Лиза Лосева

Правый берег Егора Лисицы

© Лосева Л., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

НЭП. 20-е. Начало

На исходе сырой осени первых лет НЭПа на подходе к ростовскому порту сгорел пассажирский пароход «Советская республика», бывший «Цесаревич», бравший на борт больше сотни пассажиров. Последствия этот пожар имел самые разные, большей частью совсем неожиданные. Такие, как наградной револьвер системы Нагана, который достался сотруднику Донской народной милиции не в награду, а скорее по случаю.

Платон[1] считал, что память подобна воску, на котором отпечатываются все предметы. Забывание же похоже на стирание отпечатков. Он был не прав. Те осенние дни в Ростове я помню лучше, чем случившееся вчера. Разве нет памяти о прежнем? Остановись, подними голову и увидишь на стене рекламный проспект, где изображен не самый новый носовой платок, а на нем навязанные узлы – для памятливости. По ширине плаката идут большие кричащие буквы: не забыть! Не забыть! Рисованный этот платок с узлами – популярная в бывшей империи реклама. А кричит она, убеждая покупателя, что «гильзы Катыка» для папирос лучшие в мире и необходимо непременно их сразу же приобрести. Не забыть! Итак, завяжи на платке узелок, вот и вспомнишь нужное.

Остановимся. Вспомним. Что же нужное? Самое первое?

На бой,

На грозный бой

Пожалуй, в начало картины поставим колонну, которая выходит из-за поворота Красноармейской улицы, бывшей Скобелевской. Сотни голосов гремят, выводят единый ритм, шаг в шаг. Ростовский шальной ветер рвет из рук демонстрантов транспаранты, сминает буквы, плакаты качаются над толпой, держась энергией и силой не рук – голосов.

На бой

Вставай, народ-титан!

Дождь давно кончился, но небо морщится, раздумывая, не пролиться ли снова. Осень на юге поздняя, не слишком холодная, но с непременными ливнями, черной густой грязью, плотными туманами по утрам. В полинялом небе черные кресты кричащих галок. Ранние прохожие – кто со свертком, кто с портфелем, кто без особого дела – любопытствуют в сторону колонны демонстрантов, толпятся на тротуаре. Среди них один уж очень бойкий гражданин пристраивается к сверткам, присматривается к портфелям. Руки он, впрочем, держит в карманах военной куртки явно с чужого плеча. Одет не по погоде, нелепо даже по нынешним удивительным временам, а на ногах и вовсе истоптанные парусиновые тапочки. Заметив, что я смотрю на него, бойкий гражданин отворачивает лицо, пряча его под козырьком драной фуражки-капитанки. Это определенно жулик, гольчик или мазурик – молодой вор. Самый незначительный тип, обычно презираемый среди карманников, таскает из корзин мелочи, провизию, сыпучий товар. Вполне определенно можно сказать, что бойкий гражданин из шпаны, которая дежурит неподалеку.

Пролетарии всех стран,

Соединяйтесь в дружный стан!

На бой, на бой!..

Под широкой аркой двора табачной фабрики, бывшей Асмолова, шагают демонстранты.

Мимо меня и прохожих на тротуаре плывут выведенные белой краской слова «Выше знамена мировой революции!».

На бой, на бой!..

На «бой» шагающие приналегают и выходит протяжно. Демонстрация широкая, во всю улицу. Прохожие расступаются, пропуская колонну, жмутся к стене фабрики. Шагнув в ногу со всеми, я, кажется, ступил в хорошую лужу. Но времени зайти домой переодеться и хотя бы выпить чаю уже нет.

На бой, на бой!..

Я так устал, что на минуту прислоняюсь к теплой кирпичной стене. От нее тянет резаным табачным листом. Фабрика снова работает. Отсюда началась большая стачка рабочих. Ходила об этом частушка. Асмоловские девушки просили пятака. Асмолов рассердился, послал казака, было дело. Фабрика, само собой, национализирована. Слова песен сейчас другие. Новая власть здесь, на юге, больше не новая, а окончательная.

На бой, на бой!..

Завяжи еще один узелок, чтобы не забыть. Март тысяча девятьсот семнадцатого. Император Николай Второй подписал отречение от престола за себя и за сына. Создано Временное правительство, во главе встала партия кадетов. Распущена полиция и жандармы, объявлена всеобщая амнистия. По Лубянской площади в Москве запели, засвистели пули. Юнкера защищают Кремль. Почтамт и телеграф в руках большевиков. Часы на Спасской встали, на циферблате на месте римской двойки – дыра от снаряда. Двойка – первое число, означающее единство, она символизирует грех, отклонение от изначального блага.

Ударило красное кресало, горит, разжигая пламя пожара из искр. В Петрограде вооруженное восстание, взят Зимний дворец. Временное правительство арестовано. Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа объявила Республику Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Частная собственность на землю отменена, банки национализированы. Декларация пропечатана в газете «Правда», и снова акцент на двойке – выпуск № 2. Газету читают прямо на улице, и еще только скомкана она, еще только торговка сворачивает из нее фунтик под подсолнухи для солдата, как уже ясно, что бои и баррикады на улицах, стрельба, бессонные темные гулкие ночи, смерти и страхи отпечатанным документом не кончатся. Смутное время.

В Самаре сформирован Комуч[2] из эсеров, объявивший себя единственной законной властью. В Москве и Петрограде – Союз возрождения России, набирает силу казаческое антибольшевистское движение на Дону и Кубани, на юге вступают в Добровольческую армию.

Еще узелок. Июль 18-го года. По сообщению московской газеты «Жизнь», красноармейцами убит отправленный куда-то из Екатеринбурга бывший царь, а ныне простой гражданин Николай Романов. О судьбе царской семьи сведений нет. На улицах кто плачет, кто припустит «Крышка» и «эх, брат Романов, доплясался», а кто горячится «не нужно верить слухам». Напрасно спорит. Слух верный.

Кричат агитплакаты: «Одна рука, чтобы молот бил, другая – белых бить!» Республика освобождается от «классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях. Подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам». Красный террор, белый террор. А есть еще и зеленые? А об отрядах анархиста Махно на Украине слыхали? Или они зеленые и есть? Германия оккупировала Украину. Англия, Франция и США высадились в Мурманске, Япония разместила войска на Дальнем Востоке. Метет, метет по всей земле. Пулеметная пурга Гражданской лепит, заносит города, села. Между рядами один и тот же глас: кто не за нас – тот против нас! А тому, кто не белого, не красного, не зеленого цвета – куда деваться? Пожалуй, что и некуда. Вот разве в тифозный барак. Вошь и смерть – друзья-приятели. Смерть тут рядом – в кармане и на аркане. Умерших от сыпняка свозят в цеха заводов, складывают поленницей. Не хватает врачей и лекарств. Холодно и темно в Москве, в Петрограде. А если свет в окне – это нехорошо. Особенно если горит всю ночь. Свет – значит обыск. Новый, 1920 год встречают призывом «напрячь все силы по очистке ж. д. путей», снежные заносы приостановили подвоз к Москве хлеба и топлива. И – побежали на юг. Примадонны, генералы, миллионеры, жулики и князья. Брадобрей при гостинице помадит усы белым и красным боевым командирам, без разбора. А как разберешься в них, когда целыми корпусами переходят войска с одной стороны на другую? Звенит ростовский трамвай. Красный ты или белый, а ехать всем нужно. Кондуктор не берет ни деникинских, ни других денег – нет смысла, власть меняется, как погода. Афишные тумбы говорят заголовками газет:

«Закупки хлеба и сахара за границей».

«Финансовая катастрофа в Германии, Берлин волнуется».

Красная – до неба – пыль. Отступление, эвакуация из Крыма. Корабли, груженные страхами, ушли, увезли тех, кто рушащееся оплакивал, – помещиков, офицеров, мещаночек и дворян. В новой стране нет сословий. Все теперь товарищи по новой судьбе. Мир старый сгорел. В дыму и пламени родился новый. Химическим карандашом аккуратно отметим на карте свежее, с иголочки название – РСФСР. Мирный договор между Советской Россией и Финляндией нарисовал государственную границу между странами, теперь эта земля чужая. Вычеркнем территории Польши. Как-то там теперь варшавский сыск и знаменитые воры? Впрочем, последние, думается, не горюют. Независимы Латвия и Эстония. Обрисуем иначе, чуть убавим, чуть прибавим и вот уж окончательно на карте – СССР. Первое социалистическое государство планеты.

В ознаменование великого переворота, преобразившего Россию, Совет Народных Комиссаров постановляет: памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц. В армянском городе Нахичевани сковыривают с постамента бронзовую Екатерину. Народ смотрит, но помогать не спешит. Памятника больше нет. Куда-то пойдет фигура? Переплавят на сковороды.

Обыватель за политикой не успевает. Бросили бы стрелять друг в друга и хорошо. Однако и это пока не сбывается. Гражданская вроде кончилась, но когда вздохнуть, когда осмотреться? Декреты, бандиты, уплотнения. Железными зубами время грызет человека. Со вздохом припоминает новый советский служащий споры на даче о политике, о реформах, о постройке нового мира. Ну да что вздыхать? Мир строится. Дача сгорела, а может, взята под нужды молодого государства. В бывшей столовой идет диспут рабочих со «Смычки» о международном положении. Дачный собеседник, если уцелел, в Константинополе или в Париже – служит «дансэр де ля мэзон»[3] пожилым американкам. Революция и на Страстном монастыре начертила: «Не трудящийся не ест». Нужно добывать службу, паек. Старые газетные новости ободрали, заклеили свежими.

Определенно и окончательно ясно – никакой империи больше нет. Не существует и этой бывшей части ее – области Войска Донского. Упразднена. Вместо этого теперь Донская область, с центром в Ростове. Пала империя, подмяв под себя чины, и сословия, и даже грамматику – отменив «яти». Но что яти? Улица говорит другим языком – по-деловому, без сантиментов. Кричит лозунгами, поет протяжно, шагает, чеканя шаг… Не дремлет враг! Новое время спрессовывает, сплевывает слова. Бывает, что гражданин-товарищ некоторое время стоит у вывески, морщит лоб, пытаясь разгадать, что это за учреждение. Исполком, Рабсила, Комбед. Сохнет свежая краска на вывеске бывшей «Часовой торговли Майзеля», теперь там три буквы – ЕПО. Бедняга шевелит губами в усилии, читает подсказку мелким шрифтом: ЕПО. Единое потребительское общество. Вот оно что! Стало быть, как раньше – торговля? Как раньше, да не так. И часы в магазине, бывшем коммерсанта Майзеля, как будто стучат скорее. Сбиваются с темпа «лисьего шага» фокстрота – четыре такта та-та-та – на революционную речовку. Неразбериха. Однако сам коммерсант еще здесь, только вывеску сменил. Стережется бандитов, ругает большевиков вполголоса, надеется на лучшее – НЭП. Еще одно сокращение – новая экономическая политика. У двери магазина, из которой торчит голова приказчика, а по-новому торгового служащего, ветер кружит крошечный серый смерч. Пыль, пыль повсюду, беда этого города в степи. Колонна демонстрантов попирает пыльные смерчи. Картузы, платки, несколько чудом сохранившихся гимназических фуражек, без гербов, с рваным околышем. Девушки с астрами в руках, с лицами с полотен итальянцев – одухотворенные, нежные, тонкие голоса в общем хоре.

Не устрашит нас бой суровый,

Нарушив ваш кровавый пир…

На бой, на бой!..

Красноармейцы несут лопаты. Летят листовки – призыв выходить на субботники. Они часты, город все еще смотрит дырами, черными горелыми окнами. Мимо меня, прохожих и старух, торгующих на тротуаре чесноком, тыквенными семечками и халвой в бумажках, пролетают слова лозунга, прицепленного к борту «Форда»: «Да здравствует освобожденный труд». Улицу заволокло бензиновой вонью. Прямо на меня смотрит пустыми глазницами свиная голова, воздетая на палку, – эксцентрический протест против мирового голода. Старухи широко крестятся, мелко плюют на тротуар. Единым шагом колонна сворачивает за угол длинного дома в конце улицы. За демонстрантами с криками бегут мальчишки.

Торговки оживляются, тянут вперед свой товар. Подозрительно бойкий гражданин вертит в пальцах медную гирьку – приметное движение, ловкие пальцы. Явно способен построить карьеру! Есть задатки вырасти в профессионала не хуже известного вора Полонского, умеющего вынуть брегет из чужого кармана только затем, чтобы узнать, который час. Бич нового общества, беспризорники, здесь прут со страшной силой, как бурьян. Едут на юг, цепляясь к вагонам, на крышах. Тепло, можно спать на улице, в садах спеют местные абрикосы – жердела, вишни. Родителей убили или пропали в Гражданскую… Беспризорников собирают в школы-коммунны, на деле нечто вроде исправительной тюрьмы. Мы держим шефство над такой школой. Толку не много. Бывает, даем шефский концерт, а на другой день милиционеры ловят наших зрителей на улице. Может, и этот тоже из… подшефных.

Звон, грохот. К Дону проносится пожарная команда, за ней карета с крестом от бывшей Еврейской больницы. Прохожие передают слухи: в порту пожар! Горят склады. Тут наперерез другой слушок – баржа с грузом загорелась прямо на воде. Солидный гражданин, засмотревшись, роняет на землю портсигар. Оступившись, неловко толкает бойкого. Тот теснит прохожего, цыкает зубом.

– Эй, дядя! – оглядывается и смеется. – Ты на пузо-то налог платишь?

Запел и завертелся:

– У буржуев тьма тревог,

На сердце – обуза,

Говорят, введут налог

На большие пуза!

Протяжно свистит и продолжает напирать.

– За пузом-то тебе земли не видно. Смотри, как идешь. Форс-штиблеты мои не мызни, – легонько подталкивает ротозея в спину.

Портсигар на тротуаре, весело ловит солнце, раззявив блестящий рот. Налетевшие беспризорники хватают рассыпавшиеся папиросы. Быстро, как пожар в порту, разгорается ростовский уличный скандал. Старухи приподнимаются с мест, не бросая из виду товар. И тут же по ушам бьет женский крик:

– Толкнул! И те набежали. А он хвать масло и бегом!

Какая-то тетка рыдает с подвоем:

– Сверток! Кулек мой! Там все! Масло, масло!

Тетку усадили на стул старухи с халвой, сидит, широко расставив ноги. Мотает головой, как водовозная усталая лошадь. Крики – туда побежал, милиция!

Я проталкиваюсь за бойким, догоняя демонстрантов, путаясь в их спинах. Фуражка-капитанка мелькает впереди, сворачивает в подворотню. Пятно света в кирпичной арке, поворот, двор. На центральных улицах особняки выстроены так, что проходными дворами можно пройти несколько кварталов. Двор увешан пестрым бельем, я продираюсь сквозь него, как через лес. Мешают низко висящие веревки. Из подвала выскочила собака, зашлась истерическим лаем. За широкой простыней угадываю силуэт, ловлю чужую руку. Вор на деле совсем мальчишка! Чуть ослабляю хватку, он дернулся и – рванул, верткий, как уж. Лабиринт ростовских внутренних дворов, одна подворотня, вторая. Минотавр завоет в этой путанице летних кухонь, сараев, ледников, конюшен и лестниц! Очередной двор, на земле бумажный ком! Бросил сверток? Тянусь поднять, но успеваю заметить, как в лицо летит осколок кирпича. На секунду я оглушен. Хватаю наугад, мне везет – молодой Люпен[4] у меня в руках. Осколок распорол кожу, но крови немного, царапина. Пока мы с ним тащимся через все подворотни обратно – он крутится и лягается.

– Пусти, дядя!

– Чего тебе бояться? Устроят в интернат. Хоть отъешься!

Мальчишка костлявый, верткий. Но слова дают обратный эффект. Уперся как осел.

– Лучше смерть! – крестится и машет свободной рукой. – В интернате бабские панталоны заставят носить. За ихову пустую марцовку такая обида?! Пусти, дядя!

Бабские панталоны, которые якобы выдают в приемнике, байка-пугалка для всех беспризорных, хотя действительно – горисполком реквизировал где-то дамское белье и выделил излишки интернатам.

Завыл – не пойду, пусти! Размазал слезы на грязном носу. Пробовал и кусаться. Пока мы таким манером дотащились обратно, пострадавшая тетка исчезла, как я ни искал. Улица занята своими делами. Черт его знает, что с мальчишкой делать.

– Ты вот что, слухи эти глупые. В интернате тебе дадут поесть, выучишься полезному делу, профессии.

Ухмылка в ответ.

– Не той, которая есть у тебя, а настоящей.

– Дядя, ты болвашка[5], что ли?

Он заныл что-то еще, но я его не слушал. Трамвая нет. Куда тащить моего Гавроша, непонятно. В приемник? Оттуда он, конечно, сбежит. Мальчишка опять зашмыгал носом. Проклиная свою непедагогичность, я снова чуть ослабил руку, выпустил локоть, и он тут же рванул в ближайшую арку проходного двора. Я поздно догадался сунуть ему это не нужное никому масло. Тяжелая бутылка норовила вылезти из рук, скользкая, как этот жулик. Очень кстати – не торопясь, но отчаянно звеня, подкатил трамвай и повезло – я уцепился на площадке. Висящие рядом, как спелые виноградины на грозди, пассажиры с пониманием потеснились. Соскочив на остановке у бывших меблированных комнат Песецкой, я наткнулся на канцелярский стол – устраивалось общежитие для молодежи. Интересная брюнетка в мужской блузе попросила прикурить папиросу. Засмотревшись, я замешкался, даже похлопал по карману в поисках спичек. Проклятая бутыль с маслом полезла из-под руки, брюнетка рассмеялась и отвернулась. Обгоняя тележку татарина с хлебом, я ускорил шаг у дома врача-отравителя Португалова, который, по слухам, угощал пациентов мышьяком. На тумбе мелькнула афиша новой фильмы – боевика. Но рассмотреть некогда. Не останавливаясь почти бегу мимо массивного куба Соборной мечети (тусклая бирюза, одинокий минарет) по Скобелевской. Где-то здесь при старой власти в другой стране удирал по крышам знаменитый ростовский вор по кличке Черт. Говорили, он выдумал явиться на бал-маскарад к, шутка ли, городскому чиновнику. Проделано было дерзко, сам полицмейстер остался без часов с брелоком (тяжелые золотые слоники, массивная цепь), а пристав 4-го участка лишился пальто и хорошей шапки. Это вам не масло тягать! Хотя что сам Черт против новых бандитов? Младенец, рисовщик. Пожалуй, и лихие гастролеры из Варшавы, о которых обыватели в Ростове еще пару лет назад говорили с ужасом и невольным уважением, потеснились, стали прошлым. Дурная слава Ростова как города виртуозных мошенников и воров в последние годы сменилась на худшую.

Ростов… Что это за город такой? Сорняк на теле бывшей империи, пробившийся сквозь жесткую землю степи и расцветший великолепно. Начавшись с таможни, пристани и гарнизонной тюрьмы с карантином, город протянул вдоль Дона корпуса мельниц и фабрик. Поднял краснокирпичные стены водочного и пивоваренного заводов, запустил чугунолитейное производство. Молодой уездный город, растущий не по указке властей, а по резонам выгоды и торговли, быстро опередил губернские. «Улиц нью-йорковая прямота», – сказано о нем. Ростов часто сравнивали с городами в северных штатах Америки. Сначала из-за деловой хватки ростовцев[6], сейчас еще и благодаря криминальной славе. Собранный из приезжих, город похож на американца и портретом – его строили, расчерчивая по принципу двух улиц: «На север с юга идут авеню, на запад с востока стриты».

Провели водопровод, телефонную линию, осветили улицы электричеством. Вместо конки – трамвай, все чаще лошади пугаются треска авто. А ведь еще недавно граница между Османской империей и Россией проходила по местной речке Темернику и те места, где сейчас стоят хатки и бараки, составляющие знаменитую Бессовестную слободку, были частью чужой империи. Кстати, жители этой самой слободки и по сию пору именуют себя турецкими выходцами, хотя Турции в жизни не видали.

Город-рисовщик, город-щеголь, Ростов необычайно выгодно построен, здесь в плоской степи сошлись пять дорог, почтовых трактов: Одесский, Харьковский, Кавказский, Бахмутский и Черноморский. Потом дороги оделись железом – рельсы соединили Ростов с бывшей империей со стороны Харькова, Таганрога и Воронежа. А уж когда пустили Ростово-Владикавказскую чугунку, город укрепился как один из крупнейших железнодорожных узлов. Прибавим порт и таможню и получим магнит для любого бизнеса и мошенников. Как перекати-поле прибивало в Ростов самый разный народ. Тот был предприимчив, смел, не слишком отягощен предрассудками или моралью – как все конкистадоры. Богатели быстро. Споро возводили особняки, заводы и рестораны. Открывали клубы и магазины. Бордели и игорные дома. Строили город азартно, так же как играли в карты и на бегах, на спор, кто выше. Мелкие коммерсанты, бывало, задирая головы на многоэтажные доходные дома, в азарте яростно спорили – эх, перебьем! И перебивали. Местный миллионер и судовладелец Парамонов начинал торговлю со станичной лавчонки. А дом и шестиэтажную мельницу, как говорили, выиграл в покер. Больше за карточный стол не садился из боязни спугнуть удачу и стал «хлебным королем». Отправлял баржи с мукой в Италию и Турцию. Коммерсанты Ростова не смущались теснить Ригу, Харьков и Москву. Да что там, фабрики в тех же американских штатах заказывали продукцию местных шерстяных фирм, доверяя качеству настолько, что не требовали образцы шерсти.

Греки, итальянцы, турки, русские – все уживались в городе, соблюдая главную и негласную договоренность: торгуй и дай торговать другим. Православные, раскольники, иудеи и магометяне – договаривались о сделках, не вмешивая веру. Быстро нажитые деньги требовали символической доли – вот и делились. Купец Яшин подарил городу свой парк, после из него вышел Городской сад. Миллионщик Троянкин завещал городу состояние. Однако ростовец не был бы им, если бы и на благотворительных начинаниях не поискал бы, что там можно «взять». Город-делец.

Ростов с «его тысячеликою толпою» делился не по чинам и сословиям, как было принято в бывшей империи, а проще – на богатых и бедных. Предприимчивая физиономия и энергическая, быстрая походка ростовцев смущает жителей других городов, рождает тревожность. Ростовец не гуляет «за просто так», он идет по делу, даже если то маячит пока только в воображении. Но оно есть, оно подталкивает поторопиться. Даже дамы шагают уверенно, быстро. Именно местные барышни быстрее прочих эмансипировались – когда Первая мировая, а за ней и Гражданская, укоротили волосы и подолы. Здесь все делают быстро и говорят громко. Речь тоже звучит иначе, с выразительным говорком. Это город, не чинящийся и никому не спускающий резкого слова. Может быть, именно этим характером, не замирающей здесь и вечерами жизнью, скоростью речи можно объяснить ту сверхъестественную быстроту, с которой вспыхивают уличные беспорядки?

На ростовских улицах не зевай! Здесь ротозеев страсть как любят. Каждый город славен своими жуликами и душегубами. В Петербурге по-крупному работали аферисты. Москва известна громкими убийствами. А на юге, в Одессе и Ростове, под жарким солнцем, где хорошо родили синенькие и помидоры и бойко шла всякая торговля – процветали шулера, спекулянты и воры. Прославился Ростов фальшивомонетчиками, виртуозными делателями поддельных векселей, контрабандистами, ширмачами, самогонщиками, работой Соньки Золотой Ручки и международной гастролью варшавских воров, после которой «сейф необычайной надежности» в бронированном хранилище местного банка выпотрошили, как рыбу.

Бессчетное количество народу прибывало на заработки и уезжало по торговым делам. Заработать можно было в порту, на ссыпке хлеба. На табачных фабриках Кушнарева и Асмолова платили немного, 4 рубля, а женщинам-работницам и того меньше. Но настолько живо шло это движение, что даже полицейское управление, не имея возможности твердо определить численность населения, справлялось лишь о рождаемости и смертности. Армия приезжих, бывало, ковала из простых рабочих новых мещан, а иногда и торговцев, сумевших уже так сколотить капитал, что мрамор для особняков везли из Италии. Большей же частью из этой армии верстались солдаты иного рода. В поиске более легкого заработка «босая команда» пополняла ряды воров. Как опухоль рос другой Ростов, со своими порядками. Его вотчиной были окраины и слободки. Селились там самовольно самостроем, в землянках и хибарах, из подручного материала сооружая хатки-мазанки и сараи. Та самая Бессовестная слободка заселялась беспорядочно без всяких разрешений. Как и Олимпиадовка – собственность офицерской жены Олимпиады Гурьевой. У той землю выкупил купец Панченко и продал участки рабочим и перекупщикам. Жили здесь скученно, тесно, купец свои участки нарезал не щедро. Горячий Край, Собачий хутор, Грабиловка, Нахаловка… Вместо «здрасте» тут могли поприветствовать «ростовским кистенем» – гирей на цепочке.

На Богатяновке обитала «придонная аристократия». Сводни, «блатер-каины» – скупщики краденого и им подобные, причисляющие себя к воровской верхушке. Странным образом район этот был одним из самых спокойных в городе, несмотря на занятия жителей. Тут были устроены несколько совсем приличных заведений – Еврейская больница, коммерческое училище. И здесь же стояла Мазовая академия, она же «дядина дача» – попросту тюрьма. Объяснялся парадокс просто. Ростовские мазурики жили по принципу британских джентльменов: мой дом – моя крепость. И придирчиво охраняли порядок, в своем понимании.

До семнадцатого года висело в Центральной почтово-телеграфной конторе такое объявление: «Просим публику остерегаться воров». Вздумай кто сейчас вывесить такое – его бы подняли на смех. После Гражданской большая часть ростовских блатных подалась в бандитские шайки. Первыми днями налеты шли под лозунгами «Грабь награбленное», а потом так – без политики, без громких слов, по-простому. Новая поросль вербуется вот теперь уже и из таких беспризорников, как мой недолгий знакомый. Многие, растерявшись, ищут случая прибиться к какой-нибудь силе.

В начале НЭПа в городе и окрестностях орудовали несколько десятков банд. Вблизи крупных железнодорожных станций сезонных рабочих караулили «собачники». Жертву зазывали в кабак, угощали водкой со снотворным – «собачкой». Душили и обирали до нитки. В высокой траве легко скроется человек на лошади, от любой погони уходили бандиты, прозванные степными дьяволами. После небывало жестокого нападения на «болгарские огороды» 1-й Балтийской трудовой артели сладкий перец на местном базаре долго называли не иначе как кровавым. Убиты и изувечены были восемнадцать рабочих артели. По числу преступлений Ростов в те годы уступал только Киеву. Бандиты с кличками на манер средневековых королей – такие как Ванька Медный, были отлично вооружены. И организованы гораздо лучше, чем милиция. По городу, как булочные, натыканы явочные квартиры. Информацию банды получали от «красных шапок» – рассыльных, таких держат владельцы дорогих магазинов. Ситуация обострилась настолько, что в ноябре 1920 года был издан приказ: «В интересах скорейшего искоренения бандитизма как в городе Ростове-Нахичевани, так и округах – всех бандитов, которые пытаются совершить побег и скрыться, расстреливать на месте».

Вот так и выходит, что бандиты у нас новые. Уличные указатели тоже. Старые сохранились еще кое-где на домах – но улица уже Красноармейская. Упирается в Таганрогский проспект, тот чует новые ветра, которые дунут, приналягут, снесут и дадут ему новое, революционное большевистское имя. «Палас-отель», где стреляли в атамана Рябоконя. Но об этом думать не хочется. Еще дворы, липы, акации – наперерез мне чихающий мотор, и вот наконец длинное двухэтажное учереждение с краткой аббревиатурой по моде времени: Дон-УГРО.

В Дон-УГРО

Прямо при входе в Донской уголовный розыск поехали на меня греческая богиня с довольно мускулистым торсом, амурчик с луком, чьи-то лица в рамах. Тащили снятые картины, лежавшие до этого в одной из пустующих, а теперь освобождаемых комнат – штат рос. Дон-УГРО обживался на новом месте. А 4-й райотдел милиции – самый большой участок в центре, включающий базар. При входе лозунг белыми буквами: «Мы никогда не спим!» Под ним на доске распоряжения и объявления: «Выдача мануфактурных пайков ком. 102». «Неделя ребенка» (вспомнив давешнего мальчишку-вора, я машинально потер ссадину на лбу) и прочее. Отогнут угол коричневого плаката – фигура с жезлом на фоне Большого театра, надпись на плакате утверждает, что это товарищ Троцкий – почетный милиционер. И рядом же от руки выведено крупно:

«Месячник борьбы с уголовным бандитизмом».

Ниже и мельче – привлечение воинских частей, патрулирование.

Идущая мимо женщина-конвойный посмеивается:

– С бандитизмом-то месяца не хватит.

Ниже рядом прицеплен листок из газеты «Трудовой Дон», заметку обвели черным грифелем:

«На Мало-Садовой улице в 8 часов вечера милиционерами завязана перестрелка с десятью неизвестными бандитами».

Тут же физиономия чернявого брюнета и текст «по данным Одесского губрозыска, в наш город выехал известный аферист, кличка Натан Херсонский». Указана и особая примета – золотой зуб.

У доски разговоры:

– Жалко, эх!

Это про перестрелку и погибших милиционеров. И тут же:

– Херсонский-то артист! Ювелирная работа, – читающий объявления тычет желтым от махорки пальцем в нос брюнету на доске. – Одному нэпману пообещал достать шевиот на костюмы феноменально дешево. Тот от жадности согласился. А ему все деньги в пакете заменили на резаную бумагу. И уж, конечно, никакого шевиоту.

– Ну так дешево и вышло, – смешки и реплики в толпе, – считай забесплатно.

– Так этот дурак нэпман до вечера проторчал на улице, все дожидался, когда ж материю ему привезут. Здесь он крик устроил, мол, мало внимания его делу, а тут как раз наших с Мало-Садовой привезли. Не до него, собаки!

– Да уж, шевиота им теперь не надо.

За коридором с объявлениями и плакатами стойка, за ней стол дежурного. Там хохот, гам. За толпящимися мелькает загорелая спина, плечо и ноги как будто абсолютно голого гражданина. Ограбили и раздели? На улицах снимают всё подчистую. В насмешку бывает сунут газетку, чтобы прикрыться. Я подошел. Голый горячился:

– Решительно – да пройдите же – нужно забросить мещанство под сукно!

– А я вам говорю, не стойте у проходе, – дежурный машет перед лицом голого, – в сторонку шагайте.

На плече раздетого измызганная лента с надписью: «Долой стыд».

– Что он здесь?

Один из молодых милиционеров кивнул, откровенно усмехаясь:

– Говорит, шо он по убеждениям без порток. Сын, значица, Солнца. По твоей части, товарищ-доктор, вся ж анатомия наружу.

Милиционер крутит головой от смеха.

– Натурально в чем мать родила ехал! На ходу его прямо с трамвая выпихнули, вроде били.

Адам, изгнанный из трамвая, возмущен:

– Нет! Не выпихнули, это искажение! Я сам сошел.

– Подвиньтесь, дайте доктору пройти.

Дежурный, не зная, за что ухватить голого, чтобы отодвинуть, махнул рукой – проходи, и пояснил: – Радикальный нудист, с трамвая ссадили.

Шум вокруг стойки растет. Из-за спин выглядывает кто-то сердитый, торчит рука с пачкой бумаг. Голый неожиданно поворачивается всем корпусом, вызывая несомненный аффект у милиционеров и собравшейся толпы.

– Мы – футуристы жизни – заявляем протест условностям мещанства. Стыд – это предрассудок! Что, кроме наготы, выражает наше общее равенство?

– Антрацит![7] – отвечают насмешливо из толпы.

– Не восклицайте, товарищ, – устало увещевает его дежурный. – Документы дайте! И пройдите вон – до лавочки, вбок, в сторонку. Народ собирается – смущаете людей!

– Вот билет, пишите! – худые ноги нервно стучат о край стойки тупыми носами неожиданных в этой ситуации коричневых штиблет. Комсомольский билет возникает из ниоткуда. Кроме ленты и обуви, при нудисте никакого имущества.

– Все пропишем, зафиксируем, – уверяет дежурный, напевая: – Я так застенчив, мадам. Что краснею тра-там… – потирая щеки в многодневной щетине.

– Дайте карандаш, что ли, чернила вышли! – кричит, копаясь в бумагах.

Дежурный, спокойный в любой ситуации, широкоплечий малоросс, напевает всегда. В дело идут новейшие шлягеры или старые романсы – все равно. Голос – дрянь, но слух вполне музыкальный.

Пострадавший голый пристраивается на край лавки. Остальные посетители, уже не обращая внимания на радикального нудиста, негромко переговариваются. И не такое видали. Только задержанный в шапке-финке на затылке и клешах осмотрел, свистнул и длинно матерно выругался. Отдельно от всех, молча сидит старуха в мужском пальто.

– Второй день приходит.

– А что?

– Убили у нее кого-то.

У стола описывают белье. Молодая гражданка, а приглядеться, так, пожалуй, что и барышня – на коленях ридикюль, рука нервозно сжимает у горла потрепанный мех – всхлипывая, диктует, милиционер повторяет за ней.

– Простынь камчатая? Покрывало зеленое, шерсть.

– Чистая шерсть, – поддакивает, морща красный носик, потерпевшая.

Ограбили комнату или записалась в гражданском подотделе с женихом, а тот оказался авантюристом, да и ушел наутро с вещами. Разбил, шельма, семейную лодку ради серебряных ложек и шерстяного покрывала – обычное дело.

В конце узкого коридора, заставленного столами, какими-то комодами, распахнуто окно, тянет сырым сквозняком. В коридоре собралась короткая очередь у двери с плакатиком, на нем кратко от руки: «выдача ман. пайков». «Ман» – значит мануфактурных. А выдают суконные шаровары, зверь редкий, даже странно, что очередь такая короткая. Хотя давно уже официально объявлено, что необходимо «выпукло выделять работников милиции из среды прочих граждан», вот и взялись за выпуклость с энтузиазмом – средств не хватает. Некоторые милиционеры все же получили знаки отличия вместо повязки на рукаве. Но форменной одежды никакой в провинции нет, состав милиции почти поголовно ходит в поношенных солдатских гимнастерках и шинелях, а то и в обычных городских пиджаках, кожанках. Спущена директива о необходимости выдачи сапог, однако случалось, что на засады и задержания выезжали в лаптях или штиблетах на подошве из веревки. Сотрудникам угрозыска форменной одежды и вовсе не положено. На мой вопрос, почему нет ажиотажа, из хвоста очереди меланхолично ответили, что все почти на выездах, был налет на кассу, да еще что-то вроде случилось в порту. Напротив очереди, на подоконнике, конвойные, прислонив винтовки к стене, раскинули карты. Первое время я чувствовал себя здесь как буртук[8] в реке. Теперь это знакомая, деловитая толчея. Приказ за простеньким номером двадцать два. Вот что запустило работу дежурного, эту суету, рев мотора во дворе, стук пишмашинок. Этим приказом предписывалось создать новые органы правопорядка. Советскую рабоче-крестьянскую милицию. Она у нас – общая для двух городов: Ростова и армянской Нахичевани. Общие и канцелярия, и уголовно-разыскной стол, и постовая команда, и даже служебно-разыскная собака. Города разделены пустырем – межой. До революции управление в них было разное. А вот полиция одна. Теперь, выходит, старый анекдот о том, что у двух таких разных городов едины полиция, тюрьма и бордели, снова звучит свежо. Хотя бордели мы исключаем. Новая власть ведет непримиримую борьбу за искоренение проституции. Желтые билеты, обязательные осмотры и надзор отменены. И сами гулящие барышни прониклись историческим моментом. Организовалось даже нечто вроде профсоюза с собраниями. «Обсудили, постановили: на время – десять, на ночь – двадцать пять». Власть, однако, не поддержала прогрессивную идею, и мадемуазелям предложили влиться в семью пролетарских рабочих. Красные портьеры пошли на флаги, а барышни – на работы по приучению к общественному труду. Приняли циркуляр «по борьбе с явлением». Но сводничество, как и притоны, совсем придавить не удалось. Пройдись вечером при любой погоде, хоть в самую дрянную осень, обязательно возле пивных или городской бани из подворотни выглядывает фигура в пестрой шляпке. Я, как все медики, циничен, но, бывает, присмотришься и злость берет – жесты и взгляды призывные, а сама почти ребенок. Кутается в шаль, по лицу течет краска и пудра, размокшие под дождем. Вот тебе и циркуляр.

Интересное, нужно сказать, с ними вышло дело. Хотя утверждалось, что бюрократия будет существенно уменьшена уже на первом этапе социалистической революции, а после и вовсе абсолютно исчезнет – произошло обратное. Настало время мандата, время бумаги. Она разрешает, запрещает, дает власть, и самой мелкой мелочи нельзя получить без бумаги. В шатком положении нового мира слова закрепляют явление в действительности. Вот и «рабоче-крестьянская милиция» на бумаге была названа органом борьбы с «неполитической» преступностью. С контрреволюцией и саботажем должно бороться другое ведомство: ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия. Однако к моменту описываемых в этой тетради событий ВЧК упразднили, вместо нее стало ГПУ, и все функции по борьбе с уголовным бандитизмом передали угрозыску. Функции при этом были самые размытые, никто не знал, где они заканчиваются, и поэтому сотрудники уголовного розыска занимались и предварительным следствием по делу, и розыском, и дознанием. Я бы не поручился, что кто-то из нас хорошо понимал тонкости этих перемен. «Вводят в подчинение и выводят из-под туда, шаландаемся», – говорил наш дежурный. И затягивал слова популярной песенки о бедствиях приехавшего в Ростов из Стамбула турка.

– Из финотдела в винотдел, из винотдела в Донатоп, а оттуда в центргроб, вай, лопнет мой турэ́цкий голова, – пел он, нажимая голосом на э, получалось с удалью.

Но что же такое был уголовный розыск в годы НЭПа на самом деле?

На крыльце сидели пекарь, извозчик, сапожник, портной, кто ты будешь такой? А будешь ты советский милиционер, если повезет, выдадут оружие по табелю и нашивку – звезду. А не повезет, так и говорить нечего. Кадров в милиции не хватает катастрофически. Фабзавкомы[9] обязаны призывать рабочих служить в милиции, поставили даже выработку по агитации – три процента. Но и эта норма набиралась туго, рабочие в милицию идти не хотели, ведь стреляли здесь много, а платили мало. К тому же местные, ростовцы, к органам правопорядка относились без уважения при всякой власти, просто по традиции. По этим причинам в ростовской милиции много чужаков. Едут сюда охотно – юг, тепло, не так голодно. Ростов, давно привыкший к самым разным лицам и диалектам, принимал всех легко. Как-то устраивались, осматривались и вышло так, что из сотен человек, прошедших через наш 4-й райотдел в первые годы рождения милиции, лишь несколько десятков уроженцев Ростова. Были среди милиционеров и рабочие мастерских, и сапожники, и телеграфисты, и кожевенники, и пекари, и недавние студенты.

Запевала-дежурный у барьера приехал на юг из Смоленска, там холодно и постоянная нехватка продуктов. Тут тепло и милицейская пайка. Дневное довольствие складывалось из хлеба – один фунт, рыбы или мяса – четверть фунта, мыла давали полфунта в месяц, сахара, соли, масла – немного, а круп побольше. Тут я вспомнил о масле, которое все еще таскал с собой! Выдавали и табак – три золотника.

Для всех вновь поступающих в органы милиции в соответствии с очередным циркуляром предъявлялись требования, однако, самые простые. Сотрудник новой советской милиции должен был уметь читать и писать. Знать арабские и римские цифры и правила арифметики. Без запинки ответить, чем отличается советская власть от буржуазии. Но на деле бывало, и этого не знали, может, кроме заученного насчет буржуазии. Вокалист-дежурный был толковый. Не всегда грамотно заполнял бумаги, но умел угомонить любой скандал. Его сменщик – типографский наборщик, наоборот, бумаги заполнял виртуозно, со склонностью к сочинительству. Но такие кадры были редкостью, да и важнее оказывалось другое, к примеру, знать стрелковое оружие, его разборку и сборку. Хотя не все милиционеры готовились на своем посту защищать обывателей. Раньше дроля был мазурик, а теперя коммунист, время было такое, что в милицию с самых первых дней ее создания затесались и бывшие преступники. Потому советской милиции пришлось одним из первых приказов запретить обыски и изъятия вещей без ордеров. Поначалу бывшие жандармы не возвращались на службу. Да и в милиции их не ждали, как объявленных «врагами трудового народа». Однако после приказа Ревкома о том, что бывшим служащим необходимо вернуться на свои рабочие места в народную милицию, понемногу пошли – присяжные поверенные, секретари суда, даже адвокаты. Знаний и опыта у бывших было несравнимо больше. По привычке они строго соблюдали служебную дисциплину, пытались наладить работу канцелярии и архива. Неукоснительно в свежем воротничке, в шляпе с лентой, ходил на службу агент Куц. Он всех подчеркнуто называл на «вы» и избегал обращения «товарищ» абсолютно виртуозно. После нескольких стычек из-за пущенного ему вслед «архаровец» все как-то узнали, что Куц из семьи рабочего, то есть происхождения безукоризненного по нынешним временам. А до революции во время службы в розыске он, раненный в живот и руку, отбил налет банды Водолазкина в вооруженной засаде на Богатяновском.

Таким вот манером в милиции собрался ветхозаветный ковчег на абсолютно новый лад. Вчерашние гимназисты, люди возраста очень почтенного и даже барышни. Гражданки служили конвойными. И все они имели дело с такой публикой, как Ванька Медик, он же Иван Менников, который легко убивал за несколько кусков мыла. Или с бандой Духа, а тот во время налета на квартиру на Казанской вырезал всю семью и выколол жертвам глаза.

В клятве милиционера в первые годы работы новой милиции были такие строчки: «беспощадно подавлять все выступления против советского правительства… Быть честным, правдивым, исполнительным и вежливым со всеми – а в особенности с городской и деревенской беднотой. За нарушение пунктов подлежу законной ответственности и высшей мере наказания».

По вечерам деревянные двери бывшей гостиной особняка, где помещалась теперь новая советская милиция, дрожали от голосов хора – советским милиционерам полагалось знать текст «Интернационала». В общем хоре не разобрать слов, но явно слышен единый порыв. В этом вечернем пении было что-то едва ли не религиозное. Запомнился мне один бывший трамвайщик. Он поспорил со мной, убеждая меня, что при постоянной тренировке можно взять какую угодно высокую ноту. Горячась и приглаживая сердито топорщащиеся усы, он рассказывал о своих успехах в любительских спектаклях в Самаре. А наутро так же сердито торчали усы на его мертвом лице, – тело привезли после перестрелки возле склада артели. Бандиты взяли 50 аршин мануфактуры и 200 пачек спичек…

По лестнице мимо меня сбегали, поднимались, окликали и толкались. Наконец я добрался до кабинета в самом конце длинного коридора. Окно в торце выходило в колодец двора. Напротив дверь черной лестницы, усыпанной окурками, как листьями. Не удержавшись, я чуть замешкался перед дверью кабинета и еще раз взглянул на бумажку, пришпиленную кнопкой: «Судмедэксперт тов. Лисица. (Уголовно-разыскной подотдел.)»

Лекция агитпросвет

Привычно поднажав, я толкнул вечно застревающую дверь, вошел в кабинет и первым делом увидел на подоконнике ноги младшего милиционера, товарища Репина. Сам он утверждает, что его «революционный псевдоним» Красный, но все зовут его Репой, признаться, и я тоже, хоть и за глаза. На стук двери он спрыгнул и стряхнул грязь от сапог с подоконника, одернул гимнастерку. Репа прошел всю Гражданскую. Самая очевидная и печальная его примета – черная повязка на пустой глазнице слева, лишился глаза в бою под хутором Перевозным. В любую погоду на голове у него дикая мохнатая шапка на манер горской. Высокий, худой, гимнастерка перетянута портупеей. Он весь, от сапог, просящих каши, до макушки своей дикой шапки – мечта о выезде на настоящее дело, облаву. Ожидая меня, он влез на подоконник, чтобы зрячим правым глазом рассмотреть, что за суета во дворе.

– Вот, товарищ доктор, дожидаюсь вас, – расправил бумажку и наклонил голову, чтобы прочесть, – предписано провести лекцию агитпросветбеседу с целью…

Пока товарищ Репин читал, открылась дверь, в комнату сунулась голова, поводила глазами и исчезла. Громче застрекотал мотор во дворе, донеслось ржание милицейской кобылы.

– Выезд готовят, таратайку запрягли. Собаку берут! Зачем она им? Элен Хаус Апольд кличка, слыхали? – тоскливо говорит Репин.

В его тоне отчетливо слышен упрек. Собаку Элен Хаус берут, а ему торчать тут, неизвестно за ради чего. А настоящее дело, оно там, уходит.

– А что там? – я наконец избавился от треклятой бутылки с маслом, пристроив ее кое-как среди бумаг на столе.

– В порту стрельба. Вроде бочки с горючкой взорвались. Так идем, что ли, на агитпросвет? Или забыли?

Точно! Такая бумажка мне была. В очередном циркуляре Центррозыска указывались среди прочей работы лекции для сотрудников. И я действительно должен был подготовить «агитпросвет». Но, закрутившись в текучке, я об этом совсем забыл. Вот уже больше года я ассистент на кафедре судебной медицины и эксперт-консультант подотдела создающейся в городе лаборатории. Та пока действует больше на словах и создается по типу отдела при Центррозыске в Москве. Зато новое Положение о правах и обязанностях медицинских экспертов значительно расширило полномочия медиков и криминалистов на предварительном следствии. Медэксперт теперь «является самостоятельным работником». Мне дано право изучать материалы дела, осматривать вещественные доказательства, опрашивать свидетелей и «выяснять все обстоятельства, имеющие значение для экспертного заключения». Весь подотдел, в котором я же и консультант, в общем-то состоит из меня самого. Мне в помощь придан фотограф, товарищ Цырыпкин. Тот утверждает, что его папа (он произносит папа́) был французом, но на деле он родом из Харькова. Помощь от Цырыпкина нужно заслужить, как благосклонность девушки. Если нет прямого приказа начальства, то застать его на месте большая удача. Дело в том, что Цырыпкин почти всегда занят тем, что снимает на улицах прохожих. Для этого он в хорошую погоду выставляет на тротуаре фанеру с намалеванным конем и силуэтами гор. Красоты Кавказа с поправкой на местный вкус нравятся обывателю. Уличная фотография – дело прибыльное, отвлекаться от него Цырыпкин не любит. Однако в работе с розыском тоже видит азарт. И уж если удалось залучить его на место происшествия, то работает он тщательно, добросовестно, громоздится на сарай ради обзора получше.

Пока я собирал кое-что из бумаг, Репин терпеливо ждал. Скрипнула дверь. В комнату заглянул озабоченный Самсон Сидорня и сказал, что народ уже «шумкует немного». Сидорня, еще один из моих помощников и, пожалуй, самый надежный. Бывший швейцар. Его нечасто берут на облавы, выезды. Сидорня был легко контужен при совсем не военных обстоятельствах. Сидел на лестнице, читал, кажется, роман Хаггарда. Стоявший на рейде корабль шарахнул из орудия, его и оглушило взрывной волной.

В коридоре мелькнула спина неуловимого Цырыпкина. Потянуло сквозняком из боковой двери во двор. Мы выглянули – на крыльце курили. Сидорня махнул рукой:

– Товарищи, проходите в зал!

Бросают папиросы, переговариваются. Мрачные.

– Порт, пароход, а может, и склады.

Появились и подробности о пожаре. На выходе из гавани загорелся пароход. Были сведения, что банда готовилась напасть на фельдъегерей госбанка, перевозивших крупную сумму.

Как все собрания и репетиции «Интернационала», лекция проходила в самой большой комнате бывшего особняка. В зале уже собралось прилично народу, головы, кепки, буденовки, косынки. Остались стоять у стен. Грохот – «манлихер свой держи, на ногу упал!» – смешки. На задних рядах раскинули карты. Я остановился – оживились:

– Доктор, сыграй с нами?

– Он такую штуку может, сила!

Картежников поражает довольно простая способность запоминать и считать карты. Я не прекращаю занятия по тренировке памяти. Этот фокус неизменно просят повторить еще раз. Однако в центре комнаты уже поставлен стол, крытый бордовой скатертью. На нем стопка газет и стакан с водой. Скатерть из бывших, с вензелем, уже успела узнать жизнь – вся в прожженных папиросами дырах, но фасон держит. Я же, напротив, его растерял. Про лекцию я вроде бы помнил поначалу и даже хотел набросать несколько ее пунктов. Но моя аудитория имеет дело с грабежами, убийствами, налетами. И мало толку было бы, реши я рассказать им, к примеру, подробности громкого расследования дела о подлоге векселей баронессы фон дер Ховен. В большинстве случаев с задержанным нет нужды церемониться, применяя техники допроса. А простейший и вернейший способ получить показания – тот, которым не гнушались и в царской полиции, а именно – дать в ухо. Но уже и в Москве понимают, что нужна система. Работа судебного врача и криминалиста на месте происшествия необходима.

– Я попрошу серьезнее!

На пятачке перед рядами стульев старший агент Куц зачитывает директиву из Москвы. Говорит, что задача милиции, с одной стороны, состоит в подавлении классовых врагов, а с другой – в борьбе с преступным элементом, мешающим строительству первого в мире социалистического государства. Директива указывает принять интенсивные меры к ознакомлению с методами регистрации преступников – дактилоскопией и словесным портретом.

– Бандиты специализируются, и мы должны это сделать вслед за ними, – закончил Куц и махнул мне, мол, начинайте.

Начать я решил с высказывания француза Локара[10] о том, что «каждый контакт оставляет след». В зале тут же поинтересовались сословием Локара. С задних рядов недоверчиво уточнили, не из буржуазии ли, а может, и вовсе какой-нибудь граф? Эти предположения я отмел, убежденно ответив, что он, несомненно, поддерживал французскую революцию. Кто знает, может, так оно и было. Ответом слушатели удовлетворились.

Самое важное – убедить их соблюдать правила осмотра места происшествия. Чтобы объяснить важность этого, привел пример недавнего выезда, где милицейская телега и сапоги агентов полностью уничтожили следы шин мотора, на котором к кассе подъехали бандиты. А ведь всего-то нужно устроить ящик над ними, корыто или доску, положенную на кирпичи. Мой энтузиазм, однако, одобрения не встречает. Аудитория шумит, выкрикивает:

– Да что там крыть? Крыть и нечем, наши слева, ваших нет. Хоть накрывай, хоть что, все одно…

– Да уж понятно и без следов, куда они вывезли, – в зале смех.

– На старбазаре посмотреть, найдется!

Завладеть вниманием мне удается при описании бертильонажа и словесного портрета. За исключением нескольких пустых вопросов, слушают внимательно, кое-кто даже записывает. И возможно, даже мои слова. Но на описании методов фиксирования «определенных неизменяемых телесных особенностей» – а именно примет преступника – снова осечка.

– Так эти приметы никак невозможно зафиксировать, – под общий хохот. – А потому бегают шибко, не рассмотреть.

Лучше дело пошло, когда добрались до пальцевых отпечатков. Прямо застыли, особенно заинтересовавшись методами снятия отпечатков на пригодных поверхностях – полированном гладком дереве и стеклянной посуде. Увлекшись темой, я вдруг понял, что почти пересказал в деталях рассказ «Убийство на улице Морг».

– А если, к примеру, нету пальцев? – это поднялся с места Репин.

– В этом случае обозначаются нулем.

– А если, допустим, покоцан палец? Ну, травма.

– Отпечаток в карточке обозначают знаком вопроса.

Развить тему не удается. В зал заглянул тот самый старший агент Куц.

– Лекция окончена, доктор нужен на происшествии.

Пока все расходились, он коротко рассказал, в чем дело.

– В порту полыхнуло, вы уже знаете. Сгорел пассажирский пароход. Пожар начался рядом с портом. Остатки парохода оттащат буксиром поближе к берегу. На палубе была перестрелка, погиб наш сотрудник. Накануне сообщили, что бандиты следят за инкассаторами банка. Крупную сумму перевозили из Ростова в Таганрог.

– Дензнаки для выдачи зарплаты рабочим?

– И не только.

Видимо, еще и для обмена. Продолжается денежная реформа. Перевозят в банки купюры нового образца.

– В общем, сумма выходила внушительная. Инкассаторов, конечно, охраняли. Пальба на пароходе началась по непонятной причине. Кто стрелял первым и почему занервничали бандиты, – не ясно.

– Описание есть?

– Да, я вам дам.

– Пострадавшие?

– Развозят по ближайшим лечебницам. Из тех, кто прыгнул в воду, чтобы не сгореть, не все добрались до берега. Тела погибших, которых удалось найти, везут сюда. Осведомителя важно опознать. Может, и на два фронта работал. И поэтому перестрелка, – Куц махнул рукой. – В порту сейчас полная неразбериха. Вам понадобится помощь?

– Не помешает.

– Вот товарищ Репин интересовался вашей лекцией, – я скажу, чтобы он вам помог.

Так Репин своими толковыми вопросами вырыл себе яму. Его временно прикрепили к «консультантскому отделу».

Подвал

Вера Леонтьевна Шарф подчинялась обстоятельствам. В такое учреждение, как Донская народная милиция, женщине в ее ситуации и положении лучше бы не обращаться. Но выхода не было. Не приди она сюда сейчас, пожалуй, могли бы быть последствия. Это словечко любил Верин отец, присяжный поверенный. Последствия рисовались самые неприятные. Однако говорить и действовать нужно с умом, аккуратно. При входе водоворот людей подхватил Веру и вынес сразу куда было нужно, прямиком на товарища из «новых». В лаковых узких ботинках и физиономия шулерская. В прошлые времена, вздохнула про себя Вера, такой тип вызвал бы сомнения. А в эти, новые, убеждал, что человек умеет устроиться, деловой и энергичный. Типу в лаковых она коротко объяснила свое дело. Он, конечно, сразу же попытался от Веры Леонтьевны отмахнуться, но она умела быть настойчивой. Он привел ее к молодому доктору, и это подошло даже еще лучше…

Подвал в бывшем особняке, где разместили прозекторскую, любой легко отыщет по запаху. Тут не нужен нюх служебно-разыскной собаки с замысловатой кличкой Элен Хаус Апольд. В стены за короткое время намертво въелся запах креолина, жидкости Малинина и персидского порошка для дезинфекции. Помещение в особняке найти было непросто. На первое время прозекторскую устроили в подвальном этаже – окна на уровне тротуара. Раньше здесь, наверное, была кухня, а может, и складские помещения. Уже несколько раз ставился вопрос о выделении нам отдельного здания, но пока он так и оставался без ответа.

Работая здесь, я частенько вспоминал великолепно освещенные залы медицинского факультета. Там, где мертвые учат живых, как гласила надпись при входе в университетскую анатомичку. Эхо голоса профессора, звучащего под сводами зала гулко, как в театре. Сейчас не было ни высоких потолков, ни широких окон. Но устроено все толково. Места много. Откуда-то, из Николаевской или Еврейской больницы, притащили столы в лохмах облезающей серой краски и кое-что еще нужное. Со стены, прямо напротив двери, на входящих смотрели скорбные лебединые глаза врубелевской царевны. Довольно хорошую репродукцию в раме разыскал на куче в углу и пристроил на стену Самсон Сидорня. Я не возражал, эффектная царевна не портила голых стен. В пару к ней прицепили снимок, вырезанный из газеты, – митинг в Москве.

Сидорня помогал мне с телами и личными вещами погибших. На трупы набросили все, что сумели найти, – где простыни, а где – рогожу от мешков. Я достал старую сумку с инструментами. Как только основательно намылил руки – толкнули дверь, послышался голос:

– Вот, тут… товарищ, он вам все скажет, гражданка.

Я выглянул и увидел растерянную даму средних лет, а посмотрев вверх, успел заметить на лестнице блеск лаковых штиблет. Тот, кто привел гражданку, сразу ушел. Задержавшись только, чтобы крикнуть, перегнувшись через перила:

– Из пострадавших, к тебе там!

– Я не из пострадавших.

Дама представилась Верой Леонтьевной Шарф. Рассказала, что на пароходе может быть ее молоденькая родственница.

Я все еще держал мокрые руки на весу. Попросил ее погодить минуту. Наверху нарастал шум голосов.

– Значит, ваша родственница, как ее имя?

– Агнесса, Агнесса Нанберг – по мужу.

– Значит, она была на сгоревшем пароходе, верно?

– Я не уверена. Дело в том, что я регулярно беру в станицах свежие яйца, творог. Сейчас можно все купить. Но все-таки в станицах продукты лучше.

Шум на лестнице стал громче, и она заговорила быстрее:

– Я была в отъезде и вот, вернулась, а Нессы, Агнессы, нет дома.

Я рассмотрел ее. Слишком высокая для женщины, почти моего роста, темноволосая. Живые беспокойные карие глаза с желтоватыми склерами – не в порядке почки. Без пальто, в шляпке и меховой жилетке, видно, что одевалась второпях.

– Агнесса на самом деле собиралась в Таганрог, она хотела посмотреть кое-какие вещи. Мне кажется, она взяла довольно крупную сумму денег.

– Понятно. Раз вы родственница, нужно оставить у дежурного заявление и адрес. И можете описать ее поточнее?

На этих словах женщина побледнела, прислонилась к стене.

– Не волнуйтесь. Это просто процедура, раз уж вы здесь.

Шум на лестнице все усливался. Видимо, прибывают родственники, и дежурный отправляет их прямо сюда. Я крикнул Сидорне, что в коридоре нужны стулья. Тот спросил, где их взять.

– Ну хоть что-то поставьте!

– Вот. Я принесла. – Дама рылась в бархатной сумке.

Фото прямо в раме – овальной, серебряной. Торопилась, не вынула, неудобно. На фото молодая женщина, рядом сама Вера Леонтьевна и еще кто-то в военной форме. Я рассмотрел декорации ателье, колонны и драпировки. Вера Леонтьевна достала второе фото, покрупнее – явно взятое из альбома, край чуть загнулся.

– Вот здесь лучше видно. Агнесса тогда готовилась на сцену поступать. Вот.

Подняв руки к лицу, у стола с книгой и розой. Крупные черты, брови не по моде, улыбка и в глазах и на губах, по всей видимости, блондинка – черты лица не тонкие, широковатый нос.

– Она блондинка? Какого роста?

– Пепельная блондинка, абсолютно свои волосы, никакого шиньона… А рост, – она задумалась. – Ниже меня – это точно.

– У нее есть какие-то приметы? Может, были травмы, переломы, может, остались шрамы?

– У Агнессы есть примета – у нее кривой мизинчик на руке, она его стесняется. Не снимает перчаток. Кажется, неудачно упала в детстве с дачных качелей… Я точно не помню.

– А вещи ее можете описать? Во что она была одета?

– Может, в пальто с меховой горжеткой? Она часто его носит. Мех – куница. Я не нашла в доме саквояж, очень удобный, знаете, такой небольшой. Скажите, но ее ведь здесь… нет? – женщина невольно заглядывает за мою спину, я загораживаю дверь. – Я думаю, она, конечно, уже дома. Вы ведь… Среди них есть?

– Вера?..

– Леонтьевна. Просто Вера.

– Вера Леонтьевна, вам не нужно волноваться, – я поразмыслил, что ей сказать, чтобы не вздумала прямо тут лишиться чувств. – Вы поезжайте сейчас домой. Вот только на случай, просто для порядка, оставьте мне ее фотокарточку.

– Да, конечно.

Она смущенно – «простите» – принялась вынимать карточку из рамки. Но заколебалась. Сидорня хмыкнул.

– Поймите, это не мои, вот, может, эту карточку Агнессы, для сцены.

Фото я взял. Положил на стол к остальным вещам. Следом за встревоженной Верой Леонтьевной подступили еще люди. Самсон притащил для родственников длинную лавку. Ухая от усилий, складно и быстро помог мне передвинуть столы. Карточку блондинки Агнессы я положил к вещам, привезенным с парохода. Осмотрел, среди них никакого коврового саквояжа. Необходим был помощник, чтобы вести протокол исследования. Так предписывали старые правила, но теперь протокол был моей инициативой. Былой порядок действий судебных врачей отменили, в первые годы новой власти приговор выносили в соответствии, как говорилось, с революционной справедливостью, без лишних бумажек. Недавно комиссия Наркомздрава все-таки взялась навести порядок и издала ворох циркуляров, которые определяли структуру экспертизы на местах. Но на деле, как туманно писали в отчетах, «судебно-медицинская экспертиза строилась на местах разнообразно». Это значило, что отчетность по ней почти не велась, применялись то старые законоположения, то новые формы.

Вести протокол я усадил товарища Репина. У него оказался довольно разборчивый округлый ученический почерк. Он подтянул рукава гимнастерки, поправил свою дикую шапку и смущенно пояснил, тыкая в буквы:

– Регент учил.

Писал Репин не быстро, но старательно – повернув к бумаге правый, здоровый глаз и наклоняя голову, как воробей, скачущий за мухой.

– Василий, а как вас по отчеству?

– Васильевич, – буркнул он. – К чему нам это отчество? Сейчас мы без этого всего, по делу надо быстро говорить. Вот, к примеру, я вас зову товарищ Лисица.

– Лучше просто Егор.

– Меня можете звать товарищ… Вася тоже можете.

Помявшись, спросил, когда я мертвых режу, не страшно? И любопытно ему посмотреть.

– Вы же на фронте были?

– Я при пулемете там. Ничего не рассматриваешь, не до того. Уж мы людей-то так резали, бывает, припомню, так как будто приснилось. Тут другое. Лаборатория! – он четко выговорил длинное слово без ошибки.

Опознать обгоревший труп, пожалуй, одна из самых непростых задач. Нужно провести полное секционное исследование тела, микроскопическое – кожных покровов. Установить травмы при обгорании сложно, их уничтожает огонь. Тело человека – хрупкое, пепел к пеплу. Пламя съедает все следы. Особенно сложно установить, сгорел человек или погиб еще до пожара. Ровное обгорание ресниц обоих глаз, если ресницы не уничтожены огнем полностью, встречается одинаково часто при посмертном и прижизненном воздействии пламени. Очевидный признак смерти от огня – «поза боксера», мышцы спины уплотняются, тело выгибается как лук.

Хотя открытые части тела сильно обгорели, удалось установить, что один из милицонеров погиб в перестрелке. Две пули были выпущены из одного оружия. Работали допоздна. Двигалось тяжело. Свидетели плохо видели в дыму. Их показания сильно разнились. Даже количество пассажиров можно было узнать лишь приблизительно. Были данные по купленным билетам, но явно не точные. Билетный контроль в порту слабый. Не все покупают в кассе. Важнейшим делом было опознать тело, сильно покалеченное гребными колесами. Собственно, от него осталась только рука. Здесь я воспользовался подсказками из дела Гуффе (его вела французская полиция). Рука определенно мужская. Была сломана, но при жизни, явно давно. Определил рост по параметрам кости. Сохранился фрагмент татуировки – два флага и корона. Ее я помнил. Быть изрубленным винтом – страшная смерть, пусть даже погибший был бандитом и осведомителем. Я подписал протокол исследования.

В первом часу ночи мне принесли кипу новых бумаг и пришлось прерваться, перед глазами уже ходили желтые круги. Мы что-то ели в перерыве. Молчаливый Самсон Сидорня развернул газетку – лук, картошка, сваренная целиком, вареный сахар, как леденцы. Сидорня любит поесть – прямо с физическим наслаждением из каждой поры тела. Когда перекусить нечем, шумно пьет чай вприкуску с рассказами о ресторане при гостинице, в которой он служил швейцаром. Практичный и запасливый, но не жадный, он, порывшись, достал еще и хлеб. Я наконец вспомнил о масле – пригодилось макать картошку и хлеб с солью. Дважды я выходил на улицу проветрить голову и умыться у колонки на углу. Когда вернулся второй раз, то режущий свет желтой лампы под потолком был уже не нужен, небо посветлело. Мои помощники давно отправились домой, а я подумал, что уходить уже поздно, и заснул, сдвинув обитые скользким колленкором стулья. Несколько тел из заявленных так и не нашли, не было среди погибших и молодой женщины.

Совещание-летучка

Утром в подвал заглянул Зыкин, тот самый, что направил ко мне эту растерянную гражданку – Веру, Шарф, кажется.

– Совещание у руководства.

Зыкин крутился у стола. Картинно стянул кепку над телом застреленного милиционера. Мы вышли, не дожидаясь его. Перед самой дверью кабинета начальника розыска Репин приосанился, вытащил из карманов руки и вытянул их строго по швам. Одернул пояс. Начальник был его кумиром. Он тоже пришел в народную милицию прямо с фронта. Новый отдел уголовного розыска народной милиции «не получил признания среди масс», а уж среди уголовников и подавно. Но авторитет его начальника среди подчиненных непререкаем. Даже замотанный дежурный тянется во фрунт, едва завидя его фигуру в дверях.

На совещании говорили о пожаре и перестрелке на пароходе «Советская республика». Я, как и все, знал о банде Ваньки Медика. За ней числился ряд преступлений. Крупное ограбление квартиры фальшивомонетчиков в Нахичевани, где взяли полмешка денег. Вооруженные налеты на постоялый двор по Таганрогскому проспекту. Молва рассказывала о главаре банды чуть не легенды. Якобы, удирая от погони на пролетке, он бросал в толпу на улице пачки дензнаков. Но на деле садист и убийца Медик действовал просто и безжалостно. Родился в семье мещанина, сначала был рассыльным в лавке, позже пробовал работать грузчиком на складе Доноблсоюза. Тяжелый труд быстро ему надоел. Искушений оказалось много. Впервые он убил в 19 лет, за кусок мыла. После скрывался на дачах в Нахичевани и на острове посреди Дона. Собрал вокруг себя разного сорта подонков. Из последних нападений – банда остановила в степи скорый поезд «Москва – Тифлис». Пассажиров дочиста обобрали и избили.

Ликвидировать банду пытались давно. Но подступиться к ней было крайне сложно. При малейшем подозрении главарь легко расправлялся и со своими. Звериным чутьем почуяв неладное, застрелил содержательницу столовой, где часто отдыхали бандиты, – Софию Гофман. Та была известна как ростовская «Сонька Золотая Ручка» (не та, что в Одессе). С большим трудом удалось взять показания у свидетеля, на глазах которого Медик убил его мать. Через пару дней труп свидетеля нашли в Софийской роще. Но сила точит и не такие крепкие камни! Когда недавно стало известно, что бандиты следят за инкассаторами Государственного банка, к тем тут же приставили четырех сотрудников Дон-УГРО. На пароходе завязалась перестрелка, вспыхнул пожар.

– Присоединяйтесь, товарищ доктор. Выскажитесь про стукача, точно ли его тело?

Я коротко отчитался, что, несомненно, фрагменты тела принадлежат осведомителю. В такие моменты я видел важность своей работы именно как судебного врача. И ее начинали понимать остальные.

– Хорошо. Есть небольшая зацепка. Ищем афериста Натана Херсонского. Он вроде как играл в карты в каком-то салоне. Так хвастал в портерной, что выиграл там карманные швейцарские часы и портсигар. По описанию похожи на вещи с ограблений банды Медика.

Перешли к другим делам. Список был привычным: ограблен склад готового платья, налет на частную квартиру, хозяева убиты. Самогон. Слушали – решили по возможности усилить охрану важных городских объектов, провести ряд целевых облав. Тоже ничего неожиданного, обыденно до зевоты.

Стоило бы пойти домой и поспать, но, кроме совещания, оставалось еще одно неизбежное зло – отчет. Уже при подходе к комнате машинисток слышен звук пишмашинок, как стук дождя по жести. Машинистки, пожалуй, самые опытные в народной милиции кадры. Их набирают из бывших служащих торговых компаний, портовых контор. Выделено им просторное помещение, высокое окно в нем до середины тщательно протерто, выше в пыли, скрученная портьера заткнута за карниз. Красный бархат растаскали на флаги, а тут цвет не подошел, уцелела. На стене надпись: «Будьте культурны, плюйте в урны!» На надпись, надо сказать, тоже плевали. Чисто только рядом со столом у самого окна. Это лучшее место, тут сидит машинистка Карелина Анна. Печатает десятью пальцам, успевая управляться с пометками и печатями. Руки красивые, сильные, сама грузная, рот обведен темной помадой. Соседний стол, на котором стоит потрепанная пишмашинка с криво сидящей кареткой, обычно занимают сотрудники угро. Там тыкает одним пальцем, шевеля губами, перечитывает протокол задержания агент Зыкин. Машинопись ему не дается. Бросает это дело, выматерившись, и натыкается на взгляд Карелиной, дернувшей каретку с угрожающим звоном.

– Я интересуюсь, что гражданка там. Нашла дочку свою?

Его лаковые штиблеты я видел на лестнице. Он привел эту женщину, родственницу пропавшей, Веру. «Дочка» – это, видимо, пропавшая Агнесса. А интерес его известен и прост – сильно охоч товарищ Зыкин до тех мероприятий, в которых возможно получить осязаемый куш, пристраивая за подношения дела потерпевших и их родственников.

– Того результата, на который вы надеетесь, все равно не будет. Денег не обещают.

– Да что же, я не про деньги. Зря вы так, доктор. Ниже моих принципов.

– Выше.

– Что?

– Не важно, как там наш задержанный?

– Это какой? Упырь-то? Тихо. Сидит и выпить не просит, – Зыкин устроился поудобнее на стуле и подергал пятку ботинка. Пояснил в ответ на мой взгляд: – Натирают, заразы.

С Зыкиным у меня странное сотрудничество. С ним вообще работать не любят. Ненадежный тип. Одновременно хитер и туповат, а может, хорошо прикидывается. Однако вот буквально накануне он без споров пошел со мной брать кладбищенского вора в трущобах стеклянного городка. Вот уж по-настоящему крепкий желудок. Кого угодно стало бы мутить от зрелища жилища психопата. Белые голые нелепые тела, которые тот воровал в морге, лежали в низкой сырой комнате среди тряпья и каких-то грязных склянок. Расстройство психики, мания влечения к мертвым телам, о которой в своих работах писал криминалист и психиатр немец фон Эбинг. Маниак оказался безвредным психбольным, просто несчастным помешаным и даже не дернулся. Повезло, Зыкин лишен воображения, только сплюнул и закурил, чтобы «вонь отбить», как он выразился. Практичный на зависть, как напарник он пришелся очень кстати. После этого частенько крутится в прозекторской, иногда помогая. Своим чутьем на выгоду он, кажется, унюхал какие-то профиты, другим не очевидные. «Навар» с родственников или дармовой спирт, который надеялся получать. Спирт мне на самом деле выделяют, для смывов при обнаружении следов пороха на руках и одежде, но, к огорчению Зыкина, строго по ведомости.

Брюнет, бритый до синевы, волосы он зализывает на манер жиголо, смазывая чем-то едким. В общем красивое, но рябоватое лицо и – отличная примета для арестантской карточки – маленькие сломанные уши. Любит со вкусом рассказывать, что в молодости он «упал на уголовное дно», но ему удалось «вырваться из его страшных объятий». По его словам, во время революции 1905 года он командовал десятком на баррикадах Темерника. Когда пыль, поднятая ветром свободы, немного осела, осмотрелся и пришел в милицию. Здесь открылся его необыкновенный талант к обыскам. Чутье у него феноменальное. А поднаторел он на самочинках – обысках и изъятиях имущества без всякой санкции. Зыкин мог стать персонажем популярного анекдота о том, как на внезапный ночной звонок в квартиру нэпмана некие голоса успокаивают его из-за двери: «Да вы не бойтесь: мы не с обыском – мы грабить пришли». От грабежа самочинка отличалась тем, что проводили ее все же представители власти, иногда предъявляя гражданам бумаги с печатями, кои давали понять, что изъятые ценности пойдут на благо Советского государства. В свою очередь, граждане давно виртуозно наловчились прятать ценности. Камни закладывали в каблуки туфель. Зашивали в детские игрушки. Кольца опускали на дно банки с помадой или чернильницы – заливали парафином для сохранности и сверху уж чернила. Жители одного из дворов как могли протестовали против засыпания хлорки в сортир, для дезинфекции – обнаружилось, что спустили на веревке в сортир деньги и письма… Сейчас, наконец, самочинки не поощряются. Зыкина это огорчает, но не смущает. На одном из происшествий он, не стесняясь других агентов и потерпевших, вынул из книжного шкафа потертые томики:

– А сколько они могут стоить – ты вот читаешь, знаешь?

Когда же в другой раз ко мне подошла заплаканная родственница самоубийцы и показала расписку от Зыкина об изъятии часов и кольца покойного, я не сдержался. Зыкин вяло отбрехивался, что изъял «по нужде, в интересах следствия», что-то плел о том, что «теперь не старый режим». В подъезде, прижав его к кованой решетке лифтовой шахты, я, стараясь четко выговаривать каждое слово, рассказал ему о некоторых анатомических подробностях, мгновенно позволяющих лишить человека здоровья при помощи такого пустяка, как вот этот химический карандаш. Черт его знает, чему он там поверил из сказанной мной чуши. Но, по счастью, на площадке кто-то начал вращать ключ в замочной скважине. Зыкин поднырнул мне под руку, толкнул плечом и юркнул на улицу. На другой день он вел себя как ни в чем не бывало и даже вполне по-дружески. Бывают же люди, плюй в глаза, скажет – роса.

Зыкин достает папиросы, угощает. Табак я узнал, он из вещей убитого милиционера. Подогнул пачку, пока крутился в морге. От папиросы я отказался. Подождал, пока Карелина отдала мне бумаги. Одна польза от этого проныры Зыкина все же была. Напомнил, что нужно бы сообщить Вере Леонтьевне Шарф, что ее родственницы Агнессы среди тел погибших нет. Но держурный сказал мне, что адрес ему не оставляли. Потом был выезд на ограбление магазина, потом еще что-то, и о фотографии в моем столе я почти забыл.

Город

Через пару дней после пожара в порту погода сделала кульбит наподобие того, как голуби кувыркаются в воздухе. Стало так тепло, что шинель пришлось нести в руке. Запах листьев, костров. Птицы в небе кричат. Вылинявшее небо чистое. Пахнет водой, сыростью. В это время Дон не виден из-за тумана, только угадываешь, что плотное тело реки ворочается рядом, внизу улиц. Мокрые флажки – уцелевшие листья на тополе – хлопали под ветром. Я немного постоял, закрыв глаза. Наверное, я даже задремал, потому что внезапно кто-то громко всхрапнул мне прямо в ухо и мокрой губкой полез за шею. Смирная милицейская кобыла Кукла, видно, решила, что я остановился, чтобы угостить ее хлебом, и, устав ждать, напомнила мне о себе. Губкой-носом она основательно прошлась мне по затылку, а теперь фыркала, ожидая угощение за кобыльи нежности, выданные авансом. Но хлеба у меня не было.

– До шааашнадцати лет не гуууляла… – петушиный хриплый фальцет вывел песню о Коломбине, которая нашла себе друга.

– Живей давай. Да не граммофонь ты, спят люди кругом.

Во двор вводили забулдыг.

– Мойщики, на вокзале взяли![11]

Кукла тут же отпрянула. Она была деликатной кобылой, хоть и при такой службе. Судьба Коломбины в песне складывалась неудачно, на пронзительном куплете про молодое тело в крови я уже сворачивал за угол. Нужно было успеть домой переодеться, побриться. Ночь совершенно очевидно кончалась. Почти бесцветные в тумане дома выступали навстречу внезапно, пустые улицы казались очень широкими. Не было привычного звука – метлы, скребущей тротуар, кучи мертвых листьев гнили вдоль бордюров. У колонки гремели ведра. Наклонившись к воде, чтобы умыться, я сделал на редкость неудачное движение рукой, плечо сразу заныло. Несильная тупая боль напомнила мне о событиях в Новороссийске, больше года назад[12].

Я шел не торопясь. Туман у реки рассеивался. Гремели телеги, кричали галки, и я вспоминал, как жил тогда, сразу по возвращении в Ростов из Новороссийского порта. Гиппока́мп. Часть лимбической системы мозга. Он связан с памятью, хотя механизм его работы неясен. По-гречески гиппокамп – это морской конек, и при любом намеке этот «конек» ныряет в волны моих воспоминаний. Это странно, ведь память – мой изъян. Точнее, способность запоминать лица. Иногда вместо физиономии случайного знакомого мне виделось просто стертое пятно. А вот запомнить статью, книгу или маршрут городских улиц я вполне могу. С детства я тренирую память на мелочи – детали костюма, походки, тембр голоса. Я прочел, что опыты доказали – слабой памяти необходима постоянная механическая тренировка, к примеру заучивание стихов. И с тех пор твердил наизусть все попавшиеся на глаза рифмованные строчки вплоть до самых нелепых коммерческих реклам – «Не забывайте никогда: наверху причина зла, снизу исцеление. Пилюли для пищеварения Скавулин, без вкуса, без запаха!» Дневниковые записи и карандашные наброски и мест, и людей я завел для того, чтобы сшить куски воспоминаний покрепче. В результате мне удалось развить способность запоминать детали местности или приметы человека до фотографической точности. А вот те дни в Новороссийске, все случившееся тогда, я предпочел бы начисто выкинуть из памяти. Но если в утреннем солнце случается выхватить взглядом в толпе спину плотной фигуры в сером, то по глазам бьет картинка – воспоминание: вот я пытаюсь пробиться к сходням парохода сквозь толпу, а фигура в сером уходит. Уходит…

История моя, в общем, простая. Студентом я помогал полиции как медик. Мечтал стать судебным врачом, криминалистом. Потом революция, Гражданская. Мое участие в походе. И сокрушительная неудача. Может, лучше было бы мне никогда не приезжать в Ростов? Этот чужой, жаркий город. Я попал сюда студентом – Варшавский университет эвакуировали в этот город, когда началась германская. Отец был биологом, участником нескольких экспедиций врачей во время эпидемий. В одной из таких поездок он заразился, крошечная злая бактерия вида Vibrio cholerae, а по-русски холера, убила его за сутки. Мать совершенно очевидно не смогла это пережить. В сентиментальном романе сказали бы, что она умерла от тоски, от разбитого сердца. Но я думаю, у нее действительно были проблемы с сердцем медицинского характера. Она часто жаловалась на боли в груди. При этом абсолютно не щадила себя, давая волю темпераменту. В молодости она была удивительной красавицей, помню обрывки семейных разговоров, что из-за нее кто-то стрелялся, а может, и наоборот – она стреляла из ревности? Я бы не удивился. Довольно высокая, стройная, со строгой спиной и белыми руками прекрасной формы – она до самой смерти была все еще очень красива, тревоги за отца состарили ее совсем немного. Мои студенческие товарищи, зайдя к нам, часто забывали, какое у них ко мне было дело, если она сама встречала их. Полячка, из старого, давно обнищавшего, но известного рода Собиславичей. На цепочке на груди вместе с маленькими золотыми часами – подарком отца – она, не снимая, носила старомодное кольцо с красноватым камнем и полустертой резьбой. То немногое, что осталось от мифических польских сокровищ. Резьба со временем стерлась совсем, потом и кольцо куда-то пропало, как и почти все, что принадлежало матери. От нее мне достались только светлые, как незрелые сливы, глаза, горбатый нос, вспыльчивость и резкость характера. Во мне сидел все тот же злой огонь. И сколько раз мне пришлось пожалеть о том, что я ему поддался! Поразительно, что свое пламя мать направила на отца. Основательного, аккуратного, такого же прямого и бесхитростного, как его широкий подбородок и усы щеточкой. Мир изучаемых им бактерий, невидимый другим, был для него несомненно важнее любых людей и событий. И это сводило маму с ума. Думаю, если бы она каким-то чудом смогла разглядеть и сокрушить этот микроскопический мирок, который поглощал внимание отца, то, как древняя богиня, рассеяла бы его одним ударом. Со мной они оба были всегда равнодушно ласковы. В детстве меня часто приводили в кабинет отца, и я, скучая, следил, как солнечный блик от предметных стекол в его руках мечется по потолку. Повод поговорить со мной дольше часа он нашел только когда узнал, что я выбрал будущей специальностью медицину.

После их смерти у меня осталась тетка в Кисловодске, старшая сестра отца. Она никогда не понимала характера матери, их странного союза и так и не сошлась с ней по-родственному близко. Но она любила брата и племянника – меня. Я скучал по ней, хотя виделись мы редко. Чуждая сентиментальности тетка была убеждена, что чистая рубашка как проявление заботы гораздо важнее слов. Вместо писем с расспросами о здоровье, как это водится между племянниками и тетками, она регулярно присылала мне различные статьи о пользе обливания холодной водой и все рецепты обедов брала из поваренной книги общества вегетарианцев. А в свободные часы проходила километры по холмам, с удобной палкой, считая это наилучшим отдыхом. После смерти родителей она умело распорядилась их небольшим наследством, ежемесячно отправляя мне сумму, достаточную, чтобы покупать книги, обедать и снимать комнату.

Из университета меня вскоре отчислили за «поведение», дерзость ректору. Но эта неудача, оказалось, привела меня ближе к мечте. Как добровольный помощник я участвовал в расследованиях местной полиции. Подрабатывал переводами, корректурой. И хотя приходилось мазать чернилами дыры на ботинках, а на ужин брать «студенческий бифштекс» – чайную колбасу, – я был абсолютно счастлив. И так молод, самонадеян и увлечен, что не заметил, как война и новый мир вплотную придвинулись к югу, к Ростову. В город день за днем прибывали беженцы из столицы, Москвы, всей России. На улицах в ожидании конца всему шла лихорадочная жизнь. Столичные примы давали концерты под аккомпанемент боев на окраинах. Власть менялась вместе с месяцем. И вот накануне того дня, когда Добровольческая армия окончательно покинула Ростов, меня вызвали во временный штаб армии к мертвецу. И вышло так, что это сначала привело меня к делам, о которых я знать не хотел, а уже после я оказался вместе с отступающими военными и беженцами на пути в Новороссийск. Там я поддержал обвинение против невиновного. И слишком поздно определил истинного убийцу. С тех самых пор я не любил казачьих присказок. Стоило услышать такую, как я вспоминал о человеке, которого бросил запертым в комендатуре.

Тогда Добровольческая армия подошла к Новороссийску – как к краю. За спиной осталось только море. Да и Новороссийск тех дней был не городом, а скорее, военным лагерем. Улицы его были переполнены солдатами, казаками, беженцами, аферистами и дезертирами. На пристанях волны людей бились о сходни пароходов. Выстрелы, крики, ржание лошадей. Жар, дым и вонь горящей нефти несло в порт. В городе полыхали пожары – снаряды армии большевиков, обстреливающих порт, взрывали цистерны. В дыму тонули мертвые трубы цементного завода и далеко выступающий в море мол. Помню, как мимо меня промаршировал отряд военных. В голове колонны мелькал на пике полковой значок. На самом краю мола солдаты остановились, соблюдая безупречный порядок. В ожидании помощи? Смерти? Мол быстро заволокло дымом, в котором пропали и они.

Стало окончательно ясно, что порт занят отрядами Красной армии. Но я все еще пытался исправить свою ошибку. Спешил успеть выпустить из комендатуры невиновного. От бега вверх, вверх по узким улицам било в ушах сердце. Но я опоздал. Увидел только выбитые двери и как разворачивали телегу с прикрытым пулеметным орудием. Потом было не до рассматриваний, пришлось петлять как зайцу. Бурому, заметному на снегу – выбеленной светом улице. Потом я вправлял вывихнутое в драке плечо в каком-то проходном дворе. Над головой хлопнуло окно в галерее – голова спряталась раньше, чем я успел крикнуть, чтобы не высовывались. Походная фляга пригодилась, чтобы зафиксировать. Ее удалось перетянуть ремнем, помогая зубами. Но в спешке я сделал все небрежно. Тогда, наверное, начался воспалительный процесс в суставе. С лихорадкой и жаром я несколько дней, а может, часов просидел, не прячась, во дворе дома, где нас определили на постой. Не знал, куда идти, голова горела. Смутно помню, как поднимался на этаж в квартиру, чтобы взять вещи. На стук и звонки никто не отозвался. Кое-что из нашего багажа, свернутое в узел из старой шинели, лежало у запертой двери. Раз я нашел на ступенях парадной хлеб в салфетке, кусок колотого сахара. Но жильцы не появлялись, все ставни были накрепко заперты, и я так и не узнал, кого благодарить за этот подарок.

В Ростов я добирался долго. Поезда появлялись на станции без расписания. Вагоны брали штурмом. Билетов ни у кого не было, счастливчики махали какими-то липовыми разрешениями. Пассажиры сидели прямо на полу. Те, кому повезло меньше, устраивались на сцепке между вагонами, лезли на крыши. Объединенные общим неустройством смотрели за узлами и не расспрашивали попутчиков. На станциях иногда можно было достать кипяток, за ним бегали по очереди и криком предупреждали остальных о проверке – тогда все бросались врассыпную под вагоны. Запахи немытых тел, мазута, нагретых рельсов… Мерная тряска усыпляла, но спать всерьез было нельзя, свалишься. Крепко обняв, как красивую женщину, грязную сцепку, я думал, что, может, и лучше не сходить с этого поезда, ничего не решать, не предпринимать?

Но и это бесконечное путешествие оборвалось внезапно. На станции я вдруг очнулся от того, что в лицо бил свет фонаря. Я мог попытаться удрать, но не стал. Бегать надоело. У меня не было при себе никаких документов, ничего, кроме чужой свернутой шинели. Я не мог вспомнить, срезаны ли на ней погоны. Могли, конечно, и задуматься, отчего это сверток такой тяжелый? Но, на счастье, мой грязный узел смотреть не стали. Под арестом я просидел недолго. Рассказал, что еду в Ростов к родным, документы и деньги в дороге украли – не редкость. На меня нашло то настроение, которое я хорошо знал. Полное безразличие и злость. Желание скорее со всем покончить. Если бы меня подробнее расспросили, я бы рассказал все. О деньгах атамана, убийстве в туннеле и других, моей истинной роли в нашей «компании друзей», отряде, созданном ЛК[13]. Но меня не расспрашивали. Моя молодость и нищие пожитки убедили, что я не представляю интереса. Еще сутки я ехал до Ростова самым шикарным образом, на лавке сидячего вагона.

С того самого времени я перестал отворачиваться от ясного, как свет фонаря путейца в лицо, вывода. Провал в Новороссийске моя вина. Я не сумел вовремя распознать убийцу, я допустил смерть ЛК и других. Уверен, самая губительная ложь – самому себе. Признав правду, я определил то, чем мог искупить вину перед другими. Иона был наказан заточением в чреве кита за то, что не понял своего предназначения сразу. Я прозаически проболтался несколько суток в грязном паровозе, но результат получил тот же. Я убедился, что выжил не случайно. Ведь была эта дорога, и стрельба в порту, и бестолковая звериная драка у комендатуры, и вырванное плечо. Но как-то обошлось, а значит, судьба решила использовать меня. И то главное, что ведет меня вперед всю жизнь, заставляет искать причины, ответы, – окончательно оформилось как раз тогда. Окрепла моя цель – работать, используя криминалистику, передовые подходы к раскрытию преступлений. Само время, эпоха романтиков и безумцев, потворствовало мне и поддерживало мои идеи. Ураган переворота разметал старое и расчистил место для нового. Казалось, из чужого мяса, крови и барахла алхимически родилось иное существо – новый мир. Но тогда, год назад, я еще не знал, как подступиться к мечте.

Когда я вернулся в Ростов, знакомые, как будто договорившись, избегали спрашивать меня о Новороссийске, об отступлении, судьбе моих товарищей. А врач Эберг, у которого я до этого снимал комнату, выслушав один раз, больше не возвращался к этой истории, казалось, нарочно обходя ее. Мой университетский приятель Захидов, коммерсант, был готов помочь с заработком. С началом НЭПа он снова широко развернул торговлю и настойчиво предлагал мне место счетовода в его конторе в порту. Я отшутился и сказал, что почерк у меня не очень хороший. Но других предложений не было. В те дни я чаще всего просто бродил по главным улицам, злясь на свою незначительность, особенно очевидную среди высоких пятиэтажных домов. Необыкновенной удачей стало место санитара в лечебнице Рыдзюна, тяжелая работа помогала меньше думать. Иногда я помогал Эбергу на операциях. Но все же главным было чувство ненужности моего существования.

Да, это все было год назад…

Сейчас, поднимаясь и спускаясь по горбатым ростовским улицам, я не торопясь разглядывал город. Хорошо помню, какое впечатление он производил тогда, сразу после Новороссийска. Улицы были завалены мусором. Канализация работала с перебоями, было много случаев холеры. Освещение вышло из строя, лифты в домах и конторах как-то окончательно и безнадежно встали. В квартирах и учреждениях буржуйки топили штыбом – угольной пылью. Драгоценный уголь выделяли только для пуска трамвая. Его звон, привычно бодрый, давал надежду на то, что жизнь снова войдет в привычную колею. «Социализм должен победить вошь, а не вошь социализм!» – натянутый на столбы каретного подъезда бывшего кафешантана Чарахчиянца «Марс» широкий лозунг нависал над головами прохожих. Тиф и Гражданская упразднили знаменитые почки в мадере и борщок с дьяб-лями – отчаянно острыми гренками с кайенским перцем, которые готовил в «Марсе» повар, выписанный из Варшавы. Почки, каша с пармезаном и борщок подавались на тарелках, где с одной стороны было написано «Карапет Чарахчиянц», а с другой – «украдено у Карапета Чарахчиянца». Так популярен был когда-то «Марс», что из него, случалось, воровали дорогую посуду. Но тиф и Гражданская заколотили двери кафешантана, казалось, навсегда. Пармезан был забыт, а в первые годы новой власти в городе пришлось провести серьезную разъяснительную работу насчет маринованного хрена. В приказах, расклеенных на тумбах у базара, говорилось, что «все овощные запасы: капуста, морковь, перец, хрен и пр. как в свежем, так и маринованном виде, – берутся на учет». За неисполнение и невыдачу продуктов приказ обещал наказывать по всей строгости законов революционного времени. И не врал, обыватели имели возможность увидеть строгость законов своими глазами. Хотя здесь, на юге, хотя бы не приходилось, к примеру, жарить картошку на касторовом масле из аптек, но все-таки с продуктами было трудно. В станицах дейстововала продразверстка.

– Незасеянное поле – лютый враг республики! – ранней весной, как галки на пустых полях, кричали газеты, но сеять было нечего.

Новым бедствием стала чума скота, почти все округа́ Донской области были заражены. Однако сырое мясо и потроха продолжали отправлять в Ростов, на колбасный завод – провизии не хватало. Упорно ходили слухи, что на базаре «один доктор» точно узнал среди товара мясника берцовую кость человека. Немного выручали карточки. По ним в городе можно было получить «шрапнель» – мелкую пшеничную крупу. Удавалось достать фруктовый чай, а иногда сахарин и даже эрзац-кофе. Повсюду в бумажных кульках продавали тюльку и хамсу – мелкую рыбу, соленую до чрезвычайности. Привязчивая, как семечки, она забивала голод.

Вечерами ждали обысков и реквизиций – «самочинок». Опытные обыватели снимали портьеры и скатывали ковры. Убрав с глаз долой портрет дяди-генерала, цепляли на его место кнопкой листовку или вырезку из газет – прикрыть светлый квадрат обоев. Ценности изымались в фонд революции, на них, бывало, оставляли нечто вроде расписки. Самая крупная реквизиция прошла в Ростове и Нахичевани зимой, сразу после окончательной смены власти. Ходили разговоры, что в домах вокруг Покровской площади рабочие и красноармейцы в одну ночь экспроприировали два пуда серебра и не счесть деникинских денег. Однажды поздним вечером пришли и к Эбергам, как назло, я был на суточном дежурстве в клинике. Я боялся за Глашу, его дочь, и старался вечерами чаще бывать дома. Но, в общем, обошлось. Даже феноменально повезло, что обыск был именно официальным, с бумагой, залепленной густыми фиолетовыми печатями. Вечерами и белым днем в городе грабили бандиты, часто выдавая себя за сотрудников милиции. Как я позже узнал, к Эбергам явились «трое товарищей в составе комиссии» – с ними топтался смущенный дворник. Доктор пригласил «комиссию» к столу, настояв, чтобы непременно вымыли руки. Возник было неприятно острый момент, когда один из комиссии заинтересовался черепом – медицинским пособием с номером синей краской, а потом и коллекцией хирургических ланцетов, подозревая холодное оружие. Объяснения были приняты вполне мирно, этот самый товарищ задержался – спросить совета насчет стыдной болезни. Ушли они скоро, не оставив большого беспорядка, после обыска недосчитались только пары вещиц из кабинета и хорошей шапки доктора.

Вспомнив про Эбергов, я остановился на углу Свиного спуска, – по привычке я чуть было не повернул к их дому. Хотя и не жил там уже несколько месяцев.

От Эбергов я съехал почти сразу же, вернувшись из Новороссийска. У доктора был небольшой собственный дом с садом, где я занимал комнату как жилец уже довольно давно. Раньше мне удавалось платить за жилье, хоть и немного. Но денежных переводов от тетки я давно не получал и, признаюсь, боялся додумать мысль – как она там? Жива ли? На мои письма ответа не было, и я убеждал себя, что не налажена работа почты. Эберг снова часами пропадал на службе, он оперировал в Николаевской больнице, названной в честь спасения наследника в Японии. Конечно, теперь больница была просто городской. Он взял гораздо больше часов преподавания в университете. Его дочь Глаша была занята то на курсах, то с домашним хозяйством. После декрета о том, что домашняя прислуга должна получать не менее ста рублей в месяц, кухарка ушла искать место на бирже получше. Я понимал, что мое присутствие, а особенно отсутствие платежа за комнату наверняка стесняет Эберга. Тем более что жилец ему был вовсе ни к чему, Эберг мог не опасаться уплотнения. Врачам по роду занятий были оставлены метры, новая власть признавала, что они нуждаются в лабораториях, а кроме того, часто принимают на дому заразных больных. Эберг ничего не говорил, но я отлично понимал, что такой постоялец даже для его благородства был лишней нагрузкой. Выручил меня рояль.

В доме Эбергов был хороший инструмент Беккера. Доктор, Карл Иванович, неплохо играл. Считал, что это помогает разминать пальцы перед операциями. Раз в полгода, весной, в доме появлялся настройщик. В это время выставляли зимние рамы, убирали теплые вещи. Пахло нафталином и сухой оконной замазкой. Эти запахи включали и резину – какие-то штуки из этого материала настройщик приносил с собой для регуляции октав. Той весной он появился с неизменной точностью. Абсолютно не изменившийся, в сюртуке и шляпе, в руках сверток с инструментами. Тогда удивляли самые обычные вещи, и то, что посреди разрухи, бандитов и реквизиций настройщик – вот он – ездит и настраивает рояли, было удивительно.

Борух Нахимович Фейгин, дядя Борух, был настройщиком с большим опытом и таким же, внушительным, глядящим вниз носом. Когда я с ним познакомился, он жил на свете уже очень давно, но точного его возраста никто не знал. Дядя Борух осторожно и нежно копался во внутренностях инструмента, поддергивая нервы – струны. Ругался, что рояль передвинули к окну, по его убеждению, инструмент боялся сквозняков. Вообще, проделывая свои манипуляции, он не переставая говорил, выступая живой газетой. За звоном, скрипом и гаммами его рассказ тонул, терялся и получался захватывающим.

– Вообразите, господин товарищ студент, – здесь звон, слова пропали. – Будут демонстрировать аппарат, который способен показать небесных тел! Конечно, самых крупных. Не в том смысле, как…

– Где демонстрируют?

– Планетарий, – это новое слово настройщик произносил с детским азартом, – можете представить! Проекционный аппарат. Новейшее изобретение, способное изобразить полное затмение Солнца.

– Да, но где же?

– Молодые люди теперь слышат хуже, чем старые. В Германии, в газете, говорю я вам. Сказано, что будут выделять средства, чтобы все могли увидеть звезд. Но какие звезды, когда не видишь белого света? Вчера я был в городских банях…

Но что именно случилось в банях, какие земные тела и что в целом там повидал настройщик, тонуло в звоне. Он тер нос, качал головой. Распахнутая крышка инструмента ловила блик от окна.

Под такие разговоры я обычно отвлекался. Да и дяде Боруху собеседник не требовался. Но вдруг, совершенно неожиданно, оказалось, что он смотрит прямо на меня, явно ожидая ответа. Но какой вопрос был задан?

– Вы согласны, господин Лисица? Да или все-таки нет?

Я подтвердил, что горячо согласен. Соображая про себя, с чем это я мог согласиться. Настройщик смотрел на меня с сомнением.

– Значит, переезжаете?

Он предлагал мне комнату, вот в чем дело! Вместе с женой Борух занимал квартиру в бывшем доходном доме Гвоздильного Короля, известного в городе фабриканта. Дочь их давно вышла замуж и уехала в Одессу. Сын, член Коммунистического интернационала молодежи, состоял рабкором при какой-то московской газете. Велика была вероятность, что дядю Боруха в скором времени уплотнят. Этого боялись как чумы. Вопрос квартиры тогда стоял крайне остро. Вернувшись вечером со службы, можно было внезапно обнаружить в своем ватерклозете чужую личность, вселенную на «лишние метры». В квартирах обитали по пять-шесть семей, разумеется, временно, пока не решится жилищный вопрос в самом широком смысле. Декрет «О мерах правильного распределения жилищ среди трудящегося населения» разрешал 18 квадратных аршин на человека (9 кв. м). В то же время искать соседей к себе на «лишние метры» бумага дозволяла самостоятельно.

Я угадал, именно страх уплотнения сыграл свою роль. А кроме того, Борух явно сочувствовал мне, настройщик давно знал Эбергов, от него не было секретов во всех городских домах.

– Да, но ведь много платить я не смогу?

– О чем вы говорите! – он так энергично нажал на клавишу, что она жалобно запела, – главный гешефт – мы оформим бумагу от уплотнителей, а кроме того – вы доктор! Как бы я хотел, чтобы Яков, мой сын, стал доктором! Он, однако, стал вовсе «революционэром», – настройщик нажал на «э», как на клавишу, – я не говорю об этом с моей женой, его матерью, она и так давно кушает без аппетита. А вот вы сможете ставить ей уколов. От нервов.

Жена его была корсетницей в известной швейной мастерской «Жюль Гармидер».

Этот сказочный настройщик стал моим спасителем. Не пришлось долго объясняться с Эбергами, которые пытались меня отговорить, но, уверен, только из вежливости. Доктор заявил в своей резкой манере, что не видит причин для моего переезда, но тогда как раз шли разбирательства в университете. Кого-то там увольняли за непролетарское происхождение, лишали званий и пенсии. Пришло письмо о высылке из Петрограда за границу русских ученых как предателей, и Эбергу было вовсе не до меня. Он часто запирался в кабинете, расхаживал там ночи напролет, и открытое окно не помогало прогнать резкий запах спиртного и лекарств. Глаша, узнав о предложении настройщика, не сказала совсем ничего. Стыдясь, что был им такой обузой, в один вечер я, собравшись, съехал. Имущества было немного. Мне удалось сохранить мой старый врачебный чемоданчик. Я привез его из Новороссийска, завернув в шинель. Кожа вытерлась в складках до рыжины, но замок отлично держал. В нем я хранил фотографии, бумаги, кое-какие вещи на память о родителях. Кроме этого, было что-то из одежды, книги. В общем, собрался я быстро и вот так, в последний месяц весны, оказался в доме Гвоздильного Короля.

Дом гвоздильного короля

Длинная кирпичная кишка – здание мануфактуры. Следом короткая, как цирковой псевдоним, вывеска торгового дома «Шпис и Прек», лучшее оцинкованное железо с гарантией. В нос шибает простоквашей, значит, проходим молочную Сериковой. Следом склады химических товаров и стеклянной тары с пестрой рекламой «пробок всех сортов». И вдруг – острый запах свежего хлеба, пекари-персы вымешивают в подвале тесто на тонкие лепешки, жарят пирожки на скверном, как машинное, масле. Другой запах, сладковатый, гниющих фруктов и немного земли – это лавка, где продает не библейские, а земные яблоки Петр, сын Апостола Сайтери Оглы, нарочно захочешь – такого не выдумаешь. И вот, наконец, в конце улицы высокий, в четыре этажа, краснокирпичный дом.

Первым его владельцем значился агент страхового общества «Саламандра». На память о нем на фасаде обрастает зеленью медная табличка, утверждающая, что здание застраховано от всех превратностей судьбы, пожаров и ураганов. Не учли только революцию. Потом дом переходил из рук в руки, пока наконец его не приобрел известный ростовский купец, владелец гвоздильно-проволочного завода, который был крупнейшим на юге, поэтому купца прозвали Гвоздильным Королем. В этом королевском доме я и занял одну из комнат настройщика. Удачным приобретением был отдельный ход в комнату. Она торчала на манер богемной мансарды или попросту чердака на самом верху, под крышей. Железная лестница вилась вместе с виноградом по углу дома, шаталась и раскачивалась, как трап корабля, когда я по ней поднимался.

Комната была очень чистой, но невероятно тесной, узкой, как шкаф. В ней можно было только лежать и сидеть. Лежать на деревянной кровати у окна, сидеть там же – работая за небольшим столом. В общем, места для фокстрота не оставалось. Средневековый студент-медик из всего имущества имел при себе ночной горшок, замок для письменного стола, свечи и чернила. Я решил, что это достойный пример скромных потребностей, и довольно удачно разместил в моей комнате носильные вещи и книги. Немного пришлось только потесниться ради моей вполне буржуазной роскоши – кофеварки.

Бульотку-кофеварку я добыл на толкучем рынке. Медная, натертая до красноты, с горелкой-спиртовкой, она варила отличный кофе даже ячменный, а на спиртовке я, наловчившись, жарил хлеб. Этот жареный хлеб с солью и перцем! Таких ужинов я потом не припомню и в отличных ресторанах.

Кофеварку настройщик с сомнением утвердил. Но при этом ни примуса, ни керосинки очень просил не держать, опасался копоти и пожаров, ведь на «Саламандру» надежд больше не было. Говорили, страховое общество предусмотрительно перевело все денежные активы за границу и отчалило на Балканы вместе с первым маршем красных знамен. А потом и вовсе открыло представительство в Америке. На моей карте мира – подарок Эберга на прощание – Северо-Американские Штаты плавали жизнерадостным зеленым островом между двух океанов. Карту я прицепил канцелярскими кнопками к стене над кроватью. Кроме нее, здесь в общем глядеть было не на что.

Доходный дом Гвоздильного Короля смотрит и на пустырь, и на проезжую улицу. В глубине двора каретник, вход сквозной через арку сразу на две улицы для удобства проезда экипажей. Каретник давно переделан жильцами под сараи. Над ними торчит шест голубятни. При постройке дома в моей комнате была задумана глухая стена без окон – брандмауэр для того, чтобы лепить здания плотно, единой линией фасадов – защита от пожаров. Но этому дому соседа не досталось. Он стоял отдельно от всех, и ушлые жильцы наделали беспорядочно в стене окон. Мое выходило на широкий пустырь – границу между Ростовом и армянским белым городом Нахичеванем. Над пустырем ветер несет лай собак, звуки выстрелов. За рекой в степи вспыхивают молнии, когда осенью и весной идут грозы.

Армян на Дон переселила Екатерина. Их поселение начиналось на остатках старой крепости, где вскоре вырос город, замечательный по своей стройной наружности, как писали путешественники. Они же отмечали, что народонаселение Нахичевани отличается смышленостъю и ловкостью в торговле. Местные армяне, космополиты, бойко торговали с соотечественниками от Астрахани до Лейпцига. При этом, в точности как отмечали путешественники, вели дела ловко, к примеру, скупая на донских виноградниках вино и выгодно сбывая его под видом наилучшего французского шатолафита. Ростов лепится на берегу плотно, кирпичными зданиями мануфактур, заводов, куполами церквей русских и греческих. А Нахичевань строилась по примеру столицы и строгому плану, улицы-линии ровные, идут под номерами, без названий. Вдоль тротуара – белые и розовые акации. Давно прошли те времена, когда этот небольшой городок сравнивали с Константинополем. Улицы освещены, протянута телефонная линия. У Дона построен павильон местного яхт-клуба. Белые стены особняков с широкими верандами, укрытыми виноградом. Кофейни, где слышен стук игры в нарды. И – снова открывшиеся ювелирные лавки, где за прилавком всегда стояли только мужчины, рождали впечатление чего-то экзотического. Огни в домах гасили рано – местные мужчины проводят время в ростовских кафешантанах и на ипподроме, женщины в заботах о доме.

Однако тишь да гладь здесь только на первый взгляд. Всей России известны нахичевансские умельцы – делатели фальшивых банкнот и документов. В их работе и на монетном дворе не нашли бы изъяна. Широкий пустырь в восточной части города – «Горячий край». Здесь работали вентерюшники, уличные грабители. Прозвище они получили потому, что брали свежую жертву, как рыбу, в вентерь, то есть в ловушку. Здесь промышял и известный вентерюшник Кусок, Мишка Халезов. Он проходил подозреваемыми в убийстве актрисы театра «Буфф». Из-за этой стрельбы в центре Ростова меня когда-то и выперли из университета[14].

Между Ростовом и Нахичеванью – межа. Граница. Установлены даже полосатые столбы, хотя это курам на смех – на пустыре-то. Раньше в церковные праздники здесь гуляли ярмарки. В другие дни ставился шатер цирка. А как стемнеет, ростовские уголовники подкидывали на этот пустырь трупы. Логика была проста: раз тело на земле другого города, то местная полиция не станет им заниматься. Однако вскоре Нахичевань и Ростов объединило общее полицейское ведомство. По меже бегут рельсы трамвая, который ходит между армянским и русским городом. С трамвайной линией, которая начинается от ростовского вокзала, вышла история вполне в духе этих мест. Трамвайные пути в Ростове и Нахичевани строили бельгийцы, концессия. Вот и сделали дорогу европейской ширины. Такой нет нигде в России, и вагоны поэтому пустили заграничные – брали подержанные. Эти европейские рельсы блестят в пыли пустыря – нахичеванской межи. Бич пустыря – бродячие собаки. Возмущенная общественность даже предлагала испытать на них стрихниновые пилюли, но собаки по-прежнему живы-здоровы и с лаем носятся за трамваями. Днем, презирая пограничные столбы, по меже гуляют гуси и коровы. Время все сильнее притягивает города друг к другу. Когда я въехал в дом Гвоздильного Короля, Ростов тянулся к меже приземистыми желтыми корпусами Николаевской больницы. А со стороны армянского поселения подступал бывший Александровский сад, теперь он имени германского революционера Карла Либкнехта. Ниже пустыря, ближе к Дону, виднелись плешивые огороды кооператива «Мысль и хозяйство», где непривычные к лопатам учителя сажают картошку и лук. Как вещь с чужого плеча, особняком на пустыре бросается в глаза помпезное здание управления Владикавказской железной дороги, дворец в стиле модерн. Иногда прямо из окна моей комнаты можно было послушать яростную декламацию на острые темы: в правлении дороги поместился кружок поэтов-любителей, и летом, в жаркие вечера, они выкрикивали рифмы и спорили на улице до темноты. А однажды стекло задребезжало от крика и свиста. Выглянув, я посмотрел до победного гола футбольный матч. И болельщики, и спортсмены действовали необычайно азартно. Не мешало даже то, что все игроки были без формы, в чем придется, а в воротах не натянута сетка. Но ночами пустырь казался пустым темным морем.

Отлично помню свое первое лето в этом доме. Бессмысленное, не занятое делом, первое после окончательной смены власти в Ростове. В тот год лето, как часто случается здесь, на юге, разом вычеркнуло весну. Пришла небывалая даже для здешнего климата жара. Отцвели каштаны. В палисадниках раскрылась и сильно запахла розовато-кофейная сирень «мулатка». От разогретой мостовой поднимался пар, под ногами пестрели красные и черные пятна зрелых ягод шелковицы. По-местному тютины. Тутового шелкопряда завезли армяне, те самые, переселенные Екатериной. Вентилятор из последних сил ныл, перетирая смазку, гоняя горячий воздух.

Помню череду однообразных дней. Липкая жара заходит в комнату, садится на кровать и душит. На кухне хозяйка разделывает толстенький упругий баклажан, лук, крошит помидоры – вздыхает – ведь сахар, сахар, а не помидоры! Стреляет разогретое масло. Готовится, как здесь говорят, «жарить синеньких»[15]. Запах поднимается ко мне, вмешивается в аромат моего кофе. Через минуту начинает казаться, что я закусываю баклажанами.

Отложив в сторону «Практическое руководство по клинической химии и микроскопии Клопштока и Коварского», спасаясь от запаха и жары, я сдавался и выходил на галерею. Здесь, без укрытия толстых старых стен, жара наддавала сильнее. Этому затянутому в сюртук немцу Клопштоку такое пекло наверняка и не снилось. Это патентованная ростовская жара, когда испарина зноя и мелкая пыль оседают на мясистых растопыренных ладонях-листьях винограда. Его плети карабкаются по перилам галереи, и можно даже попробовать ягоды, мелкие, черные, едкие на вкус, как хинин.

Здание с общей галереей, двери квартир выходят во внутренний двор-колодец. Дом набит жильцами, как сазан капустой у не жадной хозяйки. Цветное белье развешано во дворе, здесь не отдают прачкам. Как белье, вся жизнь болтается на виду у соседей. Общая галерея – ярусы театрального зала, двор – сцена. В репертуаре этого импровизированного театра трагедии и комедии. Весь дом помнит, как поножовщиной закончилась свадьба красавицы-дочери авантюриста-молдаванина. Золотые зубы его могли бы служить превосходным залогом в каком угодно ломбарде. Один из сараев был накрепко заперт и принадлежал ему, как пещера разбойника. Необычайно предприимчивый жулик, он зарабатывал, сбывая кофе, перемешанный с желудями и дубовой корой. Толкал на базаре сигары, скрученные в ростовском дворе, под видом наилучших импортных. Широко и блестяще улыбаясь, молдаванин продавал там же коровье масло с «сюрпризом» – камнем, сверху обмазанным плотным слоем масла хорошего качества. За дочерью как приданое он дал ведро серебряных портсигаров. Правда, самих портсигаров никто не видел. Приданое красавицы носили с подвод в квартиру молдаванина весь день до вечера, составляли в ряд полосатые матрасы, подушки и трюмо орехового дерева. Все жильцы были уверены, что в этих самых матрасах и припрятаны настоящие ценности. Свадьбу молдаванин закатил широкую. Его дочь, невеста, сидела во дворе под вишней с цветами в волосах. И все соседи пили красное вино, которое он разливал за здоровье молодоженов. Каждый знал, сколько бутылок было выставлено и откуда они взялись.

Молдаванин, как и многие другие, появился в доме сравнительно недавно. До революции доходный дом Гвоздильного Короля считался местом приличным. Волны приезжих разбивались о него, как о гранитную набережную. И как днище фрегата ракушками, дом обрастал новыми жильцами. Еще более пестрой здешнюю публику сделала кампания по уплотнению. Но жили мирно. По очереди дежурили в арке двора, когда в городе то и дело менялась власть. Помогали соседям закрывать окна подушками и чем придется, когда стучали пулеметы. И совместно вычисляли вора, наладившегося таскать дрова из сараев. Однако дружбы здесь не водилось. Чувство общности было как у людей, связанных одним делом, но не близостью и приязнью.

Тем летом каждый вечер на галерее заводили патефон с одним и тем же романсом «Голубка». Его в доме хорошо выучили все, даже самые не музыкальные жильцы. Патефонная иголка, начав со строк в ритме хабанеры, заедала, зацепившись за припев или куплет, повторяя его без конца.

– Когда из Гаваны отплыл я вдаль… – музыка прищелкивает кастаньетами в унисон с шумом двора. Звенит на одной протяжной ноте камень точильщика «ножи, ножницы». Гремит ручка уличной колонки – из нее берут воду все, водопровод непредсказуем.

– Лишь ты угадать сумела мою печаль… – напевает, поднимаясь над этим звуками, чистый женский голос из черной коробочки патефона.

Рефреном, как резиновый мячик в гулкой подворотне, летят от стены к стене выкрики:

– Чик и бук! Тала! Арца!

Мальчишки играют в айданчики – азартную игру, где нужно разбить пирамиду из айданов, бараньих косточек.

– Когда я вернусь в Гавану, в лазурный край, – поет голос, звенит трамвай, сворачивая на пустырь между армянским и русским городом.

Мостовая остывает, отдавая влажный плотный воздух. Долгожданный ветер надувает сохнущие простыни…

Дом, увешанный бельем, как никогда походил на забытый в степи корабль под кое-где штопанными пестрыми парусами. А я думал, что там, в этой тропической Гаване? Так же жарко, так же мокрая рубашка пристает к спине. Искал ее на карте, прицепленной кнопками. И помнил только, что именно там было найдено средство от желтой лихорадки. Инфекцию переносит комар вида Aedes aegypti. Комары, правда, самые обычные, вида надоедливые ночные, чертовски злобные мелкие твари были бедствием и здесь, в этом городе. Ночами, когда я маялся от бессоницы и зуда укусов, то почти верил, что плотная жара и испарина на стеклах окон – жар неминуемого пожара мировой революции, которую в Советах ждали со дня на день. И сейчас, в особенно утомительные ночи, в голове всплывает иногда навязчивая мелодия, звуки двора-колодца…

Как я попал в народную милицию

Часами я лежал, рассматривая потолок и думая, что же теперь? Странное дело. Когда мы покидали город вместе с белой армией, было уверенное чувство, что все здесь ждут – волну. Нечто, что надвигается и непременно налетит, разметет. И вот ударило, волна прокатилась. И теперь нужно цепляться за обломки и строить новое. Или подлатать, восстановить привычное, как Робинзон Крузо на своем острове. Собрать жизнь из того, что удалось сберечь. В детстве мне особенно нравилось в книге о Робинзоне именно то, как он деловито обустраивает свой остров. Но сам я, как оказалось, и в подметки ему не годился.

Чем я был занят тем летом? Самым глупым – сожалениями. Как многие молодые люди, впервые потерпевшие крупную неудачу, я позерствовал и был уверен, что уже смело можно было писать на моей судьбе «жизнь его была разбита!». Надпись непременно по старой орфографии, с ятями, как в трагической фильме. В крошечной комнате, одеваясь, я непременно задевал локтем или створку окна, или угол зеркала над умывальником. И тут же напоминало о себе вывихнутое плечо. Лиловая гематома давно вылиняла до незаметного ушиба, но сказалась спешка, в которой я вправил руку, сустав воспалился. Боль была тупой, надоедливой, не стоящей внимания. Но она цепляла воспоминания. Тогда я часами лежал, рассматривая потолок и размышляя, как нужно было поступить. Чтобы отвлечься от мыслей, годилось буквально все. Кикер[16], марафет, мел – кокаин достать было легко. Спирт был запрещен и поэтому торговали им буквально всюду, даже в аптеках. Не увлекся я тогда всерьез только по той причине, что и табак, и самогон, и забытье стоили денег.

Часто я выходил на улицу и шел наугад. Бродил Байроном, вспоминая о голодном желудке, – физиология тела не склонна к поэзии. Дни, прибитые пыльным ветром, не отличались ничем. Однажды у заплеванной шелухой едва ли не по самую крышу ростовской станции я встретил бывшего товарища по университету. Вместе мы оказались в каком-то нэпманском кафе, где он, лихорадочно втягивая с истрепанного пера марафет, заговорил о Союзе прав и свобод. О сопротивлении большевикам. Настойчиво блестя глазами, тянул за локоть – тоскливое впечатление от вечера. Намекал на ЛК. На некие «суммы, суммы!» в поддержку «нашего дела». Наутро следующего дня я зашел его проведать. Баба, повязанная платком до бровей, ругаясь, замывала черно-белый плиточный пол, ей помогал дворник. В трещинах между плитами темнели потеки.

– Напился да и не устоял на лестнице, с самого верха полетел. Голова, как арбуз, – сказала она в ответ на вопрос о моем однокашнике. – А может, и сам сиганул!

Дворник перекрестился.

Иногда я забредал в храм на площади перед государственным банком. Своих отношений с Богом я бы не смог объяснить и в общем заходил посмотреть на фрески – удивительно красивые, по эскизам художника Васнецова. Высокий купол, тишина, все это давало возможность подумать. После Новороссийска я часто думал, как же Бог – если он есть – управил так?

Бесполезное, как шелуха, лето катило к концу, а жара, казалось, только набирала силу. Уже ранним утром на раскаленных тротуарах кружились крошечные пыльные смерчи, пешеходы давили каблуками жерделу, красную от солнца. И я, почти ошалев от жары и собственной неприкаянности тогдашней жизни, абсолютно не удивился, когда однажды вечером очнулся от бесцельного кружения, столкнувшись нос к носу с обезьяной, которая скалилась с афиши. Кассы. Цирк. После установления советской власти здание цирка Булля национализировали. И трудовой коллектив артистов продолжил представления как ни в чем не бывало. В цирке предлагали обширнейшую программу, а билет стоил недорого. Была объявлена неделя спорта со сбором средств в пользу спортивной организации. Поэтому публике предлагались вечера с совершенно новой программой, в которую входил балет. Тот в цирке был совершенно в духе времени. Ниже, мелкими буквами, обещали выступление антиподиста – жонглирующего ногами. А уже после шел привычный репертуар: комики-смехотворы Донато и Пьер. Ошеломительное выступление гипнотизера. Главный гвоздь – похороны Григория Распутина в исполнении дрессированных животных! Делать мне было все равно нечего, и я взял билет. Однако заявленное представление не состоялось. Сначала в зале зажегся свет. Потом побежал между рядами озабоченный шпрехшталмейстер. Растерянная публика подавала реплики. Мужской уверенный голос сообщил, что «это карманники». Свет снова погас. И голос наддал погромче:

– Товарищи! Бандиты тырят ваши личные ценности в замешательстве темноты.

Свет зажегся снова, и из кулис вышел трубач, он обратился к публике – нет ли, случаем, среди нас врача? Представление отменено. Дальнейшее утонуло в суете, вскриках и общей панике. У двери началась потасовка. Я пробрался за сцену. Узкий коридорчик, мелькнула газовая юбка, глаза, в воздухе любопытство и страх, запах животных. Каморка, огороженная ширмой, – видно, гримерка. На полу, на зеркале и этой ширме довольно много крови. Повернутое к двери лицо – загримированный к выходу один из комиков-смехотворов, Донато или Пьер?

Из толпы слышалось: «Зарезали. Батюшки, зарезали!»

Белый жирный грим на небритом лице. Не помочь, совсем недавно, но уже не дышит. На стеганой куртке следы белой краски, но его грим – я еще раз быстро взглянул – цел, не тронут. Чуть размазана слеза черной краской. Горло перерезано. Судя по направлению следов крови, резали слабым неверным движением, из-за спины, пока комик сидел. Оружие валялось тут же, обычная бритва. Засохшие хлопья пены и крови, рядом перевернутый тазик, видно, стоял в каморке с утра. Ручка бритвы гладкая, ни следа крови и пены. Смазана как вытерта. Об отпечатках убийцы в то время знали мало, однако этот убийца был в перчатках. И именно отсутствие отпечатков его выдало. Я еще раз взглянул на мертвеца, на его грязные белые перчатки, часть костюма клоуна. В кучке столпившихся у двери артистов я не увидел только одного лица из перечисленных на афише. Второго из комиков-смехотворов – Донато или Пьера – нашли за корзинами на заднем дворе. Он и не пытался бежать. Успел только содрать с себя и засунуть в корзину клоунскую белую куртку, испачканную кровью. Пытался ее спалить, но не сумел, руки тряслись. От него разило, пил не первый день, даже через грим смотрело уставшее старое лицо. Его белые перчатки, такие же как у мертвеца, были насквозь в крови. Кем из двоих смехотворов был убийца, Донато или Пьером, и ради чего он исполнил смертельный номер, отнюдь не смешную шутку, я так и не узнал. Но когда я вышел на воздух, удивительно свежий после спертого воздуха арены, – то осознал, что ничего еще не кончено, и вспомнил о своей главной мечте и цели.

На следующее утро я вошел в желтый двухэтажный особняк, который теперь занимало Дон-УГРО. В кабинете (бумажка фиолетовым карандашом) меня спросили, почему я решил прийти на службу в органы советской милиции. Что я должен был сказать? Что, несмотря на оглушающую неудачу в своем первом серьезном деле, несмотря на смерть ЛК, ошибку и катастрофу в Новороссийске, я все еще упорно верил в то, что именно передовые методы необходимы при расследовании любого преступления? Что очевидно наука стоит у порога уголовной милиции, остается просто открыть дверь? Что только эта уверенность дает мне заглушить чувство вины? Я ответил, что хочу послужить охране революционного порядка в социалистической республике и делу борьбы с бандитизмом. Эти слова я прочел на плакате у входа. Таким вот образом уже больше года я был консультантом донской милиции.

Отвлекся от воспоминаний я, когда уже подошел к самому дому. Парадный вход в дом Гвоздильного Короля заколочен, жильцы пользуются черной лестницей, ведущей во внутренний двор с галереей. В горшок с землей у входа кто-то воткнул несколько цветов из свернутой бумаги. Хотелось чаю. Вспомнил, что в комнате ничего нет. Чай, сахарин и хлеб можно взять в лавке рядом с домом. В витрине были выставлены американские консервы в жестянках. Банные веники свисали над пыльными бутылками «Абрау Дюрсо» и мадеры. Сбоку громоздилась детская коляска. Прихватив в лавке сверток, я медленно поднимался к себе.

В самом нижнем этаже квартиру занимает вдова, мать множества детей. Они у нее шумные и все похожи. Зимой она вяжет на продажу перчатки, а весной из всяких остатков мастерит дамские шляпки. Отлично зная, чем я занимаюсь на службе, она всегда просит у меня совета, когда кто-нибудь из детей объедается незрелых слив в садах.

– Да и что же, вам не трудно посмотреть. И платить вам не нужно, а все-таки доктор, – такими были ее простые рассуждения.

Одну из комнат она сдает студенту-рабфаковцу. Жилище его, как и мое, невероятно тесное, и самое почетное место в нем занято картинкой из журнала – портретом вождя пролетарской мировой революции.

На площадке меня поймал Куплетист, саркастичный склочный человек, желтый от постоянного курения. Сам о себе он говорит «не проживаю – превозмогаю». В любое время, не занятое на эстраде, он курит на галерее. Выступает Куплетист на сцене театра «Кривой Джимми». Бьет чечетку, «топча искусство на глазах у кабацкой невоспитанной публики». По его словам, имеет шумный успех. Но контрамарок не дает. Поймал меня он для рассказа известной истории о том, как для него возили рояль в обозе чуть не дивизии самого Буденного. Я уж думал, что отделался легко. Но, зацепив меня кривым пальцем за пуговицу, он неожиданно продолжил:

– Я вижу, вижу вы не ощущаете, молодой человек. Чудак! – в попытке собрать слова он прищелкивал пальцами. – Я скажу так. Семь городов в Греции спорили, в каком из них родился Гомер! Семь! И вы увидите – после моей смерти семнадцать армянских городов посорятся из-за меня!

Выше Куплетиста тренькала гитара. Это в Квартире Официанта. Венские гнутые стулья, на стене литография – нимфа наподобие классической, но с подробнейшей анатомией. На столике всегда открытая бутылка пива. На ужин неизменно одно и то же – «таганрогский салат»: смесь картофеля, зеленого лука и маслин. У Официанта я брал почитать потрепанного «Тарзана» и какие-то сыщицкие романчики, занять мысли.

Мой настройщик редко бывал дома. Его жена полдня проводила в мастерской, где была швейкой. От сидячей работы у нее сильно опухают ноги, и она ходит в башмаках мужа, но всегда с аккуратной, высокой, как башня, прической. Я заглянул на кухню. В окружении медных кастрюль, начищенных «гущей»[17], она крошила мясо и лук, прищурившись для точности, вливала в соус стаканчик «морса» – домашнего густого томатного сока вместе с зернышками. Предложила поужинать, но я вежливо отказался. Когда я преодолевал последние ступеньки к своей комнате, гудели голова и лестница под ногами.

Клиника профессора Р.

В коридоре раздался звон, что-то разбилось, потом крик, сердитые голоса. Я обрадовался поводу бросить наконец карточки пациентов, с которыми возился битый час, и вышел в коридор. Там было тихо, сумрачно. Стены, какие видишь только в учреждениях, рисунка обоев не разобрать, каждую минуту хлопают двери внизу. Из приемной глухо слышны звонки. Последняя дверь в конце коридора открыта. Напротив окна стул. Я прошел до конца коридора – никого. Но одна из дверей приоткрыта. Из нее вышла молоденькая сестра, сердито затягивая потуже косынку.

– Новый пациент?

– Сложный, не дает толком сделать перевязку.

Перевязка – это немного странно. Такие манипуляции здесь редки. Профиль клиники Рыдзюна – неврология. Буйных пациентов не бывает. Я дежурю в клинике пару раз в неделю, когда позволяет время.

Сестра торопливо зашла в кабинет, где я возился с карточками. Нервничала, звякнула склянка:

– Накричал на меня. Бывает всякое, но тут… – дальше она заговорила невнятно, скрывшись в шкафчике.

– Позвольте я, – вынул из ее рук склянку, закрыл шкафчик. – Где он?

Повела плечами – ничего, я привыкла.

– Ну, если вы не очень заняты, то вот там.

В последней по коридору палате у окна стоит стул. На нем, опустив плечи, отвернувшись, бритый человек. На столике в беспорядке бинты, резко пахнет разлитым лекарством.

– Вы постойте просто здесь, я сама, сама.

Я остановился в дверях.

Сестра зашла, быстро заговорила. Пациент дернул шеей, посмотрел на нее, на меня. Встал. Огромный, длинные руки, как у животного ленивца, стул в них, как игрушка. Все крупное – нос, уши, выпуклые глаза близоруко прищурены.

– Извините меня, доктор, – он принял меня за врача, потер длинные руки, ладони. – Что-то я никак не пойму, что здесь, – обвел глазами, как будто обхватил всю комнату.

Сестра усадила его с улыбкой, принялась за дело. Быстро и аккуратно делала перевязку. На виске у пациента ссадина. Рана посерьезней на затылке. Круглая голова, хорошо различимо небольшое пятно, невус. Ягодная розовая родинка за ухом.

– Ничего, ничего, пожалуйста, не крутите шеей.

Я рассматривал его, прислонившись к двери. Пижаму ему выдали от разных комплектов – видно, не нашлось такого большого размера. Он заметил мой взгляд. Виновато почти улыбнулся, скорее, поджал губы.

– Да вы не волнуйтесь, это я что-то… растерялся. Понимаете, доктор…

Сестра собрала бинты. Уходя, я еще раз на него оглянулся. Белая обмотанная голова, полосатая гора на кровати – он снова хмуро смотрел в окно.

Я вернулся к заполнению карточек. Но сосредоточиться не удавалось, пациент из последней палаты крутился в голове. Я бросил писать, вот перед глазами картина – сестра бинтует его голову. Проговорил вслух фразу для запоминания последовательности черепных нервов: обонятельный, зрительный. О Зиночка, голубка белокрылая, тебя одну лишь вижу я. Вижу я… Строчки помогали очистить голову. Пациент из последней палаты очевидно был мне знаком. Где-то я видел эту фигуру совсем недавно. И вот я вспомнил. «Агнесса, Нанберг она по мужу, взяла его фамилию, посмотрите». Определенно я видел его, когда говорил с этой женщиной в УГРО, Верой. Он совсем не похож на свое фото, но это не важно. Я натренировался по деталям – этот силуэт – крупный, почти великан – сутулится немного, форма головы – он! Бросил недопитый стакан, чай плеснул на незаполненные карточки, черт. Лифт в нижний этаж. В подвале сыро, кипятят белье – я нашел сестру, она сосредоточенно складывала простыни.

– Могу я у вас узнать о пациенте?

– Этот? Который сердится, с травмой? – она шевелила губами, считая вслух стопки простыней, – десять, двенадцать…

– Откуда он здесь?

– Привезли накануне вчера.

– А жена? С ним была молодая женщина?

– Нет, – удивленный взгляд. – Его подобрали у реки, в каком-то болотце, в камышах. Он совершенно в потерянном состоянии. Ничего не помнит. Его привезли сезонные рабочие. Оставили его нам и вот – уехали! Нет, там никого не было больше. Они поискали вокруг, думали отыскать его вещи. Нашли вроде бы пиджак или пальто. Но, может, вещь и не его. Нашли еще один ботинок. Обычный такой, знаете. А второго нет.

– У реки на берегу? Случайно, не рядом с портом? Или, может, ниже?

– Совсем нет. В другой стороне. Недалеко от станицы. Видно, ограбили его на берегу. Хотели спихнуть в воду или так бросили. Раздели. В крови весь. Постучали к нам, мы уговаривали везти в больницу. У нас же другое направление… но прочли слово «лечебница» и ни в какую. А он в таком состоянии, что было делать, взяли.

Получалось, его нашли совсем в другой стороне, далеко от пристани и гораздо выше по течению? Может, я все же ошибся, не тот.

– Расспрашиваем, что с ним случилось, говорит, не помнит. Очень нервничает, злится. Кричит.

– Злится?

– Ну да. Узнали только, что он сам из Армавира. Наверное, в Ростове был по делам. Документов при нем никаких.

– А почему из Армавира?

– Так он сказал. Город в карточке так и указан – четырнадцать, шестнадцать, – она продолжала считать стопки. – Мы хотели, кстати, говорить с вами, чтобы нам в милиции помогли разыскать его родных. Может, дали бы телеграмму в Армавир. Вы у профессора узнайте, он даст разрешение пациента хорошенько расспросить.

Армавир, что за ерунда. Неужели не он?

* * *

Профессор Рыдзюн, о котором говорила сестра, был примером человека выдающегося. Владелец «Электрической водной лечебницы» и ее же главный врач при старой власти, он сумел удержаться и при новой. Средства на клинику получил у старовера-купца, сестра которого якобы «тронулась умом» после потрясения. В любом случае одна палата действительно была закреплена за неким особенным пациентом. Оснащена клиника по последнему слову. Здесь занимаются лечением неврозов. Пациентам предлагаются гидроэлектрические процедуры. Есть отделения для душевнобольных и для нервных болезней, а еще «кабинет Теслы» – терапия электричеством. Кроме лечения водой и светом, применяется душ Шарко при истерии. Профессор состоял в тесной переписке с Берлинским институтом психоанализа. Для проведении экспертиз по поручению суда Рыдзюн не раз привлекался к работе следствия как эксперт в области психиатрии. Именно поэтому я познакомился с ним.

После семнадцатого года клиника расцвела необычайно. У всех без исключения были расстроены нервы. Новая власть поддерживала самые авангардые идеи, такие как теория омоложения организма при помощи переливания крови от молодых старикам. В испытаниях принимала участие даже сестра Ленина. Совнарком в Москве разрешил открыть Институт по изучению мозга и психической деятельности под руководством Бехтерева. Шли разговоры об организации «лаборатории сна». Умный и осторожный Рыдзюн (профессор Р.) при поддержке властей «выбил» в Ростове разрешение заняться не только механикой сна, но и теорией гипноза.

Работа в клинике мне подходила, и я не бросил своих дежурств, стараясь совмещать их со службой в милиции. Сам Р., на правах давнего знакомства, называл меня «товарищ сыщик». Временами разбирал при мне интереснейшие случаи, угощая красным от долгой заварки чаем, и любил порассуждать вслух о причинах преступных наклонностей. Профессор был немногим из тех, кто знал о моих трудностях с запоминанием лиц и страхе, что ситуация может ухудшиться.

Кабинет Р. был стратегически расположен так, чтобы он мог легко наблюдать за всеми, дверь он всегда держал открытой. Но самого профессора сейчас не было, я решил подождать и сел в кресло у стола. Над ним на блеклых обоях висела картина, неизбежная во всех клиниках такого пофиля: остров мертвых, заросший кипарисами, и перевозчик в саване – все явно к месту, избытку радости в клинике профессора взяться неоткуда. Наконец, продолжая отдавать какие-то указания на ходу, в кабинет вошел сам Р. Внешне он необычайно напоминал доктора Тульпа, изображенного на картине «Урок анатомии», – не хватало только широкого воротника. Впрочем, экстравагантная деталь все же имелась: профессор почти никогда не снимал очки с синими стеклами, утверждая, что его глаза болезненно реагируют на свет. Когда я изложил просьбу расспросить пациента из последней палаты, он оживился.

– Интересный случай. Вам, видимо, он особенно любопытен? Вы же интересуетесь вопросами механизма памяти. Так, посмотрим, что могу рассказать вам я. Видимо, потеря памяти вследствие травмы головы, потрясения. Возможно переохлаждение.

– Он долго был в воде? Сестра сказала, его ударили по голове и ограбили на берегу.

– Это неизвестно. Нашли его у берега, он долго пролежал в иле и стоячей воде.

– Он вроде бы по служебной командировке, приехал из Армавира?

– Да, это он рассказывает, но за правдивость сложно ручаться. Еще вспомнил, что раньше бывал в Ростове по делам строительного треста. Помнит улицы. – Профессор неожиданно усмехнулся. – Комету Галлея, представьте, помнит. Увидел у меня старый журнал за десятый год. Помнит, как боялись того, что хвост кометы коснется Земли, и наводнения, которое смоет город. Интересен, кстати, этот страх воды… да, во время кометы были вообще интереснейшие случаи массовой истерии…

Профессор полез копаться в бумагах, но я отвлек его:

– А что-то еще помнит?

– Не много. Назвать свое имя не может. Но я попросил его поставить подпись и вот – пожалуйста!

Он протянул мне лист с подписью, не слишком разборчиво, но читается. Пожалуй, может быть и Нанберг, но может и нет.

– Фамилии не разобрать. Курит, навыки сохранились. Сестра сказала, помогал ей тампонировать рану так, как будто умеет что-то по врачебному делу.

– Могу я расспросить его?

– Конечно, попробуйте. Мы хотели просить вас, чтобы вы, как это говорится, передали его дело товарищам на работе. Нам несподручно его держать, ведь здесь не госпиталь. Физически он в общем здоров. Ссадины заживают. Это не редкое явление, память скоро восстановится. Травма, переохлаждение, сильное нервное потрясение. У самых крепких мужчин бывает. К тому же он немолод. Нервная система изношена.

Пациент из последней палаты не спросил, зачем я опять пришел к нему. Он был молчалив и стал еще мрачнее, когда я попробовал начать расспросы. Слушая, он постоянно трогал повязку на голове, и наконец сестра, подойдя, удержала его руку.

– Не нужно его сейчас слишком волновать.

– Всего несколько вопросов. Вы знаете, где вы?

– В Ростове, в какой-то больнице, знаю.

– Вы помните что-то о том месте, где вас нашли?

– Не слишком. Помню… я помню воду. Лужа какая-то с тиной, собака все время лаяла. Меня ограбили. Ударили по голове.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Нет. Так мне сказали. Мне сообщили об этом здесь. Что меня ударили, – его рука снова метнулась к голове.

– Прошу прощения, мне нужно осмотреть вас.

Пока я осматривал его, пациент из последней палаты сидел абсолютно безучастно. Только пальцы его шевелились беспокойно. Он оставил в покое повязку, вместо этого постоянно дотрагивался то до простыни, то до блестящей шишки на столбике кровати. Большая, классической формы голова была наголо обрита. Но густые прямые брови и ресницы явно опалены огнем довольно сильно. Как и волосы на руках. На руках же обнаружились и легкие ожоги, которые легко спутать со ссадинами.

– А что последнее вы можете вспомнить? Откуда вы приехали в Ростов?

– Не знаю, – он явно начинал сильнее волноваться, – Армавир. Я работаю в Армавире. Стройка. Второй этаж, дом в тупике. Второй этаж. Там квартира.

Он оторвал руки от столбика кровати и, взявшись покрепче за голову, качнулся в сторону. Было очевидно, что толку не будет, а пожалуй, и хуже станет. Сестра тронула меня за рукав. Еще один вопрос.

– А имя Агнесса вам знакомо?

– Агнесса?

Он замолчал. Но тут абсолютно некстати сунулась сестра:

– Жена? Жену вашу вы помните?

– Жену? – он сгреб простыню в кулак. – Нет! Нет! Моя жена умерла давно! Давно! Она никогда не бывала здесь, никогда! Я не знаю никакую Агнессу, откуда вы взяли? Я не знаком!

– Простите, но позвольте еще спросить. Вы можете описать нам вашу жену? Которая давно умерла. Молодая женщина. Высокая.

– Нет, моя жена – она вот, – он шарил рукой по груди. – Вот здесь макушка, здесь целовал, волосы темные… не помню. Не то, не то… я не знаю.

Он беспокоился все сильнее. Нужно успокоительное. Сестра ловко закатала рукав его пижамы. Хрустнула ампула.

В коридоре сестра удержала меня:

– Вы же ведь его про жену спрашивали?

– Положим, да. Просто молодая женщина, могла быть с ним.

– Жену не вспоминает. И никого. Но он ночью плакал, я зашла. Говорит, вроде кто-то позвал его. А он вспомнить не может. Злится на себя. О спинку кровати головой стучал, еле удержала, он мужчина крупный.

Сквозь толстое стекло в двери палаты я видел, что безымянный пациент по-прежнему сидит на краю койки сгорбившись. Он снова и снова трогал спинку кровати, как будто хотел убедиться в реальности обстановки. Я понимал его. Знал, каково это – видеть слепое пятно. Не находить в собственном разуме того, что определенно должно там быть, – самых простых воспоминаний. Я подумал тогда, может быть, лучше ему не вспомнить, милосерднее?

– Если это тот самый, о котором вы думаете, значит, есть здесь родственники? – сестра поплотнее прикрыла дверь в палату. – Пусть они посмотрят на него. Мы подготовим его аккуратно.

Что же, план всем хорош, кроме одного. Я точно помнил, что та самая женщина, Вера, не оставила дежурному никакого адреса. Конечно, я пошлю запрос в Армавир, но ответ на него будет не скоро.

* * *

– Ррванину берем!

Я успел как раз перед тем, как старьевщик покатил тележку из двора клиники. Не удивившись, он смотрел, как я копаюсь в узле с негодным бельем. Сестра упомянула, что у пациента из последней палаты были вещи. Ниточка в буквальном смысле, которая могла помочь установить личность. Развернув узел, я нашел их – свернутые брюки с вдетым ремнем, рваная сорочка. Одежду разрезали, чтобы быстрее снять. Ниже разыскал ботинок. Сделан по мерке, может удастся найти сапожника. Застелив стол старыми номерами «Советского Юга», я осторожно разложил пиджак. Серый, хорошей шерсти. Проверил швы, карман. До меня их смотрели невнимательно, искали документы и бумажник. Во внутреннем кармане нашлись несколько тонких листков, полностью уничтоженых водой, сбились в ком. Удалось вытащить пару обрывков более плотных, на вид почтовые конверты. С этим уже можно работать. Метод Буринского для выявления выцветших или вытравленных надписей? А может, и нет. Сначала как можно аккуратнее высушить обрывки при помощи другой, более тонкой, бумаги. Провозился я долго, наконец соединил клочки – узнал фрагменты подписи, выдающей почерк: сильный нажим, широкий росчерк. Полностью расплывшийся штемпель и размытый адрес. Перебирая недостающие буквы, подставил несколько вариантов. Сначала выходила тарабарщина, но после десятка попыток наконец сложились два возможных адреса в Ростове. Я еще уточнил в почтовом отделении и выяснил, что ошибся и один из адресов не существует. Оставался только второй.

Тот самый дом

Вера Леонтьевна Шарф считала себя красивой женщиной. Но жизнь сделала из нее женщину хозяйственную и практическую. Она и сама не заметила, как в записной книжке напоминания о том, что нужно перелицевать, купить или найти дешевле, вытеснили все остальные. Под «найти дешевле» ставились три энергично проведенных черты. Почерк у Веры был четкий, без помарок, ошибки безжалостно замазывались чернилами, слова переписывались набело. И так постепенно переписались строчки ее судьбы. Все, что было у нее, у Веры, – красота, молодость, надежды, как-то само собой перешло к Агнессе, сменилась женская власть в семье. Не сказать и когда это началось. Но окончательно Вера поняла это, когда металась в поисках дров, два года назад, в Армавире.

Ранней весной, в марте 2-й Таманский кавалерийский полк 7-й Кавказской дивизии вошел в город. В Армавире окончательно установилась советская власть. На окраине вода от тающего снега заливала брошенные окопы, ржавели ограждения из проволоки. В зале кинотеатра «Марс» были сдвинуты к углам стулья – шел митинг. Вечно озабоченная хозяйством Вера никак не могла собрать быт из вороха цветных акцептованных чеков – они выдавались вместо денег во время осады города и теперь окончательно стали бумажками. Со злости на жизнь, времена и власти Вера отдала их соседским детям – играть в биржу. Однако и за деньги дров было нигде не достать. Дворник наотрез отказался помочь. Еще пригрозил, что доведет до «самого верха», что Верин брат ушел в Добровольческую армию, к белым. Дворник грозился «верхами», тыкая желтым пальцем в сторону то ли бывшей городской маслобойки, то ли вокзала, а Вера смотрела на него и думала, что в одном старый пьяница прав, помощи нужно искать «на верхах». Низы уже ничем не помогут.

Администрация новой власти разместилась в бывшем Зимнем клубе Общественного собрания. На двери кабинета «главного начальника из товарищей» были густо налеплены плакаты, призывающие делать противохолерные прививки. Дверь с агитацией подпирала длинная очередь из просителей. Плакаты читали с сомнением, шел слух, что от прививок народ только быстрее вымрет. Последняя надежда Веры была на этот кабинет. Но и она рухнула. Мрачный, наголо бритый товарищ с ледяной вежливостью выпроводил ее, не выслушав. Но вот после, встретив Веру на улице вместе с Агнессой, чудесным образом переменился и вдруг пообещал «любую, любую помощь». И слово сдержал. Агнесса в то время перенесла инфлюэнцу – сильно похудела, но это ей даже шло. Черты стали четче, веселые темные глаза блестели ярче. Бритый из комиссаров в эту вторую встречу представился Леоном Николаевичем Нанбергом. С Верой был приветлив, и, постоянно пожимая ручку Агнессочки в замшевых перчатках, очень твердо сказал, что новая власть обязана помогать беззащитным женщинам. А сама Вера должна получше заботиться о молодой родственнице. Вера поняла свою новую роль и приняла ее. Почему это вспомнилось? Армавир, холод, холерная агитация. Впрочем, об Агнессе она теперь думала постоянно.

Рассиживаться, впрочем, было некогда. К зиме доставали вещи, давно должна была зайти швейка. Выглянув в окно посмотреть, не идет ли она, Вера увидела совсем неожиданное. Тот самый молодой доктор из милиции стоял во дворе, задрав голову, и глядел на окна.

Как только я нашел глазами окна Нанбергов, там опустилась светлая занавеска. Вера Леонтьевна Шарф растерялась только на секунду, когда открыла мне дверь. В своем доме или, точнее, доме Нанбергов, она была совсем другой. Не такой, как при первой нашей встрече. С ровной спиной, почти балетной осанкой, скупая в движениях. Решительно смела со стола рулоны и лоскуты материи, нитки. В узле волос, в аккуратно сидящем платье – во всем была деловитость, привычка.

Извинилась:

– Я швейку ждала. Вещи Агнессы. И шуба… они лежат в нафталине, нужно заняться. Все время пытаюсь отвлечь себя. Ведь она так и не появилась и не звонила, ничего. Но раз вы пришли, то, наверное, плохие новости? – она на минуту замялась: – Я не сказала вам там, в милиции, зря. Но ведь Леона тоже нет. Леон Николаевич Нанберг – ее муж. Они могли уехать вдвоем. Они не любят расставаться, даже ненадолго. К тому же с Агнессой были деньги, крупная сумма. Он бы не отпустил ее, всегда так заботлив.

Вера присела к столу. Пальцы нервно скомкали край скатерти, но тут же отпустили, разгладили. Она решалась на вопрос, и я опередил ее, чтобы успокоить немного.

– Вера Леонтьевна, я как раз пришел сказать вам, что пока рано волноваться.

Прежде чем я успел сообщить что-то еще, она перебила меня. Как будто спустили пружину внутри, засуетилась, заговорила быстро:

– Да, да. Я уже начала думать, что зря абсолютно затеяла все это. Ведь могли быть другие причины, почему их нет. Это вероятно, это возможно. Согласитесь?

Стоя спиной ко мне, она принялась доставать чашки из внушительного, как собор, буфета.

– Вера Леонтьевна, послушайте…

– Да? Я вас прошу, называйте меня просто Вера. Ведь новые времена и так проще, – она обернулась, прижимая к груди блюдце. – Разрешите мне напоить вас чаем? Мне нужно поговорить с кем-то. Мы тут, в городе, совсем чужие, приехали недавно. У меня нет знакомых. Поговорить не с кем.

– Буду чрезвычайно вам благодарен, чай очень кстати. Промозгло на улице.

Она улыбнулась в ответ.

Пока я пристраивал пальто в прихожей, подумал, не нужно сразу говорить о том, что, возможно, Нанберг нашелся, что он в клинике. Это огорошит ее, и поговорить толком не удастся. К тому же я знал свою ахиллессову пяту – женские слезы. Вера так же возилась у буфета. На столике у окна стояло то самое фото, которое я видел в милиции.

– Мне нужно все время занимать себя делом.

Стукнула дверца, звякнула ложечка. Во дворе загремела водовозная бочка, поднялись с мест галки.

– Разрешите? – я плотнее захлопнул оконную раму.

– Спасибо. Садитесь. У меня и примус готов, будем пить чай. Вот только ничего существенного нет, уж простите. Я не готовила сегодня.

– Ну что вы, ничего не нужно. Вера Леонтьевна, скажите, почему вы не оставили в милиции адрес?

– Но как же не нужно? Ветчина, свежая. И еще – не церемоньтесь, пожалуйста, мармелад «горошек» на свекловичном сахаре, очень вкусный. Агнесса – сладкоежка, я беру для нее свежий. – Голос ее звучал глуховато. – И всегда держу в буфете банку шпротов. Если придется что-то на скорую руку. Хотя удобно – в квартире есть кухня. Конечно, она общая, но все равно.

– Вера, Вера Леонтьевна, – она так и не спросила, откуда у меня адрес.

– Лучше все-таки просто Вера. Там была такая суета, и я вдруг почувствовала себя плохо. Вся эта обстановка. И просто вылетело из головы, а потом на улице я подумала, что Агнесса могла уже вернуться. И тогда все это будет ни к чему, даже лишнее.

– Но ведь она не вернулась? – интересно, что именно Вера Леонтьевна, для меня просто Вера, недоговаривает.

– Нет. Хорошо. Я расскажу. И вы мне поможете, – хозяйка поправила салфетку. – Агнесса действительно собиралась в Таганрог. Днем она уехала на пристань. Меня дома не было. От нас накануне ушла кухарка, безответственные люди! В общем, многое стало сложнее. Но когда я вернулась, понимаете, Леона… Тоже нет. Это муж Агнессы. Видимо, они поехали вместе. Они обсуждали это, был разговор накануне. И вот их нет. А Леону уже был звонок со службы. Точнее, ведь он, ох, Леон Николаевич занимает высокую должность – уполномоченный горсовета. На нем сейчас большая стройка. Он бывший боевой командир, а там ценные стройматериалы. Многие инженеры, сами понимаете, из бывших. Да и в целом, Леон так говорит, неспокойная обстановка. И я, сама не знаю почему, сказала, что у Леона Николаевича грипп, простудился. Лежит. Поверьте, я просто растерялась. Их нет. Ни записки, ничего!

– А раньше, если они уезжали вдвоем, допустим, по делу, они оставляли записки?

– Нет. В общем, нет. Но ведь их нет так долго.

– Вот на этом фото, – я кивнул на столик, – там Леон Нанберг?

– Да, он. Мы снялись втроем еще в Армавире. Знаете, ведь там Агнесса и познакомилась с Леоном, только, представьте, благодаря абсолютной чепухе! Нам не выдали дрова, под предлогом, что мой брат… По абсолютно глупой причине. И вот Леон Николаевич тогда нам очень помог.

Значит, Армавир из отрывочных воспоминаний пациента в последней палате прояснился. Оставались детали.

– Опишите мне, пожалуйста, Леона Николаевича Нанберга.

– Вот фото. А если на словах, то высокий. Вот вы не слишком низкого роста, но он будет выше вас. Бреется наголо, такой видный мужчина.

– Вера, вспомните, у него есть родимые пятна, шрамы?

Под ее прямыми, строго причесанными волосами неожиданно заалели уши.

– Ну что вы! Откуда же мне знать о шрамах Леона Николаевича. Родинка действительно есть, на затылке, за ухом. Я сейчас вот принесу еще фото.

Она вышла, и я осмотрелся. Нанбергу выделили квартиру во втором этаже дома у старообрядческой церкви. Каменный крепкий дом с палисадником и кованой оградой на самом краю улицы. Через арки дворов проход к реке. Она немного видна из окон, серое на желтом – к мутной воде пикируют чайки. Комнаты безупречно чистые, определенно чувствуется женская рука. Синяя ваза с астрами на лакированной высокой этажерке. Плюшевые накидки на креслах. На стенах пейзажи, литографии. Дверь в соседнюю комнату открыта, видна львиная лапа стола с наваленными бумагами, книгами. Просторно, светло, большие окна и высокие балконные двери. Вера двигалась в свете и воздухе, как рыба в аквариуме. Она принесла бархатный, с металлическими тусклыми уголками альбом. Заметив мой взгляд, прикрыла распахнутую дверь.

– Это комната ЛН, он называет ее «мой кабинет». Всегда против того, чтобы там убирали, трогали его бумаги. Хотя какой кабинет? Ведь бывшая гладильня. Повернуться негде. Стол еле вошел. Леон сердился на меня, думал совсем отдать, подарить. Есть у нас такие знакомые… Не могут удержаться, чужого не выпросить. А Леон буквально ничего для себя. Представьте! Вот, в эту квартиру подселил молодого служащего, шофера. Хотя комнаты выделены ему полностью. Когда Леон с Нессой поженились, у него не было хорошего постельного белья! Все – сплошная штопка. Ночевал на работе! У него на службе такой, знаете, диван неудобный, деревянный, ужасно. Мы все привезли с собой и даже посуду. Хорошо, что здесь можно все купить. Ростов, конечно, с Армавиром не сравнится, что вы! Ведь Армавир и городом стали называть только перед германской войной. А раньше было почти село, река. Хотя, конечно, имелась и почтово-телеграфная контора, и даже театр, и газета!

– Позвольте спросить, как вы оказались в Ростове? Это не праздное любопытство, вы же понимаете.

– Агнесса была женой моего брата. Там, в Армавире. Понимаете, когда Гера пропал, было как-то естественно нам друга друга поддерживать. И Гера ее очень любил. Гера – это мой брат, я старшая. Мы так его называли. На самом деле он, конечно, Герман. У нас очень старая фамилия, немецкая. Агнессочка тоже была Шарф. Когда была женой Германа. Но потом взяла фамилию Леона Николаевича.

– А как они познакомились?

– Ах, ну это вот та самая история с дровами. Нечем, ну совершенно нечем было топить. Даже шуфра не достать. И я рискнула пойти попросить. Леон… он решал все городские вопросы, и к нему всегда была очередь. И вот, он помог нам. Очень! И потом приезжал узнать, как здоровье Агнессы, она зимой долго болела. И он навещал ее несколько раз. И потом, понимаете… Да, Армавир небольшой город и все на виду, все говорят. Но абсолютно ничего, понимаете, не было.

– Несомненно, но вы все же расскажете?

– Никто не может осуждать Агнессу, и я первая этого не сделаю. Когда она встретила моего брата, то была очень молоденькой. И было, знаете, совсем другое время. Герман, мой брат и первый муж Агнессы, он был очень красив. Простите, нет, нет я сейчас, – вытерла глаза.

– Вера, это самые обычные вопросы, не волнуйтесь. Если вам тяжело вспоминать, отложим?

– Все в порядке. Они были тогда все такие красивые, эти мальчики. Гера прекрасно играл на рояле, прекрасно.

Задумавшись, Вера медленно переворачивала страницы альбома. Вылетел лист, исписанный мелким почерком. Она подхватила его и сунула в карман.

– Это просто стихи. Их писал друг моего брата, мне. Все-таки, знаете, они были особенными, эти молодые люди. Гере вот только исполнилось 23 года. Щеголи. Они ведь о смерти не думали, только о подвиге за веру, – она запнулась, – и отечество. Этот самый сослуживец моего брата так пел романсы, сердце сжималось. Они так красиво ухаживали! И так торопились жить. Гера хотел поскорее жениться на Агнессе. Ведь тогда бои все время. Вот он. Вот, Герман, его фотокарточка.

Молодой офицер, сильное сходство с Верой. Правильные, в общем даже красивые, но жесткие черты, твердая линия губ. Вера перебирала страницы широкими, немного мужскими ладонями. Вытащила из кармана листок со стихами, аккуратно убрала под обложку.

– А вот Агнесса. Мы в Армавире много снимались, была такая хорошая фотография Кунцева совсем рядом с нами.

– Скажите, Агнесса не красила волосы? Может, раньше была другая прическа?

– Да как же? Зачем? Она пепельная блондинка натуральная. С ее темными глазами это давало эффект. Я вам в общем верно ее описала. Ее отец, понимаете, был грек. Мать русская. И тон кожи у нее оливковый от отца. Сейчас в моде худоба. А Нессочка… выразительная. Высокая. Она смеется, что не в моде. Но это не мешает нравиться. Она и платья заказывает, чтобы была видна фигура. Вот вы спрашивали, в чем она могла уехать из дома? Я посмотрела внимательнее, не хватает ее пальто с горжеткой. Такой хороший мех. Потом еще темно-зеленое платье. Мелочи разные, пудреница, ее замшевые перчатки, подарок Леона. Еще, знаете, на столике в спальне у нее лежали серьги, теперь нет. Такие интересные, золотой шарик, а внутри – жемчуг. Можно открыть и тогда видна жемчужина, она их носила в театр. А если закрытые, то и так… Вот их нигде нет.

– Хорошо. В Таганрог она собиралась вместе с мужем?

– Ох, – Вера захлопнула альбом. – Поймите, я вовсе не уверена ни в чем! Третьего дня вроде бы они говорили, что Несса видела объявление, продаются вещи. Меха с клеймом и отдают вдруг недорого. Нет, постойте, это было в другой раз! В Таганроге она вроде бы хотела посмотреть трюмо шинуазри. Прелестная вещь, лак, но громоздкая и дорогая, и Леон Николаевич сказал, что может взять выходной на службе, чтобы его привезти. Агнесса хотела сначала посмотреть на вещь. Не покупать сразу. Но раз уж Леон предложил…

– Значит, с собой у них были деньги, большая сумма?

– Да, Леон принес недавно очень крупную сумму, гораздо больше, чем на хозяйство обычно. Держал в кабинете. Но теперь этих денег нет, – она поколебалась. – И еще одной вещи нет – оружия, револьвера Леона. Он всегда хранил его в кабинете. Но часто носил с собой, такая привычка, он ведь военный.

– А почему вы проверили, на месте ли оружие?

– В ящике лежали деньги. Я беру на хозяйство. Все с его ведома! Ну и вот… денег и пистолета нет.

– Вера Леонтьевна, позвольте, может быть деликатный вопрос. Но почему вы сразу мне не сказали, что они уехали вдвоем?

– Леон часто в отъезде по делам. Даже по нескольку дней. Поначалу я совсем не беспокоилась. Подумала, Несса уехала, а Леон просто задерживается. Он ночует на работе. Но потом мне отдали записку от швейки, Агнесса ей назначила и не дождалась. Соседи ругались, швейка и звонила нам и стучала. И уже пошел слух, что в порту пожар. Поверите, я ночами не сплю, все думаю, как нужно было поступить. Ведь подними я зря шум, и на службе у Леона выйдет история, а потом все разрешится, и они вернутся, понимаете?

Да уж, старший уполномоченный горсовета просто так пропасть не может.

– Но ведь со службы все-таки звонили, и вы сказали, что у Нанберга грипп? Не нужно волноваться об этом звонке. Вы растерялись. Вас, разумеется, можно понять.

Вера немного успокоилась.

– Да, такая глупость, – у нее была привычка близко наклоняться к собеседнику: – Вы правы, именно растерялась.

– А что было накануне? Перед вашим отъездом в станицы все было в порядке?

– Конечно! Все как обычно.

– Вера, можете поточнее сказать, что за газета, где было объявление?

– Даже и не знаю. Агнесса хранила такие объявления, вырезала их и собирала. Вдруг возможность приобрести хорошую вещь? Сейчас ведь многие продают…

Вера бросила короткий взгляд на полку с фарфоровыми часами. На них выделялся золоченый вензель.

– Леон дразнил ее мещаночкой. Все же он совслужащий, не так уж одобряет. Хотя ведь нет ничего незаконного? – она немного помолчала. – Но он всегда, конечно, уступает Агнессе.

Снова открыла альбом, полистала.

– Вот фото, они вдвоем с Леоном. Как раз перед свадьбой. Дом пришлось оставить, туда вселили других людей. А мы переехали в комнаты на Бульварной, бывшая генерала Засса, неподалеку театр «Марс». Это все устроил он.

– Квартира на втором этаже? – Я вспомнил слова пациента из последней палаты.

– Нет, почему вы так подумали? Очень удобные комнаты, флигель, там раньше помещалась прислуга. Но зато свой отдельный вход и даже телефон. Агнессе завидовали, знаете. Очень многие. Она даже обрадовалась, когда пришло это назначение для Леона в Ростов. Там, в Армавире, со знакомыми разладились отношения после их свадьбы.

Мне показалось – в прихожей стукнула дверь. Но Вера не подняла головы, рассматривала фотокарточки, проводя по лицам ладонью.

– Леон сразу поговорил со мной. Сказал, что хочет сделать Агнессе предложение и надеется, что я буду жить с ними, – она вдруг усмехнулась, – на правах родственницы Нессы. Я ему очень благодарна. И знаете, ведь они венчались. Сейчас просто относятся к этому, запись в актах и все. Но Леон Николаевич пошел навстречу, это было желание Нессы.

– Нанберг многим ее старше?

– Я никогда не думала об этом. Старше, конечно. И прекрасное воспитание. То есть, я хотела сказать, ведь он из семьи коммерц-советника, отец был почетным гражданином. Но происхождение не помешало. Он начинал штабным офицером у большевиков и сделал карьеру.

– Скажите, Вера, а среди ваших или Леона Николаевича близких знакомых… есть невысокая брюнетка? Я понимаю, описание из рук вон, но, может, кто-то вам вспомнится.

– Вроде нет. Немного похоже на одну приятельницу Агнессы, может быть. А почему вы об этом спрашиваете?

Она вдруг забеспокоилась.

– Ведь вы так и не сказали, зачем пришли?

– Вера, я все объясню. Позвольте еще один вопрос. До встречи с Агнессой Нанберг был женат?

– Он был вдовцом. Его первая жена умерла, – Вера захлопнула альбом и поднялась. – Знаете, перед этим в Армавире была эпидемия холеры.

– Они долго были знакомы?

– Нет, после того, как погиб Герман, все очень стремительно произошло.

Пора было переходить к главной цели визита. Снова уже явно послышался шум в прихожей. Вера прислушалась.

– А вот и Петя! Он шофер Леона. Петя, это тот самый милиционер, я вам говорила.

Шофер Петя протянул руку, представился:

– Петр Зубов.

Значит, это тот самый молодой служащий, которого Нанберги подселили, чтобы «быть как все, уплотниться». Невысокий, широкие плечи, коротко стрижен. Аккуратный. Широкое простое лицо. Выговор, типичный для южанина, «з гачком» – когда гласные произносятся чуть на выдохе, а «г» звучит, как «гхэ».

– Вера Леонтьевна была в милиции, говорила мне. Так выходит, вы по делу к нам, товарищ милиционер?

Он все так же стоял в дверях и, говоря со мной, посматривал на Веру.

– Но ведь я беспокоюсь. Нессы нет. Леона нет. И этот пожар на пароходе, – она звенела чашками, убирала со стола.

– Вы что-то узнали?

– Возможно. Вера Леонтьевна, вам нужно поехать со мной.

– Зачем? Ведь их не нашли среди пропавших, вы сами мне сказали, их там нет?

– Послушайте. Я хочу попросить вас взглянуть на одного пациента. Пострадавшего. Он не серьезно пострадал, не беспокойтесь. Вам просто нужно посмотреть на него.

– Это Леон, скажите, это ведь он?

– Возможно. Вам нужно будет посмотреть на него. И не надо волноваться, если он не сможет сразу узнать вас. У него травма головы и немного, знаете, спутаны мысли.

Шофер тут же засуетился.

– Где пальто ваше? Я вас отвезу. Вас и вот… товарища.

Клиника профессора Р. Пациент

Выцветшая маркиза над лавкой «Продажа фруктовых вод и кваса» хлопнула, столбом полетела пыль. Погода опять крутит. Вера поплотнее запахнула пальто и прикрыла глаза. Шофер поддержал ее под руку. Тяжелая деревянная дверь лечебницы отсырела и не желала плотно закрываться. Я пропустил Веру вперед и оглянулся на шофера.

– Вы идете?

– Побуду здесь. Пацанва сейчас набежит, мотор не хочу оставлять.

Он постучал папиросой по пачке. Попинал сапогом мячики шин авто.

– Вы спрашивали Веру насчет брюнетки из знакомых – у жены Леона Николаевича были темные волосы.

– Первой жены.

– Да. Первой.

Значит, в коридоре Петя стоял довольно долго.

* * *

Вера узнала в пациенте из последней палаты Леона Нанберга. Но он не узнал ее.

– Может, лучше, что он не помнит. Пока. Ведь Агнессы до сих пор нет. Он будет переживать. А так… ведь лучше?

Мы говорили в коридоре, рядом с палатой.

– Подумайте, могло быть так, что Агнесса, растерявшись в суматохе, поехала не домой? К кому она могла бы обратиться?

– Но как же? Мы совсем недавно здесь. У Агнессы, конечно, есть приятельницы. Но не близкие. Полгода назад она посещала лекции по повышению политической грамотности. По просьбе Леона. Лекции устроили для всех, в том числе и жен совслужащих. Агнесса, бывало, вечерами сидела, зубрила… Леон Николаевич так гордился ею! А так, ведь они с Леоном всегда вместе, и в ресторан, и в театр, если у него выпадет свободное время. Ох – простите, – она оглянулась на дверь палаты, поискала платок.

Пожалуй, сейчас здесь можно рассчитывать, что она будет откровенней, чем дома. Шофер не появлялся, ждал на улице. Вдоль стены стояли стулья, я помог Вере присесть, она опустилась тяжело, как упала.

– Нанберги не ссорились накануне? Просто ведь могло быть, что женщина после ссоры, взволнована. Вот и решила, допустим, побыть у приятельницы.

– Да что вы! Они очень редко ссорились. Конечно, в семье бывает разное. Да и у Агнессы, нужно сказать, твердый характер. Но Леон уступает всегда. В Армавире он нас буквально спас, понимаете? Я вам говорила, что Герман, мой брат, был офицером. Но вы не знаете всего. Когда началась Гражданская, Гера сразу пошел служить на бронепоезд – «Морская батарея № 2», так он назывался. А уж потом, когда все это случилось, революция, он так понял свой долг, понимаете? Герман оставался офицером, монархистом и, конечно, вступил в группу Союза фронтовиков.

– Понимаю.

– Объявили, что военные и даже офицеры могут остаться в городе. Не будет преследования. Гера не поверил, но не хотел бросать нас одних. И вот, внезапно читаем – приказ! Бывшим военным нужно прибыть по адресу, вроде бы для регистрации. Гера уехал и все, не вернулся. Потом нам сказали, – она вдруг быстро подняла руки к глазам, сильно прижала: – Ночью постучался знакомый брата. Он чудом спасся. В общем, им прочли приговор и – все. Я ездила туда, потом. Искала, искала…

– А Агнесса?

– Несса не поехала. Была зима, холодно. Она жаловалась на простуды. И вот мы остались вдвоем в доме наших родителей. Дом, большой сад. Агнесса вдова, куда ей деваться? Да и это естественно. Но мы никогда не скрывали, что Герман… погиб. И весь город знал об этом. И Леон тоже! Он все знал, но никогда не попрекнул, ни разу.

Нанберг, что же, и в самом деле пошел на некоторый риск, связывая свою жизнь с вдовой белого офицера.

– Но, знаете, конечно, было трудно. Знакомые ничем не могли нам помочь, сами в таком положении. А за Нессой всегда ухаживали. Она умела понравиться. Был один лавочник, все носил ей кофе, шоколад. Когда Геры не стало, то даже он сразу же исчез. Ни от кого не было поддержки. И вдруг как чудо! Появился Леон. Ведь когда пришла новая власть, то Несса переживала. А Леон все-все уладил… И между прочим, как только Леон стал бывать у нас и стало ясно, что… ну, в общем, сразу же тот самый лавочник снова объявился! Представьте, приволок Нессе презент, как он выразился, – хороший чемодан, ей хотелось кожаный, но не было возможности. Одеколон, пудру, еще что-то, вроде для свадьбы. Мы поспорили. Я считала – взять недопустимо. Но Несса взяла, сказала, делает ему одолжение.

Дверь бухнула, впуская холодный воздух, в коридоре замаячил шофер. Вера поднялась.

– Спасибо вам. Я приеду завтра, условилась с сестрой. Снова поговорю с ним, – прижимая платок плотно к губам, она посмотрела на дверь палаты.

Растерянную плачущую Веру увез домой шофер. Начальству я подготовил что-то вроде рапорта. Указал, что в Ростов Нанберги приехали из Армавира. Что заявление подано родственницей пропавшей, проживающей с ними в одной квартире. Просил поручить мне заняться поисками Агнессы Нанберг и выяснением подробностей нападения на ее мужа. К счастью, новые полномочия судебно-медицинских консультантов позволяли мне заняться этим практически самостоятельно. Нанберг действительно занимал высокую должность. И хотя «чинов теперь нет», все же к пропаже его жены и вероятному нападению на него самого будет пристальный интерес. На всякий случай я подумал о страховке, ходе на опережение, и включил в рапорт просьбу «выделить в помощь агента УГРО или сотрудника из общего состава». Даже объясняться с начальством не пришлось.

Сообщили о вооруженном нападении на квартиру директора театра. Погибли двое милиционеров. Нападавшие забрали драгоценности и деньги. Сам директор ранен, его сын застрелен. Директор в больнице, но шансов у него мало. Последнее, что он сумел запомнить, перед уходом налетчики сняли с пальца мертвеца перстень – печатку с гравировкой на древнееврейском языке. Осмотр квартиры директора театра не затянулся. На двери никаких следов взлома. Очевидно, просто неосторожно открыли на стук и налетчики выдавили дверь плечом. Фотографа я опять поймать не успел. Подумал, не взять ли с собой Зыкина, но находиться в его обществе без надобности не хотелось. Нужно было побывать в порту, чтобы осмотреть бывший «Цесаревич», а ныне пароход «Советская республика».

Порт

То, что осталось от сгоревшего парохода, отбуксировали за причалы и склады. Улицы Ростова в последние годы тонули в шелухе подсолнухов, а вокруг порта к мусору мешалось еще и зерно. На кучах шелухи по обочинам толпились стаи городских птиц и чаек. Сквозь густой осенний туман, как через вату, звенели рынды на судах, грохотали телеги, слышались окрики. Над рекой плыл дым катеров и моторных лодок. Вода в пятнах мазута билась, переворачивая щепки у берега. Здесь был другой город, который строился и жил от порта.

От храма к гавани сеткой накинуты улицы. Вдоль них к базару поднимаются дома коммерсантов, построенные с претензией на роскошь, но на фундаменте крепком, не легкомысленном. Здесь сплошь лавки и магазины. Ниже, у реки, и уже ближе к порту – дома и бараки рабочих. Виднеется темное шестиэтажное здание мельницы старообрядца Парамонова. Еще ближе к порту ночлежки, клоповники. Квадрат города, куда входят два базара – Старый и Новый, а также ростовский порт, – самый давний. Это границы крепости. Вокруг Старого базара всяких жуликов полно, но есть еще и Новый, славящийся, как пишут в наших бесполезных отчетах, «скупщиками краденого, спекулянтами золотыми, серебряными и другими вещами», туда ежедневно являются матросы, отбирают разное имущество, и бороться с ними постовой милиционер и дежурный по базару не в силах. В этот квадрат влезли и трущобы, поразительные по размерам для в прошлом уездного города. Два известнейших вертепа – «Окаянку» и «Обжорку» – много лет связывал между собой обычный, но необычайно запущенный базарный ватерклозет. После пожара на рынке притон немного перестроили. Ближе к береговой линии на содержателей притонов очевидно влияет романтика места и названия клоповников здесь другие: «Разливное море», «Дон». Обитатели «базарных» и «береговых» вертепов между собой всегда враждовали. Постоянные клиенты «базарных» звались кондукторами, бог знает почему. А уж «береговые» – ракоедами, по очевидной причине. В последние годы перед революцией врачи, общественность и частью полициейские чины начали разговоры о «внимании к трущобам». Однако те на месте. Перестроились немного. Посетители изменились. Но все так же здесь можно «угоститься» смирновкой или кокаином, сыграть в «стирки» – карты, за копейки снять койку на ночь или «нумер» пошикарней. В «нумерах» часты особые гости – взломщики сейфов и воры.

Порт Ростова мог бы поспорить с Одесским. Надо сказать, многие видели в двух городах сходство, выраженное в южном бойком характере, алхимическом смешении кровей, коммерческой жилке. Вместо соперничества города взаимно «впечатлились», как сказали бы в Одессе, оставаясь в неизменном друг к другу уважении. Однако предприимчивые ростовцы и здесь не упустили своего, наладив поставку и продажу импортных товаров из Одесского порта. Потом лихая воровская слава закрепила за городами прозвания «мамы и папы».

Порт, как и базар, то самое место, где, как в человеческой вене, – пульсирует ток жизни, ее кровь. В порт Ростова везли колониальные товары – оливковое масло, чай, кофе, апельсины, а оттуда – шерсть и зерно, медь и лес. И ведь подумать только – местные коммерсанты умудрились даже устроить первый в стране сеанс радиосвязи именно здесь! Деньги в очередной раз двинули прогресс, «беспроволочный телеграф» установили, чтобы легче было проходить узкие гирла Дона. На реке сильные течения, сложное судоходство.

Красные кирпичные стены портовых складов и административных зданий тянулись вдоль реки сплошной линией. Рельсы железной дороги уходили к хлебной ссыпке (элеватору). На мостках у стены грелись грузчики, я спросил у них, пройду ли к пароходу. Махнули рукой. Пробравшись через лес черных тонких снастей рыбаков на пристани и шныряющих в ожидании улова кошек, я вышел прямо к остаткам «Советской республики». Пароход пострадал гораздо меньше, чем я думал. На берегу перед ним возились несколько портовых служащих. Разглядывали ящик несгораемой кассы. Выяснилось, что после пожара его облили водой и распахнули. Документы и деньги, что были внутри, конечно, превратились в пепел.

– Вам подождать нужно было, слишком резкий скачок температур.

Один из них, перебирая сгоревшие бумаги, поднял голову.

– А вы, гражданин, откуда? С порта или с полиции?

– Из милиции. Нужно осмотреть пароход.

– Да, что же, – он бросил горелую бумагу и поднялся, – если надо, так смотрите. Я старпом. Вместо капитана.

Капитан, который сильно расшиб ноги на пожаре, оставался еще в больнице. А по сути под следствием – до разбирательства. Старпом, пожилой, с лицом, как старое седло, с сомнением посматривал на меня, на пароход, на матросов.

– Полезете, что ли? Ну, если шею свернете, нашей вины не будет.

Я заверил, что точно не будет. Но для начала спросил, не помнит ли он среди пассажиров Нанбергов. Фотокарточка Агнессы Нанберг была со мной. Страпом покрутил карточку в руках, сунул остальным.

– Вроде бы эта дамочка-гражданка была с мужем. Такая она… заметная. Хотя, может, и не она. На пассажиров мне смотреть особенно недосуг. Сами понимаете. Гражданка была. Попросила устроить ей каюту.

– А разве есть каюты?

– Так есть. Она сказала, муж устает на службе. Я их разместил, – он насупился, напрягся, – а что же? Разве нарушение?

Я понятия не имел, нарушение это или нет, но уверил его, что все в порядке.

– Эту каюту часто занимают?

– Иногда пускаем. Бывает с дитем грудным. Или приличная публика. Гражданочка была чисто одета, что не пустить. Опять же, муж военный, солидный.

Я мог угадать ответ, но все же спросил:

– А во время пожара вы их видели?

– Да куда ж. Не до того нам было. Мы ведь… чтобы все, а оно вон как вышло. Капитан под делами, расспрашивают его. Как будто он виноват! А пароход-то старый! Ваша контора придумает, за что человека ухватить, – старпом сплюнул длинно. – Ну, полезете, что ли?

Я хотел еще узнать про эвакуацию, но посмотрел в тоскующее неприязненное лицо и решил с расспросами повременить.

– Полезу. Но только с вами, вы там все знаете, подскажете мне.

– Конечно, там в любой момент подломится, что уж, давайте.

Приличный кусок носовой части справа сгорел, палубу огонь затронул меньше. Старпом заметил мой взгляд и объяснил:

– Так ветер пошел, – он говорил «пошо́л», – с той стороны, понесло огонь вот и… – Он дернул доску обшивки и показал, что она обуглилась полностью. – А там и немного совсем сгорело, – махнул рукой на другую сторону.

Пароход небольшой, двухпалубный. Американской системы с задними колесами. За дощатой рубкой, поднятой к небу пальцем, торчит труба.

– Судно старое. Но построено на совесть, англичане делали, – мой проводник ткнул в круглую чугунину на стене, и я прочел английскую надпись «Ливерпуль предприятие Джона Лерда» (John Laird).

– Он ведь еще до Керчи, до Тамани бегал. Хотели аж на Константинополь поставить, из Таганрога.

До семнадцатого года работала линия Таганрог – Константинополь, рейсы шли через каждые две недели до самой осени.

– Но там море штормливое, не сдюжил бы. А когда срок ему вышел, тогда уж тут на рейс определили.

Пароход снабжался котлом, работавшим на антраците, и двумя паровыми машинами. Старпом толковал мне еще про парораспределительный механизм, что-то про «кулиску Гучча» или Гунча… Хорошо бы установить очаг пожара.

– А от чего загорелось?

– Сейчас уже не понять. Вообще оно бывает как? Вот, если, к примеру, нечистым угольем топят, тогда засор и пламя идет назад – вот тебе и пожар. А бывает другое, видите штырье торчит? – Я посмотрел. Железное вроде крюка крепление. – Это от фонаря. Конечно, по раньшему времени по циркулярному предписанию их надо олеином заправлять. Но олеина взять негде – керосином заправляли, а тот известно – что? Керосин горит враз. Темнеет сейчас рано. Ну и вот, если бы кто забыл опустить фитиль – то стекло лопнет запросто. Опять же если, допустим, взять канат, то может легко полыхнуть, маслом опять же пропитан.

Ногой он пошевелил мокрые и грязные канаты, обмотанные вокруг тумбы. Я подошел ближе, немного порылся среди обугленных досок, разыскал фонарь. Толстые стекла были целы, только сильно закопчены. Старпом глянул на фонарь мельком. Ни керосин, ни даже олеин, которого не достать, тут ни при чем. Когда я отодвинул остатки деревянной лавки от стены, в обшивке обнаружились дыры, входные отверстия от пуль.

– Стрельбу слышали?

Я открыл чемоданчик и начал вырезать ножом часть обшивки из стены – дерево было влажное, поддавалось легко, но действовать приходилось крайне аккуратно, чтобы не повредить пулю. Измеряя диаметр следов и расстояние между ними, я прикинул местоположение стрелявшего. Определить тип пули по ее форме не трудно – внешний вид пули «нагана», «браунинга», трехлинейки мне известен.

Старпом помолчал. Да, треск пуль отличают с Гражданской, не ошиблись бы.

– Слыхали… ваши ж и палили. А может, бандюки, все одно.

– Ты не перегибай все-таки.

Но он и сам понял, что хватил через край.

– Ладно. Тут, видишь, бочки стояли – солидол везли. И корзины – виноград поздний, да там черт знает что еще, а поверху корзин рогожи. Прикрыты ими. Бочки к этой самой матери лопнули, и рогожи сразу занялись. А тут дурак один схватил ведро, на палубе стояло, – и его на пламя! Оно, конечно, пошло сильнее. Руки ему сожгло начисто, говорят. Он и побежал, орет «батюшки, горим!». Конечно, паника. А горело уже тогда порядком – бросились тушить, кидали польты. Капитан приказал дать полный ход и поворотил пароход к берегу, на отлогое место. А тут откуда ни возьмись – баржа́! Мы не дали ей свистков, да она бы и не успела…

Стрельба объясняла, почему лопнула бочка, ее пробила пуля. Была только одна странность, насколько я понял, милиционеры и бандиты сидели в ресторане, когда началась паника. Ресторан располагался выше пассажирской палубы. Значит, стрельбу начали не они?

– Не дали свисток, а дальше?

– Предупредительный свисток мы обязаны дать, если маневр. Ну и зацепились. Тут уж пассажиры попрыгали в воду. Дурак этот, который воду лил, молодчик, возьми и сигани первым, за ним, как стадо баранов, пошла бросаться публика без расчета. Батюшки, смотрю, старуха на воде, у ней корзина с утками, она за корзину держится. И ведь вынули ее из воды, и цела! Четыре версты проплыла на утках!

Одной пассажирке раздробило ногу, несколько получили ожоги паром из переломленной при столкновении трубы. Погибших было в общем немного. Исключая милиционеров, полегших в перестрелке. До берега добрались почти все.

– Ну и вот, мы по течению пошли. А там пожарные подоспели, но уже горело не шибко. Забросали, затушили. Да и старичок наш, – старпом потоптал обгоревшие доски, – на совесть сделан! Хотя теперь уж точно спишут его… Ну, встали мы на мели в виду берега и спустили шлюпку. На лодках подошли рыбаки. Всех, кто попрыгал, почти и вытащили. У нас вмещается, ну, пусть сто человек. Ну, крайний случай, больше пассажиров. Еще команда. Из своих недосчитались двух матросов. От раньших времен в порту есть водолазный аппарат, но его и спускать не стали – нашли утопленников, в камыши их принесло.

Утопленников – вагоновожатого из трамвайного депо и пожилую станичницу опознали, как и тело осведомителя, поврежденное винтом. Молодая, физически развитая и здоровая женщина, как Агнесса, имела все шансы добраться до берега. Даже учитывая то, что Нанберг, очевидно, получил травму головы еще на пароходе и помочь ей не мог. И все же сам он оказался гораздо выше по течению реки.

– А что здесь?

– А тут рубка и вот – каюта. Капитан ее и уступает. А что с дамочкой-то? Потонула?

– Пропала, муж ее разыскивает. Может быть, еще что-то вспомните? Что может помочь.

– Да ведь при таком раскладе не до них. Тут вот она с мужем сидела. Вторая каюта у нас заставлена разным, не зайти. А тут лавка, можно доехать аккуратно. Дверь вышибли не пойми как. Вот, – он покрутил полотно, держащееся на одной петле, – и стекло, конечно, разбито.

– Я осмотрюсь.

Он отошел к борту, закурил.

Я заглянул в каюту. Кое-что попорчено водой, но не сильно. Есть следы огня – корзины с рогожей и бочки стояли вдоль стены, но все же не близко – дверь только обгорела, стекло в ней лопнуло или выбито. Осколки валялись тут же, несколько чудом держались в раме. Я вынул их и осторожно сложил с теми, что разыскал на палубе. Сетка радиальных трещин в левом углу, расходящихся от центра. Я мог предположить, что стекло разбито пулей, и вряд ли ошибался. Саму пулю я не нашел, гильзы тоже.

Каюта узкая, тесная, как чулан. Высоко под потолком два иллюминатора. Полосатая обивка дивана полиняла и заштопана. Узкий деревянный столик. На полу царапины, похоже на следы волочения – может, тащили сундук или чемодан. Чертов Цырыпкин! Фотограф бы тут пригодился. Облокотившись о стену, я сделал набросок каюты, поточнее записал обстановку. Все-таки придется его вызвать сюда – снять царапины на полу. За подлокотником мягкой обивки сиденья я нашел несколько окурков. Папиросы, крученый табак. Продаются всюду, не дешевые, но и не слишком дорогие. Тот, кто оставил их, либо пользуется мундштуком, либо аккуратен, нет явных следов зубов. От одежды часто остаются волокна на острых и выступающих предметах – я нашел клочок рыжего меха. Достал фонарик, чтобы осмотреть пол. Отодвинул полосатый диван. Под ним в глубине у стены валялся смятый комочек визитки «Частное товарищество «Труженик». Лучшие скобяные товары». Кроме этого, ничего существенного. Со столика и сиденья дивана можно попробовать снять отпечатки. Следы рук на пожаре, в общем, сохраняются. При косом свете фонарика их можно рассмотреть на гладких поверхностях, стекле или металле. Я выкрутил плафон лампы над столиком. Без помех осмотрел металлический выключатель под ней. Отпечатки были, но четкого ни одного, все вперемешку. Был смысл поискать в неочевидных местах, на внутренних поверхностях мебели. Каюту явно убирали не часто. Прекрасные отпечатки нашлись на внутренней поверхности столика и немного нечеткие – на его крышке, как если бы этот предмет мебели схватили, чтобы отодвинуть. За спинкой лавки следы рук тоже были, но полностью смазанные, как будто кто-то в перчатках решил прибраться здесь и стереть пыль. Такие же нашлись на толстой резной ножке диванчика. Непонятно пока, что это мне дает. Я и так знал, что Нанберги были здесь. Пока я возился, наверху начался стук и послышались шаги. Я выглянул, старпом все так же торчал на палубе.

– Скажите, вы говорите, что в каюту не заходили?

– Да, туда никто. Капитан дал ключ, я отомкнул, а дамочка зашла. Потом уж вроде и муж подошел. Я его мельком видел.

– А перед этим открывали каюту?

– Да вроде нет, не нужно было.

– Там убирали, ну, может, заходили, драили полы?

– Ну, иногда заходили конечно, порядок навести, то, другое, но чтобы часто – так нет. Ни к чему. Там же грязного груза не возим.

Он вдруг заорал, замахал руками. Я вышел из каюты и, задрав голову вверх, увидел ноги, чумазые лица, следом на палубу полетела бутылка.

– Оборванцы лезут! Шуганул. Ищут вещи. Растаскивают, не уследишь. Ручки с дверей поснимали. Народец. Эти, босота, что с них взять? А тащут ведь и обычные граждане, гоняем.

Я спустился к реке, вымыть руки от копоти. Вода остро пахла рыбой.

Потом, уже на пристани, разыскал кондуктора. Она отделалась ушибом и ожогом, поврежденная рука была забинтована. Здоровой она ловко раздавала розовые корешки билетов. Между делом рассказала мне, что контроль очень формальный. Много безбилетников. Она помнила Нанберга, но не была уверена. Вроде был высокий гражданин с женой.

– Ее вы рассмотрели?

– Дама, в шляпке как все, – она отвлеклась, проверяя билет. – Да, знаете, эта дама хорошо была одета. Но легко, не по погоде.

– А как она себя вела, может, они с мужем встретили тут знакомых?

– Ой, ну откуда же, я не помню, – она вдруг рассмеялась, – туфли! Вот их я запомнила. Я же им, пассажирам, не смотрю на лицо, все больше на билеты да под ноги, смотрю, куда ступить, толпа, вещи. Вот ее туфли я запомнила, замша, пряжки широкие. Но это, может, я и спутала уже. Народу много.

В который раз я пожалел о смекалистых свидетелях, которые помнят все до мельчайшей родинки и существуют только в воображении. С кондуктором мне скорее повезло, немногие бы запомнили и это. Хотя о родинках.

– Этот мужчина, который был с ней…

– Он уж после подоспел, она прошла, а потом он! Я к нему сунулась спросить за билет. Важный товарищ, сразу видно. При шляпе, в пальто. Кашне мотается. Махнул мне рукой, мол, билеты у жены. Я смотрю, она уже поднялась наверх. Но ведь билеты-то у нее были, я их проверила. Я и не стала его останавливать.

Позже я расспросил Петра, шофера Нанберга. Он рассказал, что привез Леона к пристани, где его должна была ждать Агнесса. Но как они садились на пароход, не видел. Нанберг попросил остановить автомобиль в начале спуска улицы и сказал, что хочет пройтись пешком. Расспросами я надеялся помочь Нанбергу восстановить картину этого дня, помочь его воспоминаниям. Приметы Агнессы Нанберг я оставил дежурному, вдруг кто-то из милиционеров наткнется на нее. Или на ее тело.

Ростовский базар

Свежий ветер катил за реку облака, пышные, как шарики медицинской ваты. Вторя звону трамвая, орали гуси и петухи. Их завели дальновидные горожане еще в Гражданскую, пожертвовав ради наспех сколоченных курятников астрами в палисадниках. Шел я без цели. Но, оказавшись неподалеку от базара, подумал, что надо бы взять что-то на обед. Я мог обедать в столовой для сотрудников УГРО, была льгота, выходило дешевле. Под зеркалом в комнате я держал перетянутую аптечной резинкой обидно толстую пачку бумаг с отметками вроде «…портсигар под № Д 111491 ссуда 70 руб.» – закладные из ломбарда. Чтобы не быть уж совсем в тягость моему доброму настройщику и изредка обедать – пришлось продать или заложить кое-что из вещей. Но что-то столовской бурды не хотелось. Из щелястого павильончика – шашлычной потянуло жареным салом и дымом. Ноги сами понесли меня ко входу в рынок. Обычно по пути сюда я старался избегать улицы, где жила семья следователя Курнатовского. Когда я только пришел в УГРО, то уговаривал его вернуться. В комнатах было сильно накурено, он никого не пускал к себе. Его жена только горестно махала рукой:

– Не дает входить. Сидит с утра. Собирает все газеты до одной, читает и ругается.

В наш последний разговор он с видом человека, готового сказать «а я вас предупреждал», подсунул мне заметку о налете.

– Видели? Это еще марципанчик! Подождите, не то будет.

– Будет, непременно. Вот и не хватает вас. Вы же знаете, почти нет опытных сотрудников.

Он отмахнулся.

– Как вы не поймете, Егор. Я теперь бывший. И все – бывшее. Я вот, Егор, думаю стихи начать писать на манер, к примеру, буржуазного поэта Бунина.

Я в бешенстве ушел. Через несколько месяцев Курнатовского зарезали в нескольких шагах от дома. Тело нашли только через сутки, его забросали дровами в сарае.

На этот раз я все-таки поднялся. Коротко, грустно мы поговорили с женой Курнатовского, Марьей Алексеевной. Я пытался помочь ей уехать, разыскать родных в Харькове.

– Я должна простить, Егор. А не могу. Сил не осталось. Как быть? Так и Отец мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца… Но не выходит от сердца.

Марья Алексеевна – дочь священника. Помочь ей простить я не мог. Пообещал еще раз отправить запрос ее родственникам в Харьков.

У желтых крашеных ворот базара на меня с ходу налетел разносчик чая и, как акробат изогнувшись, не только сумел удержать горячий чай, но и запел на ходу:

– Огненный, сладкий! Стакан 30 копеек!

Высоко на мешках и тюках сидят на телегах станичники. В мешках мука, в тюках поди угадай что. Выставлены кадушки с маслом, бидоны, бутыли. Это товар нужный, разлетится вмиг. Рядом ненужное. Старого фасона, уже не пригодится в новой жизни. Шелковые жилеты под фрак. Смятые шляпы. Нижние юбки, белье, а поверху выложен халат с перьями. Станичные бабы прицениваются к халату, посмеиваясь. Штучка явно меньшей ценности, чем молоко и масло. Да и куда в ней? Хохлушка в ярком платке сидит на мешках, привезла на базар подсолнухи, припрятанные с прошлого года.

– Уступишь?

– А сколько возьмешь?

– Насыпь карман с горкой?

– Фуй, на этом уступать!

Шум, ржание кобыл станичников, запахи – все это бьется, сокращаясь, как сердечная мышца. Рядом подворье собора Рождества Пресвятой Богородицы. С севера границы базара очерчивает длинный дом зерноторговца. На фасаде растянуты белые буквы призыва:

«Чтобы с вас не драла шкур нэповская нация, мужик, держи курс на кооперацию!»

Свободную торговлю власти поначалу совсем запретили. Ввели карточки на продукты и отменили деньги. Освободили граждан от квартплаты за жилье и электричество. С ним, правда, были перебои, но факт – отменили! Натурально «дали ориентацию на полную ликвидацию денег», как писали кое-как выходящие газеты. Акциями, облигациями займов и прочими ценными бумагами растопили ростовскую баню. Деньги все же были, но они почти ничего не стоили. На десять лимонов, старых миллионов, можно было взять пару фунтов кофе, но только сегодня. А завтра эти фруктовые бумажки-«лимончики» могли и вовсе ничего не стоить. Однако население в ответ быстро организовалось в смысле товарообмена. Появились мешочники, они меняли в деревнях спички и материю на продукты, везли их в город в мешках и тут уж пристраивали с выгодой. Толкучий рынок – менка – разрастался как крапива. Торговали с земли, устроив товар на ящиках и рогоже. Среди людских голов выныривали и пропадали поднятые вверх руки с товарами – вокруг каждого тут же собирался кружок интересующихся граждан. Меняли шило на мыло, так на так. Другое дело настало, когда объявили НЭП. Зазвенел увесистый новый «твердый» – червонец. Вместо пайков стали давать наличные дензнаки. Но главное – торговля. Ее разрешили. Газета «Советский Юг» поместила рекламу: «После ремонта открывается самый большой на юго-востоке колбасный завод – бывший «Норвегия Веденбаха». Завод вырабатывает колбасы и сало 13 сортов. На производство приглашен известный мастер И. С. Баев, работавший ранее на этом заводе».

Так стало ясно, что революция своим чередом, а жизнь своим. Появились забытое мыло и масло. С лотков предлагают папиросы, мыло, спички – пять минут вонь, потом огонь. Вблизи водоразборной будки хвост очереди – торгуют керосином. Выкрикивает рекламу своих услуг стекольщик.

Под будкой калека без ноги распевает частушку:

Нам не надо шить карманы,

Нынче нечего в них класть.

Нам не нужно старо право,

Нам нужна советска власть.

У его культи шапка, куда прохожие кладут кто куриное яйцо, кто хлеб. Рынок переименован. Лошадь тащит подводу, выстукивает копытами новое название – Старбаз, Старбаз. Порядок на рынке – дело Комитета торговцев Старбаза, по-другому Рынкома. Больше мусора стало вокруг. Не поливают площадь, и пыль при порывах ветра встает столбом. Базарная милиция пытается ловить спекулянтов, воров и жуликов, сбывающих гнилой товар. В муку для веса добавляют мел, на дно бидонов с постным маслом наливают воду. Рынком как может борется с еще одной чумой – кроме привычных жуликов базар наводнили хироманты и предсказатели. Морская свинка тянет из ящика записочку. Гадатель читает пророчество вслух: «Вас ждет одна, но пламенная страсть», – клиент смущен, толпа на базаре хохочет. За десять копеек каждый желающий получает открытку пикантного содержания из хиромантического аппарата – попросту ящика с дыркой в боку.

Я прошел рыбный ряд. Как глыбы старого тусклого золота, все так же лежат в корзинах сазаны. Продавец и покупатель привычно ругаются по поводу свежести судака.

– Ничиво! Не бойтесь! В глаза смотрит. А не берете, так и идите себе мимо.

– А вы мне не грубите. Сейчас не то время!

– А какое сейчас время?

– А такое!

Сазан волнуется, смотрит в глаза, бьет хвостом, обдавая пахнущей тиной водой и продавца, и покупателя. Жирное белое мясо сазана замечательно жарят в томатном соусе ростовские хозяйки. На рынке можно найти и раков. Чуть дальше ряды мяса, птицы. За ними бьет в нос запах скисшего молока. Торгуют здесь больше перекупщики. Берут товар у крестьян и продают, сочиняя цены на чистом вдохновении. Кружка молока на одном конце базара стоит 5 копеек, а на выходе – 50.

В шашлычной к порции давали тарелку с хлебом, луком и захватанную пальцами горчичницу. Я вспомнил, что ел очень давно. И купил еще два масляных пирожка, прожевал, так и не разобрав, с чем они. Стараясь не думать о начинке в пирожках, я прошелся по рядам. За базарными павильонами шла уже совсем бестолковая торговля. В толпе мелькнула сильно нарумяненная дама в линялом пальто. Она отворачивалась, о чем-то сговариваясь с мальчишкой. И тут же запели свистки – ловят продавцов кокаина. В дальнем конце базара началась свалка, крики, снова свистки. Это без толку. Торгующие «мурой», казалось, сверхъестественным чутьем узнают об облавах. А возчики умудряются даже мгновенно увести своих толстых лошадей. Фокус почище иллюзии знаменитого факира Паи!

Свистки затихли. Огляделись, усмехнулись и как ни в чем не бывало по-прежнему из-под полы осторожно продают разное – табак, тяжелые мешочки с влажным желтым сахаром. На земле вперемешку фарфоровые часы, банки какао «Эйнемъ», подсвечник, альбомы фотографий в плюшевом переплете, ордена. Большая редкость – старые ботинки. Обувь старой работы на вес золота. Пошить новую пару можно только за полсотни, бывает, вместо кожи подсунут резину. Я шел не торопясь, присматриваясь. Из-под срезанного с шинели бобрового воротника высунулись буквы, часть заглавия книги – anatome… Книги – то немногое, на что я тратил почти все свои средства. Заинтересовавшись, я отодвинул воротник, чем вызвал подозрительный взгляд продавца. Оказалось – небольшое, хорошо иллюстрированное медицинское пособие. Продавец в надежде пристроить непонятный товар, оживился. С пониманием, двинув выразительно бровями, умудрялся подмигивать одним глазом, вторым присматривая за бобром, явно более ценным предметом.

– Картинки хороши! Недорого отдам.

И чтобы покупатель уж точно сообразил, про что ему подмигивают, – продавец сунулся ближе и, листнув, остановил кривой палец на отлично выполненных иллюстрациях анатомии женской груди.

– Берете, уважаемый гражданин?

Он назвал цену, ошибочно оценив мой интерес к иллюстрациям. Дороговато. Разглядывая безделицы, коробки, шинели, я шел вдоль рядов к выходу. И вдруг наткнулся на завернутый в нечистую тряпку револьвер. Продавала его широкая баба с равнодушным и плоским, как у изваяний в степи, лицом. С трудом я уговорил дать мне рассмотреть его ближе. Револьвер системы Нагана, бельгийский, семизарядный. На рукояти белая пластина с гравировкой. Инициалы, дата. Рядом валялись медные дверные ручки, дорожная мыльница, свернутая материя… видно, вещи, вытащенные со сгоревшего парохода.

– Откуда это у вас?

Торговка прикрыла револьвер жакетом, бросила равнодушно:

– Мамочкино наследство, на нем не уступаю.

Как я ни бился, баба-истукан больше ни словом не ответила на мои расспросы. Но, главное, дала понять сразу: моих средств на него не хватит. Поднявшись по шатающейся лестнице в свою комнату под крышей, я порылся в немногих оставшихся ценных вещах. Из серебряной почерневшей рамы на меня глядели родители – карточка из свадебного путешествия. Что еще? Пиджак? Кольцо отца. Я еще немного посидел, подумал и завернул в платок тяжелую сахарницу из богемского стекла. Сахар я покупал редко. Через час я удачно обменял ее на револьвер у моего истукана. За весь процесс сделки она не произнесла ни слова. Наконец я сумел рассмотреть свою покупку. Барабан заряжался по одному патрону. У меня была пуля, извлеченная из обшивки парохода. Если совпадет, то, выходит, Нанберг ввязался в перестрелку? И рану на виске получил именно тогда? А на затылке? И главный вопрос: где же Агнесса Нанберг, высокая блондинка без особых примет, кроме одной – сломанный мизинец на правой руке?

Стрелял я средне. Хотя делать это мне приходилось. В милиции в первые дни службы снабдили самозарядным пистолетом под калибр 9 мм конструкции Браунинга. Забавно, точно из такого оружия Гаврила Принцип застрелил эрцгерцога Франца-Фердинанда, начав войну, которая навсегда изменила и мою судьбу тоже. В общем, я был вполне уверен, что разберусь и с револьвером Нанберга. Исследование огнестрельного оружия, или баллистическая экспертиза, в то время было нечастой процедурой. До революции охотничьи ружья регистрировались владельцами, теперь же огромное количество оружия оставалось неучтенным. Принцип я знал. Установить калибр пули и ее соответствие револьверу. Опираться на следы, оставленные на пуле при выстреле нарезами в канале оружейного ствола. Жаль, в каморах барабана револьвера Нанберга нет стреляных гильз. Видно тот, кто перепродал его моему истукану на базаре, просто выкинул их.

Я достал пули к револьверу и стрелял за длинным зданием дорожного депо. Поезда грохотали, заглушая выстрелы. Хотя в то время прохожие, заслышав стрельбу, просто торопились пройти мимо. Я палил в белый свет как в копеечку до звона в ушах и все думал, что, будь у меня револьвер тогда, в Новороссийске, я бы мог остановить того человека в порту… Но факт – сейчас мне везло. У меня были и пуля, застрявшая в обшивке парохода, и револьвер Нанберга. Впервые я подумал, что части этой истории сами плывут ко мне в руки. Был бы я тогда умнее, то понял бы, что «удачные совпадения» редко несут в себе что-то действительно хорошее.

Пуля, извлеченная из обшивки парохода, оказалась идентична тем, что я выпустил из наградного оружия Нанберга. Пистолет опознала Вера Шарф. Нанберг сказал, что узнал свой револьвер, но вид у него при этом был неуверенный. Оружие ему вернули. Вера приезжала к нему каждый день. Как-то я застал его после ее ухода. На кровати и на полу были разбросаны фотокарточки, письма. Он то брал их в руки, то сидел раскачиваясь, охватив голову своими обезьяньими руками. Сестра жаловалась, что он вспыльчив, грубит и по ночам приходится часто ставить ему успокоительное. Память к Нанбергу практически вернулась, однако неясно было, что он на самом деле вспомнил о днях накануне пожара в порту, а что сложил в картину, опираясь на слова шофера и Веры. События же самого пожара в точности он восстановить никак не мог, как ни старался. Профессор Р. наконец сдался, уступил постоянным требованиям отправить беспокойного пациента из последней палаты домой и дал ему письменное разрешение посещать службу.

Дом нанбергов. Вера

На лестнице, ведущей в квартиру Нанбергов, пахло жареным маслом и кофе. Железные ступени не гасили, а усиливали звук шагов. Не успел я постучать, как Вера открыла дверь.

– Я услышала, кто-то идет. Подумала, может быть, Петя, он должен вернуться.

Держалась она явно натянуто. Света в комнате было мало, окно все в потеках – на улице накрапывал дождь. Вся перемена обстановки в квартире бросалась в глаза. Я и не думал, что у хозяйственной Веры может быть такой беспорядок. Повсюду какие-то кучи бумаг, на краю столика стаканы с недопитым чаем. Некоторые вещи с полок исчезли, не стало фарфоровых часов с чужим вензелем. Теперь, пожалуй, это была квартира Леона Нанберга со всей очевидностью. Вера поправила низкий сборчатый абажур над столом, отодвинула стул, предложила присесть.

– Вера Леонтьевна, на мой запрос пришел ответ из Армавира.

Отписались мне довольно толково. В Армавире давно налажена работа Управления городской Рабоче-крестьянской милиции. При Управлении есть адресный стол. Все без исключения жители города Армавира обязаны регистрироваться по домовым книгам и подавать точные сведения о себе.

– Вы говорили, что первая жена Нанберга умерла. Но ведь ее отравили? Было заключение врача: серная кислота или, если хотите, купоросное масло.

Вера на секунду вскинула пальцы к горлу, но быстро сделала равнодушное лицо.

– Да, и что же? Она отравилась сама. Был большой скандал. Кислоту она взяла дома, знаете, ставят между рамами стаканчики, чтобы иней не намерзал на стеклах? Вот оттуда. Она принесла это в концерт и при всех выпила. Все видели, что она сделала это сама. И я тоже, мы были там.

– Простите, что приходится говорить об этом. Но почему она это сделала, вы знали?

Вера задвинула стул так плотно, что скатерть смялась. Говорить ей не хотелось.

– Вера Леонтьевна, в милиции ведь могут узнать это и не от вас. Пошлем еще один запрос, займет время, но зачем скрывать?

– Зачем скрывать? Зачем ворошить, я не понимаю, – она немного повысила голос. – Это никакого отношения не имеет… но хорошо. Она получила анонимное письмо. В нем говорилось, что Леон… Что он увлечен Агнессой. Что они видятся и что он помог ей переехать на другую квартиру. Часто бывает у нее. Думаю, его жена догадывалась и раньше. Армавир – город маленький. Но Леон не обещал Агнессе, что уйдет от жены.

– У них с первой женой был ребенок.

– Да, сын. Он не захотел ехать с нами. Остался в Армавире. Леон думал устроить его в интернат, но его взяли к себе какие-то их друзья.

– Узнали, кто написал письмо?

Вера, расхаживая по комнате, остановилась у окна, но спиной к свету. Я немного подвинулся, чтобы рассмотреть ее лицо.

– Скажите, могло быть так, что это письмо написала Агнесса?

– Я не хотела так думать. Все говорили, конечно.

– Говорили, что это сделала она?

– Да. Но я не знаю. Честно признаться, иногда я думаю, что это могла быть она.

Вера отошла от окна, села к столу напротив меня.

– В Нессе нет подлости, поймите. Но она гордячка страшная. Я ей много раз говорила, что грех так. Помните, у Пушкина в сказке, как одна идет за царя, а другая – повариха? Я готовила им с Леоном свадебный стол, вот как в этой сказке. И сказала Агнессе, что ведь и я могу устроить свою женскую судьбу и уйти от них. Как же тогда Несса справится с хозяйством? И вот, она так рассмеялась, так обидела меня. Потом, конечно, обнимала, тормошила. В других женщинах она соперниц не видела. И она бы никогда не согласилась жить с Леоном, если бы он не ушел от жены. Она ждала, что он непременно уйдет. Но со стороны все считали, что она просто ловит удачную партию.

– Я вынужден расспрашивать, но позвольте заметить, разве на самом деле это не так? Если говорить откровенно?

– Вы не знаете Агнессу, – Вера усмехнулась тонким ртом. – Гера всегда говорил, что у нее масса упорства – достичь цели. Это реже встречается, чем кажется. Знаете, она вдруг начала брать уроки вокала. Голос средний, но такое упорство и уверенность, и ее пригласили петь в концертах. А потом как-то раз она вернулась домой и говорит: нет, Верочка, бросаю это увлечение, примой мне не стать, а так не хочу. Ей все нужно только первоклассное.

– Но если письмо все-таки написала она, то расчет был подтолкнуть Нанберга?

– Ну и что же, женщине иногда нужно сделать расчет. Сейчас принято так, что женщина – сама. И работает. А как устроиться, чтобы и себя утвердить, и дома порядок? Ведь вот обед, он отнимает так много времени. Или возьми пустяк – хороший крахмал для штор? Или кофе. Все требует внимания. Мужчины, конечно, не думают об этом.

И никакой жалости к первой жене Нанберга. Вера, видимо, собралась с мыслями и пожалела о своей откровенности. Она вдруг засуетилась, застучала дверцами кухонных шкафов, достала кофемолку.

– Агнесса любит Леона, я уверена. Она могла выбирать, а предпочла его. Мои мысли о письме – это догадки. Вот, – Вера открыла банку и встряхнула ее – как гадание на спитом кофе. – Я сварю нам. Утром совсем забыла позавтракать, теперь голова кружится. Собирала Леона на службу, ему важно подавать горячее.

– А Германа, вашего брата?

– А что о Германе?

– Его Агнесса любила?

– Почему вы вспомнили о нем? Они были почти дети.

Кофе оказался удивительно хорош, крепкий и в меру сладкий. Вера сказала – в других женщинах Агнесса соперниц не видела. Употребила глагол в прошедшем времени. Случайная оговорка? Она, очевидно, успокоилась. Говорила много, свободно о службе Нанберга, его здоровье. Я слушал. Ко мне пришла до крайности простая мысль – люди любят говорить, нужно только не мешать. Они хотят выговориться. Рассказанное о себе кажется им значительнее или наоборот – озвученное сомнение решается легче. Воспоминания Веры снова вернулись к Армавиру.

– Его первая жена была совсем другая. Я видела ее много раз. Они прожили вместе очень долго. Вроде бы она была еще гимназисткой, когда они познакомились. И думала обо всем, как он. И быт презирала. Хотя из хорошей семьи, умела принять гостей и одеться. Они расставались надолго, война, потом Гражданская. А потом он разыскал ее и ребенка и вот – приехал в Армавир и там… Ну, там уже встретил Агнессу. Даже если правда, даже если письмо написала она, то я уверена, она не думала, что все так кончится. Надеялась, может быть, что та сама предложит Леону уйти и все.

– Как вы узнали, что письмо было?

– Его нашли. Она оставила это письмо дома, в спальне. Леон был полностью убит. Он сильный человек, но это очень на него повлияло.

– Он тоже считает, что письмо написала Агнесса?

– Нет, конечно, нет! Он бы не смог так подумать. Да ведь и я не уверена, что это она. Само собой, я не говорю об этом с ними, никогда. Это назначение, огромная ответственность. Особенно последнее время Леону непросто. Он не осуждает партийные решения, безусловно нет. Но считает, что НЭП – коренная перемена точки зрения на социализм. Многие его партийные товарищи не приняли новую политику. Вот, старый сослуживец застрелился. Леон был просто сам не свой, когда узнал. А теперь Агнесса пропала.

Вряд ли саму Веру так уж интересовали социализм и партийные решения. Да и слова были не ее. НЭП, я уверен, она скорее была рада приветствовать как возвращение к прежней жизни. Перемена темы оказалась мне на руку. Я сказал Вере, что необходимо посмотреть бумаги, письма Агнессы. Может быть, найдутся записи, которые нам помогут. Разрешения у Нанберга я спросил накануне, протелефонировав ему на службу. И тут Вера Леонтьевна Шарф меня удивила:

– Я сама думала прийти к вам. У нас кое-что произошло. Вдруг пришла дама… гражданка.

– Так гражданка или дама?

Вера улыбнулась в ответ, немного успокоилась, сделала еще глоток кофе.

– Приходила приятельница Агнессы. Вы спрашивали о знакомых, но я тогда как-то не вспомнила. Они местные. Муж бывший воен-спец, теперь заведует трестом ресторанов. А жена занимается домом. Несса познакомилась с ней на тех самых курсах по политической грамотности. Накануне, еще до поездки, Агнесса и Леон были у них в гостях. И вот эта приятельница заходила вчера. Спрашивала о Нессе. Они договорились пойти вместе, куда уж и не припомню. Она все беспокоилась. Написала Нессе записку, – Вера кивнула на буфет, – там лежит. Если хотите, прочтите. Там нет ничего особенного, что волнуется и все. А потом уже позвонил Леон и сказал, что нужно поискать для вас письма Агнессы, может, ее книжку. И вот, пойдемте, я вам покажу.

В спальне замочек бюро из светлого дерева оказался полностью выдавлен, я посмотрел – медный, хлипкий, нажми сильней и вылетит.

– Вот, бюро было целым. Когда я в последний раз заходила, смотрела, чисто ли убрано.

– Давно это было?

– Когда заходила? Не знаю, может быть, дня три тому или меньше.

– Вы оставляли ту даму-гражданку одну?

– Наверное. Все же знакомая. Я, конечно, не следила. И выходила – принести ей бумагу. Потом звонили…

– А что-то пропало?

– Мне кажется, ничего. Но я не знаю, это ведь бумаги Нессы. Замок часто заедало, Агнесса злилась. Она сама могла слишком сильно дернуть ящик, а я просто не заметила. У меня нервы расстроены.

В ящике нашлась стопка писем. Какие-то документы. Старая разлинованная тетрадь, я полистал – лекции. У Агнессы был уверенный округлый почерк. Не действительные давно векселя, еще бумаги, счета, страховой полис на довольно крупную сумму. С началом НЭПа личным страхованием граждан стали заниматься сберегательные кассы Народного банка. На этом полисе стояла печать Госстраха. Значит, выдан уже при новой власти. Вера, заметив его у меня в руках, рассеянно пояснила:

– Теперь это можно, и мы оформили. У меня есть такой же на Агнессу.

Я просмотрел оставшиеся бумаги, выдвинув ящик полностью. Несколько фотокарточек, пустые конверты. И записная книжка в бордовой мягкой коже.

– Это книжка Нессы, – отозвалась Вера, перебирая фотокарточки в ящике. – Здесь еще была карточка Германа. Моего брата.

– Ее первого мужа, я помню.

– Не нахожу ее. Но неважно. Может, она в альбоме.

Задвинув ящик, Вера смотрела, как я листаю записную книжку. Хозяйственные записи, даты. Вложенный черновик письма, я пробежал глазами – обычные расспросы о здоровье, делах. Несколько последних страниц был вырваны. Но на чистых листах остался слабый оттиск, Агнесса, видно, энергично надавила на карандаш. При помощи мягкой кисти для проявления пальцевых отпечатков и порошка я прояснил надпись, вдавленную карандашом. Простейший способ, но действенный.

– Взгляните, вот тут была, очевидно, пометка – время, день, дальше несколько букв, но нечитаемо. Что это может быть?

Вера посмотрела.

– Скорее всего, портниха. Ателье в здании бывшей гостиницы. Агнесса часто у нее бывала. Вот, – она кивнула на круглую коробку на самом верху платяного шкафа, – не так давно забрала берет. Они сейчас в моде, а он, представьте, как оказалось, линяет! Ткань плохо выкрашена. Агнесса была в бешенстве, грозилась устроить скандал и забрать деньги. Ох, что же я говорю, – Вера вдруг тяжело опустилась прямо на кровать. Схватилась за щеки руками. – Знаете, мы перед тем, как они уехали, повздорили. И она первая подошла помириться, а у меня были пальцы в муке, и я от нее отмахнулась.

– Вера Леонтьевна, уверяю вас…

– Не хочу! Не буду ничего слушать. Простите, мне это тяжело. Вы хотели посмотреть ее вещи, письма – смотрите! Я уйду, не стану мешать.

Она вышла, не закрыв дверь. Я мельком посмотрел шляпные картонки, распахнул шкаф. На столике розовый круглый след от коробки, пудра «Ориган ТЭЖЭ, Трест «Жиркость» – прочел я мелкие буквы на обороте. Щетка для волос. Обычный женский набор, насколько я мог представить. Крышки флаконов граненого стекла торчат карточными пиками. «Мизер как трамвай – ушел один, придет следующий», – всплыла карточная присказка. Здесь был на самом деле мизер, но в другом смысле. С собой я забрал записную книжку Агнессы Нанберг, письма и конверты, которые нашел в ящике бюро. Когда я выходил, на лестнице послышался размеренный стук подкованных сапог. Вернулся шофер Петя. Поздоровавшись, потащил свертки в общую кухню, заговорил с Верой о хозяйственных делах.

Портниха

Бывшая роскошная гостиница «Большая Московская» выступает далеко от фасада, перекрывая тротуар на всю ширину навесом каретного подъезда. Парадным входом гостиница смотрит на городской сад. Высокое, в четыре этажа, здание, построенное в духе эклектики. В Ростове это означало, что для отделки собрано все, что пришло заказчику в голову, с целью показать шик. Как говорил один из местных купцов, «деньги архитектору не ренессанс платит, а я». Однако с гостиницей вышло неплохо. Вазоны, маски и колонны, собравшись вместе, производили впечатление неожиданной гармонии. До семнадцатого года «Большая Московская» считалась одним из самых дорогих и комфортабельных заведений, здесь сдавались «60 наилучших номеров» и ночевали все гастролирующие знаменитости. Но в городе гостиницу все считают неудачливой. История ее появления поразительна даже для Ростова, славящегося феноменальными сделками. Построили «Большую Московскую» на деньги армянского купца, проживающего в Индии. Скончавшись там, купец завещал часть своего баснословного состояния армянам Нахичевани-на-Дону. Причины его щедрости достоверно не известны. Известно лишь, что борьба за наследство велась не на шутку. Англичане в Калькутте решили деньги не отдавать и затеяли суд. Однако всего лишь один армянин, посланный в Индию, разбил аргументы суда. Но когда прибыл с триумфом на родину, то оказалось, что почти все наследство он растратил. А на часть средств приобрел еще и носорога, городские власти были вынуждены изыскивать сено для содержания животного. То, что осталось от денег, передали попечительскому обществу заботы о бедных армянах Нахичевани. Бедные армяне Нахичевани решили, что их дела поправит роскошная гостиница, и пустили на ее сооружение все средства индийского купца. Построили и отдали ее в управление греку, оказавшемуся предприимчивым жуликом. Сдав помещения гостиницы в аренду и собрав деньги, он навсегда покинул гостеприимный Ростов-на-Дону, где многие мечтали свести с ним счеты. Тогда и заговорили, что калькуттское наследство несчастливое. После того как город заняла Красная армия, здание «Большой Московской» национализировали. Устроили там коммунальные квартиры, а часть номеров просто сдали на длительный срок. Уже нет французского ресторана с летней террасой на балконе. Но холл по-прежнему смотрится солидно. Пол натерт до вполне старорежимного блеска. Так же пахнет печеной сдобой в кофейной Филиппова, работают магазины. Правда, вместо банкирского дома «Чахиров и Ко» – кооперативная лавка Единого Потребительского общества. Но швейная мастерская «Жюль Гармидер» на месте как ни в чем не бывало.

Никакого Жюля нет и никогда не было. Владелица мастерской – известная всему городу Нина Давидовна Гармидер-Шнейдер, вдова виртуоза-портного Шнейдера. Ее покойный муж, приказчик галантерейного магазина, выучился у французов и открыл на Большой Садовой ателье и магазин «Дамское рукоделие». После его смерти дело перешло к жене. Судя по записям, Агнесса Нанберг бывала здесь очень часто. Через зал с зеркалами меня провели в саму мастерскую. В большой комнате пахло мокрой тканью и утюгом. За столами с материей несколько девушек работали ножницами. У окна с видом на Садовую – коричневые манекены, утыканные булавками. Зыкин, которого пришлось взять с собой как агента, «выделенного мне в помощь», вытащил из одного манекена булавки и обрушил приколотый ворох ткани. Хозяйка ателье, высокая, внушительная, с удивительно гладким для ее возраста лицом и высокой прической из седых кудрявых волос вышла нам навстречу. На зеленом ее платье были нарукавники, как у бухгалтера, и булавки.

– А! Я вас, молодой человек, знаю. Вы жилец Боруха? Работаете в милиции. Его жена говорила мне. Она мне вас даже и показала, когда я была у них.

Жена настройщика, у которого я снимал комнату, работала в мастерской.

– Она сказала, вы интеллигентный мальчик, зачем же вы пришли? Не за тем же, чтобы пошить брюки. Хотя новые брюки, уже скажу вам прямо, вам бы не помешали, – она рассматривала меня наметанным цепким глазом, одновременно с этим дав знак девушкам выйти. – У вас хороший рост, но на такого худого мужчину много материала не нужно, можно построить хорошие брюки недорого. У нас как раз есть превосходный тон, Бисмарк-фуриозо – коричневый, видите, с благородным отливом в красный. Или, может, другой тон, серый?

Она передвинула свертки материи и показала на венские стулья со стопками журналов.

– Помогите это убрать и мы можем тут сесть. И ваш товарищ тоже, – у нее был резкий чистый голос. Зыкин листал журнал с дамскими модами у окна.

– Вот! Реклама мастерской моего мужа, светлая ему память, в разделе «Торгово-промышленные фирмы», – она подвинула ко мне журнал. – У нас известное качество. Хотя я вижу, вы не за брюками. Тогда за что же? Мы сомнительную мануфактуру не берем, и клиенты не жалуются. У милиции до нас нет вопросов.

– Молодая женщина, Агнесса Нанберг, пропала. Вы ведь знаете ее? Она шила у вас вещи.

– Феся говорит, что вы приличный молодой человек, вы имеете в доме репутацию. Да и тайны никакой нет. Агнессу я, конечно, знаю. Я ведь собрала ей гардероб, чтобы не стыдно быть замужем за таким человеком, как ее муж! Он тоже делал у нас заказы. Помню его прекрасно! Серый костюм шевиот классика.

Дальше она сыпала словами «ревер», «шлица», «фасон». Благодаря про себя жену Боруха за то, что я удачно имею репутацию, я прикинул, как бы перейти поближе к делу.

– Сейчас ведь не то. Бальные и визитные платья почти не заказывают. И посмотрите только, из чего шьют? Да и к нам с чем приходят? Перешиваем, перелицовываем. Удивительно хорошенькие штучки для женщины можно сшить из обычного тика для матрасов, вы не поверите. Но все-таки это не то. А мужчины? Так мало мужчин в хорошем костюме на улице.

Народ и в самом деле ходил в чем придется. Пестрая раньше улица оделась в серое и красное. Многие донашивали старую военную форму. Ростов – город портовый, встречались франты в сиреневых костюмах. Война и тиф ввели моду на короткие прически у женщин. Но дамский авангард мне, пожалуй, даже нравился. Открылись руки, ножки.

– А эти полосатые брюки? Кабацкий шик. Муж Агнессы – вот он мужчина старого воспитания. Я сразу вижу, кто заказывает безвкусно. Но ведь мода! Надо гнаться. Агнесса желала всегда только самый последний крик. У нее превосходная фактура – все садится в тютельку, – рукой портниха изобразила плавную волну. – Конечно, новые фасоны все больше на совсем худых, – здесь рукой была уже показана бескомпромиссная плоскость в районе груди. – Силуэт сейчас в моде укороченный, с мягкой заниженной талией. Но мы придумывали выход. Агнесса не боялась носить цвета. Показать характер.

Портниха снова перешла на птичий щебет, я различал только «бристольский голубой», «жиразол», «ля гарсон» – и через это вдруг услышал:

– Но ведь она отменила заказы. Она собиралась уехать.

– Уехать? Из города? И надолго?

– Насовсем, она так и сказала, что больше ничего не нужно. Но оплатила заказ на блузу с галстучком, где-то у меня есть запись.

– Когда именно она сказала вам, что собирается уехать?

– Наверное, недели три назад. Вот, в книге она была у меня 18-го числа.

Я вспомнил записи Агнессы, на 18-е число пометка была. Но имелась и еще одна, 21 ноября.

– А позже она была у вас, например 21-го?

– Молодой человек, ко мне даже кавалеры не ходят так часто. Да и зачем бы ей приходить? Блузу с галстучком ей прислали на дом. А больше она ничего заказывать не хотела. Я подумала, что, наверное, ее мужа снова переводят. А что именно случилось?

– Очень важно, чтобы вы вспомнили этот разговор, – я понимал, что такой женщине, как Нина Давидовна Гармидер, нужно что-то дать, чтобы получить, поэтому сказал: – Поймите, ее муж Леон Нанберг серьезно пострадал при пожаре. Агнесса пропала, и ваша помощь очень пригодится.

– Бедняга! Они такая красивая пара. Но что я могу вспомнить? Она приходила в тот день не одна. С приятельницей.

– Эта приятельница вам знакома, ваша клиентка?

– Клиентка, да. Мадам Липчанская, Полина. Конечно, я знаю ее, столько раз ей отправляла на адрес вещи. Она платит неаккуратно. Из тех, кто всегда говорит сделать подол покороче, хотя бы и длина этого сезона – ровно середина колена. – На этот раз полная рука с широким серебряным браслетом безжалостно отрубила воображаемое колено.

– Ровно! – продолжала немного презрительно Нина Давидовна. – Платье, конечно, должно показать женщину, но все-таки не весь товар ставить разом на витрину. Вы понимаете, о чем я. И совершенно не знает свой фасон! Совершенно. Она заказывала постоянно вещи, как у Агнессы, а ей не шло. Другой тип.

Я записал адрес и имя Полины Липчанской. Пришлось пообещать в самое ближайшее время серьезно подумать о пошиве приличного костюма. Зыкин курил на улице. Я видел его через витрину. Все же пометки в книжке Агнессы не давали мне покоя. Спросил в кофейне и в лавке, не помнят ли они ее, может, среди посетителей? В кофейне не вспомнили, а в лавке ЕПО задерганный служащий и вовсе посмотрел сквозь меня снулым взглядом и что-то буркнул про «сотни таких гражданок». Выйдя на улицу, я наконец расстался с Зыкиным, попросив разыскать Полину Липчанскую.

Газета

Газета «Советский Дон» помещалась в кирпичном здании в стиле модерн. Над главным входом сохранилась дата постройки и инициалы бывшего владельца: «1911. А. Л.».

Дом был знаменит – здесь занимали квартиры артисты балетной труппы и журналисты. Редакция «Советского Юга» на последнем этаже. Тут же помещения газет поменьше – «Донская беднота», «Театральная жизнь», стенгазеты отделений РОСТА, многотиражка «Юный рабочий». Несколько дней назад я попросил у Веры одну из карточек Агнессы, а Цырыпкин довольно сносно увеличил ее. Карточку поместили в «Советском Юге», любому, кто даст сведения о местонахождении жены Нанберга, предлагалось вознаграждение. Нужно узнать, не было ли откликов на объявление. Но кроме этого, как за свежей рыбой идут на базар – именно сюда стоило зайти за всеми городскими новостями пожирнее и мелочью, как таранка[18], на копейку.

Звенела каретка. Толкучки в курилках, но совсем не такие, как в милиции. Газетные барышни, чулки, смешки. Деловые молодые люди в вязаных галстуках. Как и у нас, на стене расклеены вырезки и объявления, но тоже совсем другие. Рисунки агитпоезда «Красный казак». Фельетон бичует нравы нефтяных магнатов, раздающих «пахнущие керосином» взятки. Плакат-молния: «Голод-паук тянет свои лапы, золото церквей должно пойти на спасение голодных!» Лотерея-аллегри в пользу инвалидов войны. Среди выигрышей: пилы, сапоги, мануфактура и прочее. Еще заметка: «член РКСМ организовал отряд «юных пионеров» в школе фабрично-заводского ученичества». Продираясь через плакаты, я рызыскал общую комнату. На полу среди банок с красками, засохших кистей и канцелярских кнопок девушка в берете чертила на линованном куске ватмана слова: «Дорогу крылатому Эросу!» Услышав скрип двери, отвлеклась.

– Я ищу репортера Штрорма.

– Стол там. Только его сейчас нет. Подождите, – она показала на стол в углу.

Я оперся на подоконник и взял газету из стопки. Типографская краска пачкала руки, но статья попалась интересная. В Москве открылся Центральный институт труда. Там ставили психотехнические опыты по концентрации внимания. Я читал, посматривая на девушку, линия обрезанных волос косо заходила на смуглую щеку. В стопке листов на столе нашлись переписанные от руки стихи.

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере-что хочешь –

Но вырвись[19]…

Для механической тренировки памяти стихи подходили лучше всего. Тем более что давались они мне сложнее. Я взял за правило заучивать новые строчки при случае. Девушка подошла, заглянула.

– Бросьте! Уж лучше вот это. Слушайте!

Легко взмахивая рукой в такт и не замечая капель, слетающих с кисточки, она продекламировала:

– Каждый молод молод молод в животе чертовский голод!

Будем лопать пустоту, глубину и высоту!

И закончила с торжеством:

– Из футуристического сборника «Дохлая луна». Вот это поэзия!

Она уселась снова рисовать. От двери послышался голос Штрорма:

– Ну, нам не лопать пустоту! Рад вас видеть, – пожав мне руку, репортер принялся доставать из бумажного пакета свертки. – Чай цейлонский. Свежий хлеб. И вот еще, – Штрорм подвинул ко мне сыр.

Девушка подошла поближе, покрутила коробку чая и сунула в центр стола что-то в пестрой бумаге.

– Халва, угощаю. А вы можете угостить меня в ответ! Вечером, – она тормошила меня за рукав и смеялась.

Штрорм длинно и обстоятельно жаловался на то, что радостно, если очередной «молодой специлист корову через «ять» не пишет». Горячатся, но неопытны. Сам он без газетной работы жить не мог. Дневал и ночевал в редакции, умываясь по утрам тут же из графина. Одышливый, круглое лицо постоянно опасно багрового цвета. При этом умудрялся бывать и в трущобах, и на приемах, а теперь на митингах и стройках. Неизменными остались его серая круглая шляпа, насмешливость, настырность и газетный псевдоним «Шторм».

– К серьезной работе их привлечь невозможно. Все им скучно!

Энергично жуя, он ткнул бутербродом в сторону девушки в беретике:

– Изволите видеть! – та даже не обернулась, только повела плечом. – Затеяли в редакции диспут о правах новой женщины.

Продолжая увлеченно выкрашивать аршинные буквы на ватмане, девушка все же бросила:

– При буржуазном строе общество угнетало женщину. Теперь мы этого не позволим!

– Замуж бы тебе, – притворно сокрушаясь, вздохнул Штрорм.

– Брак – продукт социального неравенства!

– О! Полюбуйтесь! Заучила из брошюрок и шпарит.

Перепалка явно велась не впервые и не всерьез. Штрорм быстро отвлекся на более волнующую тему – недавнее закрытие сезона скачек на Ростовском ипподроме. Помог собрать шуршащие листы, чтобы не размазать высыхающую краску, и девушка вышла.

– О моем объявлении есть новости?

– Надеются на вознаграждение, но верных сведений ни у кого нет. Впрочем, как всегда. Был один сапожник-кустарь, рассказал, что женщина, подходящая под описание, шла вечером мимо его будки. С мужчиной. Позже тот приносил сапожнику женские ботики в починку – пуговица отлетела. Было уже темно. Сапожник закрывался. Само собой, самую капельку был пьян, но уверяет, что «на один зуб». Мастерство не пропьешь, «обувку барышне сделал первый сорт». Мужчину описывает роста среднего. Тот курил, стоял спиной. Ботинок был завернут в газету. Сапожник запомнил, в газете были результаты скачек.

– Благодарю, расспросим.

– Егор, позвольте и мне спросить, – глянул через мое плечо, убедился, что мы одни. – Я хочу узнать у вас про эту историю с портфелем. Ведь деньги атамана Рябоконя ищут. Идет слух, что их перевезли на рыбацких баркасах и спрятали на Песчаных островах в Азовском море. Или вывезли в горы. На Кубань направляли спецбригаду ВЧК, искали.

– Ну что же. Пусть ищут, разумеется, если есть желание. Но вы сами посудите, что это может быть, кроме слухов? Мифическая пещера сокровищ? Смешно в самом деле. Наш путь в Новороссийск – это было отступление, почти бегство.

– А что же вы?

– Что я? Меня взяли как врача, очевидно, со штабными. Я тогда был никем, вчерашний студент. Обстоятельств я не скрываю. Но что я мог бы рассказать? Суматоха в порту. Потом провалялся несколько дней в лихорадке, долго добирался в Ростов.

Он посмотрел, помолчал, пожевал губами.

– Неглупо. Хорошо, как хотите.

Девушка в беретике вернулась. И вот это действительно приятная неожиданность! Вместе с Глашей Эберг. Дочерью того самого доктора, у которого я жил некоторое время после моего отчисления из университета. Поступив в милицию, я сразу же съехал, чтобы не быть обузой. Я был очень рад ее увидеть! Глаша изменилась. Держалась со мной без дружеской простоты, как раньше. Уже, пожалуй, не та девочка, которая зачарованно слушала мои истории о ядах и открытиях и делилась тайником, где прятала шоколад. Не Глаша Эберг, а барышня Аглая.

– Глаша, вы косу обрезали?

– Сделала прическу.

Аккуратное шелковое пальто. Круглая шляпка с лентой. Из-под полей глаза стали как будто больше.

– Да, а что же, – Глаша говорила смеясь, – вы меня помните в форме. Но ее давно отменили. В гимназию я тоже бросила ходить. Папа позвал на дом портниху, и она все хорошие мамины вещи переделала для меня.

Доктор Эберг потерял жену родами и остался с Глашей. Растерявшись, он заботился о дочери, как о растении, которому необходим тщательный уход, но не нужны сантименты.

– А чем вы сейчас заняты?

– Я подумывала поступить на курсы Союзторгучета. Выучиться на счетовода или бухгалтера.

– Скучноватая работенка, что и говорить.

– Вот и я так решила. Мне кажется, что работа в газете интереснее. Пока пишу про искусство в «Юный рабочий», – она постучала о ладонь свернутыми листами.

– А мне казалось, вы пойдете на женские курсы. Будете помогать в клинике.

– Давно уже передумала. Вы же перестали у нас бывать, – колко сказала, – я понимаю, и кухарка ушла, нет прежнего удобства.

– Глаша, как вы можете так?

– А как же? У вас именины были еще когда, на Николу зимнего, а вы и тогда не зашли.

Сердясь, она заговорила о другом, развернула свои листы.

– Вот, «Серп и молот», новая фильма.

– Интересная?

– Смотрите, какой сюжет. Захар, сын кулака, преследует Агашу. Но ей нравится батрак Андрей.

Тут вмешалась девушка в беретике:

– Приходи к нам! Привлечем к плакатам, – она покровительственно кивнула Глаше, – организую заработок на лозунгах.

И, не обратив внимания на то, что Глаша Эберг протянула руку, попрощалась и ушла, она частила дальше:

– Так что же? Проводите меня вечером? В «Литературный подвал». Там будет выступление новых поэтов.

Один из околачивающихся тут же деловых молодых людей в вязаном гастуке восторженно выкрикнул:

– Это пуля в Ростове!

Упомянутое литературное кафе – это действительно подвал в бывшем доходном доме Маврокордато. На фасаде дома барельефы змей, явно не с натуры. Первый этаж занимают магазины, второй – конторы. В нижнем собственно «Подвал поэтов», где собирается богема и журналисты. Стены подвала пестро разрисованы и расписаны стихами. Некрашеные столы, тарелки из разномастных сервизов. Я бывал там со Штрормом, правда, репортер больше интересовался темным пивом. Его лили из бочек и на стакан давали скидку по предъявлению карточки ростовского Рабиса[20]. Стоило вспомнить Штрорма, как появился и он сам.

– Вот, все по вашему объявлению, – репортер сунул мне несколько листов.

– Скажите, газета писала о стройке на окраине? За нее отвечает Леон Нанберг.

– Писали, конечно. Стройка масштабная. Однако ходят разговоры, что среди служащих и рабочих многовато, как сейчас говорят, бывших. Был даже фельетон. Я вам его найду. В остальных так, общие слова. Насчет того, какая это амбициозная задача и тому подобное.

Уже внизу на лестнице я вспомнил, что не заглянул на прощание к девушке в беретике. Возвращаться было глупо. В голове навязчиво крутились те самые, написанные от руки строчки:

Перешагни, перескочи,

Перелети, пере-что хочешь –

Но вырвись: камнем из пращи,

Звездой, сорвавшейся в ночи…

Сам затерял – теперь ищи…

Ищи. Теперь ищи. Поиски Агнессы ничего не дали. А ведь прошли уже не одни сутки. Я еще раз побывал в порту. Как можно подробнее расспросил Петра Зубова, шофера. Он подтвердил, что привез Нанберга, но высадил не у касс, а на одной из улиц выше порта. Тот хотел пройтись.

Я навестил и кустаря-сапожника. Еле разыскал в сумерках его будку, что лепилась к задкам гостиницы, как гнездо ласточки. Сапожник снова был отчаянно пьян и уже не уверен в своих словах. Я порылся в его хламе, каблуках и кожах и нашел ту самую газету, в которую был завернут дамский ботинок. Но дата на ней не совпадала с днем пропажи Агнессы Нанберг даже близко.

Полина Липчанская

– «Разлюбил Алеша бедную Марусю и завел другую – новенькую Дусю», – дежурный, напевая и почесывая щетину, окликнул меня и сказал, что пришла гражданка, вызванная по делу о нападении на Нанберга и пропаже его жены. – Сидит тамочки, – добавил дежурный – и махнул в сторону коридора.

Полина Липчанская, приятельница Агнессы Нанберг, числилась неработающей домохозяйкой. Замужем за военспецом заведующим Трестом столовых и ресторанов. Однако при опросе соседей быстро выяснилось, что с мужем гражданка Липчанская не живет. По всей видимости, он расстался с ней, оставив комнату в особняке на Тургеневской. Сам отбыл на Кавказ. От соседей этот факт Липчанская скрывала, поэтому они рассказывали об этом особенно охотно, но подробностей не знали. Потом выяснились и они. Муж Полины считал свой брак ошибкой, поскольку «гражданка Липчанская буржуазного уклона и мещански настроена, а он партийный работник и не сходится с нею взглядами». Тем не менее формально Липчанская оставалась замужней дамой. По дороге я заглянул в коридор, куда махнул дежурный, но гражданки Полины Липчанской там не было.

Свидетелей обычно опрашивали в бывшей столовой. Часть комнаты разделили бамбуковой ширмой, оставшейся от старых хозяев. На ней еще держалась стертая роспись, виды неясных домов и каналов. Ширма щелястая, но за ней все же потише. Я передвинул ее сразу, как вошел, и едва достал записи, как открылась дверь, и Репин привел Липчанскую. Я встал.

– Это вы бросайте, – буркнул он мне. – Сейчас уважение ко всем одинаковое. А вы, гражданка, сюда садитесь, – его ненастоящий глаз был наставлен на меня, а живой косил.

– Лина, – Липчанская представилась, протянув мне руку ладонью вниз. Откровенно кокетливо повела плечами, когда я подвинул ей стул.

Что-то непохоже, чтобы госпожа Липчанская была близкой подругой Агнессы. Уж слишком разные.

Комнату Полина осматривала с любопытством. Несмотря на повод, место и обстоятельства визита она явно была оживлена, а не подавлена. Неуместно нарядная для обшарпанной комнаты, в платье из материи с блеском и круглой шляпке, она сразу напомнила мне актрису. Партнершу комика Чарли Чаплина, у которой короткая завивка колечками.

Я попросил Репина остаться, делать записи. Липчанская снисходительно оглядела его дикую шапку. На стол перед собой выложила сумочку и лайковые бежевые перчатки. Щелкнула ридикюлем, достала тонкую папироску и взглянула на меня. Пытаясь понять, что лучше – припугнуть или поддержать ее легкомысленный тон, я зажег для нее спичку. Начали мы с обычных вопросов о супругах Нанберг. Липчанская рассказала, что познакомилась с Агнессой полгода назад, на занятиях по политграмоте. Муж передал ей, что все жены работников высшего звена обязаны разбираться в политическом моменте и обстановке. «Женам», по выражению Липчанской, назначили посещать эти занятия дважды в неделю. На курсах она повстречалась с Агнессой, а позже и с ее мужем.

– Там ведь абсолютно не с кем было завести знакомство. Одна скука были эти лекции, если честно. А Несса хотя бы моих лет, – она опустила глаза, – ну, немного старше.

– На этих занятиях по политграмоте Агнесса с кем-то еще приятельствовала?

– Ни с кем, наверное.

– Может, Агнесса Нанберг о чем-то беспокоилась в последние дни?

– Писала кому-то, но я не интересуюсь чужими делами. Леон беспокоится, конечно. Это понятно. Но, может быть, она просто не хочет ехать домой.

И все-таки Липчанская нервничала. Щелкнула сумочкой раз, другой.

– Позвольте узнать, почему вы так подумали? Такое бывало и раньше?

– Нет. Не бывало. Но в ее характере.

– Они ссорились с Нанбергом?

– Сплетничать я не хочу, – она капризно отодвинула сумку, снова щелкнул замок.

– Это ведь у всех бывает, – я решил поднажать. – Может быть, только ваш муж исключение, счастливец.

Она оценила, улыбнулась.

– И это не сплетни, а помощь следствию. Только представьте себе состояние Нанберга сейчас.

– Он, конечно, по ней с ума сходит. Такой тип мужчины, ему нравится думать, что без него Несса пропадет. Как только эта их «классная дама» такое переносит?

– Вы о Вере Леонтьевне?

– Верааааа, да, – протяжно выдохнув, она поправила завивку и откинулась на спинку стула. Товарищ Репин в своем углу замер. – Мы с Агнессой зовем ее классной дамой. Между собой, конечно. За всем следит. К которому часу Несса дома. Какие вещи заказывает. Сама-то, верно, думает, что шелковые чулки только для падших женщин. Она всегда Агнессу только Агнессочкой звала. А меня – товарищ Липчанская. Только однажды «дорогая Линочка» сказала, когда мы награду моего мужа в ресторане отмечали. Перчатки мои похвалила. Спрашивала, почему я редко у них бываю.

Она подтянула к себе перчатки, погладила лайковое запястье.

– Конечно, перчатки у меня не из фильдекоса, вещь по каталогу «Мюра». Это очень хороший магазин в Москве, – снисходительный взгляд в угол, на Репина. – Мы ее и не приглашали, кстати. Только Нанбергов. Не знаю, зачем вообще они ее с собой привезли? – Лина Липчанская впервые сбилась на резкий тон.

– Но ведь Вера Леонтьевна родственница Агнессы по первому мужу. Естественно, что она живет с ними, одинокая женщина…

– Я Агнессу спрашивала – молчит. Или говорит, ну, нужно ведь, чтобы в доме был горячий обед. И смеется.

Липчанская выкладывала сплетни с очевидным удовольствием, как будто угощалась чем-то сладким.

– У Веры есть поводы завидовать, сама ведь не замужем. А Агнесса и Леон очень красивая пара. На него все засматривались, высокий, при должности и верен жене. Шофер опять же, другой фасон. При этом, сказать правду, Агнесса собой не так уж хороша. Совсем не изящна, хотя улыбка прелесть и ямочки, но все-таки, – Лина покрутила ножкой, блеснула пряжка на замшевом ботинке. Интересно, не бросил ли мой Репин вести записи. – Да и вообще, ноги у нее «бутылочками». Но уверена в себе, вы подумайте! Секс эпил. Всегда интересно одета. Леон, конечно, думает, она этакая бедняжка. А Несса, между прочим, почти полгода просидела в конторе. И не пишбарышней, а кассиршей.

– Нанберг не говорил.

– А она об этом не любит рассказывать. Несса себе на уме и сразу поняла, что проще не показывать характер сразу. Вот, летом она вдруг мне говорит, что решила выучиться стрелять из автоматического ружья. И выучилась, в тире, стреляет порядочно.

Липчанская довольно рассмеялась.

– Да что же, товарищ милиционер, ведь это и есть дружба между женщинами! Мужья, сплетни.

– Разве не совестно, гражданка, жена такого человека, – Репин все же вмешался.

Липчанская удивленно обернулась, как будто только что вспомнила, что он тоже тут. Надулась, резко щелкнув замочком ридикюля.

– Товарищ, я просто пошутила. Я же говорила, сплетничать не люблю. Мой муж не одобряет этого. Да и дружбу с Агнессой тоже. Могу только подтвердить, что Нанберги – новая пролетарская семья. Живут хорошо, без скандалов.

Я выругался про себя, признаюсь, словом, подтверждающим ее безусловно женскую натуру. Говорила Липчанская много, но пока не сказала почти ничего существенного. Подруга, пусть даже только приятельница, должна знать что-то большее.

– Гражданка Липчанская, вы не понимаете серьезности дела. На Нанберга совершено нападение. Его жена пропала. Возможно, мертва. Все, что вы говорите, крайне важно. Когда, какого числа, вы видели ее последний раз?

Такая перемена тона ее смутила. Липчанская перестала крутиться, села ровнее.

– Я не помню. Наверное, у портнихи, – пальцы обводили замок сумочки.

– Когда именно это было?

– Хорошо. Не нужно так говорить со мной. Я вспомнила. Мы виделись накануне… до ее поездки.

Немного помедлив, Липчанская назвала дату, 21 ноября.

– …Моему мужу не понравится, что со мной здесь так разговаривают!

Как только она упомянула мужа, я понял, как могу повлиять на ее искренность. Не слишком красиво. Но не до церемоний.

– В этот день у портнихи вас не было. Мы будем вынуждены послать запрос и пригласить к нам вашего супруга. Поставить его в известность о том, что вы связаны с этим неприятным, даже скандальным делом.

Легкомысленность Липчанской испарилась полностью. Судя по рассказам соседей, муж все еще содержал ее. Скандал, где замешаны их общие знакомые, Полине совсем ни к чему. Она собиралась с мыслями, тянула время.

– Я могу попросить воды? От ваших допросов, – скривила губы, – у меня болит горло!

Я отправил за водой Репина.

– Где еще вы бывали вместе с Агнессой Нанберг?

– Вы этого не поймете.

Сделала глубокий вдох, резко защелкнула ридикюль, решилась.

– Вы знаете про энвольтирование?

– Признаюсь, впервые слышу.

– А кажетесь передовым человеком, – Липчанская снова обрела почву под ногами, глянула высокомерно. – Как можно этого не знать. Это новая наука. Но вместе с тем очень, – она так понизила голос, что мне пришлось нагнуться, – древнее знание.

Очевидно, главное было сказано. Но я по-прежнему ничего не понимал. Пришлось понизить голос на ее манер и, еще раз нагнувшись, спросить:

– Буду чрезвычайно благодарен, если вы меня просветите.

На первый взгляд история ничего не стоила. Зря Липчанская шептала и комкала перчатки, рассказывая, как вместе с женой Нанберга они несколько раз посещали некий «дом», где им «давали все ответы».

– Мы лишь энергетически наполненные сосуды! Тот, кто обладает силой, может соединить сосуды друг с другом.

Я с трудом воздержался от уточнения, что она имеет в виду, все ли люди сосуды или только они с Агнессой. Ясности все еще не было.

– Есть различные ритуалы. Самый сильный может привязать сущность. Проникнуть в разум на расстоянии. Сложный, определенный ритуал. Конечно, нужны еще личные вещи. Даже в Москве и Петрограде проводился такой сеанс! Втайне, безусловно.

Полина трещала без умолку, слова «энергетическое воздействие», «сильнейшие экстрасенсы», «развитие психических сил» так и сыпались из нее, без всякого ритуала проникая в мой разум почти ощутимо, как мелкие камни.

– Вы имеете в виду что-то вроде салона с гаданием?

– Что вы! Это абсолютно иное! Иногда в поиске ответа используются самые разные способы, в том числе и Таро. Но Она, – местоимение Полина произносила на томном выдохе с придыханием, рисуя слово в воздухе с прописной. – Она способна видеть астральное тело каждого! Способна узнавать самые сокровенные мысли.

Ну что же, не новость. До семнадцатого года полиция надзирала над толковавшими сны черными и белыми магами. На учете были кофейницы, рассказывающие судьбу по гуще в чашках. Они и карточные гадалки хорошо платили агентуре из кухарок и посыльных за секреты, шокирующие клиента на сеансе. Известна была некая Коханова с даром разыскивать потерянные вещи. Работала даже комиссия «медиумических явлений» для разоблачения шарлатанов, ее председателем был химик Менделеев. Ирония заключалась в том, что статьи об отчетах комиссии печатали в журнале оккультных наук «Изида», а в «Вестнике спиритуалиста» – даже с продолжением.

Допустим, суеверия, как и вера, в Стране Советов не в чести. На смену высшему существу пришел человек, член компартии. Но люди все те же. Ищут замену высшему существу, которое поможет. Как там сказано? Религия – опиум для души; она оживляет и поддерживает. Дверь в дверь с комсомольским клубом, где гремит диспут атеистов, заседает и общество «духовных рыцарей». Смешалось все. Вера, суеверие, чудеса, различные общества. Ходит упорный слух, что Ленин якобы принят в тайный орден. А звезды и красные флаги суть «кровь» и «печаль», взятые из масонских учений. Формально гадание и прочее в этом духе объявлено предрассудком. Запрещено. Но с началом НЭПа коммерция предсказателей процветает. В Москве в кружки собирается богема и масонствующая интеллигенция.

Прогресс, однако, и здесь. Планшетку с духами сменила электрическая лампочка. Вместо гадания на картах – «чтение по астральному телу». В Петрограде прорицатели нового толка собираются в нэпманском кафе «Черная кошка» («Ша Нуар»). Все хотят понять, почему мир перевернулся, а деньги стали резаной бумагой. Не будет ли снова так же? И в черта поверят, лишь бы ухватиться за объяснение и встать на твердую почву. И положение власти шатко (восстание в станице Вешенской, Кронштадтский бунт). А женам, вот как Липчанская, и того страшнее. Старые большевички заняты в комитетах, устраивают библиотеки. А такие, как эта Полина, ничем не заняты. Времени задуматься о непрочности благополучия полно. Того и глядишь муж, ответственный работник, уйдет к пишбарышне. Тут побежишь, конечно, узнавать будущее. Та самая «Она», о которой с придыханием говорит Липчанская, очевидно, ловкая особа. Прорицание на новый лад. Кому, как не ей, раскажут стыдные подробности, самые глубокие страхи?

– Мы собираемся по четвергам, – Липчанская не могла долго молчать. – Кружок. У нее есть книги мудрости Древнего Египта, каббалы! С их помощью можно общаться с сильнейшей разумной, но бестелесной сущностью. Если хотите, духом!

– А что же, разумная бестелесная сущность не против быть вызванной в уездный город и часами беседовать?

Полина тут же взвилась.

– Медиум, проводник с мощной charisme может! Нужен особый разум! Для непосвященного, конечно, невозможно без… – она опять жеманно помялась, – ну, без особых приготовлений. Мы все испытали это на себе.

Интересно, Липчанская намекает на возбуждающие средства или речь о духовном экстазе? Веселая, видно, там компания. Привязка сущности? Так, кажется, сказала Липчанская. И при этом нужны фотографии, личные предметы. Ну что же. Интерес Полины понятен – она хотела вернуть мужа, который отбыл, а похоже, просто сбежал, на Кавказ. Из слов Полины между тем выяснилось, что духовная женщина не только прорицала, но и собирала деньги на вполне земные дела. Умно придумано. Связи мужей и деньги жен.

– Разумеется, я не посвящен. Но интересно. А для чего же именно нужны деньги?

– На разное.

Деньги собирались с выдумкой. И на приезд невероятной магической женщины из Берлина. И как добровольные взносы на поддержание духовного центра в Гималаях. Но зачем это Агнессе Нанберг? Из праздного любопытства? То, что я успел узнать о ней, пусть с чужих слов, все говорило в пользу того, что Нанберг практична и неглупа. Бед, с которыми идут к гадалкам, у нее нет.

– А что думала, – я поискал нужное слово – кружок, сеанс, сущность? – обо всем этом Агнесса Нанберг? Зачем она приходила?

– Вроде хотела расспросить о человеке, который умер. И про службу мужа. Что будет, ну, дальше. Но вела себя ужасно. Держалась в стороне, как будто лучше других. Рано уходила. Мы даже поссорились, она надо мной посмеялась.

– Ее муж знал об этих визитах?

– Что вы! Если бы он узнал, что она говорит о его делах… Он бы просто сошел с ума – он не признавал этого. Он же фанатик. Считает, что партия может послать куда угодно, ну не знаю… хоть в Монголию, и надо быть благодарным. А Нессе не хотелось в Монголию.

– А ваш муж?

Полина уронила перчатки.

– Он здесь ни при чем! Ему это не нужно знать. У нас временные разногласия. Абсолютно ни к чему отвлекать его от служебных дел!

– Позвольте узнать, где вы обычно собирались?

Полина назвала адрес. Откинувшись на стул, с тревогой следила за мной глазами, соображая, много ли наговорила лишнего.

– Мы давно там не были. Вот только в тот день заглянули. Мне было нужно задать вопрос. А Несса злилась. Сказала, больше не придет. Я ее ждала на улице, она что-то забыла, возвращалась.

Возвращалась? Может, могла услышать что-то или увидеть.

– Долго она там пробыла? Может, говорила еще с кем-то?

– Ни с кем не говорила. Я вообще не обратила внимания, ну вернулась. Я была занята. Рассмотрела, там высокое зеркало в прихожей, и так расстроилась, платье не сидит! А она недолго там была, правда. Торопилась сделать марсельскую завивку.

Уговорив Липчанскую подписать показания, я наконец проводил ее к выходу.

– Ничего вы с ней, ловко. Только она ж брешет.

Я смотрел записи, которые вел Репин. На полях он наставил закорючек.

– Это что?

– Как что? Говорю же, брешет. Мамка всегда знала, когда мы брешем. Вот и я тоже, по голосу слышу. Факт!

Репин, конечно, психолог кустарный, но прав. Липчанская, думаю, утаила немало. Вроде бы трещала без умолку, но не сказала ничего толкового. Я полистал заметки, которые сделал во время нашего разговора. Несколько раз упомянула о курсах. Надо будет поговорить с другими слушателями. И что-то было важное еще в этом потоке слов о гипнотизме, сущностях. Вот, я нашел нужное место в записях: Агнесса «хотела расспросить о человеке, который умер». Это, видимо, первый муж. Пожалуй, надо дать еще один запрос в Армавир, прояснить обстоятельства его смерти.

Стройка

В Ростове отродясь не бывало, чтобы дело шло как всюду. Если в других городах о любой общественно полезной инициативе выходила газетная публикация, то здесь непременно получалась история, а чаще всего – прямо анекдот. Достаточно вспомнить трамвайную колею, подобной которой не было нигде в России. Власть и время в календаре сменились, но Ростов оставался прежним. Поэтому с постройкой нового проспекта в городе тоже не обошлось без «изюма». А именно, довольно некстати умер Энгельс, автор Манифеста о коммунизме. Точнее, умер он задолго до этого, но тут подоспел юбилей его смерти. Такую дату оставить без внимания было нельзя. И потому на заседании Совета рабочих и крестьянских депутатов было единогласно решено «назвать в честь Ф. Энгельса одну из главных улиц города Ростова – Большую Садовую». И вроде бы ничего. Но спохватились вдруг, что никакая улица в городе не носит имени Ленина. Выходил конфуз и большевистская несознательность, откуда ни посмотри. Переименовывать обратно – неудобно перед Энгельсом и товарищами из Европы. Поэтому взяли обязательство в короткие сроки построить новый проспект и уж его назвать как надо. Подготовку к стройке возглавлял Нанберг, присланный в Ростов. Первые работы начались за Безымянной балкой.

По дну ее течет ручей. Безымянный – это как раз его название. Говорю же, этот город кого угодно сведет с ума своей выдумкой. Берега балки поросли камышом, как деревьями. Ручей завален горами мусора. Часто он выходит из берегов и топит окружающие саманные домики и огороды. Народ здесь живет ненадежный, рядом знаменитая «Грабиловка», негостеприимным названием раскрывающая собственную суть. Приличная публика туда не суется. По другому берегу балки торчат кирпичные корпуса фабрики.

Место стройки заметно издалека. Повсюду навалены бревна, кучи щебня и крупного камня. Разбитые колеи расчерчивают грязь, как инженерный план. Сюда уже пригнали экскаватор с надписью «Путиловец» и заводским номером. Однако никаких работ не велось, рабочие собрались зачем-то на краю ямы. Края ее прихвачены инеем. Скользко, грязно, с неба срывается то ли снег, то ли дождь. Стоящие с краю тянут из ямы что-то явно тяжелое, закинув на плечи ремни. Из толпы выскочил совсем молодой рабочий, сделав пару шагов, остановился, замотал головой, и его вывернуло прямо на сапоги. Утираясь, он махнул рукой в сторону ямы:

– Мертвяков откопали, вонь – страсть!

В этот момент один из рабочих выпустил ремень, не удержав, в яме громыхнуло, и толпа разом отшатнулась от края. Подойдя, я увидел в глине и земле разбитые остатки, по видимости, домовины. Широкая, как обеденный стол, крышка сорвана. На боках держались темные обрывки ткани. Гроб весь облеплен тяжелой рыжей глиной. Я спрыгнул в яму. Никакого специфического запаха не было, с рабочим сыграло злую шутку воображение. Останки, которые при падении не выскочили из гроба, давно истлели. И крышка, и сама домовина прогнили, сырое дерево крошилось в руках. Рабочие зацепили ковшом старое захоронение. На окраине города вполне могло быть кладбище еще времен крепости, о котором забыли. Подняв голову, я увидел в толпе Нанберга, он говорил с рабочими, под мышкой торчал портфель. Заметив меня, замолчал, но тут же кивнул и протянул руку:

– Какими судьбами вы здесь, доктор? Хватайтесь, – он помог мне выбраться, – видите, какое дело. Только начали копать. Возможно, есть и другие. Думаем, как подогнать телеги, если придется вывозить гробы.

Нанберг спокоен, деловит, уверен. Ничего общего с пациентом из палаты в конце коридора. В чистой гимнастерке, сапогах и накинутом рабочем полушубке он больше не сутулился. Кожа на лице все еще землистого оттенка, кости черепа торчат. Одежда сидит свободно, сильно похудел в больнице. Но распоряжения рабочим отдает быстро, не задумываясь над словами. Заметив, что я рассматриваю экскаватор, он похлопал по боку агрегата, словно потрепал лошадь.

– Хорошая машина, с ней дело идет не в пример быстрее. Допустим, построена еще при царском режиме и по немецким чертежам, но уверен, что скоро у нас будет такая своя, советская техника.

Отряхнул руки, поправил торчащий под мышкой портфель и, решившись, спросил:

– Вы с новостями? – пошарил по карманам в поисках папирос, ловя локтем портфель, наконец, достал, – будете?

Когда я отказался, закурил сам. Руки немного дрожали.

– Говорите как есть. Вера считает, что от меня нужно все скрывать, – Нанберг курил, сильно затягиваясь. – Но я знаю, она приходила к вам. Говорила с приятельницей Агнессы. Зачем-то писала в Армавир. Как будто Несса уже не вернется. Я накричал, зря, конечно. Я все время говорю с ней, утром, вечером. Все пытаюсь как можно точнее вспомнить. Пока выходит, знаете, как обрывки. Вы ведь не нашли ее, да?

Он наконец задал главный вопрос. Я никогда не умел вести подобные разговоры с родственниками. К тому же Нанберг очевидно мучился не только пропажей жены, но и чувством вины за свою слабость, неспособностью вспомнить ничего, что могло бы помочь.

– Нет. Пока нет. Но отчаиваться рано. Я как раз потому и приехал, что хотел расспросить вас, не теряя времени.

– Если вы не нашли… ее, – он не смог произнести «тело», – это ведь значит, что она жива, Несса? Она не могла растеряться, даже если дым, столкновение. Не ее характер, – ударил кулаком по ладони, портфель все-таки вылетел. Поднял, отер грязь.

– У меня в четыре часа должны быть товарищи из Москвы, комиссия для проверки хода работ. Давайте сейчас поедем обедать. И поговорим. А потом я успею вернуться сюда.

Вез нас молчаливый улыбчивый шофер Петя. Нанберг говорил о делах намечающейся стройки. Я понимал. Ему не хотелось слышать то, что мог бы сказать о своей работе я. Военная четкость старой закалки, которая была заметна в его движениях после больницы, ощущалась и в его словах. Очевидно было, что в порученное ему дело он пытается вникнуть, разобраться. Он рассказывал об идее новых рабочих районов города-сада. Этот проект только задумывался, но Нанберг был абсолютно уверен, что он обязательно осуществится. По дороге попросил заехать «на минуту» с ним в контору. Минута растянулась, я ждал в приемной. Корреспонденция, звонки, посетители. Извинившись, он попросил машинистку принести чаю. Я ожидал увидеть пишбарышню, но корреспонденцией Нанберга занималась гражданка средних лет и такого маленького роста, что сначала я принял ее за подростка. В хромовых сапогах и так туго повязанной красной косынке, что была натянута кожа. Нанберг отдал ей несколько писем и раньше, чем он нас представил, она сунула руку:

– Раиса!

Нанберг попросил передать пакеты курьеру срочно, добавив «аллюр два креста». В ответ она неожиданно улыбнулась. И вышла, напоследок посмотрев мне точно в середину лба, будто наводя прицел.

– Это между нами со старых времен, в Гражданскую так отмечали для курьера срочность, – усмехнувшись и рассеяно проглядывая бумаги, объяснил Нанберг. – Ираида, Рая, как она представляется, давно со мной. Она и Петя, Петр Зубов, шофер, вы его уже знаете. Свои люди.

Размашисто подписывая протоколы очередного заседания комиссии, Нанберг продолжал говорить. Раиса принесла чай. Не успел я подняться, чтобы взять свой стакан, как Нанберг резко отодвинул поднос в сторону.

– Черт знает что! Сколько бухнули сладости! Раиса! Товарищ Мозговая!

– Вы всегда пьете такой!

Он раздраженно стучал ложкой, размешивая сахар.

– Хорошо, я сделаю новый.

Нанберг снова достал папиросы.

– Зря я в самом деле обидел Раису, представьте, действительно всегда любил сладкий. А теперь не могу, душа не принимает.

Окурки он сильно сжимал зубами, скуривал до основы. Папиросы были те же, что нашлись на пароходе, а вот окурки другие. Он подвинул пачку ко мне.

– Курите?

– Редко.

– А у меня вот привычка, – Нанберг отвлекся и ткнул окурок в чернильницу, – черт, забываю. То в чашку суну папиросу, бывает, в горшок с фикусом. Вера всегда ругается. Вот черт его знает, что это за болезнь у меня с памятью. Ведь курить не бросил. Привычка – вторая натура.

– Всегда этот сорт?

– Он везде есть, достать легко.

Папиросы второго сорта «А», артель МОСГИКО, в самом деле сорт популярный. Нанберг поднялся, прошелся по комнате, дернул створку окна, впуская холодный воздух.

– То, чем мы заняты здесь, – масштабное, большое дело. Но я, бывает, отчаянно скучаю среди бумажек. – Сев за стол, он подтолкнул стопку конвертов на столе, сгреб и сунул в ящик. – Агнесса иногда помогала мне. Очень цепкий ум. Я даже не ожидал этого в ней найти. Недавно стала вникать. Пробовала даже машинописи выучиться у Раисы. Но не слишком сладилось.

Он усмехнулся.

– Когда мы в Гражданскую грязь месили по оврагам, то казалось, что вот день пережить и – ладно. А уж потом, победим и такое будущее наступит! Я взрослым определившимся человеком понял революцию. Видел, как всякий интеллигентный… нет, простите, о себе нескромно, всякий неравнодушный человек, какая это сильнейшая идея! О всеобщем равенстве.

Он увлекся и отхлебнул из стакана, но тут же помощился.

– Было недавно, а как будто другая жизнь! Цепи на снегу, шинели, брошенные усадьбы. Пожары. Так от них светло, что читать можно. В оврагах, не поверите, было проще. Враг понятен. Я на совещания хожу как под пули. Народ косный, не хочет понимать, что мы строим. Люди несознательны, не желают видеть, что на их глазах трамбуется грунт, если хотите, для фундамента нового мира. Конечно, много демобилизационных настроений. Увиливание от ответственной работы. Даже саботаж.

Я мог поспорить, что не каждый ожидал постройки нового мира и был готов трамбовать его грунт. А простая анатомия легко объясняет, что люди вовсе не равны. Но то, что Нанберг так неожиданно разговорился, было интересно.

– Что же… Мне казалось, что такая большая мечта не должна цепляться за низкую природу вещей. Не скрою, считаю НЭП – уступкой. Получается, свернули на окольную дорогу. Временно. Выходит, сейчас другая работа нужнее, теперь, когда сам Владимир Ильич нам советует «учиться торговать». Преступно не работать на местах, отдаваясь делу полностью. Однако я не к месту разболтался. Поедемте?

Но его снова остановили. Я прошел к двери. Воинственная Раиса запирала шкафы, стук выходил, как из пулемета. Когда я проходил мимо, она вдруг бросила мне:

– Слухи о стройке не слушайте. Всякий трепет языком, а я знаю, что Леон самый честный из всех.

Нанбрег, представляя меня, назвал только имя и фамилию. Она явно принимала меня за кого-то другого. Интересно, что за комиссию тут ждут.

– Я здесь по другому делу. Помогаю найти Агнессу Нанберг.

Папки, которые товарищ Мозговая вколачивала в шкаф, опасно зашатались. Я придержал их. Оттолкнув мою руку, она скривилась и хмыкнула:

– Ищите! Захочет, найдется.

И не дав мне задать вопрос, вышла, гремя сапогами.

Нанберг

Мы сели рядом с конторой, в нэпманской столовой. Официант, явно из бывших половых, подлетел к нам при входе. К собственному стыду и злости, я на секунду малодушно порадовался, что сменил шинель, в которой ходил с момента возвращения из Новороссийска, на приличное гражданское пальто. Но официанта я интересовал мало. Окинув наметанным взглядом солидный портфель и фигуру Нанберга, он провел нас к столику в углу, где было потише. Столовая заняла помещение бывшего ресторана и пивной завода «Южная Бавария». До революции здесь наливали «Кульмбахское», «Пэль-эль» и другие сорта. Сейчас предлагали только «холодное светлое», но в зале иголку не воткнешь – полно народу. Официанты таскали подносы, уставленные бутылками, стаканами, взбитыми сливками в чашках. По стенам вперемешку висели пейзажи и плакаты: «За разбитую посуду взыскивается с посетителя». У сцены шла лотерея, выкрикивали выигрышные номера. Потом застучали клавиши рояля. Из блюд в меню на старый манер – рыба тюрбо, суп а-ля тортю и непременные «николаевские щи» – Нанберг выбрал самое простое. Задумался над коротким указателем виноградных вин, расторопный официант намекнул, что имеется «градус, не указанный в карточке». Вопросительно взглянув на меня, Нанберг попросил принести бутылку «белого столового». Через несколько минут официант со штопором в руке, с которой свисало полотенце, уже тащил закуски. Резко запахло копченой рыбой.

Нанберг был явно рад побеседовать. Заговаривал страх за жену. Он выпил чуть больше, чем принято за обедом, глаза заблестели. Я аккуратно перевел разговор на день в порту.

– Все виню себя, – твердил Нанберг, – в девятнадцатом году спирт с кокаином мешал, не спали сутками. Ни одной жалобы на здоровье. А теперь, получается, как я ее подвел! Как я мог? Пустяк кажется – вспомнить. Почему не вспомнить? А не могу!

Он махнул официанту, и тот материлизовался у стола с новой бутылкой.

– Мелькает что-то. Несса впереди, ее походка, шляпка. Еще, кажется, встретили знакомого. Несса говорила с кем-то. Да, вроде так. Но кого? А может, это в другой день. Все время такое чувство, что передо мной контур фигуры и его нужно заполнить, залить тушью, тогда проявится. Может, это из-за припадка? У меня в клинике был, знаете?

Вот это новость. Оказалось, что в клинике с Нанбергом случился припадок эпилепсии. Теоретически провалы в памяти могут быть связаны с приступом.

– Простите, я вынужден спросить. Раньше с вами было такое?

– Давно, еще в детстве. И в войну бывало. И вот что странно, стал вспоминать давнее. То, что думал, похоронил давно. Один случай, ее лицо. Молодая женщина, еще в Гражданскую. Острая на язык. Стала меня оскорблять, понимаете, как мужчину, при всех. И я не стерпел. Мы тогда долго не спали, шли, а она при всех. Вспомнилось.

Он вдруг поменял тему, голос стал резче:

– Но кто-то же напал на меня! Ударил по голове. Вы его ищете? Что, если это месть? Похищение?

– А у вас есть основания подозревать подобное?

– Мне кажется, я врагов не нажил. Но газеты пишут, ведь случается!

Он пробормотал что-то еще вроде «классовые враги», но, видно, и сам в это не верил.

– Леон Николаевич, похитители бы выставили требования. Кроме того, вы в городе недавно. Вас немногие знают. Люди теряются на пожарах, не редкость.

– Вы думаете, ее ограбили, убили и бросили в воду. Но мне говорить не хотите. Я прав?

Нанберг с грохотом уронив стул, поднялся и пошел к музыкантам в углу зала. Они наяривали какую-то шансонетку. До меня долетели слова: «Ах, шарабан мой, американка…» Музыка резко оборвалась. Я двинулся за ним, но он возвращался, взволнованный и злой.

– Песня эта проклятая. Американка! – бросил он на ходу. – На нас под нее у Самары пехота в атаку шла! Белогвардейская мелодия. А они вздумали!

Музыканты сбились, забренчали «Марусю». Нанберг тяжело сел. Подтянул к себе бутылку, но наливать не стал.

– А я уверен, она жива! Ее могли подобрать на лодке, возможно, она ранена!

– Леон Николаевич, мы нашли на пароходе пули из вашего оружия.

– Значит, я прав! Напали. Но я стрелял. А она жива, – он тяжело замолчал. – Я ведь как с ума сошел, когда Агнессу впервые увидел. Ребенка я так не баловал, не любил, как ее. Она смеется, а у меня сердце стучит. Знаете, стыдно, но иногда думал, что вот этот выход, на который моя первая жена решилась, благородно страшный шаг…

– Леон Николаевич, – я отодвинул стакан, – постарайтесь вспомнить дни накануне. Может, что-то непривычное было? Звонки, письмо? Новые знакомые? Ее портниха сказала, что она отменила все заказы.

– Портниха! Я в это не вмешивался. У них вроде бы вышел какой-то спор из-за шляпки, что ли. Не знаю.

– Насколько она близка с Липчанской?

– Полина абсолютно пустоголова. Таскала Нессу в кружок к этой чертовой бабе. К спиритуалистам.

– Вы знали об этом?

– Петя, шофер, иногда присматривал за Агнессой. Поймите, ради ее безопасности. Город незнакомый. Уверен, вы уже наслушались от Лины сплетен! Но я знал. Прекрасно знал, куда они ходят с этой, – он вставил крепкое словцо, – Липчанской! И вот накануне ходила. Потом была сама не своя. Мы отмечали должность мужа Липчанской. И там поспорили. Несса была расстроена, взвинчена. Дома смотрела старые фотографии, мне показалось, даже плакала.

– А кто-то может подтвердить?

– Вера, думаю. Она все знала. У нее скрытный характер, но она замечает все.

Нанберг еще много говорил. Его слова тонули в шуме, звуках рояля. Он спутанно, повторяясь, пытался обьяснить что-то насчет принесенных жертв.

– Когда я встретил Нессу, я понял – это награда! Она – и новый мир, будущее.

Растерянно потирая шею, со смешком заметил:

– Знаете эту примету? У кого есть родимое пятно, тот удачлив? Судьба у меня счастливая, я уверен!

Я настоял, чтобы заплатить за себя. Расставшись, попросил телефонную барышню дать квартиру Нанбергов. Мне нужно было расспросить Веру о том вечере, о котором упоминали и Нанберг, и Липчанская. Не знает ли она, чем была расстроена Агнесса.

– Агнесса была спокойна как обычно. Леон спутал что-то. Должно быть, дни, может, это был не тот вечер.

Вера говорила очень уверенно.

– Вера, а с вами не пытался связаться никто из старых приятелей вашего брата?

– При чем здесь Герман? Это давняя история. Какое отношение имеет…

– Позвольте еще один вопрос. Портниха сказала, Агнесса отменила заказы. Не знаете почему?

– Не знаю… может, тот случай, берет, просто хотела поменять мастерскую, шить в другом месте.

– А вы знали?

– Я не слежу! Зачем эти расспросы? Ведь все очевидно. Молодая растерянная женщина на пожаре. При ней были деньги, ее могли ограбить. А может, несчастный случай. Вы не представляете, как Леон корит себя! Он не спит, я же слышу. Что не уберег, недоглядел.

Я проверил адрес, который назвала Липчанская и подтвердил шофер Нанберга. Оказывается, эту духовную женщину мы знали. Отдельно стоящий флигель в глубине ростовского двора. Мадам Менжуева. Представляется бывшей оперной певицей, что вряд ли. При случае скупает краденое. В задних комнатах у нее играют по-крупному. Именно у нее картежничал Натан Херсонский, о котором говорили на совещании. У него же нашли некоторые вещи с ограблений.

Салон мадам Менжуевой

Мадам Менжуева энвольтировала сущности и прорицала в, казалось бы, малоподходящем для этого месте – мещански аккуратном беленом флигеле в глубине обычного ростовского двора. Не подчиняясь ландшафту, логике и городским устроителям, между домами торчало нечто вроде холма. Срытые стены крепости. На выступе крепился флигель. Утоптанный снег вокруг был усыпан звездочками клена вперемешку с птичьими следами. Флигель, однако, таил сюрпризы. В первой комнате мадам действительно были завешанные черным газом зеркала, рисунки, изображающие Астарту, а может, еще кого-то из того же сорта богинь. При этом в клетке в углу галдели абсолютно не инфернальные щеглы. На круглом столе, застеленном темно-синей скатертью, разложены карты и стопки книг. Я просмотрел одну – йогические упражнения и приемы буддийских психотехник.

Черная лестница вела на второй этаж. Там располагались две комнаты с кроватями. В ящике трюмо – «парижские и американские предохранители для мужчин». Комнаты нанимали для встреч «камеи»[21] и их клиенты.

Сама мадам Менжуева, высокая, грузная, в темном балахоне, объясняя назначение комнат, нимало не волновалась:

– Я часто принимаю гостей. Поклонников. В прошлом я была довольно известна как оперная певица. Теперь вдова. Случается, гости остаются на ночь. Это не запрещено.

У нее нарочито медленные жесты, широкое лицо. Тяжелый неподвижный взгляд карих глаз навыкате. Своими делами Менжуева заправляла одна. Колол дрова и таскал тяжести немой дурачок.

В нижнем этаже, за гостиной с щеглами и Астартой, устройство было уже серьезнее. Здесь играли в винт, преферанс, «железку» и баккара. Отдельно помещалось рулеточное колесо. Власти казино не запрещали. Играли в Москве, Петрограде, снова открылось роскошное знаменитое заведение в Гурзуфе. Азартные игры пользовались такой популярностью, что служащие подали жалобу в трудовой союз, что их заставляют работать даже в рождественские праздники. В ответ пригрозили нанять вместо них евреев. Про Менжуеву было точно известно, что у нее играют шулера. Простаков угощали «малинкой»[22]. Была и постоянная «мебель»[23]. Нюхали эфир и, конечно, выпивали. А главное, Менжуева не чуралась скупать, перепродавать и обменивать краденое. При обыске нашлись вещи с ограблений банды Медика. Пара предметов с тем же вензелем, что я видел в квартире Нанбергов. Но что было для меня самым важным, – среди прочего в тайнике под подоконником Зыкин обнаружил серьги Агнессы Нанберг. Те самые, приметные. Золотой шарик с простым механизмом, если открыть – внутри жемчужина.

– Часы с таким вензелем были в доме Нанбергов. Как вы это объясните, гражданка Менжуева?

Прорицательница вперилась в меня не мигая, словно хотела проверить на мне методики буддийских психотехник.

– Часы я продала Агнессе. Поклонник сделал мне подарок. Мне они не понравились, я продала. Почти за так.

– А эти серьги у вас откуда?

– Агнесса сама отдала мне.

– Агнесса Нанберг. Мы уверены, ее убили, – тут я немного преувеличил. – Она бывала у вас.

– Убили? Я в таких делах не мараюсь.

Она посмотрела равнодушно, запахнула шаль. Мадам – тертый калач.

– Ее приятельница сказала, что Агнесса заходила к вам как раз накануне.

– Не заходила, а заходили. Она была не одна. Вдвоем пришли, так и ушли.

На меня напала тоска – легче разговорить скальные выступы Батайской гряды, чем эту буддистку. Но затосковал я рано.

– Приятельница – это Липчанская, вы же ее имели в виду? – мадам словно прочитала мои мысли.

Я кивнул.

– Да, были. Агнесса что-то забыла в прихожей и да, вернулась. Больше я ее не видела, – Менжуева усмехнулась. – Она торопилась. Зла ей не желаю. Дел промеж нами никаких нет. Я про нее разное знала, и она про меня, уж мы бы договорились.

– Что же такого вы знаете? Советую сейчас и сказать. Краденые вещи, комнаты наверху – это одно дело. А убийство, сами понимаете, другое. К тому же муж Агнессы – совслужащий при должности, бывший красный командир. Вспыльчивый человек. И со связями. Он просто так это не оставит.

Я блефовал, Нанберг не был похож на мстителя, скорее, истерический тип в его-то нынешнем состоянии. Менжуева усмехнулась. Подхватила со стола колоду Таро, умело, не торопясь тасовала карты.

– Хотите узнать о будущем или, может, что-то другое?

– Пустые хлопоты, дальняя дорога, а на сердце у меня дама треф, верно?

– А вы не насмехайтесь. Ваша милиция не знает, и никто не знал, а мне известно. Агнесса с одним человеком часто встречалась. Он приезжий. При должности. Она думала, он ее заберет отсюда. Спрашивала о нем, что думает и как все выйдет с ним. Очень сильно увлеклась.

– И кто же он? – мелькнуло, а не водит ли мадам нас за нос.

– Холодный тип. Властолюбец. Агнессе с ним выходило вот, – она протянула мне карту. На рисунке улыбалась женщина с повязкой на глазах.

– Что же эта карта значит?

– Восьмерка мечей. Это означает неспособность увидеть чьи-то мысли или намерения.

Она вынула из колоды другую карту.

– Еще цепи. Это значит покориться пороку. Все указания были плохими. Как и кончилось.

– Несомненно. А имя и фамилию этого человека вы знаете?

– Нет. Агнесса говорила мало. Больше спрашивала. По ее вопросам я кое о чем догадалась. Она хотела уехать. Бросить мужа. Потом повиниться перед ним в письме. А ко мне ходила совесть успокоить. Чтобы прощения просить у тех, кого вы уже не спросите.

Значит, все же Агнессу беспокоило, что она не может покаяться перед покойниками.

– А серьги?

Я покрутил их в руках, открыл, рассмотрел жемчуг. Менжуева следила за моими движениями.

– Вот она и отдала мне серьги. Нужна личная вещь, чтобы установить мистическую связь.

– Где Агнесса Нанберг в тот день забыла свои вещи?

– В прихожей.

– Она сразу нашла оставленное?

– Хотите знать, заходила ли она в комнаты? Нет. Нашла и ушла.

Менжуева настаивала, что Агнесса дальше прихожей не заходила. И кроме нее в доме никого не было. Немой дурачок мычал согласно, подтверждая ее слова.

– Про мои дела вы все знаете. Что мне скрывать? Если думаете, что в доме был чужой и с ней столкнулся, – так ведь мимо нас не пройти. А черная лестница выходит на задний двор.

Проверили черную лестницу еще раз. Менжуева не врала, клиенты имели возможность уйти из комнат на верних этажах, соблюдая полную конфиденциальность. Значит, если мадам не сочиняет, у Агнессы Нанберг был любовник. В городе у них мало знакомых. Я бы, пожалуй, поставил на улыбчивого шофера Петю. На вид птица не ее полета, но кто разберет женщин.

– Самое удобное дело, – Зыкин был со мной согласен. – Она с шофером всегда, муж спокоен, а они за его спиной дела и проворачивают.

Его очевидно разумные слова в такт моим мыслям заставляли почему-то морщиться.

– А чего тут кривиться? Удобно устроилась. И муж – шляпки-ридикюли, и полюбовник молодой горячий. Может, хотел, чтобы от мужа ушла? Легко, думаете, видеть, как старый хрен твою лялю жмет. По вечерам-то она в спальню не с ним.

Однако в порту шофера быть не могло. Он отвез Нанберга и вернулся в контору, мы проверяли. Секретарь Раиса подтвердила, что видела машину во дворе учереждения. Но все же, если допустить как одну из версий пропажи Агнессы именно убийство, то у Нанберга появляется вероятный мотив – ревность. Я узнал и еще кое-что о нем. Ушел на «гражданскую работу» Нанберг вовсе не сам. Он был вынужден это сделать по состоянию здоровья. Диагноз «травматический невроз». Кроме того, всплыли подробности его слишком жестоких даже для военного времени срывов. Травма головы и, возможно, эпилептический припадок объясняли провалы в памяти. Но я все время возвращался к мысли, что подтвердить их мы не можем. Амнезия не гипс, глазу не видна. В переводе с греческого слово означает – «утрата воспоминаний». О ней известно не так уж много. Я полистал подшивки медицинских журналов. Библиотеку факультетов варшавского вуза разместили в универсальном магазине на Садовой. Нашел статью «О периодических приступах амнезии» (Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии, 1900, № 4). Но проще расспросить специалиста. Я поехал в клинику.

Амнезия

Поздним вечером, когда уже все звонки стихли, на меня с книжной полки в кабинете профессора смотрели длинные выпуклые глаза египетской маски. Для начала я спросил, как, по его мнению, вообще обстоят дела у Нанберга? Профессор снял и отложил очки, стеклышко блеснуло синим светом. Потер лицо широким движением, сжал переносицу.

– Я говорил сейчас с пациентом. Артист – нервический тип. Любит беседовать. И вот, представьте, у него есть теория. Бог или высший разум, назовите как хотите, не мыслит в нашем с вами понимании. Мысли чересчур нерасторопны. Утверждает, что этот процесс можно сравнить с музыкой.

– Это, несомненно, интересно. Но какое отношение имеет к Нанбергу? Он сказал, что у него случился приступ.

Время было позднее. Хотелось скорее получить ответы и отправиться восвояси.

– Причуды мозга… Ну что же Нанберг? Со скандалом уехал домой. Ходит на службу.

Лицо профессора оставалось в тени. В круг света от лампы попадали только руки. Снова вспомнился доктор Тульпа.

– Да, я был у него на службе. Вполне бодр. Жалуется только на головные боли.

– С вами он охотнее беседует. У вас лицо располагает. Для врача это важно.

– Я не совсем тот тип врача, профессор. Мои «пациенты» равнодушны к внешности. Я ведь судебный медик.

– Все равно. Ну что же? Имеем вполне классический вариант эпилепсии. Тонико-клонический приступ. Ничего выдающегося. Как по учебнику: внезапное падение, судороги, пена. Он сказал, что приступы бывали в раннем детстве, потом прекратились и вот опять.

– Могу я спросить, почему вы не оставили его здесь, в клинике?

– Ваша контора, положим, может задержать гражданина против его желания. А мы нет.

Фраза прозвучала резковато. Он это понял. Я молчал. Как я и думал, желая загладить, – профессор продолжил:

– Давайте что ли кофе попросим сварить? А лучше вот, – стукнула дверца, звякнула крышечка графина, запахло коньяком. Он подвинул пузатую рюмку ко мне. Мелькнула мысль, что последние дни меня всюду настойчиво угощают чаем или кофе. Предложение Р. вносило разнообразие.

– Исцеление – дело времени, примем за аксиому слова Гиппократа. Последствий сотрясения не имеется. Нет головокружения, не нарушена координация движений. Но у него травмирована височная доля. Ретроградная амнезия вполне может наблюдаться, – человек забывает события до получения травмы. А вот то, что случилось сравнительно давно, помнит прекрасно.

– Похоже на наш случай.

– Сама природа этого мало изучена. Несомненно, травма головы. Сильное потрясение, пожар – все могло стать причиной. К тому же его нашли гораздо выше по течению. Это значит что? – спросил он и тут же сам ответил: – Значит шок! И на пределе сил проплыл, думаю, довольно прилично в холодной воде. Но дезориентация, вот и оказался совсем в другой стороне от пристани. Однако человек крайне редко забывает целые фрагменты событий, – профессор усмехнулся, снова звякнуло и полилось. – Флуранс, французский врач, считал, мозг действует как единое целое. А память расположена во всех его частях. Однако именно при поражении одной части – гиппокампа – возникает синдром Корсакова. Заболевание, при котором больной, если он алкоголик, утрачивает память на текущие события. Это нам, пожалуй, не подходит. Пациент умерен, – звякнул графинчик.

Профессор немного помолчал, откинувшись в кресло.

– При амнезии стираются кусочки определенных воспоминаний. Знаменитый пример, некий офтальмолог из Грасса. Ушел из дома, и когда его разыскала жена – оказалось, что он не помнит ничего из своей прошлой жизни. Однако! – профессор поднял вверх бледный палец. – Он не забыл свою работу и все, что связано с медициной.

– Возможно, ему просто наскучила семейная жизнь?

Профессор усмехнулся.

– Скажите, может Нанберг симулировать? Мне представляется, что для этого не нужно быть хорошим актером.

– Служба в милиции делает вас циником.

Я подумал, что «натурально делает», как сказал бы товарищ Репин, но продолжил:

– И все же может такое быть?

– Возможно, но вряд ли. Да и зачем?

– Предположим, не хочет вспомнить?

– Veritas odium parit – истина рождает злобу? Боится и не хочет воспоминаний о том, что он, безусловно, сильный физически человек, бывший военный, бросил жену во время пожара? Струсил, занервничал.

– У жены при себе была крупная сумма. Могли напасть, ограбить. Возможно, это произошло на его глазах.

– Вы не нашли ее?

– Нет. Ни живую, ни мертвую.

– Как он вам показался?

– Потрясен, но держит себя в руках. Злится на свою беспомощность, пожалуй. Может, и срывается иногда, – мелькнула ссора с Верой, секретарь, чай. – Но тут же всякий станет?

Профессор покрутил бокал.

– Мозг удивителен. Даже взять конкретно ваш случай. Возможность запоминать лица у вас ослаблена в значительной степени. Но при этом! Способность узнавать и запоминать предметы абсолютно сохранна. Мозг может убедить нас в чем угодно. Может создать ложные воспоминания. Или заставить поверить. Ценна идея. Допустим, французский король Карл считал, что он сделан из стекла. Конечно, высшего качества. И потому боялся стекольщиков. Ведь они могли вставить его в оконную раму.

Несмотря на поздний час, профессора явно тянуло поговорить.

– Занимательно, но все же какое это отношение имеет к Нанбергу?

– Сейчас в обществе, – он потер пальцами, подыскивая слово, – повышенная нервозность, склонность к патологическим реакциям. Масса случаев нервных заболеваний. Кстати, часто во времена сильных социальных потрясений именно психопаты приходят к власти. Уверенность в своей правоте – заразительна для окружающих. Нечто вроде бреда Котара, идеи о величии. Внутреннее неустройство они приписывают внешнему миру. И тогда желают его разрушить, чтобы перестроить правильно по их разумению.

Ого, какие разговоры.

– Я говорю в медицинском смысле, конечно. И только.

– Разумеется. Жизнь, если ее описывать медицинскими терминами, профессор, вообще разочаровывает.

Посмеиваясь, он сделал глоток, покатал на языке, отставил бокал в сторону.

– У насилия и власти – прямая связь. Взять хотя бы Нерона. Так вот, о насилии. Пропала именно молодая женщина, верно?

– Верно.

– А вы помните дело Радкевича? Мания, тяга к насилию. Жертвы – молодые женщины.

Лет десять назад о Радкевиче писали все газеты. Его окрестили «петербургским Джеком-потрошителем». Бывший матрос зарезал нескольких женщин. Все брюнетки и с желтым билетом. Первых жертв он обчистил, поэтому связь между убийствами нашли не сразу, сочли банальным грабежом. На одну из жертв он напал с матросским кортиком посреди улицы, выкрикивая «смерть красавицам». На суде Радкевич твердил, что его цель – очистить город от скверны.

– У него был, кажется, сифилис?

– Которым его наградила проститутка в ранней молодости. Верно. На поздних стадиях болезни доминируют психические расстройства. Симптомы – бред, галлюцинации, возбуждение. Но был ли Радкевич сумасшедшим, как называли его газеты? Не уверен. Скорее садистом, отдающим себе отчет в своих действиях.

Р. любил пофилософствовать. Натура преступника, или, как он говорил, «природа любого зла», занимала его, как китайская головоломка.

– «Люди злы и дают простор дурным качествам своей души всякий раз, когда для этого есть легкая возможность»[24]. Фрейд утверждает, что люди движимы двумя инстинктами – жизни и смерти. Но все же психопатию, манию мы отрицать не можем.

Он немного помолчал и продолжил:

– Заметьте, душевнобольные свои поступки оправдывают логикой. К примеру, дегенерат в плену ложных сверхидей, вообразивший себя Наполеоном или вовсе – Богом, не сможет объяснить себе свое бездействие. Бог – если таков бред больного, – должен карать «нечистых», вершить «правосудие». Что он и делает.

В самом деле, а неплохо бы всерьез поставить на службу милицейскому ведомству психологию. В Петрограде есть институт судебно-психиатрической экспертизы, Р. следил за их публикациями. Но, несмотря на занимательный рассказ, я начинал терять терпение. Профессор это заметил.

– Обширная тема – половые преступления. Наблюдался у меня пациент. Управляющий крупным заводом. По словам жены, обнаруживал во все время их брака чрезмерную половую страсть. Принуждал ее к совокуплению, угрожая револьвером. Однако в клинике он держался прилично, превосходные манеры. И свои поступки полностью оправдывал. Винил жену в холодности, мол, она и толкнула его на все. Никаких расстройств в психике, но этические чувства отсутствуют. Кстати, у него были в молодости эпилептические припадки. Есть теория, что эпилепсия вызывает разрушение личности. Вам знаком термин «эпилептическая личность»? Подойдет Нанбергу?

– Вы полагаете, что в пропаже, а может быть, и смерти жены виновен он сам? Я об этом думал.

– Просто рассуждаю. Я, разумеется, не сыщик, – он выделил слово, – ваша прерогатива. К тому же мне он не показался способным убить жену. Всерьез о ней беспокоится. Даже потрясен, как вы верно сказали.

– Смею вас уверить, внешнее впечатление крайнее редко имеет значение.

– Нет «печати Каина», вы хотите сказать? Однако существует теория Ломброзо, черты типичного преступника…

– В теории Ломборозо я, признаться, не уверен. К тому же Нанберг не вписывается. Да и потом, он сам получил серьезную травму, чуть не погиб. Жену любит, это подтверждают все. В пылу ревности?

– Она может быть поводом. Или как говорят?

– Мотивом.

– Благодарю. Итак, мотивом. Мавр Отелло явно страдал эпилепсией. Как там было, – профессор задумался – «… у него выступит пена на губах, и он впадет в неистовое бешенство», – процитировал он Шекспира и с каким-то даже удовольствием заключил: – Определенно эпилепсия! Что же касается Нанберга, то можно попробовать гипноз, чтобы восстановить воспоминания.

Я задумался. Не отрицая гипноз как возможно передовой метод, я все же не слишком ему доверял. Это, однако, было коньком профессора, и зря обижать его не хотелось. Р. разгадал мое замешательство.

– Да, все-таки служба влияет, влияет. Не нужно быть таким скептиком! Вот раньше ипохондрию лечили собачьим маслом. Сейчас же меняется взгляд на многие болезни. Есть исследование Бехтерева о лечении гипнотическим внушением нервных заболеваний.

Он поднялся, убирая бокалы.

– Считаете, поможет?

– Вполне. Если больной пойдет на это.

Я прихватил с собой из клиники «Вестник психологии, криминальной антропологии и гипнотизма». Может, и стоит предложить гипноз Нанбергу. И посмотреть отчеты по пропавшим молодым женщинам, поискать сходные обстоятельства.

Бумажная работа велась кое-как, все не хватало времени. В архивы полиции на базаре заворачивали донскую селедку. Флегматичный, ничему не удивляющийся дежурный, насвистывая «не влюбляйся в черный глаз, черный глаз – опасный, а влюбляйся в голубой…», притащил мне тощую стопку листов. Что бы там ни говорил профессор, зло отвратительно примитивно. Дела все как под копирку. Обстоятельства их просты. Огнестрельные и ножевые ранения, травмы тупым предметом в результате ограбления. Кокаинистки. Проститутки, нарвавшиеся на пьяного клиента, замерзшие утопленницы, которых достают по весне из Дона. Бандиты, те действуют жестоко и просто. Улик на местах налетов и ограблений предостаточно. Толку от них мало. И без того обычно все знают, чья банда тут «работала». Локар называл вещественные доказательства немыми свидетелями и призывал искать их как можно тщательнее. А наши свидетели чаще всего немы просто от страха. Благоразумно молчат, если повезло уцелеть. Изощренные преступления ушли на второй план и, казалось, исчезли. Но ведь я и сам часто думал: сколько преступлений, как деревья в лесу, все же могли быть скрыты тогда среди бытовой поножовщины и стрельбы? Поэтому стоило вернуться к бумагам. Цепные убийства хоть и случались крайне редко, неизменно будоражили публику. Кроме Радкевича был известен маньяк, который убивал гулящих в Британии, в Лондоне. У нас из недавнего, положим, дело извозчика в Москве. Убивал каждый раз одним и тем же способом. Так называемый «почерк». Заманивал жертву в дом. Душил и увязывал в мешки, которые сбрасывал в реку. Не учел, что, когда лед вскроется, тела понесет к берегу – так и вышло. Милиционеры рассмотрели в мешках с трупами зерна овса и обошли чуть ли не всех московских ломовиков. Да так и наткнулись на преступника. Десятки жертв. Но никакой мании. Все просто, убивал ради денег на выпивку. Жена знала и помогала ему замывать следы крови. Алкоголик, но психически здоров, вердикт врачей.

Я потратил несколько часов, тщательно проверяя отчеты. Листая и перечитывая их, пытался нащупать сходство в действиях преступника, подобные обстоятельства. Безрезультатно. Все-таки утонула? Не сумела выбраться с парохода в суматохе, тело унесло течением. Или же причастен сам Нанберг? Что же, по крайней мере, он согласился на сеанс гипноза.

Находка

Камни мостовой на улице, ведущей вниз к порту, скользят от мокрой грязи. Здесь могут спуститься только лошади-тяжеловозы, их подковывают особым манером, с шипами. В дожди, вот как сейчас, возы идут зигзагами, преодолевая крутизну. Наш драгиль[25] – силач, амбал, как все они. Возы у порта караулят уголовники, часты драки за товар. Спускаемся мы медленно, держась за края телеги. Осень в этом году непривычно холодная, камни мостовой, уложенные ребрами вверх для «зацепа» копыт тяжеловозов, покрыты инеем.

Утром в милицию пришли несколько рабочих с портовых складов и рассказали, что найдено тело женщины, которая, видимо, утонула в реке. Я не сомневался, что это именно Агнесса Нанберг. Они подробно описали то, что осталось от утопленницы.

Развалины стен крепости из пористого камня поросли бурым и бледным мхом. Тут сыро, сочится вода, весь склон в источниках. Зыкин впереди поскользнулся, успел ухватиться за телегу, выругался. Драгиль придержал лошадь, ее фырканье повисло в воздухе, смешавшись с запахом гари и речных водорослей. Впереди в просвете видна серая река. Черные трубы пароходов. Тело утопленницы нашли левее порта. За длинной тенью склада заметна кучка зевак. Метнулся и погас огонек, папиросу прикрыли от ветра, гражданин, который нашел тело, курит в стороне. По берегу нагло расхаживают мелкие чайки. Тело лежит на боку, правая ступня почти полностью в песке. Без обуви, на правой руке перчатка из замши. На другой, обнаженной руке тусклый металл кольца. Черное пальто сильно обгорело с одного бока. Осторожно приподнимаю волосы на шее, обернув ладонь платком, осматриваю. В лужицах у волос копошатся мелкие прозрачные рачки.

Я выпрямился, посмотрел на реку – прикинул, течение могло принести прямо сюда. Возможно, все эти дни, когда шли опросы и давались объявления, она ждала нас в мелкой воде у берега. Странно, что следов волочения на песке нет. Зыкин говорил с тем, кто ее нашел, я прислушался:

– Пальто ее приметное плещется, потом уже, ну это, живот скрутило паскудно так, когда разглядел!

Запах гари идет от камышей. Там разведен костер, на листе жести жарят перловицы – донские ракушки. Я встал, отряхнул колени и подошел к костру. Их первый порыв был, несомненно, убежать, но потом остановились, посмеиваясь. Несколько беспризорных мальчишек. Краем глаза я заметил знакомое движение – пальцы поигрывают гирькой. Он что-то сказал своим – тоже узнал. Я сполоснул руки в воде и поманил их. Подходят, как уличные животные, осторожно, не близко, вмиг улепетнут. Не торопясь я достал папиросы, прикинул, чем еще могу заинтересовать их. В пальто нашлась плитка шоколада для сестры в клинике. Весьма кстати плитка обернута в серебряную бумагу, я потянул ее из кармана, покрутил, – обертка заблестела:

– Видели, как утопленницу нашли?

– Иди куда шел, дядя. Мы лягашам не стучим!

– Как хотите.

Я сел на тонущую в песке старую сваю. Достал шоколад, отломил.

– Это не по милицейской линии. Просто вот гражданка пропала на пожаре. Искали ее.

– Тю, а то глядишь приплыла! – смешки, пихают друг друга. – Мелецанер, ты пошукай у камышо́в, там, может, еще есть. Скупаца не хочешь?

Тот, что с гирькой, мой старый знакомый воришка, подошел поближе. Волосы слиплись от мазута и грязи. Загорелое лицо в царапинах. Черт, как назло с собой почти нет денег. Я кинул ему плитку.

– А что фраер тебе брешет? Говорит, утопку он вытащил?

– С чего вдруг брешет? Гражданин дает показания, не растерялся.

Они закричали наперебой:

– Брешет! Он на берегу шарился. Она уже тут была. Гашник[26] заставь его вывернуть!

– А раньше вы видели ее в порту?

Беспризорные крутятся тут постоянно. Нанберги – хорошо одетая пара, могли приметить. У таких, как Нанберг, шпана «колола марочки» – воровала носовые платки, а при случае и деньги, конечно.

– Гражданка видная, блондинка. С ней был мужчина, очень высокого роста, крупный, бритая голова.

– Может, и была. Может, с бритым, а то с бру́нетом. Мне без интересу тебе вспоминать.

– А если интерес найдется?

– Давай свой интерес. Найдется гривенник или пошамать, я те мигну[27].

Я порылся в кармане, вынул несколько монет, прибавил к ним папиросы, коробку спичек. Положил на край сваи.

– Видел навроде я эту мазиху[28]. Пальтецо с мехом, – он замысловато выругался, – фраер ее завел на пароход, под локоть ухватил, фу ты ну ты. Муж видать али кавалер. Обомшелый бурш в фуражечке!

Я с трудом вспомнил, откуда это выражение. Вовсе не из блатной фени. Так гимназисты называют взрослых студентов. Пока беспризорные делили добычу, я подошел к гражданину, который нашел тело.

– Вы ведь ее не вытаскивали из воды? На песке нет следов, воды вокруг тела не много. Одежда у вас сухая абсолютно.

Зыкин оживился. Ему нравится козырять мелкой властью.

– Ты, слышь, гражданин, ты этого мне тут! Милицию вводишь в заблуждение.

Гражданин забеспокоился.

– Товарищи, вы что же, этим жуликам поверили? Я возмущаюсь, – он тыкал в сторону беспризорников, в ответ полетели свистки, ругательства, мелкие камни.

– А почему же не верить? В Советском государстве все равны. Дети пострадали, как все. Мы вынуждены взяться за их перевоспитание. Но оснований им не верить нет, такие же граждане.

Я давно понял, что «слова плакатов» прекрасно работают. Настраивают свидетелей сразу на нужный официальный лад.

– Ладно, что там. Нашел я ее на берегу. Рыбалить пришел, лодку столкнуть – а она тут – между лодок. Вроде с парохода, думаю, спихнули в воду, а то, может, сама того. Вот те крест, – он размашисто замахал на купол собора. – Я ничего брать не хотел, я так посмотреть, может, жива.

– И как, жива?

Он набычился, уловив насмешку.

– Я не трогал ничего! Колцо (так и произносит) там с красным камушком, какие, может, бусы. Я ничего этого не брал!

– Этого нет, а что тогда взяли?

– Бес попутал, – он порылся. – Взял вот с тела, потом крикнул остальных. Сверток! С поднизу пальта у нее прицеплен был, в кармане.

– Достали его, значит, из внутреннего кармана ее пальто, – я рассматривал влажный, тяжелый сверток.

– Там вроде на булавку было – на ткани английская булавка. Ничего больше, – снова широко крестится, сникает под взглядом Зыкина, добавляет: – Честное слово, как рабочий говорю!

– А где работаешь?

Я развернул сверток, плотная ткань вроде березента. Внутри червонцы – круглый вензель, портрет Ленина, старые деньги, «обеспечиваются достоянием республики». Товарные ордера Торгсина, довольно много. Банкноты из пеньки, да еще и пропитаны животным клеем. От воды сбились в плотный кирпич.

Рыжая лошадка смирно ждет, пока тело кладут в телегу. Плотнее запахиваю на мертвом теле полы ненужного больше ей пальто, чтобы прикрыть ноги. Возница трогает.

Агнесса

В кабинет зашел Репин. Сел, подтащив стул поближе к окну. Раскрыл какую-то книгу. Чтением его снабжает Сидорня. Мне не удалось выявить никакой закономерности в его вкусах. Это могла оказаться и машинная копия брошюры «Защита права народа и завоеваний революции в пределах города Петрозаводска», и «Инструкция народным следователям». На этот раз – это пухлый том в нарядном, но загаженном переплете, – какой-то роман.

– Сильнейшая вещь, – Репин полистал страницы и, прижав одну пальцем, прочел: – «Закон заставляет ползти улиткой и того, кто мог бы взлететь орлом. Лишь свобода порождает гигантов!»

Я разглядел заглавие: «Разбойники», пьеса Фридриха Шиллера.

– Я видел эту драму на сцене, столичные актеры ставили.

– Поглядеть бы!

– Вы разве не собирались на выезд?

Утром на собрании говорили об облаве в районе базара. В квартале сдавали квартиры и комнаты проституткам. Репин неожиданно покраснел, как кубанский борщ:

– Не, туда не поеду. Если приказ только.

Я не стал спрашивал почему, но он продолжил:

– Не люблю этого, их хватаешь, а они в слезы! И молоденькие есть. Ну его. Куры!

– Я, знаете, вообще думаю, что смысла в таких облавах не много, – согласился я. – Временный эффект. Сразу же вернутся обратно. По-хорошему весь квартал нужно снести. Трущобы, по сути, питательный раствор для любого рода преступности.

Репин заволновался, бросил свою книгу.

– А зачем же сразу сносить? Вот старуха там живет. Я у нее беру антрацит на самокрутки. Как муж ее помер, так квартирный хозяин все в долг описал. Куда ее, если сносить?

В каком-то смысле Репин – абсолютный идеалист. Его горячность вызывает уважение.

– Ботинки у нее были, тьфу, дешевенькие. Так хозяин и их забрал, сволочь. Главное, ношеные. И номер не его, бабский, куда ему? А вот же!

– Вы подтверждаете мою мысль. Табак она наверняка продает краденый. Хорошо, если чем похуже не торгует. Разве не лучше постепенно избавляться от подобных районов в городе?

Идею полной перестройки трущоб обсуждали еще до семнадцатого года. И я считал, что эта мера может сработать, в других же странах помогло… Но спорил вполсилы, думал о теле в прозекторской.

– Мы ночлежки счистим, куда бабка пойдет? Пока социалистическая стройка не развернется, чтобы ей предоставить другое жилье? А табак-то у меня, вы, товарищ Егор, сами брали! Теперь говорите, краденый!

– Да я почти и не курю папиросы, когда это я брал? Да не горячитесь вы, Вася. Лучше помогите. Нужно вести записи во время исследования тела. Я могу на вас рассчитывать?

– Да что уж, можете.

Он махнул рукой, нашарил спички и вышел. Хотя обычно курил, даже не открывая окон.

Кожа серых перчаток на руке Агнессы Нанберг от воды стала жесткой – снимаю их ножницами, аккуратно, чтобы не повредить кожу пальцев, ладоней. «Перчатки смерти», врачи называют так сильную мацерацию кожных покровов, когда эпидермис отделяется от кистей рук. Частое явление, если тело долго пробыло в воде. Может затруднить опознание. Но сомнений нет, на правой руке явно заметен искривленный мизинец.

Что будет с Нанбергом, когда он узнает, что его жену нашли? Но это уже не имеет значения. Ведь и жены у него больше нет. Но, может, сам Нанберг вовсе не хотел, а боялся, что тело жены все-таки найдут? Странно, человек умер, и вот после смерти начинается его вторая жизнь. Иногда даже более правдивая, чем первая. Мертвые сраму не имут – значит, о них не говорят плохо. Но после смерти всплывают секреты. Их больше некому хранить. Тот, кто умер, способен влиять и на живых, изменяя их судьбу.

Постановление Наркомздрава требует заносить описание четким, разборчивым почерком. Без иностранных слов, греческих или латинских. Рост, параметры тела, цвет волос… Мой добровольный помощник Вася Репин добросовестно пишет, стараясь не морщиться и не смотреть в сторону секционного стола. Держится молодцом. Я вспомнил свое первое вскрытие. Гулкое позвякивание инструментов, запах дезинфекции. Внимание сосредоточено на трех цветах – белое тело, черные плитки пола, красный. Даже хорошим врачам в первый раз бывает не по себе от мутных глаз, согнутых в агонии пальцев. Некоторые однокашники бросали медицину после демонстрации. Меня миновало. Я всегда был увлечен тем, как движется и дышит это чудо – человек. Но в смерти для меня нет красоты. Она в жизни. А в смерти только вопросы. Ответ на них – причину смерти – нужно отыскать по окончании исследования. Я продолжал диктовать, стараясь «излагать простым, доходчивым языком», как требовалось.

Осматривая одежду, отмечаю посторонние вещества: грязь, песок, речные водоросли. Следов крови и повреждений от огня нет. Обгорела только одежда. Открытые части тела – руки и лицо – в царапинах. Повреждения посмертные: речное дно, острые ракушки. Синяки чуть выше локтя, я измерил их, подходили под руку человека среднего роста, скорее всего, мужчины – силу приложили порядочную. Однако определить давность синяков нельзя.

На ней нет чулок. Но нет следов сексуального (полового) насилия. Можем окончательно исключить половую патологию? Но, главное, я искал и не находил признаки смерти от утопления. Одно из достоверных свидетельств смерти от воды – кровоизлияния под легочной плеврой, пятна Рассказова – Лукомского. Их нет. Они могут исчезнуть, если тело провело в воде больше недели. Но ее нашли раньше. Пришлось припомнить известные мне спорные случаи. Приходилось действовать почти на ощупь. Новых русских источников по судебно-медицинской проблематике смерти от утопления давно не было. Помнится, в Британии перед мировой войной раскрыли несколько убийств от утопления в ванне. Аферист топил женщин, на которых женился ради страховки. При расследовании брали пробы воды в легких. Искали следы диатомового планктона – мельчайших животных, которые обитают в воде. Они видны под сильным увеличением. Но в легких я не нашел речной воды, только в желудке. Прибавив света насколько возможно, рассмотрел следы на шее. Небольшой кровоподтек слева, над ключицей. Перелом хрящей гортани. «На основании данных вскрытия следует утверждать, что смерть наступила от асфиксии, в результате сдавливания дыхательных путей» – фраза для медицинского заключения. Говоря проще, Агнессу Нанберг задушили. Причем не шарфом или платком, но чем-то плотным, таким, что оставило след. Например, кожаным ремнем. Очевидно, она была в сознании, ни алкоголя, ни наркотиков, а значит, сопротивлялась. На коже нашлись кровоподтеки, скрытые среди царапин от речного дна. Убийца зажимал ей рот рукой.

* * *

– Ну что, доктор, готово? Дело-то ясное, в суматохе упала за борт, да и потонула. Дамочка, известно, плавать не умеет.

– Она не утонула. Задушена.

– Тююю! Вот это номер!

Зыкин бродил по кабинету, хватал то одно, то другое. Сидорня, прикрывшись газетой «Советский Дон», прислушивался к разговору.

– Сломана подъязычная кость. Ее задушили, примите как факт.

– Чего факт-то? Она сколько болталась в реке, любые тут могут быть эти гэ́…

– Гематомы. Это синяки.

– Ну, они. Хотя, ну, раз такое дело, то бандиты тогда? Она неплохо одета и деньги же. Или вот женщина, к примеру, могла придушить? Ну, вот эта Вера Шарф. Теперь же все ей? И имущество, и все. Полис, эта страховка, к примеру, цацки.

В этом случае Зыкин ошибался не только в деталях, но и в основном мотиве: думаю, не имущество Вере Леонтьевне могло быть нужно, а сам товарищ Нанберг, бывший красный командир.

– Ее там и близко не было. К тому же женщина вряд ли могла бы это сделать. Разница в росте, физическое усилие…

Я продолжал писать, а он все бормотал:

– Тогда муж. Покрепче расспросить его. Завсегда, если бабу кончили, – значит, муж. Может, другая завелась? А эта шубы требует. С возу ее, и кобыле легче, в том смысле, что с пароходу.

В сущности он довольно точно сформулировал известный принцип «виноват муж». Зыкин порылся, достал из внутреннего кармана сложенные листы.

– Вот, в канцелярии мне оформили его подноготную. Вы говорили разузнать. Я сделал.

В новой стране недавно начались так называемые «чистки» кадров. Состав совслужащих проверяли, чтобы исключить «нежелательный элемент», лиц с неподходящим происхождением, бывших офицеров. Чистки начались в столице, но и в уездных городах тоже уже происходили. Из бумаг, которые принес Зыкин, выходило, что кто-то подал в комиссию по чистке заявление о нарушениях в работе стройки. Кроме того, Зыкин разузнал, что давно и упорно ходили разговоры насчет того, что Нанберг в своем деле не специалист, окружил себя сомнительными личностями и бывшими белогвардейцами. Что молодая жена с некрасивым прошлым усыпляет его большевистскую бдительность. И вот уже несколько дней шла проверка служащих, а попутно – разбирали бухгалтерию, все бумаги конторы. Это было, пожалуй, очень серьезно. Новый Уголовный кодекс РСФСР включал «заключение убыточных договоров и растраты» в перечень преступлений, предусматривающих «высшую меру наказания – расстрел».

– Вот, смотрите. Завхоз в этой конторе – чуть не полковник, из консультантов один – помощник царского прокурора. Инженер – тоже сомнительный, вроде прапорщик. Само собой, все бывшие. Такой коленкор.

Я счел своим долгом вернуться к логике расследования, а не преследования.

– А у вас есть основания полагать, что это имеет отношение к смерти его жены? – спросил я, старясь не раздражаться.

– А что бы и нет? Человечек, выходит, ненадежный! Собрал вокруг себя контру. – Зыкин потыкал в сложенные бумаги. – Теперь должность его не прикроет, а народная милиция – раз, и уже разобралась в смерти его жены! А вы канителитесь.

Определенно, он меня выводил из терпения.

– Зыкин, вы идите. Не тратьте время. Оно вам пригодится, чтобы писать на меня рапорты о «непролетарском подходе» и «затягивании процедуры следствия».

Он встрепенулся.

– С чего вы взяли, что я против вас? Рапорты писал! Эти ваши штучки, как на лекции? Вроде особого метода?

– Нет, я просто подумал, что это были вы. Вот вы и сами подтвердили.

– Да кто вам сказал, машинистка, что ли? Карелина эта! И что это я подтвердил? Не было такого!

Он ушел, Сидорня свернул газету.

– Правда, что ли, бегал, рапортовал?

Я кивнул.

– Я когда при дверях в гостинице состоял, вот на порог бы такого не пустил. Третьего разряда агент. Да и не разряд даже, а третий сорт. Зачем вы с ним связались? Просили бы Куца.

– Куц занят. К тому же нельзя отрицать, что у Зыкина опыта больше, чем у меня, и прямо талант к обыскам.

Истинная же причина, почему я выбрал Зыкина, была в том, что я понадеялся, что он будет всячески отлынивать от работы и не станет мешаться под ногами. В целом так и вышло. Я не учел только его желания выслужиться. О жалобах начальству на меня я знал от Репы. После нашего спора про ночлежки он, обрывая с доски клочки обьявления на самокрутки, высказался как будто между делом:

– Зыкин везде трепется, что ты покрываешь этого Нанберга. А он жену сам кокнул, больше некому. И ты не думай, я не за спиной тебе про него. Я ему и в рожу это скажу, да он же как пьявка, хрен скользкий.

Хочет писать, пусть. Бумага стерпит. Мельком заметив, что в комнате стало наконец тише, я прервался, пробуя мысленно поточнее восстановить обстановку каюты. Возился с формулировками протокола исследования тела, пытаясь составить их так, чтобы вышло как можно убедительнее. Прервал стук в дверь. Женщина-конвойный просунула голову. Крикнула:

– Товарищ, товарищ доктор, задержанному плохо!

Мы бегом спустились вниз. Как только она отперла дверь, сразу, на полу под квадратом света из окна, я увидел согнутое в судороге тело. Рядом поваленный стул, плащ, портфель. Тело на полу – Нанберг. Стащил со стола бумаги, разлита вода. Очевидно, очередной приступ. Клонические судороги, бессознательное сокращение мышц. Я свернул из его плаща валик, подсунул под голову. Ослабил галстук. Он несколько раз выгнулся, стуча головой об пол, повернул голову набок. Я закричал на конвойную:

– Дайте что-нибудь, не позволять сцепить зубы!

Ничего не нашлось, я протолкнул свой платок, чтобы не дать Нанбергу прикусить язык. Рванул окно – впустить воздух.

– Давно он здесь?

– Да порядочно, – у конвойной был вид испуганный и виноватый. – Он ругался. Но что я могу? Он поругался и замолчал.

Рукава рубашки и пиджака Нанберга были в крови. На полу осколки стакана, пробовал вскрыть вену. Толстое стекло, плохо вышло. Кое-как удалось купировать припадок. Перевязать руку. А все чертов Зыкин, – вызвал Нанберга. И не предупредив, показал тело жены. Якобы для опознания. В тесной душной комнате, после такого потрясения, приступ был, очевидно, неминуем. Пытался резать запястья… Раскаяние, шок, ощущение ловушки? Вряд ли агент Зыкин запер его тут, не подумав. Уж он всегда рассчитывает. Компенсирует ум житейской хитростью.

– Позвольте узнать, как вы могли такое допустить?

– А что же? Разве не нужно было увериться – она, нет? Он и опознал. Видать, память вернулась.

Зыкин хмыкнул.

– Видали, как пробрало? Неспроста. Вот. Это вещь с парохода. Я ему в руки сунул, вроде как для посмотреть. Теперь будут его отпечатки, как ты говорил. Значит, в дело. Заактируй, вот и выйдет, что он был где нужно.

Зашумело в ушах. Это у меня всегда перед приступом бешенства, о котором я пожалею. Давно руки чесались. Ничего не оставалось, кроме как продолжить дискуссию в понятной Зыкину форме. Мне от него хорошенько досталось, он не джентльмен, тяжелее в весе и не миндальничал. Но, к чести Зыкина, если она и была, он не сказал начальству о нашей драке. А может, ему было выгоднее промолчать.

В кабинете начальства я битых два часа потратил, доказывая свои выводы по результатам экспертизы тела и осмотра каюты. Вкратце они были следующими – смерть Агнессы Нанберг была безусловно насильственной. Но ее муж, почти уверен, не убийца. Основываясь на отпечатках в каюте, зафиксированном описании обстановки, я мог представить всю картину. Агнесса не снимает перчатки, сказала Вера Шарф, стесняется мизинца. Нападавший повалил ее на пол, она хваталась за мебель, и отсюда этот странный след, как стерли ладонью. Царапины на полу – определенно следы каблуков. Задушили ее именно в каюте. Косо нисходящее положение петли – значит, тянули вниз, стоя сзади. Петлю набросили, борьба, убийца падает, увлекает ее за собой. Направление борозды на шее подсказывает рост нападавшего. Каюта тесная, скорее, каморка. Я там поворачивался с трудом. Выходит, убийца примерно моего роста и телосложения. Нанберг же гораздо выше, крупнее. Эти его обезьяньи руки оставили бы другие синяки. Косвенно подтверждали невиновность вещи, которые были при нем, когда его нашли. Душили, скорее всего, кожаным ремнем. Его он не носит, у него подтяжки. Еще одно косвенное свидетельство в пользу Нанберга – ботинки. Обычные городские штиблеты. Мягкая кожа. Нет следов трения на носках, каблуки без металлических гвоздиков. Значит, борозды на полу не от них. И окурки в каюте не принадлежат ему. Основываясь на этих выводах и данных медицинской экспертизы, я готов был отстаивать его вероятную невиновность. У меня было чувство, похожее на дежавю. Один раз в прошлом я же поторопился, осудил невиновного и не хотел повторить ошибку. И ведь в конце концов стрелял же он в кого-то на пароходе? В некоего нападавшего? Вероятной версией было нападение бандитов, с целью грабежа. Но и тут сразу возникали вопросы. Мочки ушей Агнессы целы, бандиты рвут серьги, не церемонясь. Они бы раздели, сняли кольцо. Положим, спешили. Душить не торопились, а прихватить хорошее пальто не рискнули? К тому же ресторан, где сидели они и агенты УГРО, в другой части палубы. Борозды на полу бросали тень на еще одного человека – шофера Петю. Рост с натяжкой, но подходил. Доводы начальство приняло со скрипом. Но Нанберг – фигура пока еще, руководитель крупной стройки. Сам пострадал на пожаре. Сомнения трактуют в его пользу. Я умолчал о том, что косвеные свидетельства вероятной невиновности Нанберга для меня самого стали неожиданностью. В глубине души давно болталась почти уверенность в его причастности к смерти жены. И сам он очевидно был готов поверить в это, может, поэтому и не хотел вспоминать.

Новые и старые знакомые

Дуют, дуют ветерки,

Дуют ветерочки.

В церковь ходят старички

И поповы дочки!

В лицо мне запела, засмеялась толпа. С ней забренчала гитара, слезно завыла гармошка. Несет гарью, сырой соломой. Чучела из рогожи – фигуры Аллаха, Будды и других – не разгораются под летящим снегом, чадят как махорка. Прохожие отворачиваются. Кто-то с вызовом крестится. В толпе вокруг соломенных фигур море голов, штурмующих небо, – красноармейцы, рабочие, есть и совслужащие. Снег неутомим. Намокают хоругви из рогожи. Хотя Уголовный кодекс к религии снисходителен, мол «частное дело граждан», однако повсюду проходят «комсомольские колядки». «Колядущие» притопывают, в толпе ходит бутылка. Оратор выкрикивает: «В атаку на религию!» В воздухе белый парок. На тротуарах сугробы по колено. Граждане пробираются тропками, скользя. Накануне теплая погода резко изменилась, разыгралась метель. Неожиданно ударили почти сибирские морозы. Провода трамвая гудят под наледью. Сноп синих искр бьет из-под вагона, колесам не пробиться сквозь заносы.

– Тут ему и шабаш, заночует! – извозчик, отпустив ехидное в адрес трамвая-конкурента, тут же уезжает, взяв пассажира.

Спящие львы у здания банка в шапках снега, морды, как у стариков, в глубоких складках на фоне темнеющего неба.

На Святки я был приглашен к Захидовым. Их дом оставался одним из немногих в городе, где я продолжал бывать. Алексан Захидов мой приятель со студенческих времен. Впрочем, он приятельствовал со всеми. По-прежнему при случае радушно приглашал на ужины и карты. Медицину быстро бросил. Увлекся масонством, потом революционными идеями. После бросил и их. Семейное дело и до семнадцатого года процветало, Захидовы вели успешную торговлю: ткани, кожи, колониальные товары. Возили через Сухум кофе. При НЭПе Алексан возобновил коммерцию, хоть и с меньшим размахом. Его жена, Юлия Николаевна, была причиной, по которой я и стремился, и не хотел бывать у них. Я подумал, быть может, лучше не идти к ним? Заглянуть в подвал поэтов. Может, там будет и девушка в берете? Но воля капитулировала, – в конце концов я убедил себя, что прятаться глупо. Врать себе – последнее дело. Я хотел увидеть Юлию Николаевну. Вот и все.

Захидовы сохранили квартиру, несмотря на революционную чехарду. Вроде бы, как и всюду, здесь был организован домком. По привычке я называл их дом как прежде – Дом за углом конторы Государственного банка. Но тот был уже Народный, банк РСФСР. Однако сам дом изменился мало, почти не пострадав от перестрелок. Только на светлом фасаде пятна афиш, – «варьете-концерт, лирическая певица Мурочка Антелли из Одессы», – будто заворачивался в повседневную суету. Придержал дверь, – парадное не забито, как всюду. Из широкого керамического панно вылетел кусок раскрашенной плитки. Греческий герой, в тоге и лилиях, остался без половины лица и с подбитым глазом. Из-за этого грек немного напоминал мне товарища Репина. Капсула лифта мертва и недвижима с того самого дня, как в городе окончательно поменялась власть, ковер на лестнице снят. Но медная табличка квартиры начищена. Уже в прихожей слышны знакомые запахи – острый – сигарного табака, свежий и влажный – цветов, мебельной полироли, ароматы кухни, мокрого от снега сукна. Почти свой человек в доме, я оставил пальто и прошел в гостиную.

Общество там непривычно пестро. Двубортные солидные тройки, пиджаки английского образца, военные галифе и даже косоворотки. Я порадовался, что все стало проще, да и визитки приличной не достать. Сам я тоже был по-простому, пожалуй, разве что гладко выбрит и в чистой сорочке.

Шторы подняты. За вымытыми стеклами высокого окна сумерки уходили в густую сирень, какая бывала только здесь, на юге, длинными вечерами. Юлия Николаевна, жена Алексана, стояла у столика, перебирая цветы. Вокруг крутился незнакомый мне тип в сапогах гнусного желтого цвета. Юлия подстриглась по новой моде – коротко, открытая шея, беззащитный затылок в блестящей шапочке темных волос. Прическа ей шла, Юлия просто еще больше стала собою. Только сильно похудела, и движения резкие. Рядом – пепельница, папиросы, начала курить, а я и не знал. Тип в сапогах махал руками, заглядывал в лицо. Она чуть отстранилась, усмехаясь.

Labium superius – верхняя губа на латыни, но не передать никакими словами прелести губ Юлии Николаевны, выкрашенных темной помадой. Над изгибом – крошечная родинка. Платье открывает спину, линию острых позвонков. Тонкая, но сильная рука, великолепно очерченные мышцы, – лаун-теннис в парке регулярно. «Вся поверхность тела женщины покрыта кожею несравненно более тонкой и нежной, чем у мужчины, принимающей более темный оттенок на околососковом кружке», – так сказано в учебнике. Плохи мои дела. Когда же кончится это? Почему даже туннель, страшный бег по Новороссийску и все те долгие ночи не смогли это прекратить? Я говорил себе, что я люблю Юлию. Но было ли это то самое чувство? Видеть ее – как зависеть от опия: и заряжает, и губит. Хуже. Как средство при гангрене, которое не вернет конечность, не принесет излечения, только ненадолго облегчит боль. Даже когда я не думал о ней, я замечал ее черты в других женщинах. Как снимает перчатку, как подносит к лицу тонкие пальцы. «Качает черт качели мохнатою рукой. Качает и смеется…»[29]

Я хотел незаметно пройти мимо них, но Алексан поймал меня и представил ее собеседнику. Оказалось, это председатель домкома. Мы раскланялись, разговор не клеился. Алексан не замечал неловкости. Юлия Николаевна была мне рада. А я, как всегда в ее присутствии, смущен. Старался говорить короче. Алексан вернулся к прерванному разговору.

– Пока никак, Юленька. Не выпускают.

Захидовы хотели уехать из Ростова. Сначала в Одессу, потом за границу.

Она сначала задохнулась, а потом сделала усилие и рассмеялась.

– Как же тогда?

– Нужно выправить паспорт. Выдачей ведает Наркомат иностранных дел. Потом – виза. Ее дадут, если… – Алексан развел руками и процитировал: – «Нет законных препятствий к выезду». Но какие препоны могут быть, только сам наркомат и ведает. Или Господь Бог.

Он говорил улыбаясь.

– Я все равно уеду, уеду, – Юлия нажала на папиросу так, что та сломалась в мундштуке.

Тип в сапогах погнусавил что-то про директивы и нормативы (разговор явно стал ему неприятен) и отошел.

– Не знаю, зачем она придумала эту необходимость в отъезде? – Захидов говорил, уже обращаясь ко мне. – Все успокоится, тогда и поедем. Ведь и большевики тоже люди, чай, кофей, кожа на обувь, – он показал глазами на типа в желтых сапогах, – им нужны, покупать не перестанут.

– Вот принимаем его у себя уж который раз. Обещал помочь с выдачей паспорта. – Юлия говорила с ослепительной холодной улыбкой, не стараясь понизить голос, легко кивая в сторону желтых сапог. – Разбогател на торговле селедками. А после как-то пролез в ведомство. Недавно хвалился, представьте, купил дубовые шкафы прямо с книгами. По случаю, как он выражается. Книги – все с неразрезанными страницами.

Юлия улыбнулась уже мне и нежно коснулась плеча Алексана. Я, извинившись, отошел от них под выдуманным предлогом.

И тогда увидел знакомый силуэт. Липчанская. Вот так номер. На ловца и зверь. Открытое платье, очень гладкие руки, сводит волосы порошком, что ли? Глаза подведены, на шее крупные красные камни. Меня она то ли не заметила, то ли сделала вид. С ней рядом господин в пиджаке из твида. Впрочем, как я говорил, Захидов дружил со всеми, и в его гостиной, как и во многих домах в городе, все же не столица, общались запросто самые разные сословия, даже недолюбливающие друг друга. Положим, греки не жалуют армян, но дела надо вместе делать. Недавно из Баку приехал с семьей, включая мать, брат Захидова – инженер, работал на нефтяных промыслах. После революции там образовалась независимая республика Азербайджан, начались беспорядки.

Юлия несколько сторонилась вновь прибывших. И если раньше она, довольно легкомысленная хозяйка, делала заказ кухарке по настроению, то теперь домом заправляла тетка Алексана, закладывавшая уши промасленной ватой от сквозняка. В обед на стол подавались невиданные в этом доме раньше блюда, такие как плов с кишмишем и миндалем (кстати, вкуснейший), и Алексан был очень доволен. Стряхивал с пиджака сладкие крошки «мезе хурабья»[30] и не слушал возражений жены. Этим вечером обошлось без кулинарных сюрпризов: на столике у буфета помещались чаша с ромовым пуншем, несколько бутылок донских вин и различные водки в цветном хрустале. Тут же, у буфета, ловко выпивал и закусывал господин в пиджаке из твида. Его я видел с Липчанской. Мы разговорились. Оказалось, бывший офицер. Ушел с армией, добрался до Стамбула. Однако вернулся.

– В документах смыл настоящую фамилию и вписал девичью матери. Алексан помог найти работу. Я чертежник.

– А, работа на новой стройке?

– Да. Там нехватка рук, специалистов. Да и вообще, такая чехарда, что не особо смотрят в бумаги. Сами понимаете, власть тут сменилась позже. Кто уж там был против кого, махнули рукой.

Я вспомнил проверку стройки товарищами «из московской комиссии».

– А почему вернулись?

– Да все одно! Ну, добрались мы до Турции. Встали в виду Стамбула. Две ночи провел на ногах, все коридоры и палубы – завалены. Любой клочок свободного места занят. Пить все время хочется, ведь из еды – селедки и иногда хлеб. Воды не достать, пили морскую. При этом, заметьте, штабные в кают-компаниях выпивают и играют в карты.

С досадой хмыкнув, он прицелился и подцепил на вилку пряную рыбку.

– Писал своим в Евпаторию. Хочу их разыскать. Устал. Сначала германская, потом Гражданская. Хочу спокойно прожить то, что осталось.

Нанберга он знал, но мало. Не был в его прямом подчинении. О нападении и пропаже его жены знал только понаслышке. Я было наладился расспросить его о делах стройки, но господин уже пожалел о своей откровенности и сбежал к другим гостям.

Без цели я шатался по гостиной. Долетали обрывки разговоров:

– Скоро «куманькам»[31] крышка.

– Думаете?

– Дело времени.

– А не вы ли приветственные телеграммы подписывали? Доигрались в либерализм.

После переворота семнадцатого года городские думы Ростова и Нахичевани телеграфировали Временному правительству о своей поддержке. На меня беседующие косились. Разговор сразу переходил на беспроигрышные темы: погода, продукты, дворники. Многим было известно, что я давний приятель Захидова. Но знали также и то, что я служу в народной милиции. Тут «куманьки», а там в милиции ругают – «контру». Прав Нанберг, Гражданская не закончилась, идет в умах, в гостиных и кабинетах.

Весь этот вечер мне надоел. Я решил поискать хозяев, чтобы откланяться. Но тут меня поймала тетка Алексана, громко, из-за ваты в ушах, попросила разыскать Юлию, распорядиться подавать ужин. Я заглянул в ближайшую приоткрытую дверь. Юлия чистила апельсин. Кобальтовый луч от граненой вазы ложился на плотный шелк ее платья.

– Прячетесь?

– Не скроешься, – она взяла со столика маску из конфетной коробки «Эйнем». Смеясь, приложила к лицу. – Хотите, я вам прочту предсказание, Егор? – Повертела в руках карточку[32].

Я решил рискнуть.

– Юлия Николаевна, а вы не знаете медиумистку или прорицательницу? Мадам Менжуева?

Юлия нахмурилась, читая карточку, отбросила на столик.

– Ее все знают, но никто не признается. А мне не стыдно сказать. Я люблю все необычное. Вот Полина к ней часто ходит, расспросите ее. Полина, идите к нам!

В приоткрытую дверь она поманила Липчанскую. Та не смутилась, только немного побледнела, – ярче проступили накрашенные губы.

– Это тот самый твой знакомый из полиции?

– Народной милиции, дорогая.

– А я о вас иначе думала. Юлия говорит, вы затворник, чуть не фанатик-ученый, а у вас телосложение спортсмена.

– Он разве в твоем вкусе? – Юлия говорила с усмешкой, как капризному ребенку. – Ты ведь предпочитаешь брюнетов.

Я почувствовал, как у меня загорелись скулы. Решительно, слушать это невозможно, но я не могу уйти. Заговорил с Юлией, сказал, что ее ищут. Скорчив гримаску, она провела по моей руке.

– Не давайте Лине скучать, Егор Алексеевич. Помогите хозяйке. Так невежливо с моей стороны оставлять гостью без внимания. Но, раз тетушка зовет, как не явиться? Надеюсь на вашу помощь.

– Рад быть полезным.

Вспыхнула злость. Липчанская же была абсолютно спокойна.

– Не хотела говорить о нашем знакомстве, – повернулась, как только Юлия Николаевна вышла. – Спасибо, что вы поняли.

* * *

– Все меня спрашивают про Нанбергов. Но я ведь Агнессу знала мало. Вот и у вас могло создаться неверное впечатление. А это шапочное знакомство. Они в городе новые люди, хотелось подсказать, поддержать.

Слух о том, что тело Агнессы нашли, видимо, еще не просочился. Даже удивительно. Между делом я упомянул серьги, которые изъяли у Менжуевой.

– А, да. Агнесса ей их отдала, – рассеянно ответила Липчанская, – я столько раз просила одолжить мне их на вечер, но она никогда… Деньги она у мужа просить не хотела, а серег он не хватится. Он не обращает внимания, что она покупает.

Ее очевидно больше занимало другое. Полина очень хотела убедиться, что ей самой ничто не угрожает, особенно еще один визит и расспросы в милиции. Твердила, что духовная женщина мадам Менжуева никакая не шарлатанка. Упоминала «эманации души». Опираясь на мое колено, интимно и тихо рассказывала о каком-то «сеансе».

– Она была приглашена в Москву к комиссарам новой власти, и лично председатель ВЧК…

Оборвала фразу и наконец спросила прямо:

– Что вы выяснили? Расскажите же.

– Нечего рассказать, простите.

Откинулась в кресле, глядя на меня снизу вверх.

– Не хотите об этом, так расскажите, как вы гоняетесь за бандитами.

– А ваш кавалер не заскучает?

– О, он нудный! Говорит только о том, как они мучались дизентерией под Стамбулом, – демонстративно сморщила нос. – Лучше скажите, а вы хорошо стреляете?

Я сел напротив. С некоторым даже азартом принялся рассказывать самые отвратительные подробности милицейской работы. Рассчитывал на физиологическую реакцию. Отвращение. Но напротив, Полина слушала, подавшись вперед. Зрачки расширились. На бледно-розовой шее выступили красные пятна.

– Принесите вина и рассказывайте дальше.

Мне знаком такой тип личности. С тягой к низменному, пусть и звучит слишком моралистически. Взбалмошна и сумбурна. Возможный «диагноз» – истеричность или психопатия. Ищет в газетах, как удовольствия, подробности сенсационных процессов. Судя по блеску в глазах и постоянной нервической дрожи пальцев, еще и морфинистка.

За окнами окончательно стемнело. Воздух казался тяжелым от запахов цветов и табака. В прихожей Липчанская, просовывая голую руку в рукав мехового пальто, посмотрела на меня долгим взглядом:

– Поедемте слушать певицу? Вы так интересно рассказываете, хочу продолжать.

Компания собиралась послушать ту самую Мурочку, певицу из Одессы, в афишах которой утопал дом. Я никогда не соглашался на такие предложения, потому что Захидов платил за всех, не принимая попыток оплатить счет самостоятельно, что для меня было немыслимо.

– Нет, – вышло грубо, но я исправился. – Прошу простить, не могу.

Липчанская в зеркало оглядела меня, облизнула губы.

– Тогда проводите домой. Сами сказали, что на улицах опасно. Это ваш долг общественный. Я ведь совсем одна, – и засмеялась. Смех у нее был приятный, мягкий. В темном парадном каблук ее туфли зацепился за ступеньку. Полина оперлась на мою руку и прижалась ближе. В ее квартире она не обратила внимания, с каким смешливым удивлением подняла брови открывшая дверь прислуга. Потянула меня за собой. Поначалу я боялся сжать ее слишком сильно, но скоро почувствовал, что она как упругое растение – легко расправляется, приспосабливаясь.

Ранним утром фонари плавали в тумане. Контуры домов и улицы казались более четкими. Как на фотокарточке. С точки зрения медицины вполне объяснимо. Клетки мозга начинают работать активнее в ответ на… стимул. Немного грызли сомнения, порядочно ли было расспрашивать Полину о деле. Она, решив, что наша связь имеет значение и ей точно ничего не грозит, а может, из природной глупости, болтала не переставая. Я узнал, зачем все-таки Агнесса Нанберг ходила к медиумистке. Я считал, что причиной мог быть ее первый муж. Тот, которого расстреляли в Армавире, «человек, который умер». Я даже отправил еще один запрос, чтобы подтвердить его смерть. Но Полина уверенно сказала, что Агнесса никогда не вспоминала о своем первом муже, зато хотела расспросить духов о первой жене Нанберга. Той, которая отравилась. Черт ногу сломит в их семейных передрягах. Но с чего бы ей это понадобилось именно сейчас? Да и не в характере Нессы жалеть. Впрочем, одна причина есть. Если был тот, с кем она собиралась уехать.

Тут я сбился с шага. В подворотне скулеж или плач, всхлип. Черт, раздели, ограбили женщину или ребенка. Влетев в арку двора, я разглядел, что у лестниц копошится что-то серое.

Я присмотрелся. Мопс носом, как поросенок, рыл листья, засыпанные снегом. На шее свободно болтался широкий ошейник. Я узнал пса. Много раз я сталкивался с ним и его хозяином. Столь ранний час – странное время для прогулки, и хозяина нигде не видно. Мопс посмотрел на меня и пошел, оглядываясь, к двери парадной. Мы поднялись на один пролет, и пес остановился. На дверях квартиры скручена табличка, торчали бумажные листы, на них от руки записаны фамилии новых жильцов. Дверь отворилась, на лестницу вылетел плотный запах кухни, стирки, высунулась гражданка. Мазнула по мне подозрительным взглядом:

– Вы, гражданин, к кому? Пошел вон, – замахала на собаку, – пошел, говорю, вон!

Дверь захлопнулась. Мопс покрутился и лег на ступеньку. Я всегда сочувствовал сильным. Жизнь треплет их больше. У пса был независимый вид, и это подкупало. Он ничего не клянчил. Просто хотел показать мне… Но что я мог сделать? Собаку я взять не мог. Ведь и сам живу на правах не собачьих, но птичьих. Я постоял и пошел вниз. Пес проводил меня глазами.

Вечером того же дня, проклиная собственную сентиментальность и очевидную глупость, я ломал голову, как объявить моему настройщику о новом «жильце», о собаке. Когда я вернулся и подхватил пса под мышку, мопс тихонько зарычал.

– Тебя, дурака, могут взять в собачий ящик. А торчать тут больше нечего. Не придет уже твой хозяин.

Мопс смирно сидел у меня на руках, тяжелый и плотный, как мешок с мукой. Он сразу прошел в комнату и устроился под столом. Я сел на кровать напротив и уставился на него. Пес был темной масти, ушастый, как заяц. Мы разглядывали друг друга довольно долго. Кличку его я не знал. Бирки на ошейнике не было, наверное, сняли, показалась ценной. Я раздумывал. Охотничьих собак называли сообразно характеру: Шустрый, к примеру, или Резва. Мопс не мигая смотрел на меня. Нет, пожалуй, Шустрый не подойдет.

До семнадцатого года при московской полиции были служебные собаки. И мой кумир Ганс Гросс в статье «Помощник жандарма» писал о новой форме борьбы с преступностью – кинологическом методе раскрытия преступлений.

– Кольт? Ригель? Следы на ригеле, детали замка, могут помочь определить, какой отмычкой замок взломан. Может, Розыск? Или Филер? Я тихо посвистел и позвал: «Розыск». Мопс презрительно отвернулся.

«Собака должна быть верной провожатой жандарма на его ответственной службе». Мопсу это явно было чуждо. На его морде читалось полное отсутствие рвения. Бывает, что в старых собаках проступают трогательные черты, как в пожилых людях. Ничего подобного в этой псине не было. Смотрел он брезгливо, надменно, ходил поступью командора. Утром я проснулся от того, что пес сидел рядом и шумно дышал. Я дал ему кличку Брегет, за привычку будить по утрам в одно и то же время, без опозданий.

Нанберг

Этот неприятный сон… В детстве я видел его чаще, чем теперь. Но и сейчас стоит выдаться бестолковому дню и особенно тугой душной ночи, как он приходит снова.

Широкий зал в гимназии. Лица товарищей, воротнички, форменные кители. Построившись, мы идем вперед. На паркет прыгает блик света от окна. Я стараюсь наступить на него, поймать солнечного зайца, а когда поднимаю голову, то вижу – пустоту. Шляпные болванки, наподобие тех, что в швейной мастерской «Жюль Гармидер», вместо всех лиц.

После плохой ночи не задался и день. Погода сменилась с промозглой на премерзкую. Лепил дождь с мокрым снегом. С самого утра я таскался в порту и пристани, пытаясь разыскать знакомого беспризорного. Отбиваясь от цепких, как чайки, стаек смуглых детей и криков «мармеладный ребеночек, подай копеечку» шатался вокруг базара. Но все без толку. Вернувшись в УГРО, я достал чайник, хотел раздобыть кипятку, но забыл. Той ночью после вечера у Захидовых я намекнул Полине на возможную интрижку Агнессы Нанберг. Но судя по тому, как загорелись ее глаза, эту сплетню она не знала. Однако в ее болтовне все же попалось зерно. Еще в начале зимы Агнесса сильно опоздала на заранее условленную встречу с Полиной. Отговорилась тем, что на соседних улицах с ателье портнихи была крупная уличная драка и она побоялась выйти. Стычку я помнил, комиссия по изъятию церковных ценностей столкнулась с верующими у собора. Вот только фасад гостиницы «Московская», где находится ателье, выходит на другую сторону. К тому же собор виден только из окон верхних этажей. Сомнительная зацепка, но совпадает гостиница и приезжий. Я попросил Сидорню воспользоваться цеховой солидарностью как бывшего швейцара. Он обещал помочь разузнать, откуда именно из гостиницы виден собор и кто занимал эти номера в последние месяцы. Я все-таки разыскал кипяток и уже шел с чайником мимо стойки дежурного, когда мне передали, что просят связаться с конторой стройки. Барышня долго соединяла, и наконец голос, который я не узнал, уточнил:

– Товарищ Лисица?

– Да.

– Я не готов. Не готов к сеансу гипноза. То, что вы предлагаете.

Разговор прервался. Я помчался в контору. Чуть ли не час просидел в приемной, бесился, медленно закипая. Двери хлопали не переставая, то и дело кто-то входил, выходил. Таскали бумаги. Наконец я не выдержал и прошел в кабинет с очередным посетителем. Нанберг, увидев меня, быстро выпроводил его, махнув рукой. Поднялся из-за стола и, протянув мне руку, сразу же отошел к окну. Раздраженно и зло подергал фрамугу. Наконец распахнул окно, подпер пресс-папье.

– Накурено. Не люблю спертый воздух. Только что перед вами сидели здесь с товарищами из Москвы несколько часов. Разбирались.

– Леон Николаевич, в связи со смертью жены, мне жаль.

– Соболезнования оставьте. Вы, очевидно, по делу. Так говорите. Сразу скажу, идею с гипнозом я даже обсуждать не стану.

– Хорошо. Ваша жена хотела уехать из города.

– Никуда мы не собирались уезжать! Я вполне уверен, что тот, кто напал на меня на пароходе, не плод воображения. А его никто не ищет. И меня не слушают.

– Мы ищем.

– Нет. Я говорил с вашим товарищем. Очевидно, что он мне не верит.

– Вопросами веры мы не занимаемся, Леон Николаевич.

– Придется мне поверить. Я знаю, что именно я помню. Но все кругом убеждают меня, что этого не могло быть. И мне начинает казаться, что я некоторым образом схожу с ума.

Он достал портсигар из ящика стола, протянул мне, я отказался. Ящик оставил приоткрытым. Я заметил там его револьвер. Говорил Нанберг спокойно, не торопясь закурил.

– Если дело в том, что я не здоров, то мне, несомненно, нужно подумать, прежде всего, о деле. Вот, – он поворошил бумаги и поднял со стола исчерканный лист. – Пишу объяснения. Хочу сняться с должности сам. Как член коммунистической партии в этих условиях я не считаю возможным работать.

– Леон Николаевич, давайте начистоту. Вы знали или догадывались, что жена вам не верна?

Я ждал взрыва или что он солжет. Вместо этого Нанберг лишь встал и плотнее прикрыл дверь в кабинет.

– Не знал. Но да. Мучился подозрениями. Эти ее звонки, вечера у подруги. Ведь случай, мелочь, можно сказать, анекдот, из-за чего все рушится. Было, что вернулся домой пораньше. Приготовил ей сюрприз, коробка на столе. Она сладкоежка, любила мармелад очень. Осень заканчивалась, курил у окна, такой теплый воздух… ждал ее, смотрел во двор. Она пришла поздно. Сказала, что была с Полиной Липчанской и ее мужем. Потом я случайно узнал – соврала. Глупо. Я все думал, ведь для него у нее те же слова, что и для меня. А может, они обо мне говорят? Смеются? Конечно, пошлость, – он поморщился, пожевал зубами папиросу. – Сейчас уже не важно. Ее нет. Так, к черту.

И вдруг заговорил собранно, иначе:

– В общем, я был в порту потому, что следил за гражданкой Агнессой Нанберг, моей женой. Признаю. Запишите это.

– Продолжайте.

– Хорошо. Накануне мы повздорили. Она была на нервах, взвинчена. Я вспылил. Взломал ящик ее бюро, искал письма, может. Сам не знаю что. Ничего не нашел. А утром она сказала, что собирается в Таганрог. Я не выдержал, поехал на пристань. Взял револьвер. Трудно удержаться от самого простого выхода. Еще этот пистолет, почти раскаленный, в кармане пальто. Я его сжимал все время, пока пробивался за ней в толпе на пристани.

– Что произошло дальше?

– Вы все равно мне не верите. Помню толпу, ее шляпку. Но я не виноват. Разве что в том, что не уберег.

Помедлив, он продолжал, убеждая себя, не меня:

– Я не мог убить. Я не мог. Даю слово красного командира. Ну, хотите, слово честного человека.

И тут же замкнулся и сказал надменно и устало, что его «мучают допросами, а сами не могут разобраться в деле его жены».

– Я передумал. Не желаю, чтобы мое имя трепали повсюду. Я ничего не помню, точка. А этот наш разговор… не думаю, что вы на него сумеете сослаться, – свидетелей его нет, а я, сами понимаете, подтверждать его не стану.

Он произносил это все безучастно, как актер на сцене.

– Вы убедились в своих подозрениях? Знаете, кто тот человек, с которым она встречалась?

– Нет. Говорю вам, я ничего не помню.

– У вас есть мотив, вас могут обвинить. Даже несмотря на результаты экспертизы, все свидетельства в вашу пользу косвенные.

– Пускай.

Нанберг сунул окурок в надколотую пепельницу и поднялся. Пепельница была полна, окурки посыпались на стол, на бумаги. Он смел их не глядя. Дождь из открытого окна влетел в комнату. Я разглядывал пепельницу на столе, поднял окурок. В дверь сунулась секретарь Раиса. Нанберг вышел со мной в приемную. Мы остановились на лестнице. Внизу шофер Петя разговаривал с несколькими товарищами в форме и штатском. Нанберг кивнул им.

– Вот, товарищи из комиссии. Надеюсь на объективное решение. Повезло, с ними мой старый приятель, Павел Сергеевич Кравцов. Служили вместе еще в Гражданскую. И потом в Армавире. Очень толковый, сумел наладить в нашей армии работу по агитации просто великолепно. Теперь вот ждет окончательного перевода в Москву. Делает карьеру.

Тот, о котором мы говорили, поднял голову, как будто мог услышать. Я спросил наудачу, но, пожалуй, знал ответ.

– Это ведь он организовывал в Ростове лекции по политической грамоте?

– Да. Но ему после пришлось уехать ненадолго, состояние здоровья… Я вынужден попрощаться. Позже в клубе концерт и митинг, нужно там быть. А до этого еще заняться бумагами.

Нанберг пожал мне руку и ушел. Я глянул вниз, там уже никого не было.

* * *

Сборный концерт в честь освобождения Ростова-на-Дону от белогвардейских банд конницей Буденного проводили в бывшем Клубе приказчиков. Снег стаял, но для местной зимы было необычно холодно, хотя и привычно слякотно. Резкий ветер надувал на фасаде транспаранты. Сминались серп и молот, изображенные на материи белой краской. При входе собирали шубы, пальто. У буфета стало не протолкнуться. Но того, кто мне был нужен, я не находил. Наконец заметил за столиком у колонны. В фойе вылетел звук оркестра, заухала труба. В буфете оглушительно хлопнула пробка, – я обернулся и столкнулся с Нанбергом. У него был напряженный вид, глаза блестели. В его взгляде я прочел узнавание – хлопок прозвучал, как выстрел. Показалось, что он тоже ищет кого-то глазами. Вспомнил или еще нет? Нанберг схватил меня за руку.

– Понимаете, и тут я увидел их. Он поначалу ей руки не подал. Она сердилась. Агнессочка не любит, когда без манер, она мне всегда говорила, что я умею ухаживать.

Профессор из клиники говорил, что воспоминания могут вернуться в любой момент. Нанберг все озирался по сторонам. Его взгляд застыл.

– Но как же, – он провел ладонью по лбу. – Я думал, сразу же объяснюсь. Как думаете, есть ад? Марксисты или нет, будем ли мы держать ответ?

– Леон Николаевич, не вздумайте сделать глупость! Сейчас, буквально после митинга, все решится. Лучше поезжайте сейчас домой.

Нас толкали, здоровались.

– Товарищи, проходите в зал!

Толпа повалила в зал. Загремел оркестр:

Не затеваем бой мы,

Но, помня Перекоп,

Всегда храним обоймы

Для белых черепов.

Я пробивался за нужной мне фигурой, стараясь не упускать из виду. Мельком заметил, что Нанберг все-таки занял свое место в рядах ближе к сцене. Ту завесили авангардистским полотнищем: белый фон, рассеченный красным с надписью: «Клином красным бей белых!» Пока шли речи, не упустить из виду нужного мне человека было проще, – он выходил к трибуне. Потом зашел в ложу справа. Сел, наклонился вперед, – я хорошо его видел. Погас свет. Начался концерт, представление аллегорической фигуры Свободы с порванными цепями. Еще раз взглянув на ложу, убедился, что тот, кто мне нужен, все еще там, я вышел в пустое фойе, где на фортепианном стуле катался беспризорник.

– Ну что?

– А чего шокать. Посмотрел я. Он это и есть, обомшелый, – мальчишка покрутился на низком стуле, постучал пальцами по крышке инструмента мотив.

– Ты играть, что ли, умеешь?

– Умел, когда дома жил. Так давай, что ли, раз сторговались? И бумажку давай, я крест поставлю.

– А писать, значит, не умеешь?

– Неохота. Давай, дядя, у меня время не казенное.

Его с трудом, но удалось выловить наконец. Сначала он ни в какую не соглашался «посмотреть на одного человека и сказать – тот ли был с Агнессой Нанберг на пристани». Мои уговоры, что это поможет опознать возможного убийцу, отскакивали как от стенки горох. Чтобы придать пламенным моралите побольше веса, пришлось задействовать весь актив – попросту подкупить мальчишку. Я пожертвовал своим пиджаком и к нему еще прибавили папиросы, Сидорня сунул леденцы из жженого сахара в бумажке. Пока мы ждали, Гаврош ныл и канючил, но нужное лицо в толпе рассмотрел сразу. Рассчитывая, что успею вернуться с нужной бумагой к окончанию концерта, я потащил моего свидетеля в УГРО. Мрачный от ответственности, сосредоточенный Репин был оставлен присматривать за подъездом Клуба приказчиков на всякий случай.

– Точно он!

– А почему обомшелый бурш-то?

– А это мы дураков звали. Которые… – беспризорный покрутил в воздухе грязными пальцами. – Фуражка у него навроде гимназической, а рожа старая.

– Не ошибаешься?

– Глаза у меня есть? – он помахал ладонью перед глазами. – Вот то-то, не ошибаюсь. Он. За локоть ее подхватил и потащил.

– Ссорились они?

– Да вроде нет. Но, видать, он недоволен был. А она ничего.

Поставив крест под показаниями (на полях я приписал с его слов его фамилию и имя), мальчишка покрутился по кабинету. Чтобы не стянул ничего, я проводил его к выходу. Еще раз напомнил про школу-коммуну.

– Эээээ, дядя! У нас своя коммуна. Адье вам с центрального комитету шпаны!

Разбрызгивая лужи, он догнал трамвай и прицепился на подножку.

* * *

Тело рано утром нашли рабочие, начав засыпать могилы старого кладбища, которые повредил экскаватор. Он сидел на дне ямы, опираясь спиной о ее стенку. У руки наградной револьвер «наган». Бельгийский семизарядный. На рукояти белая пластина с гравировкой. Инициалы, дата. При осмотре трупа было установлено огнестрельное ранение в грудь слева. На земле револьверная пуля, прошедшая сквозь тело. Из нагрудного кармана торчал обрывок линованного листа. Я пробежал строчки глазами: «снисхождения себе не прошу… не могу работать, ибо считаю ниже достоинства члена РКП и военного…» Я поднялся, аккуратно держа листок через платок, складывая.

– От своих рук потерялся, – сказал кто-то из рабочих в толпе вокруг ямы. – Руки наложить грех.

Черт! Пока накануне мы возились с мальчишкой, убеждая, уговаривая, пока я тратил время, выбивая нужные бумаги, Вася Репин пропустил нужного человека. Зря он растерянно сминал папиросу и бубнил, оправдываясь, что: «да это не из-за глазу я его прохлопал, не думай, не сообразил я, дурак, побежать к подъезду». Его вины в общем не было, в сумерках выступающие с речами вышли через отдельный вход, чтобы избежать толпы. Как у многих зданий в городе, подъезд Клуба выходил сразу на две улицы.

И вот теперь мы смотрим на мертвое тело Нанберга. Якобы самоубийцы. Голова свесилась на грудь, на затылке бросилось в глаза родимое пятно – невус. «Судьба у меня счастливая, я уверен»…

Я открыл барабан «нагана», не хватает одного патрона. Когда оружие ему вернули, Нанберг, очевидно, зарядил его. Револьвер он держал при себе, в кабинете, в ящике стола. Внешне картина правдоподобна. Но на кисти, в углублении между большим и указательным пальцем, нет копоти. Револьвер «наган» дает опаление одежды примерно с 10 сантиметров, но на пальто и пиджаке Нанберга следов не было. Держу пари, если я сравню пулю из его револьвера, которую вынул из обшивки парохода, она не совпадет с этой, из ямы. Но на это времени нет. Шофер Петя маялся у могилы с перевернутым лицом. Поздним вечером, когда я примчался в квартиру к Нанбергам, он как мог пытался помочь мне убедить Веру сказать нам, куда и с кем уехал Леон Нанберг. Я махнул ему, нужно было успеть вернуться в город.

Улицы были еще пусты. Глухо стучал колокол собора. Гостиница «Московская» смотрела слепым фасадом, и для посетителей лавок было еще слишком рано. Прыгая через ступени, поднялись на верхний этаж. Кравцова застали за укладкой вещей. Он был раздражен. И нагло спокоен.

– Да, Агнесса Нанберг иногда заходила ко мне. Говорили о службе мужа, о текущем политическом положении, просила разъяснить. А что, женщина в нашем советском обществе не может спокойно зайти к мужчине без… инсинуаций? Я давно знаком с супругами Нанберг. Мы приятели.

Мы осмотрели его вещи. Кравцов пытался замыть пятна на одежде, и зря. Есть способ определить присутствие даже незначительного количества крови в ворсе ткани. Раствор из лимонной кислоты, бария и бензидина. Я опробовал его не раз. Изъяли окурки, сорт папирос совпадал с найденными в каюте. В шкафу нашли те самые сапоги, с каблуками с набойкой. Но, главное, пистолет, из которого он застрелил Нанберга, пытаясь имитировать его самоубийство.

После финала

Весна принесла оттепель, река, переполнившись, взломала ледяной панцирь. Подула «верховка»[33]. Льдины и потоки воды помчались вниз по течению, снося пирсы, лодки, разбивая опоры старого моста. Повсюду на афишных тумбах пестрели плакаты Добролета. «Всем, всем, всем. Тот не гражданин СССР, кто Добролета не акционер!» В милиции обсуждали небывалый успех: наконец удалось взять почти всех из банды Медика. Справились, в общем, просто, без лишней стрельбы, подсунув наркотическое средство в бутылках. Наполняя их, я немного опасался, что бандитов насторожит вкус, но эти граждане пили и «ханжу»[34], разбавляя квасом, так что все прошло, как задумывали.

Лестница к моей комнате раскачивалась на ветру, пришлось схватиться за перила.

Жена настройщика предложила поужинать.

– Устал, простите.

– Есть – не работать, намажьте и кушайте!

Но я все же отказался. Придерживая карман с бутылкой коньяка, шагая вверх по шатающейся, как палуба, лестнице, я различал свет в верхних этажах, он манил, как луч маяка. Тянуло влажным ветром с реки. Вот ведь, бывает, что какая-то песенка или строчка вдруг застрянет в мыслях, как заевшая пластинка. Идет по кругу, все повторяется, не отстает. В такт шагам стучали слова «перешагни, перескачи, пе-ре-лети». Есть верный способ отвязаться, убрать пластинку в конверт, – нужно только вспомнить всю мелодию целиком. Но я не мог. Строчки прыгали в голове. На галерею из приоткрытой двери моей комнаты неожиданно выпала полоса света. Остановившись, я качнул дверь. На кровати, сложив на коленях руки, сидела Вера Леонтьевна Шарф. Рядом, на темной сумочке, лежал револьвер. Когда я зашел, она вскочила.

– Простите, здесь больше негде сесть. Я вас ждала.

Моя сторожевая собака Брегет пропустила гостью не тявкнув. Впрочем, тактика у мопса была одна и та же, – кто бы ни приходил, он с презрением смотрел на визитера и лез под стол.

– Я ведь все время думала, что это Леон. Что это он что-то сделал с Агнессой. И молчала. Вы не представляете, как мне стыдно.

– Не вам одной.

Мы помолчали. Я понимал, что Вера Леонтьевна пришла за ответами. Придется их дать. Так почему не сейчас…

– Думаю, у Агнессы и этого самого Кравцова все началось как интрижка. Возможно, еще в Армавире, но не уверен. Агнесса со временем втянулась в отношения, может, даже влюбилась. Она, но не Кравцов. Не в ее характере было оставаться на вторых ролях, вы об этом знаете лучше меня.

Вера Леонтьевна кивнула. Она сидела, неловко устроившись у стола, крутила стакан с остывшим чаем.

– Да, Несса не терпела бы, что к ней относятся несерьезно.

– Кравцову было удобно – приятное с полезным. Он узнавал от нее о делах стройки. Нанберг действительно нанимал служащих без особой оглядки на происхождение, но и других взять негде. Да и бюрократия ему не давалась. Кравцов понял, что на волне чисток можно обстряпать крупное дело, которое поможет его карьере. Подвел Леона под монастырь.

Лицо Веры сморщилось, прямые черты смялись, став вдруг отчаянно некрасивыми, почти больными. Я не знал, чем ее утешить. Казалось, я понимал Нанберга. Человека, который считал, что нужно бросать себя в огонь – и при этом… страдать. А вот кончилась Гражданская, погасло пламя, и уже не пойдешь кавалерийской атакой. Новый мир. Вера вдруг заговорила:

– Я видела, как он мечется. Он сам сначала поверил, что он убил. Хотел вспомнить, и – боялся. А я, вместо того чтобы помочь, расспросить, тоже поверила. Что он виноват. И прислугу рассчитала, отправила в станицы, только чтобы вы не расспрашивали никого о скандалах! Я думала, молчание убережет. Оно и уберегло – меня от того, чтобы поступить как порядочный человек.

Вера наклонилась, спрятала лицо в ладонях. Сквозь сжатые пальцы я слышал:

– Господи, если бы я только поговорила с ним начистоту, может быть…

– Вы поступили правильно. Пытались уберечь близкого человека. Вы ничего не могли сделать. Он тоже молчал и хотел все решить сам.

– Я ведь замечала, каким он приходил со службы, с собраний. Он думал, Несса – это настоящее. А оказалось, что и Нессе верить нельзя.

Она задумалась, всхлипывая.

– И розы платья вашего цветут. Вы плачете, Агнесса, вы поете… Леон любил этот романс.

– И вы не плачьте, давайте я вам принесу…

Но она перебила, удержав меня за руку:

– Я виновата не только в этом. Я знала, куда он уходит той ночью, но опять ничего не сказала. Он взял с меня слово ничего не говорить вам!

Вера немного успокоилась. Я хотел не говорить, но она настаивала, расспрашивала.

– На пароходе Кравцов думал, все прошло гладко. Она ведь всем говорила, что едет с мужем, в лицо его в городе знали мало. Он решил, что картина для стороннего человека будет ясная. Муж с женой и никакого третьего. Но в каюте они поссорились. Агнесса приехала на пристань взвинченная. Потребовала объясниться немедленно, угрожала сказать мужу. Настаивала, чтобы Кравцов взял ее с собой, когда утвердят его назначение на должность в Москве. Безусловно, ему скандал с Нанбергом да и жена с таким прошлым были абсолютно некстати, даже больше.

– А Леон никогда! Ни разу ее не попрекнул прошлым. И ведь он так любил ее! Бывало, поспорят утром, а вечером уже он обязательно привезет халву или немецкий марципан. Она любила, а такое даже в нэпманских лавках сложно найти – ну, он объедет все, купит.

– Кравцов, само собой, утверждает, что задушил ее в порыве аффекта ссоры, но врет определенно. Ведь мы проверяли его среди прочих немногих знакомых Агнессы и Леона, но он заранее устроил так, что все решили, будто в городе его не было. Подготовил алиби.

Вера Леонтьевна тихо слушала не перебивая.

– Митинг в Новочеркасске, но появился он там только в самом начале. В общем, он настаивал, что прижал ее, чтобы не кричала. Не рассчитал сил. Когда бочки вспыхнули, он еще плеснул из ведра, что стояло на палубе. После пожара сразу же уехал. Возвращаться опасался, хотя и узнал, что у Нанберга травма головы, потеря памяти. Отсиживался бы и дальше, но пришлось вернуться в Ростов.

Я не сказал Вере Леонтьевне, что ремень, которым он задушил Агнессу, Кравцов не выкинул, рачительный, сволочь.

– А Леон?

Тем вечером, когда я пришел к ним на квартиру, она не могла не понять, зачем и с кем уехал Нанберг, и все-таки хотела услышать еще раз, от меня.

– Кравцов, я уверен, без труда уговорил Нанберга объясниться подальше от любопытных ушей и глаз. Глухое место, сразу за городом, удобно. Не так далеко и нет риска, что увидит прохожий. Тот опрометчиво согласился.

Разыскали все-таки и извозчика, который их довез. Сразу же уехал, конечно, ссоры и выстрелов не слышал. Кравцов, застрелив Нанберга, пристроил в яме под рукой мертвеца его именной револьвер.

– Записку, якобы объясняющую самоубийство, взял из его же бумаг. Он все неплохо обстряпал – все знали, что Нанберг потерял жену. Лишился должности. Клиника, потом припадки, нервы. Его вызывали в милицию, подозревали, – я говорил, стараясь осторожней подбирать слова. – Самоубийство для всех логичный выход. Но застрелил-то Кравцов его из своего пистолета и вот тут дал слабину, занервничал. Не рискнул избавиться от оружия, если бы всплыло, то пришлось бы отвечать, объясняться. Да и не думаю, что он знаком с принципом баллистической экспертизы.

Вера Леонтьевна уже не плакала.

– Но зачем, зачем?

– Уж так вышло. Нанберга он не любил, презирал, жену его использовал. Мелочный гад, письмо в Армавире написал, кстати, он. Попросил девицу из канцелярии, чтобы был женский почерк. Думаю, Нанберг стрелял в него на пароходе.

Она не слушала, отвернулась к окну.

– Что же теперь?

– Суд разбирается, не знаю.

– Получается, как и хотел Леон. Агнесса мертва и он…

Вряд ли Нанберг именно этого хотел, но я не стал спорить.

– Вот, я хочу отдать вам. – Она протянула мне револьвер Нанберга. – Мне вернули. Не хочу его хранить, пусть вам будет, на память. Гравировку можно убрать, если захотите.

Как мог я ее немного успокоил и проводил. Гравировку с пластины на револьвере я сбивать не стал, чужие инициалы и дата со временем совсем стерлись.

Автор выражает благодарность

А. П. Сабитову, легендарному сыщику, полковнику милиции в отставке за уникальные сведения о работе донского сыска и вдохновение.

Д. Мальцеву, судебно-медицинскому эксперту и криминалисту за великолепно точные и профессиональные советы.

Примечания

1

Платон, афинский философ, основатель школы мысли.

2

1 Комитет членов Учредительного собрания.

3

Партнер для танцев.

4

Арсе́н Люпе́н – «джентльмен-грабитель», главный герой романов писателя Мориса Леблана.

5

Милиционер.

6

До революции и долгое время после нее жителей Ростова-на-Дону называли именно так.

7

Махорка.

8

Дельфин (местный диалект).

9

Комитеты рабочих на заводах.

10

Эдмон Локар, пионер судебной медицины, известный как «французский Шерлок Холмс».

11

Мойщики – вокзальные воры.

12

Читайте об этом в романе Лизы Лосевой «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

13

Читайте об этом в романе Лизы Лосевой «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

14

Читайте об этом в романе Лизы Лосевой «Черный чемоданчик Егора Лисицы».

15

Название баклажанов на юге России.

16

Сленговые названия наркотика, одурманивающих средств.

17

Кашица из заваренного черного хлеба.

18

1 Местное диалектное название плотвы.

19

Стихотворение В. Ходасевича «Перешагни, перескочи…».

20

Профессиональный Союз работников искусства.

21

Дамы полусвета.

22

Легкий наркотик.

23

Сообщники шулера, участвуют в игре, чтобы не расстроилась компания.

24

Цитата из «Государя» Макиавелли.

25

Возчик.

26

Складка в верхней части брюк, куда прячутся мелкие предметы (блатн.).

27

Расскажу (блатн.).

28

Женщина, не принадлежащая к «блатному» миру (блатн.).

29

Стихотворение Ф. Сологуба «Чертовы качели» («В тени косматой ели…»).

30

Кулинарное изделие, печенье, донских армян.

31

Большевики (разговорн. устар.).

32

Карточка с шуточным предсказанием из конфетной коробки.

33

Ветер с верховий Дона (диалект.).

34

Денатурированный спирт.

Content

Лиза Лосева
Правый берег Егора Лисицы

НЭП. 20-е. Начало

В Дон-УГРО

Лекция агитпросвет

Подвал

Совещание-летучка

Город

Дом гвоздильного короля

Как я попал в народную милицию

Клиника профессора Р.

Тот самый дом

Клиника профессора Р. Пациент

Порт

Ростовский базар

Дом нанбергов. Вера

Портниха

Газета

Полина Липчанская

Стройка

Нанберг

Салон мадам Менжуевой

Амнезия

Находка

Агнесса

Новые и старые знакомые

Нанберг

После финала

Автор выражает благодарность

Примечания