колонны. На эту почетную «должность» нередко назначают знаменитостей.

139

«Вне Бродвея» (Off – Broadway) – театральный термин, означающий, что спектакль демонстрируется в зале вместимостью от 100 до 499 зрительских мест, что меньше, чем в бродвейских театрах. «Внебродвейские» спектакли – это постановки, рассчитанные не на увеселение массового зрителя и коммерческий успех, как на Бродвее, а предполагающие альтернативный, более сложный или экспериментальный репертуар.

140

Мастер-копия – эталонная запись, предназначенная для тиражирования, результат окончательной технической доводки записей до соответствия мировым стандартам и обеспечения наилучшего звучания; так же мастеринг.

141

Частный детектив, выдуманный персонаж «Мальтийского сокола» и других произведений американского писателя Дэшилла Хеммета.

142

Queen Elizabeth 2, QE2 – британский океанский лайнер, названный в честь королевы Елизаветы. Совершал регулярные трансатлантические рейсы из Саутгемптона в Нью-Йорк с 1969 по 2004 год.

143

Sam Goody – ныне несуществующая сеть магазинов в США и Великобритании. Магазины торговали музыкальными и видеозаписями, а также играми.

144

Автор допустил неточность. В сценке «Джон» произносит: «Это, в основном, песни о любви и несколько советов о том, как чистить духовку».

145

Rubber Soul – шестой студийный альбом группы The Beatles, выпущенный 3 декабря 1965 года.

146

Напомним, что 1979 году Apple Corps подала в суд на создателя бродвейского шоу «Битломания» Стива Лебера и продюсера Дэвида Кребса. Суть иска: права на товарный знак The Beatles принадлежит исключительно Apple Corps, а Лебер и Ко воспользовались этим знаком, как и репутацией группы, не заплатив ни цента. Более того, в 1978 году Beatlemania Inc. выпустила альбом, в котором актеры шоу исполняли песни битлов. Судебный процесс растянулся на семь лет, и только в 1986 году Верховный суд Лос-Анджелеса вынес решение в пользу Apple Corps, обязав Beatlemania Inc. выплатить компании 5,6 миллиона долларов плюс 7 % годовых с сентября 1979 года. Само шоу шло с 1977 по 1979 год (до подачи иска), а потом показывалось под разными названиями вплоть до 1986 года. В конце 1980 года, незадолго до убийства Леннона, компания USA Video Productions начала съемки киноверсии шоу. Фильм под названием Beatlemania: The Movie вышел летом 1981 года и провалился в прокате. Создатели фильма по решению суда должны были выплатить Apple Corps 2 миллиона долларов и те же 7 % годовых.

147

По песне The Beatles – The Long And Winding Road.

148

Автор имеет в виду граждан США, этнических японцев. В Калифорнии проживает большая японская диаспора.

149

198 сантиметров.

150

Звуковая петля – фрагмент музыкальной композиции, записанный «кольцом», чтобы он повторялся.

151

Музыка «середины пути» (middle-of-the-road, MOR,) – то же, что и «современная музыка для взрослых», в формате развлекательного радиовещания, предлагающего зрелой аудитории легкие, мелодичные, несложные для восприятия композиции.

152

Американская рок-группа «новой волны», основанная в 1976 году.

153

How I Won the War (1967).

154

«Босс» – прозвище рок-музыканта Брюса Спрингстина в музыкальных кругах и среди его поклонников. В 1980-м ему был 31 год.

155

Автор представляет Веннера редактором, и он наверняка занимался редакторской работой, но это и сооснователь журнала Rolling Stone, а сегодня один из богатейших медиамагнатов.

156

Тедди-бои – молодежная субкультура в Англии в 1950-х годах. Советские стиляги одевались похоже, но тедди-бои были значительно агрессивнее.

157

Автор умолчал, видимо, намеренно, но «очкастым парнем в мятом пальто» был убийца Леннона Марк Чепмен, который застрелит музыканта через несколько часов после того, как «смиренно просил автограф». Фотография Гореша, на которой Леннон подписывает альбом своему убийце, стала одним из важнейших снимков эпохи. См.: https://rarehistoricalphotos.com/john-lennon-signs-autograph-mark-chapman-1980.

158

Средняя часть Манхэттена.

159

Голос «Элвиса Орбисона» – Элвис Пресли и Рой Орбисон, которых пародировал Леннон.

160

22:45

161

18 градусов по Цельсию.

162

В журнале Billboard отдельно помечали композиции, которые демонстрировали тенденцию к подъему на более высокие места в чартах. В разные годы обозначения менялись, были среди них и те, которые по-английски называются bullets – «пули».

163

Более 5600 километров.

164

«Земляничные поляны». Strawberry Fields Forever – песня написанная Джоном Ленноном в конце 1966 года для своей группы.

165

Строка из текста Imagine.

166

Представьте себе мир.

167

Примерно 1220 метров.

168

Строка из Imagine.

Content

Кеннет Уомак
Джон Леннон. 1980. Последние дни жизни

Глава 1 Кухонная дипломатия

Глава 2 «Дакотцы»

Глава 3 Призрак

Глава 4 На руинах эмоций

Глава 5 Фильмы разума

Глава 6 Эль-Солано

Глава 7 Кеннон Хилл

Глава 8 Megan Jaye

Глава 9 Фейрилендс

Глава 10 Фабрика хитов

Глава 11 Игра сердец

Глава 12 На пороге

Глава 13 Жизнь начинается в 40

Глава 14 Record plant

Эпилог Сезон стекла

Благодарности

Библиография

Примечания

Примечания