Хачик Мнацаканович Хутлубян

Баронесса из ОГПУ

Основано на реальных событиях

© Хутлубян Х.М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Часть I

1947 год. 27 ноября. Недалеко от Праги

Время приближалось к полуночи. Дорога на Прагу была пуста. Зашторенное облаками небо низко склонилось над чернеющей горловиной небольшого автомобильного тоннеля, будто пыталось заглянуть в него. Сюда некоторое время назад нырнула темная «Шкода Рапид», что свернула с трассы, срезая путь к чехословацкой столице. Легковик, показавшись из другого конца тоннеля, должен был уже выскочить на дорогу. Но скрежет шин и железный грохот, вперемежку с глухим звоном разбившегося стекла, говорили… нет, кричали о том, что произошла большая беда!.. Видавшая всякое ночная темь, однако, лишь близоруко щурилась и не могла ничего разглядеть…

Медленно наступал рассвет. Теряя терпение, хмурое ноябрьское утро скользнуло по примороженным лужам и полетело по московским улочкам, попутно разгоняя сгустившиеся за ночь облака над Лубянской площадью.

1947 год. 28 ноября. Москва. Лубянка

В кабинете заместителя начальника управления по диверсионным операциям генерал-майора Наума Эйтингона горела настольная лампа. Наум Исаакович в который раз перечитал распечатку звонка начальника Управления контрразведки Центральной группы советских войск в Австрии и Венгрии генерал-лейтенанта Михаила Белкина, закурил папиросу и тихо протянул:

– Не-по-ни-маю.

Генерал Белкин, как следовало из написанного, ночью 27 ноября ехал из Карловых Вар в Прагу. Под утро, недалеко от чешской столицы, на обочине перед мостом, увидел разбитую машину «Шкода». В ней – два окровавленных трупа. В одном из них генерал опознал сотрудника бывшего Первого главного управления (внешней разведки) МГБ СССР – недавно преобразованного в Комитет информации – полковника Рыбкина, который находился на переднем сиденье рядом с водителем. Белкин вынул из кармана Рыбкина документы, прихватил полевую сумку полковника и поехал дальше в Прагу, чтобы сообщить о случившемся и потребовать расследования.

Теперь Эйтингону вновь позвонили, только уже из столицы Венгрии, и сообщили, что под Будапештом обнаружена разбитая машина «эмка» и в ней двое: полковник Рыбкин (!) с удостоверением личности в кармане своей шинели и солдат-шофер. Оба мертвы!

– Что происходит? – Эйтингон внимательно посмотрел на погасший окурок в пепельнице и, достав из пачки новую папиросу, прикурил с третьей спички, обломав первые две о бок коробка. Размышляя о произошедшем, он пошел дедуктивным путем – от общего к частному. Полгода назад все советские разведслужбы, в том числе Первое главное управление МГБ, в ходе правительственной реорганизации были объединены в единый орган – Комитет информации (КИ) при Совете министров СССР. В системе КИ действовали восемь управлений, шесть функциональных отделов, а также – два самостоятельных направления: «ЕМ» (эмиграция) и «СК» (советские колонии за рубежом). Реформирование в стадии становления вносило определенную сумятицу в работу структур. Но в разведке служат люди из особого сплава, которых трудностями или даже экстраординарными ситуациями сбить с толку практически невозможно. Полковник Рыбкин – опытнейший разведчик – был из числа таких сотрудников.

«Но что это? Как может один и тот же человек погибнуть дважды в разных местах?! – задавался вопросом генерал. – Какая-то чертовщина! Полковник Рыбкин при выполнении особо важного задания в Праге погибает при невыясненных пока обстоятельствах в автоаварии. На следующий день он же разбивается насмерть под Будапештом?! Полный абсурд!.. Так. Что известно? Известно, что генерал Белкин неожиданно ночью отправился в Прагу из Карловых Вар и поехал не по обычной дороге, а сделал крюк. Зачем?.. Он уже знал, что произошло?.. Если да, то откуда?.. Так. А если… он не знал, что произошло, но знал, что… должно было произойти?.. Стоп!.. Тогда… Что – «тогда»?.. Нет! Чушь! А если он ехал на встречу с Рыбкиным?.. Возможно. А могло случиться, что водитель Рыбкина спешил и, обгоняя в темноте, например… гужевую повозку, не справился с управлением и врезался во встречный грузовик? И да, и нет».

В голове прокручивались вопросы, вплоть до абсурдных. Взаимоисключающие версии то рассыпались, как песок, то появлялись вновь, и все требовалось систематизировать, досконально проверить, чтобы ничего не упустить. А потому отбрасывать какие-либо варианты было нельзя.

Наум Исаакович подошел к окну. Проснувшаяся после долгой ночи Москва как всегда с ходу включилась в водоворот дел. Время полетело без тормозов. На столе, не считаясь друг с другом, трезвонили телефоны. Хозяин кабинета поднимал трубки, кого-то отчитывал, перед кем-то отчитывался…

И вот странное совпадение: дверь кабинета тихо отворилась, и прекратились телефонные звонки. Вошел помощник:

– Наум Исаакович, вы приглашали полковника Рыбкину. Зоя Ивановна ожидает в приемной.

– Зови. – Эйтингон постучал пальцем по пустой пачке папирос и, смяв ее, бросил в маленькую урну у ног, в углу письменного стола.

– Разрешите? – Полковник Рыбкина вошла в кабинет. Высокая, статная, просто и безупречно одетая, она посмотрела на хозяина кабинета и поняла, что он чем-то взволнован.

– Зоя Ивановна, проходи, садись.

– Благодарю.

В это время вновь открылась дверь, и в кабинет вошла Эмма Карловна Каганова, супруга генерала Павла Судоплатова и добрая приятельница Зои Ивановны. Она вошла без стука и села напротив Рыбкиной.

– Ты что такая хмурая? – обратив внимание на выражение лица, спросила ее Зоя Ивановна.

– Сын коклюшем болеет, – потупив взор, произнесла та. – Всю ночь кашлял…

– Зоя. – Наум Исаакович выдвинув ящик стола, достал из глубины припасенную на черный день папиросу, прикурил с первой же спички и, затянувшись, дрогнувшим голосом на выдохе сказал: – Зоя, ты женщина мужественная…

– Что-то случилось? – сердцем чуя неладное, перебила начальника Рыбкина.

– Борис погиб, Зоя.

– Борис?.. Какой Борис?

– Муж твой, Борис Рыбкин погиб.

– Как погиб?..

– Выясняем. Произошла автомобильная авария. – Эйтингон подумал и добавил: – Пришло два сообщения – одно из Праги, другое из Будапешта. Чертовщина какая-то, и там, и там обнаружен погибшим в аварии полковник Борис Аркадьевич Рыбкин.

– Ну вот. Это ведь ошибка? – растерянно спросила Зоя Ивановна, пытаясь вопросом отвести беду, но… в груди что-то сжалось в комок, сдавило дыхание и сделалось душно. – Нет-нет. Борис опытный, умный… осторожный… он не может… не мог погибнуть. Это – ошибка.

– К сожалению, нет.

– Ошибка…

– Сообщение из Праги поступило от генерала Белкина… Мы подключили все ресурсы. Выясняем подробности. Обещаю, все, что удастся узнать, тебе сообщу первой.

– Что?..

– Зоя, произошла большая беда, но необходимо держаться. У нас работа такая. Думаю, тебе… надо домой, немного прийти в себя, собраться с силами… Я ведь понимаю… Эмма Карловна проводит, побудет рядом…

– Нет-нет, спасибо, я сама. У меня дома мама болеет… не хочу, чтобы она заподозрила… – Зоя Ивановна встала, медленно направилась к выходу и уже в дверях обернулась: – Это ошибка, я уверена.

Эмма Карловна вышла следом, не поднимая глаз.

Наум Исаакович покрутил в пальцах погасшую папиросу, взял спички, чтобы прикурить, но, обломав пару штук, бросил коробок на стол и вмял окурок в пепельницу.

– Как же так, Борис Аркадьевич, как же так, боевой товарищ!..

На следующий день Рыбкину вызвал к себе министр госбезопасности СССР Виктор Абакумов. Он выразил соболезнование и, в свою очередь, заверил, что все обстоятельства дела о гибели полковника Рыбкина будут тщательно расследованы специально созданной комиссией.

Когда Зоя Ивановна вернулась к себе в отдел, ее попросили зайти к генералу Эйтингону.

Наум Исаакович рубанул с солдатской прямотой:

– Зоя Ивановна, ты прошла огонь и воду и отлично понимаешь, какова она – работа разведчика! Порой не только дела и жизнь наших сотрудников засекречиваются на десятки лет, но и обстоятельства геройской смерти во имя общего дела – тоже! Одно знай – Борис Аркадьевич погиб, выполнив свой долг перед Родиной до конца. И мы всегда будем хранить о нем светлую память.

– Я получила письмо, которое он послал мне с оказией, – не совсем вслушиваясь в пафосную речь, произнесла Зоя Ивановна. Она достала из кармана жакета сложенный вчетверо листик, раскрыла и прочитала: «Самый напряженный момент всей моей поездки наступил сейчас. …в ближайшие дни все станет ясно. Надеюсь, все кончится благополучно. Ты, пожалуйста, не волнуйся. Может быть, пока это письмо дойдет, ситуация у меня изменится к лучшему». – Она показала листик Эйтингону. – Письмо датировано 11 ноября. Борис Аркадьевич был человеком уравновешенным и рассудительным. Чувством паники и преувеличения опасности не страдал. Что там могло произойти, Наум Исаакович?

– Он в Праге организовывал связь с нелегальной резидентурой одной из южноевропейских стран. Действительно, был сложный момент. И не только это. Больше ничего не могу сказать. Да и не знаю.

– А кто погиб там… под Будапештом?

– В машине «эмка», что попала в катастрофу под Будапештом, был капитан Суриков в шинели, папахе и с удостоверением личности полковника Рыбкина в кармане.

– Как?..

– Борис Аркадьевич перед отъездом в Прагу оставил свои вещи и удостоверение в Бадене, у капитана Сурикова. Сам же отправился выполнять задание с документом на имя Тихомирова. 28 ноября Сурикова из Бадена, где он находился в командировке, вызвали в Будапешт. Погода – холодная, у капитана не оказалось своей шинели. Он надел шинель и папаху Рыбкина и взял с собой удостоверение личности полковника. Цепь трагических совпадений и случайностей. – Эйтингон замолчал. Из глубин памяти вдруг всплыло: «Случайность – непознанная закономерность, совпадение предопределенных событий».

– Странно все это, – выдохнула Зоя Ивановна. – А как получилось, что генерал Белкин ночью нашел разбитую машину с Борисом? Он был в курсе его задания?

– Не знаю, но полковника Рыбкина снабдил удостоверением на имя Тихомирова Александра Николаевича именно Белкин, – ответил Эйтингон и через секунду туманно добавил: – Они должны были встретиться в Праге. Все было предопределено.

– Ясно, Наум Исаакович. Извините за вопросы.

– Понимаю.

Случилось так, что разговор этот получил неожиданное продолжение. Из Праги с оказией пришло последнее запоздалое письмо Бориса Аркадьевича, написанное им за четыре дня до гибели жене: «Сейчас выезжаю на один день в Берлин, а 26-го из Берлина «к себе» в П., буду там вечером. Не позже 29-го буду у Белкина, т. к. мои документы на пребывание в П. кончаются 30 ноября. Оттуда сейчас же созвонюсь с начальством, после чего, уверен, смогу выехать домой»…

Весь день Зоя Ивановна работала в отделе, замечая, как вокруг нее стихали разговоры сотрудников, все понимали, что случилось огромное горе, которое словами сочувствия не унять. Надо стерпеть эту боль, как бы она не жгла – боль утраты любимого человека, мужа, соратника и верного друга. Зоя Ивановна еще не понимала, как с этим можно жить и удастся ли ей докопаться до истины? Но одно она знала наверняка, смириться с тем, что повинные в смерти ее мужа люди будут безнаказанно жить, не сможет.

Вечером, придя домой пораньше, она, как и вчера, решила ничего матери не говорить о Борисе. Александра Дмитриевна лежала в кровати, но не спала.

– Зоенька, ты рано сегодня пришла. И вчера…

– Я не рано, мама, я пришла вовремя. И вчера – тоже.

– Ты что-то скрываешь от меня? Может, случилось что?

– Нет-нет, мамочка, что мне скрывать?.. Ах да, лекарство тебе купить забыла. Ты извини, я сейчас… я быстренько обернусь.

– Устала ты за эти дни. Может, не надо никуда?.. – Ничего, успею еще отдохнуть.

Александра Дмитриевна улыбнулась своей Зоеньке так, как умела лишь она.

– Ладно, доча, надо, так езжай и возвращайся скорей.

– Я быстро, мамуль. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Хорошо, вот только с этим сырым климатом беда.

Второй год в Харбине, а все не привыкну к нему.

1932 год. Середина июня. Харбин

До улицы Набережной Зоя доехала на своем велосипеде минут за сорок. У дома № 5 спешилась, немного прошла, почувствовав, как твердый грунт под ногами сменился укатанным песком, и крикнула через калитку:

– Хозяева, есть кто во дворе?!

Маленькая девочка, сидя на табурете перед ухоженным палисадником, вертела на коленях фланелевого медвежонка, пытаясь запеленать его большим мужским носовым платком. У нее ничего не получалось. Но она терпеливо вновь и вновь принималась за дело.

– Хозя-ева… – повторился окрик.

Девочка посмотрела вокруг и, заметив у забора молодую красивую тетю, крикнула ей:

– Ой, здравствуйте! Я сейчас маму позову! – И убежала в дом.

Вскоре на пороге появилась хозяйка – невысокая, русоволосая женщина. Она посмотрела на гостью и всплеснула руками:

– Что случилось? У вас нога в крови!..

– Упала. Я плохо вожу велосипед, а тут решила прокатиться.

– Проходите, садитесь на табурет, я сейчас принесу теплой воды и йоду. Маруся, – обратилась хозяйка к девочке, – протри табурет полотенчиком, пусть тетя сядет.

– Табурет у нас чистый, я сама на нем только что сидела. И вы садитесь, не бойтесь, – обратилась к гостье девочка.

– Спасибо.

– А как вас зовут?

– Зоя зовут меня, а фамилия Казутина.

– А я – Маруся Перова. Мне уже вот столько годиков, – показала она четыре пальца. – А это мой любимый медвежонок Мишка. Сыночек мой.

– Очень приятно.

– Это ваш велосипед?

– Да.

– Красивый. И вы тоже красивая.

– Какая ты славная, Маруся! – рассмеялась Зоя Казутина и погладила девочку по голове.

– Дочь, принеси йод и бинт, они на кухне остались, на столе. Я пока рану тете промою, – скомандовала мать, показавшись на пороге с тазом.

– Ее зовут Зоя Казутина, мама, – сказала Маруся и убежала в дом.

– Слыхали, и так целый день без умолку, – усмехнулась хозяйка и, взявшись за обработку раны, предупредила: – Будет немного щипать, вы уж потерпите.

– А почему вы не спрашиваете, как зовут мою маму? – поинтересовалась Маруся, как по дуновению ветерка слетав на кухню и вернувшись назад к Зое с коричневатым пузырьком и бинтом в руках.

– Ох уж эта Маруся, – покачала головой мать, промокнув края раны йодом и накладывая повязку на колено гостьи. – Ну, вот, кажется, все.

– Спасибо вам.

– Меня Надеждой Афанасьевной зовут, – протянула руку хозяйка. – Но лучше по-простому, Надя.

– Зоя Казутина. Очень приятно.

– Вот и познакомились. Просим с Марусей попить с нами чайку.

– Спасибо, с удовольствием.

За столом женщины разговорились.

– Вы давно в Харбине? – спросила Зоя Надю.

– Давно.

– А я два года. Работаю в Нефтяном синдикате. Продаем китайцам бензин и нефтепродукты.

– Освоились уже?

– Я – да. Все хорошо. Мама долго привыкала к влажной духоте. Теперь, правда, не жалуется, но и не жалует ее.

– Ой, я тоже не сразу обвыклась.

– Ага. Мама очень любит внука своего Володю – сынишка мой – на годик младше вашей Маруси.

– Успела уже показать на пальцах сколько ей лет? – рассмеялась Надя.

– Да, такая она у вас смышленая. Надо их познакомить, пусть дружат. Если вы не против, конечно. Мы ведь не очень далеко от вас живем – минут тридцать-сорок на велосипеде.

– Буду только рада. Да и Маруся – тоже.

За разговором время пролетело незаметно – о женской доле, о детях, о домашних делах-хлопотах, о жизни в Харбине – обо всем успели поболтать по-свойски Зоя с Надей и в конце перешли на «ты».

Когда стало смеркаться, гостья собралась домой. Хозяйка хотела было оставить ее на ночь у себя.

– В сумерках тут ходить опасно, – сказала она.

– Я же не пешком, я на велосипеде, – улыбнулась Зоя.

– Это без разницы.

– Нет-нет, там мама с Володей одни. Ждут меня. Поеду.

– Ты, главное, не останавливайся нигде, пока не выедешь из пригорода. Это Фудзя-дянь – китайский район. Будь осторожна. Здесь наших женщин не любят. Особенно держись подальше от маковых плантаций. Заедешь туда – могут и убить.

– Когда ехала сюда, что-то не видела никаких плантаций.

– Теперь увидишь. Эти плантации под бандитским надзором, им же и принадлежат. Целые баталии из-за этого разыгрываются. Опиум – дело денежное!

По совету Нади Зоя поехала домой другим более коротким путем, который можно было считать и более безопасным, если не сворачивать с него, конечно. Велосипед летел по грунтовке вдоль мутной и очень широкой реки Сунгари, берега которой местами полыхали опийно-маковыми плантациями. На фоне закатного неба они выглядели зловеще красиво. Зоя даже засмотрелась на них. И надо ж было случиться такому – на ухабе велосипед тряхнуло и… со звездочки слетела цепь! Утром еще Зоя обнаружила, что она ослабла, но так и не удосужилась ее подтянуть. Теперь, оставшись на холостом ходу и без тормозов, едва зарулила на пригорок и на подъеме остановилась, у самой кромки плантации. Она сошла с велосипеда, положила его на землю и склонилась над ним, чтобы устранить неполадку.

Все произошло очень быстро!

Зоя и вскрикнуть не успела, как словно из-под земли выросшие два сухощавых загорелых китайца накинулись на нее, скрутили, связали руки и, сунув в рот кляп, потащили в землянку. Крыша ее, закиданная травой, походила со стороны на обычный бугорок неподалеку.

Землянка оказалась довольно просторной и глубокой. Внутри тянуло сыростью. Один из китайцев лающей скороговоркой что-то приказал второму и тот, резко толкнув в угол Зою, сбил с ног и придавил коленом между лопаток, чтобы не дрыгалась. Напарник в это время ловко накинул ей на шею веревку и затянул петлю. Зоя стала задыхаться, закашлялась и не расслышала похожий на щелчок кнута звук револьверного выстрела!.. Китаец с веревкой ткнулся лицом в землю. Из затылка его, брызнув, хлынула кровь. Второй – вскинул голову на звук и получил пулю в висок!

– Вы живы? – донесся до слуха Зои приглушенный мужской голос. Это был человек в темном костюме, шляпе и с подкрученными кверху офицерскими усиками. Сунув револьвер за пояс, он вытащил кляп изо рта молодой женщины, развязал ей руки и помог выбраться из землянки.

– Как вы здесь оказались? – спросил мужчина, выводя Зою к грунтовой дороге, где в сгустившихся сумерках затаился его черный легковик.

– У меня тут велосипед, – только и успела махнуть рукой Зоя, как сопровождающий не очень галантно втолкнул ее в салон, на заднее сиденье авто и мягко прикрыл за ней дверцу. После, опустив переднее и заднее боковые стекла с правой стороны автомобиля, он приподнял с земли велосипед и крепко привязал его за раму к междверной стойке китайской веревкой, на всякий случай прихваченной им из землянки.

– Нам нужно побыстрее убираться отсюда, – усаживаясь за руль, произнес мужчина, завел двигатель и тронул машину с места, не включая фар. – Так как вы здесь оказались? – повторил он свой вопрос, внимательно следя за дорогой.

– У подруги гостила, – решила не вдаваться в подробности Зоя. – А вы откуда появились тут?

– Проезжал мимо.

– Вы… убили их?

– Китайцев?.. Да. Иначе они убили бы вас, пардон. Это хунхузы – местные бандиты, промышляющие опиумом. Они ни с кем долго не церемонятся. Чуть что – удавку на шею, труп – в воду. Не думаю, что в ваши планы входило кормить собой рыб на дне этой большой грязной лужи, экскьюз ми, конечно. – Мужчина посмотрел в зеркало заднего вида на спутницу и с улыбкой добавил: – Знаете, как эту реку сами китайцы называют? – «Веселое кладбище».

– Куда вы меня везете? – спросила Зоя, стараясь не обращать внимания на пугающие подробности.

– Подальше отсюда.

– А вы кто?

– Я?.. Человек… человек, который может защитить себя и свою даму.

– Очень вам благодарна, вы спасли мне жизнь, но я не ваша дама.

– Так станьте ею. Более подходящего случая и не придумаешь, – рассмеялся собеседник. – Мое сердце как раз свободно.

– Извините, но не могу. Домой надо.

– Понятно. Просто вы меня еще не разглядели.

– Возможно. Спасибо за понимание.

Мужчина повернулся назад, с интересом посмотрел на Зою и, подумав: «Баронесса, не иначе», произнес:

– Конечно, сударыня. Вы можете не сомневаться на счет моих намерений. Они чисты, как слеза.

Солнце в Харбине большое и желтое. Припекает с утра. Зоя встала рано, умылась, привела себя в порядок и собралась на работу. Сынишка еще спал, поправив ему подушку, пошла на кухню. Мать возилась с завтраком, это был ее утренний ритуал. В Харбине признаками благонадежности человека считались хороший дом и прислуга в нем. У Зои Ивановны было и то, и другое. Должность в советском Нефтяном синдикате и высокая зарплата позволяли ей это. Правда, роль прислуги в Харбине выполняли… молодые китайские мужчины. Домработника звали по-русски Миша. К Зое Ивановне и ее матери он обращался уважительно – «мадам капитано», что означало – «госпожа». Миша легко и быстро управлялся с хозяйственными делами, включая уборку, и никогда не делил работу на женскую и мужскую. Александра Дмитриевна очень быстро нашла с ним общий язык, тем более что Миша на удивление хорошо говорил по-русски и умел готовить даже щи. Но Александра Дмитриевна не хотела отказывать себе в удовольствии с утра покормить дочь. И Миша к этому относился с пониманием. Чтобы не мешать родным в общении, в ранние часы парень занимался уборкой во дворе. Разумеется, там всегда был образцовый порядок. Частенько Мише приходилось выходить в город по домашним делам. Александра Дмитриевна видела, с какой охотой выполнял он эти поручения, и была не против того, чтобы парень «не чувствовал себя, как на привязи». С Зоей у него также сложились доверительные отношения.

– Мамочка, когда Володька встанет, пусть погуляет во дворе с Мишей, – как всегда бодрым голосом произнесла Зоя.

– Он в городе, по делам. Сама с Володькой погуляю. Ты давай, садись за стол.

– Я есть не хочу, только чаю попью, мам.

– Другого и не ожидала услышать, – улыбнулась Александра Дмитриевна. – Бутерброды тебе завернула, возьми.

– Спасибо. Я с работы пораньше вернусь, не так, как вчера.

– Ой ли, – покачала головой мать и, когда дочь выходила из кухни, перекрестила ее тайком.

Зоя выкатила велосипед, с туго натянутой цепью за калитку. Вчера ночью, когда незнакомец подвез ее к самому дому, он отвязал дамский велосипед от стойки автомобиля и, заметив неполадку, накинул на звездочку цепь, хорошенько натянул ее и накрепко закрутил гайки заднего колеса.

– Получайте своего «железного коня». О, марка ВС-A – хороший велосипед, нынче очень популярен.

– Спасибо, – поблагодарила его Зоя. – К сожалению, не знаю вашего имени.

– О, разрешите представиться, лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады поручик Василий Суворов, – гарцуя, как на коне, кивнул он.

– Очень приятно, Зоя Казутина, сотрудница Нефтяного синдиката, – произнесла Зоя и, не сдержав улыбки, спросила: – Скажите, Александр Васильевич Суворов, случайно, не приходился вам родственником?

– Сударыня, Суворовы во все времена составляли гордость русской армии, и все они приходятся родственниками друг другу. Честь имею, – откланялся Василий, красиво сел в свою машину и уехал.

Это было вчера, а сегодня – Зоя, одетая в модную, до колен, серую юбку-плиссе, белую батистовую блузку и в легкой конической шляпке «нонбайтхо», крутила педали велосипеда, направляясь в центр города. Время было семь утра. Она подъехала к дому, часть которого принадлежала начальнику харбинской полиции. Здесь же, по соседству, находилась конспиративная квартира советской разведки, устроенная по принципу: «лицом к лицу, лица не увидать». Расчет был точный – никому и в голову не могло прийти, что такое возможно – устроить под носом у важного полицейского чина место для секретных встреч. Ведь это сразу провал. Но если учесть, что главный городской страж дни напролет проводил в участке, а домой приезжал лишь поспать, становилось понятно – более безопасного места и не найти. Работы полицейскому хватало с избытком. Тут уж не до соседей. Харбин был социально неспокойным и политически перегретым городом. В нем обитали представители различных эмигрантских кругов – носители непримиримых идеологий, вплоть до враждебных. И общество, совмещая несовместимое, порой искрило так, что могло полыхнуть где угодно и когда угодно! Не дремал и криминал – редкий день обходился без грабежей, убийств и похищений людей из числа состоятельных эмигрантов, богатых китайцев – коммерсантов, банкиров и промышленников – с целью получения выкупа. Грешили этим большей частью хунхузы. Не останавливали их и закрепленные законодательно жесточайшие способы наказания. Преступников карали казнью через медленное удушение, забивали бамбуковыми палками насмерть и… дальше лучше не перечислять. И все это прилюдно, в назидание другим. Харбинской полиции, естественно, приходилось принимать все меры к тому, чтобы мутный водоворот коллизий окончательно не затянул ко дну остатки городского благополучия. Человек, с которым у Зои была назначена встреча, ожидал ее со вчерашнего вечера. Когда она вошла в квартиру, он настороженно спросил:

– Что случилось?.. У вас перевязано колено? Почему вы не пришли в назначенное время?

– Я все расскажу по порядку.

– Хорошо.

– Первое, мне удалось установить дружеский контакт с Надеждой Перовой. На днях я упала с велосипеда и ободрала колено. Вчера у дома Перовых я сорвала повязку с ноги и попросила помощи у хозяйки, будто упала только что. Так мы познакомились, разговорились и сблизились. Завтра вновь встречаемся у них, я возьму с собой Володю, пусть подружится с Марусей, дочерью Надежды Перовой.

– А надо?

– Почему нет? После завтрашней встречи, думаю, мне будет что доложить вам по существу.

– Завтра на встречу придет Петрович.

– Сам?

– Да.

Петровичем называли Василия Рощина – руководителя резидентуры в Харбине. Дело Перовых находилось под его особым контролем.

– Это еще не все, – сказала Зоя. – Вчера вечером, когда я возвращалась от Перовой, по ее совету поехала по короткому пути, вдоль реки Сунгари, мимо маковых плантаций…

Зоя в подробностях рассказала о том, что с ней произошло и как ее спас человек, назвавшийся поручиком Василием Суворовым.

– Василием? Надо же, тезка Петровича. Если он появится вновь, познакомьтесь с ним поближе.

– Думаю, появится.

– Типичный представитель белоэмигрантских кругов. Возможно, «клюнула серьезная рыба»…

Ровно в восемь Зоя Ивановна без опоздания вошла в свою контору. Несмотря на молодость, на работе ее называли по имени и отчеству. В свои 23 года она заведовала секретно-шифровальным отделом советского Нефтяного синдиката в Харбине. А еще Зоя Ивановна Казутина, в девичестве Воскресенская, была сотрудницей ОГПУ, направленной сюда для разведдеятельности, и не одна, а в сопровождении трехлетнего сына Владимира – оба – и мать, и сын – под присмотром бабушки Александры Дмитриевны. Ну и домработника Миши, разумеется. С мужем, комсомольским работником Владимиром Казутиным, у Зои отношения не сложились. Он не смог смириться с тем, что его красавица-жена оказалась целеустремленным человеком с решительным характером. Сами супруги причиной семейного разлада называли идеологические разногласия, которые привели к разводу в 1930 году. Вскоре после этого Зоя вместе с матерью и сынишкой уехала в служебную командировку в Харбин.

День на работе пролетел быстро. Продажа китайцам бензина и других нефтепродуктов в условиях жесткой конкуренции с такими западными фирмами, как «Стандарт» и «Шелл», было делом весьма хлопотным, если не сказать больше. Несмотря на то что работа в синдикате являлась для Казутиной прикрытием, спрашивали с нее начальники, как и со всех других сотрудников по полной строгости. И Зоя Ивановна в поблажках не нуждалась, с обязанностями справлялась хорошо. Домой, как и обещала матери, она вернулась рано. У калитки, когда сошла с велосипеда, неожиданно встретила… вчерашнего кавалера, спасшего ее от китайских бандитов.

– Добрый вечер, мадемуазель! – произнес он на французский манер. Теперь можно было его получше рассмотреть. Чуть выше среднего роста, сероглазый брюнет с усиками и в костюме выглядел вполне молодцевато.

– Добрый вечер, Василий Суворов, – улыбнулась Зоя, изобразив на лице удивление. – Какими судьбами?

– Я тут проезжал мимо и подумал, может, повезет увидеть вас. Повезло. Н-да. Это вам. – Он протянул Зое букет красных роз.

– Спасибо. Но в честь чего?

– В честь моей любви к прекрасному, мадемуазель.

– Мадам, – поправила его Зоя и рассмеялась. – Не мадемуазель, а мадам.

– Вы замужем? Кгм, – теперь уже удивился Василий.

– Была. В разводе.

– Мадам, не откажите мне в удовольствии поужинать с вами сегодня вечером. Неподалеку, на улице Китайской, есть один хороший ресторанчик. В районе Пристани, знаете, да?

– Пристань? Это та часть Харбина, где много пекарен, магазинов, кафе-шантанов и ресторанов? Иногда езжу туда на велосипеде, покупать наши русские сайки – булочки такие. Знаете, да?

– Хм. Сам их люблю. Но хотел бы предложить вам другую кухню. Возможно, она и кажется некоторым несколько, э-эм, экзотической…

– Знаете, я к местной кухне не совсем привыкла еще.

– Понимаю. Особенность китайцев – поедать все, что бегает, прыгает, ползает и летает вокруг них, может, вам и непривычна, но если распробовать это меню под местным соусом и с приправами, то уверяю вас…

– Нет-нет, не сейчас.

– Тогда мы можем погулять в городском саду, на Пристани? Сегодня там играет духовой оркестр. Подъеду через час. Вас устроит?

– Вполне. Но будем гулять недолго. Сын дома ждет. Скучает без меня.

– Шарман, мадам!

– Оревуар, – не ударила в грязь лицом «баронесса».

– Конечно. Подъеду через час. Вас это устроит?

На встречу с Василием Рощиным Зоя пришла без опоздания, за руку с сынишкой. Увидев малыша, советский резидент заулыбался и, кажется, забыл, зачем он здесь.

– Ну, здравствуй, мамин помощник, – протянул руку мальцу Василий Петрович. Тот молча подал свою. – Серьезный парень. Зовут-то как? – подмигнул мальчику дядя.

– Ва-одя, – в ответ насупился тот.

– Володя? Хорошо. А меня Василием зовут. Можно дядя Вася. Ну, что, Володя? Хочешь послужить трудовому народу?

– Ага, – кивнул тот в ответ, не понимая чего от него хотят.

– Молодец. Вот тебе революционный «наган»! – вытащил Рощин из кармана светлого пиджака выпиленный из доски игрушечный пистолет и протянул мальчику. Держи. Думал в июне выкроить недельку на родину в Спасск съездить, внучка проведать, ан не получилось. Зато тебе подарок. Владей, охраняй мамку. Она у тебя хорошая, красивая и очень смелая.

Володя посмотрел на мать, та кивнула:

– Ну, что ж ты не берешь, сынок, видишь, что тебе дядя Василий принес?

– Спасибо, – произнес мальчик и, прижав игрушку к груди, побежал к окну посмотреть на прохожих.

– Ты что это, Зоя Ивановна, к Перовым с мальцом ездила? Зачем ребенком рискуешь? Забыла, что в прошлый раз с тобой приключилось?

– В прошлый раз я на велосипеде ездила, а в этот раз нас отвезли на машине и привезли тоже на ней же.

– Откуда роскошь?

– Знакомый, бывший поручик Василий Суворов, когда узнал, что собираюсь в гости к «подруге», вызвался подвезти. И туда, и обратно. Вчера, на Пристани, гуляя в городском саду – он приглашал – я в беседе «проговорилась» ему. Суворов отреагировал, – передала в лицах разговор Зоя: – «Это не в том ли районе, где я вас вырвал из рук китайцев?» – «Да». – «Извините, но не могу допустить, чтоб вас вторично похитили. Разрешите, я подвезу вас к дому подруги. У меня как раз там неподалеку свои дела имеются. Кстати, э-м, как зовут подругу, если не секрет?» – «Не секрет, зовут ее Надя Перова». – «Перова?» – «Вас что-то смущает?» – «Нет, что вы, просто фамилия показалась знакомой. Совпадение, знаете ли».

– Странная реакция, – выслушав артистичный рассказ Зои, заключил Рощин.

– Мне показалось, что он знаком с семьей, но не захотел говорить об этом.

– Мне тоже так кажется. Если можно, поподробнее, пожалуйста, про поручика и вашу прогулку.

– Ходили по парку, любовались фонтанами, прудами. Попили чаю с ванильным печеньем в кафе.

– Прекрасно.

– Он интересовался – кто я, откуда, как оказалась в Харбине? Уверена, что не случайно все это. К тому же за нами следили все время. Вернее, следил один человек. Где бы мы ни ходили, он на приличном расстоянии следовал за нами. Иногда я поворачивалась назад, поправляя шляпку или вытряхивая попавший в туфлю камушек. Он тут же исчезал из виду. Но позднее появлялся вновь. Я его «срисовала». По виду бывший белый офицер.

– Смотрины тебе устроили. Этот… тезка мой, Василий Суворов, пытался вербовать тебя?

– Да, и довольно прямолинейно. Спрашивал: «Что вас связывает с «советчиками»? Почему вы работаете в красном синдикате? Вы же дворянка. Или я ошибаюсь?» – «Нет, не ошибаетесь. Но в Харбине сегодня менее опасно быть дворянкой, нежели в советской России. А в Нефтяном синдикате платят хорошие деньги. Так что мне еще повезло устроиться к «советчикам», как вы их называете». – «Кем?» – «Экономистом».

– И что он?

– Он? Очень чувственно произнес: «Мадам, если вы нуждаетесь в деньгах, вопрос этот легко решить. Есть люди, которые готовы платить… обеспечить не только материальную сторону вашей жизни, но и наполнить ее духовным содержанием». – «Кто же они?» – «Патриоты России, мадам! Если вам это действительно интересно, я готов вас познакомить с некоторыми из них». – «Уж не с тем ли, кто все это время ходит за нами, словно тень»? – не сдержалась я. При этих словах у него дернулось веко, но он тут же взял себя в руки: «Напрасно вы смеетесь, мадам. Все, что я вам сказал про братство русской правды, – это достаточно серьезно!» – «Какое братство? Вы говорили о патриотах России». – «Это одно и то же, мадам!»

– А ты что?

– Пришлось сделать вид, что поверила.

– Ладно. То, что ты заметила шпика за вами, это, конечно, хорошо, но сказала об этом зря. Ты же молодая барышня, «дворянка», гуляешь с интересным офицериком, какой там шпик за спиной? А так насторожила его. Зачем? Он теперь задумается, станет больше присматриваться, следить за словами, причем не только своими, но и твоими тоже.

– Я с детства наблюдательная. Само собой как-то вырвалось. Не думаю, что все так далеко зашло. Суворов – щеголь, больше занят собой, ему важно, какой эффект он сам производит на других, а не наоборот.

– Может, и так. На роль глупышки ты все одно не тянешь. Но наперед будь сдержанней.

– Учту, Василий Петрович. И вот еще… смешно получилось. Когда мы оказались у нашей калитки, я попрощалась и хотела уйти, а он посерьезнел, взял меня за руку и загадочно спросил: «Скажите, мадам, меня все время мучает вопрос: покойная баронесса Штерн не приходилась ли вам родственницей»? Вид у него при этом был такой, что я едва не прыснула смехом. Правда же, жаль было разочаровывать его и я пошла на поводу: «Баронесса Штерн приходилась мне двоюродной теткой». Соврала, конечно, но надо было видеть его восторг: «Вот! Я так и знал! Вы можете ездить на велосипеде, можете работать у большевиков в синдикате, но породу, схожие черты скрыть нельзя, баронесса!» – Он нагнулся и поцеловал мне руку. Я опустила голову, чтобы скрыть усмешку.

– Занятно, конечно, но вот что я тебе скажу, дорогая Зоя Ивановна. Тобой заинтересовалось «Братство русской правды» – БРП – белоэмигрантская фашистская организация. Действительно, серьезная структура, среди других подобных формирований, наводнивших Харбин. Могу поделиться некоторыми подробностями. Наверняка ты слышала о них.

– Кое-что.

– Ничего, полезно освежить в памяти. Так вот, это самое БРП имеет свои отделения в 22 странах, кроме России. Харбинским отделением руководит белый генерал Петр Бурлин.

– Солидно.

– В отделение входит несколько групп по двадцать-тридцать человек в каждой. Род деятельности «братчиков», как они себя называют, – вербовка агентуры и проведение диверсий по заданию японской военной миссии в Харбине. Кстати, этот Суворов, если, конечно, не имеет отношения к верхушке организации, возможно, и не подозревает, что его и таких, как он, используют для подрывной работы японцы. Российским патриотизмом там и не пахнет. Это тебе на заметку. И еще – все, что он наговорил, имеет под собой одну подоплеку – беляки что-то замышляют. О том сообщает и наш источник.

– Вы так хорошо осведомлены…

– Работа такая. Когда ты говоришь, у вас назначена следующая встреча?

– Суворов попросил номер моего служебного телефона, сказал, что должен согласовать время следующей встречи с одним влиятельным человеком. Тогда, мол, протелефонирует насчет «рандеву». Я согласилась. А он добавил: «Хочу, чтоб вы знали, все это я делаю, исключительно заботясь о вашем материальном благополучии».

– Зоя, будь осторожна. Как только узнаешь о месте и времени встречи, передай через Сергея Иванова, он подстрахует.

– Хорошо.

– Хорошо, да не очень.

– Почему?

– Понимаешь, как-то гладко все получается. – Рощин слегка тряхнул головой. – Баронесса из ОГПУ!.. Ничего не настораживает, нет?

– Нет. Он же не в курсе, что я из ОГПУ.

– Я о другом – ты вообще знаешь, кто такая баронесса Штерн? – улыбнулся Петрович.

– Не-а, – совсем по-девчачьи ответила Зоя.

– Не годится такое отношение к «родственникам».

– Поняла вас.

– Вот, теперь хорошо. А что у нас с Перовыми? – поменял тему Рощин.

– Василий Петрович, с Перовыми не все так однозначно. Для дальнейших действий требуется ваше «добро».

– Какое?

– Разрешите завтра доложить. У меня с Надеждой Перовой намечается предметный разговор. Сложится более полная картина.

– Ладно, завтра, так завтра. Доложишь.

– Докладываю, господин штабс-капитан.

– Послушайте, Суворов, я же просил – без формальностей. Что за штабс-капитан? Не в лейб-гвардии, право. И хватит гарцевать, как на коне.

– Виноват! Многолетняя привычка, Александр Артурович. Исправлюсь.

– Докладывайте уже.

Бывший поручик Василий Суворов, стоя перед руководителем белофашистской группы БРП в Харбине, экс-штабс-капитаном Александром Артуровичем Хольмстом, докладывал о ходе агентурной разработки дамы из Нефтяного синдиката красных. Хольмст слушал, периодически взбивая назад челку со лба и цепляясь к словам. Его почти по-девичьи красивое лицо весьма портил неприятный взгляд светло-голубых глаз. Руки «штабса», которые никогда ни к чему тяжелее рюмки, «нагана» и шашки не прикасались, покоились на столе, демонстрируя Суворову образец ухоженных ногтей на пальцах.

– Мною достоверно установлено, – продолжал поручик, – нашему «объекту» – Зое Казутиной – 23 года. Она имеет трехлетнего сына, дворянка, больше года назад уехала из советской России вместе с матерью по идейным соображениям. Нуждается в деньгах. Работает у красных из-за материальной выгоды. И еще! – через небольшую паузу добавил он: – Казутина приходится двоюродной племянницей покойной баронессе Штерн.

– Казутина? – поигрывая брезгливой ухмылкой на тонких губах, переспросил Хольмст.

– Это ее фамилия по мужу.

– Кто он?

– Комсомольский работник.

– Кто-о?!

– Они не живут вместе. Разошлись по идейным взглядам.

– Черт-те что.

– Господин, э-а… Александр Артурович, думаю, одна-две встречи еще, и я ее полностью перевербую.

– Как-то у вас все скоро получается, с эдаким кавалерийским наскоком. Вам нужно понять, что в нашем деле так нельзя. Не в лейб-гвардии.

– Далось вам, ей-богу…

– Не обижайтесь. Я хочу, чтобы вы не совершили ошибки с этой Казутиной. Как ее девичья фамилия?

– Э-э, не успел уточнить.

– Черт подери! Опять промазали, артиллерист! А говорите, что она родственница баронессы Штерн. Вы не допускаете, что баронесса ей такая же тетя, как Наполеон Бонапарт – вам дядя. А? А что, если она о своей тете и слыхом не слыхивала, впервые узнав о ее существовании от вас? Прежде чем докладывать, надо было все хорошенько проверить. Но и не забывать, конечно, что времени у нас в обрез.

– Так точно, Александр Артурович. Проверю непременно. И напоследок – она мне вчера проговорилась, что собралась к подруге в гости. Я спросил, где живет подруга. Оказалось, что в пригороде, в китайском квартале, где я ее подобрал в первый раз. Я, естественно, предложил подвезти ее. Что меня удивило – она назвала адрес Григория Перова. Получается, она подруга его жены?

– Вы меня спрашиваете? Василий, это не «напоследок», с этого надо было начинать доклад, прежде разобравшись в деталях. А вы мне втираете про баронессу. Штерн умерла, ее уже ни о чем не спросишь. А вот Григория Перова спросить можно. Вы говорили с ним?

– Никак нет-с.

– Ох-х, Суво-оров… – Хольмст откинулся на спинку кресла, прикрыл веки, придавая значимость моменту, и произнес: – Значит, мы поступим так. Слушайте и запоминайте…

– Слушаю, что ты мне хочешь сказать?

– Надя, я скажу тебе то, что говорить не должна. Но я хочу, чтобы ты мне поверила. – Зоя встала, подошла к окну, посмотрела, как во дворе Маруся возилась со своим фланелевым медвежонком Мишкой. Неподалеку, прислонившись к веранде у палисадника, отдыхал ее велосипед. Вернувшись к Наде, Зоя тихо произнесла:

– Я могу тебе помочь. Помочь воссоединить семью.

– Что ты говоришь, Зоя? Как ты поможешь?

– Мне нужно встретиться с Григорием. Но прежде ты должна убедить его сдаться.

– Если Гриша здесь объявится, нас всех арестуют, а его расстреляют прямо в Харбине. Даже в Москву везти не станут. Как ты не понимаешь, он преступник, враг советской власти, враг народа. – Надя опустила голову, прижала ладони к лицу и беззвучно заплакала.

Вчера, разговаривая с Рощиным, Зоя хотела получить «добро» на то, чтобы открыться Наде – кто она есть на самом деле. Обстоятельства способствовали. Но для этого надо было еще раз встретиться с Надей, чтобы убедиться в ее искренности. Все зависело от того, как пойдет разговор. И вот… разговор сложился так, что Зоя была вынуждена без разрешения Рощина открыться Наде. Иначе женщина замкнулась бы и на откровения больше не пошла. Зоя решила рискнуть:

– Надюша, я не из женсовета и говорю с тобой не из чувства дамской солидарности. Прошу тебя побеседовать с ним, потому что так будет лучше для всех. Поверь тому, что говорю. Я приходила к вам не случайно. Я из госбезопасности.

– Откуда?.. А-а… из ОГПУ? Вон оно что?! – Надя убрала ладони от мокрого лица и, все еще подрагивая плечами, гробовым голосом произнесла: – Ты пришла по наши души. Что ж, бери то, за чем пришла. Вот они – мы!..

В это время дверь как назло скрипнула, и в комнату вошла Маруся:

– Тетя Зоя, у меня опять не получается запеленать Мишу, помоги.

– Нет! Не подходи к ней, дочь! – Надя подлетела, схватила на руки Марусю и с такой силой прижала к своей груди, что девочка от испуга уронила медвежонка и заплакала. – Не дам ее! Не да-а-мм! – вновь разрыдалась мать.

Зоя почему-то вспомнила о своем Володьке, посмотрела на залившихся слезами мать и дочь, села на стул и сама горько разревелась.

Когда атмосфера в комнате накалилась до критического состояния, первая пришла в себя Маруся.

– Мама, мне больно, не прижимай так, – сказала она по-детски обиженным голосом.

– Не отдам тебя, Маруся, никому не отдам, – задыхающейся скороговоркой отозвалась мать и, подняв мокрые глаза на Зою, прошипела: – Ты что слезы тут льешь, панихиду еще не заказывали.

– Как ты можешь так говорить, Надя? Я ведь правда помочь пришла. Почему ты мне не веришь?..

– Я не знаю, кому верить. Мне страшно, – усталым, отплакавшимся голосом бросила Надя. Она как стояла спиной к кровати, так и села на нее не глядя. – Страшно…

Дорога от дома Перовых до конспиративной квартиры еще никогда не казалась Зое такой короткой, как в этот раз. Разговор с Надей, который она прокручивала в голове, ничего хорошего не сулил. Ей предстояло доложить Рощину о результатах двух последних – вчерашней и сегодняшней – встреч с Надеждой Перовой. Зоя крутила педали велосипеда и думала о произошедшем, не понимая, как будет выходить из сложившейся ситуации, если Рощин откажется понять мотивы ее поступка.

Василий Петрович, увидев Казутину, сразу почуял неладное, тем не менее спокойным голосом спросил:

– Что-то случилось?

– Может получиться так, что в интересах дела мне придется раскрыться перед Надеждой Перовой – кто я есть на самом деле, – выдохнула Зоя. – Разрешите?..

– Ты отдаешь себе отчет, о чем меня просишь? – коротко спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Что значит открыться? В нашем случае это означает сознательно провалить дело.

– Но почему? – утрачивая надежду, спросила Зоя.

– Как почему? Ты просишь согласия подвести себя под расстрельную статью за предательство. Меня, заодно с тобой, может, сразу и не расстреляют, но уволят из органов и однозначно посадят.

– Я поняла, – вздохнула Зоя. – Можете считать, что ни о чем вас не спрашивала и не просила. – В какой-то момент ей показалось, что из-под ног стал уходить пол.

– Так, давай не мудри, девонька, договаривай, что задумала. – Рощин взглянул в большие серые глаза Казутиной, которые поблескивали не то от навернувшихся слез, не то от решительности.

– Сегодня во время беседы с Перовой сложилась ситуация, когда для успешного выполнения задания пришлось скорректировать исходные данные, – довольно туманно произнесла Зоя. Но Василий Петрович, похоже, все правильно понял, кивнув головой. – У меня было задание – войти в доверительные отношения с супругой Перова Григория Матвеевича – ответственного работника Китайско-Восточной железной дороги, который, похитив большую сумму государственных денег, бежал, – как на духу выложила Зоя, будто Рощин этого не знал, и продолжила: – Мне надлежало выяснить, известно ли жене его местонахождение. Если да, то выведать у нее, где скрывается муж, чтобы вывести на него наших оперативных работников. Я несколько раз встречалась с Надеждой Перовой, вошла с ней в доверительный контакт и сегодня она мне сама рассказала о том, что произошло с ее мужем. Там не все так однозначно.

– Ты повторяешься, Зоя.

– Это ничего, Василий Петрович, сейчас важно, чтоб вы правильно меня поняли. Разговор у нас с Надей зашел о детях, и она посетовала, как трудно одной растить ребенка. Пришлось поддержать: – «Мне это хорошо знакомо, – ответила я, – сама через год после рождения сына развелась с мужем». – «Пил»? – спросила Надя. – «Нет, был комсомольским работником. В горкоме работал». – «На идейной почве не сошлись?» – «Вообще не сошлись». – «У меня тоже муж ответственным работником был», – махнула рукой Надя. – «А почему «был»?» – «Бросил нас и уехал». – «Куда?»

Надя пожала плечами и пошла на кухню за чашками. Маруся, дочь ее, тронула меня за руку и доверительно прошептала: «Папка нас не совсем бросил. Вы не думайте. Он иногда приходит к нам ночью. Потом опять уходит. Мама говорит, что никому об этом нельзя знать. Я только вам по секрету сказала, больше никому. Потому что умею хранить тайны». – «Молодец». – «А вы видели моего папку?» – «Нет, конечно». – «Вот он у меня какой», – разжала ладонь девочка, показав снимок «три на четыре» с изображением лица мужчины средних лет, ничем особо не примечательным, разве что большими залысинами.

Когда Надя вернулась в комнату, фотоснимок отца исчез в кармашке детского платьица. Мать отправила дочку во двор поиграть, сама же села напротив и с горечью сказала: «Знаешь, Зоя, мой-то, Григорий Матвеевич, бежал в Шанхай с большой сумкой государственных денег. Не хотела при Марусе говорить. Ох, не могу больше так. Вся душа истерзалась». – «Погоди, зачем ему надо было бежать? – спросила я. – Он же начальником был? Вам денег не хватало?» – «Хватало. Его специально подставили. Скажу – не поверишь. Ночью шел домой с дежурства. На него напали, оглушили, что-то вкололи, видимо, опиум… Он только и смог вспомнить, что утром очнулся в китайском борделе с двумя проститутками в постели. На столе фотографии – он спит в окружении голых китаянок. В комнату вошел мужчина, по манерам белый офицер, представился как куратор организации «Братство русской правды». Повертел в руках снимки, и сказал: «Этого вполне достаточно, чтоб сломать вам жизнь. Жена, увидев фотографии, подаст на развод, с работы вас не только уволят, но и посадят, как ответработника, а то и расстреляют за неблагонадежность. Вы же коммунист?» – «Чего вам надо от меня?» – спросил Перов. – «Во-первых, нам нужны деньги, во‐вторых, содействие в одном не сложном для вас вопросе. Сделаете все, как скажем, вернетесь в семью. Если нет, то убьем жену и дочь. А с вами пусть большевики разбираются. Не помилуют, уж точно».

Зоя глубоко вздохнула, посмотрела в глаза Рощину.

– Классический прием запугивания, рассчитанный на слабовольного человека, – вставил Рощин.

– Ну, да. Услышав такое, я не выдержала, – продолжила Зоя: – «Надя, но почему Григорий Матвеевич не сообщил в ОГПУ?» – «Согласна, глупо все вышло, но он испугался, что нас действительно убьют. Ему дали день на размышление, он похитил на работе инкассаторский мешок с деньгами, у него был доступ к кассе, и скрылся. Больше его никто не видел. Я с ним несколько раз встречалась. Он приходил поздно ночью. Говорил, что не знает что делать. Просил бежать с ним. Но куда я с Марусей побегу? Сил больше нет терпеть. Ко мне сюда приходили, наверное, из ОГПУ, я плохо поняла кто, расспрашивали про мужа, даже обыск устроили, но я сказала, что сама хотела бы знать, куда он пропал. Не врала, действительно ничего не знала, – упавшим голосом произнесла Надя и горько заплакала. – Первое, что сделают органы, когда схватят мужа – расстреляют его? Правда же?» – «Не расстреляют. Но так он сам себя под расстрельную статью подведет», – ответила я. – «Ты-то что в этом понимаешь?» – «Понимаю. Слушай меня, Надя!» – «Ну, слушаю, что ты мне хочешь сказать?»

Тут я раскрылась: «Надя, я скажу тебе то, что говорить не должна. Хочу, чтобы ты мне поверила… Я из госбезопасности…»

Когда Зоя закончила свой отчет, Рощин встал, закурил папиросу и устало сказал:

– Я так и знал, что ты ей раскрылась. Этого и боялся. Нельзя с объектом разработки сближаться настолько, чтобы он тебя раскрыл, а тем более раскрываться самому. Теперь, если что-то пойдет не так, нас обоих арестуют как предателей, врагов народа. Правильно, между прочим, сделают. Скажу больше, даже если все кончится хорошо, но о твоих действиях узнают, то нас снимут с работы и на пушечный выстрел к органам больше не допустят. Повторяю, это в самом лучшем случае. Теперь скажи на милость, как предлагаешь с тобой поступить?

– Дайте возможность завершить операцию. Дальше поступайте так, как посчитаете нужным.

– Зоя, у нее муж, понимаешь, преступник. Она ему – жена. Муж и жена – одна сатана. Слыхала поговорку? Она в любом случае будет держать его сторону – сторону отца своего ребенка. Кому ты доверилась?

– Василий Петрович, Перовы – наша советская семья. Я так понимаю, задача органов, в которых мы служим, заключается не только в том, чтобы выявлять врагов народа и карать их, но и помогать нашим людям, если они оступились. Разве мы не обязаны помочь тому, кто запутался, ошибся, чтобы вернуть его в ряды наших граждан. Сами же говорим, что мы – советские люди – люди особого склада. Если это не просто слова, то чего мы боимся? Почему я должна действовать обманом против женщины, которая мне открыла свою душу и нуждается в моей помощи? Чтобы она поверила мне до конца, я должна была проявить ответную откровенность. Я уверена, что мне удастся выполнить задание и спасти семью Перовых. Они – не враги. Если же я ошибаюсь, что ж, арестуйте меня как пособника. Но знайте, Надя, в конце нашей беседы, обещала поговорить с мужем, чтобы он явился с повинной. Я верю ей и не сомневаюсь, что он придет.

– Да-а, Зоя Ивановна, нагородила ты, конечно, столько, что и за год не расхлебать. Как ни крути, а я обязан тебя отстранить от дела. Понимаешь?

– Но операция в разгаре.

– То-то и оно. Если б дело было только в Перове, ладно еще, но ведь намечается масштабная диверсия… Зоя, это секретная операция белофашистов. Перов втянут в это. Ты понимаешь, что мы обязаны предотвратить эту диверсию, а всех зачинщиков арестовать и уничтожить. Нити, которые оказались у нас в руках, мы не можем упустить.

– Погодите, Василий Петрович, а нам… нам так ли надо, чтобы Перов явился с повинной? А?.. Чего молчите? А что, если его не трогать?..

– Вот видишь, до чего можно договориться, либеральничая с перевертышами.

– Не рубите сгоряча.

– Тьфу ты, что значит сгоряча?..

– Говорю, что Перов нужен белофашистам, чтобы «замкнуть на себя» определенный участок диверсии, допустим, на КВЖД, по профилю своей работы.

– Должно быть, так и есть.

– Если мы уберем из игры Перова, на его место подберут другого человека, которого мы не знаем. Если же Перова не трогать, я смогла б найти общий язык с ним через жену, чтобы он действовал в рядах диверсантов, но на нашей стороне.

– Погоди-погоди, у нас есть приказ – найти преступника, укравшего народные деньги. Приказ этот никто не отменял. И мы за невыполнение его ответим по закону. Понимаешь?

– Но ведь первоначально нам нужно было схватить укравшего деньги преступника. Теперь, когда мы знаем, что его похитили и вынудили пойти на преступление, чтобы затем задействовать в диверсии, зачем его арестовывать? Его надо перевербовать и использовать против наших врагов.

– Зоя, ключевые слова: «Надо перевербовать». А если тебе это не удастся? Чтоб поставленная задача была выполнена, ее решение должно быть безальтернативным и предельно понятным. С Перовыми не все так просто. Одного желания и горячих слов тут мало.

– Хорошо, а что, если представить, что вы ничего не знали о нашем разговоре с Перовой. Я вам ничего не докладывала. Василий Петрович, можно мы будем считать…

– Нельзя. Считать мы будем так – все последующие шаги теперь ты станешь строго обговаривать со мной! И без моего личного разрешения никаких инициатив! Поняла меня? Никаких!

– Поняла.

– И я о том же. Что касается твоего плана. Времени на поиски других путей у нас, к сожалению, нет. И это единственное, из-за чего я соглашаюсь с тобой. Раз уж так все закрутилось, будем считать, что упавший в воду, как говорится, дождя не боится. – Рощин достал из кармана брюк носовой платок, отер лоб и выдохнул: – Будем считать, что у нас осталась последняя возможность успешно завершить операцию – связаться через жену с Перовым и склонить его к работе на нашей стороне.

– Его согласие можно расценить как явку с повинной. Желание искупить вину. Можно ведь, Василий Петрович?..

– Хитра ты, Казутина, ох, хитра. Что ж, может, оно и хорошо. Да. На сегодня это – шанс, который упускать мы не имеем права. Попробую убедить высокое начальство, но ничего обещать не могу. Касательно тебя, Зоя, действуй осмотрительно. Если удастся завербовать Перова, то считай, что голова у тебя на плечах останется. Остальное, правда, не гарантирую. И еще запомни – днем встречаешься с Перовой, вечером – ко мне с докладом.

– Ясно, Василий Петрович, – выдохнула Зоя. – Извините, конечно, но я сомневалась, что вы посчитаете возможным принять мой план.

– Так ты ж меня за горло взяла, – невесело усмехнулся Рощин. – Да и… нам сейчас с тобой надо держаться по одну сторону баррикад. Украсть народные деньги, конечно, – великий грех! Тьфу ты, старорежимными словами уже заговариваться стал. Украсть – большое преступление! Но позволить совершить диверсию, которая помимо материального и финансового ущерба может унести десятки, а то и сотни жизней ни в чем не повинных людей, мы не можем! Главное, чтоб твой Григорий Матвеевич не выкинул фортель.

– Не выкинет. Увидите.

На следующий день, когда Зоя поехала к Наде, как договаривались, та, опустив глаза долу, произнесла:

– Муж приходил вчера поздно ночью и наотрез отказался встречаться с тобой.

– Да?.. Он…

– Он сказал, что агенты ОГПУ, как только выйдут на него – арестуют и упекут в тюрьму. Здесь, на свободе, он может принести больше пользы, чем заключенный в каземат.

– И это все?..

– Григорий передал, что готовится серьезная диверсия на станции КВЖД. Когда и как планируется провести ее, не знает, но то, что – это будет скоро, и его собираются в этом задействовать, точно. С мужем занимается инструктажем какой-то бывший белый офицер. Не ахти какого ума, но весьма решительный и в вопросах диверсионной работы компетентный.

– Надя, мне надо встретиться с Григорием Матвеевичем. По-другому я не смогу помочь вам. Ты объясни ему, что мы можем увидеться на его условиях, где он скажет. Но это сделать надо непременно.

– Я ему говорила, даже плакала. Но он ответил, что не хочет быть расстрелянным своими. Сказал, что не враг советской власти и, если суждено ему погибнуть, тогда уж в схватке с врагом, не иначе.

– Вот что он задумал?

– Он сказал, что на счет предстоящих дел его держат в неведении. Ни о какой диверсии не говорят. Мол, намечена акция устрашения – разбойное нападение на административное здание управления КВЖД. И все. Но муж думает, что дело может оказаться намного серьезней. На станции в тупик загнаны несколько цистерн с тракторным керосином и другими нефтепродуктами. А если их взорвут?..

– Даже представить страшно.

– Зоя, что теперь будет? – дрогнувшим голосом спросила Надя.

– Пока не знаю, подруга.

– Подруга?

– Разве мы не стали подругами за эти дни?..

– Стали. Стали, подруга. И я верю тебе.

– Я тоже тебе верю, Надя. Надо, чтоб и Григорий нам поверил. Ты скажи ему так – мы нуждаемся в его помощи! Мы все – и ты, и я…

– И Маруся.

– И Маруся тоже.

В «Братстве русской правды», в целях соблюдения строгой конспирации, агенты – так называемые «братчики» – работали по трое – «тройками». Вербовались они большей частью в среде русских белоэмигрантов в Харбине, а также в аппарате КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги). «Братчики» знали лишь друг друга внутри своих «троек», больше – никого. Кто лишнего не знает, тот ничего не сболтнет, справедливо считал Александр Хольмст. Сам он знал всех, его – только трое – посредники, осуществляющие связь между руководителем и исполнителями его приказов. В группе у него насчитывалось восемнадцать «братчиков», не считая самого Александра Артуровича и посредников – Василия Суворова, Виктора Моргунова и Алексея Смысловского – все из числа бывших белогвардейских офицеров.

Обычно Хольмст для инструктажа вызывал их к себе втроем. Но в этот раз предпочел говорить с каждым по отдельности. Намедни у Александра Артуровича произошла беседа с полковником Афиногеном Аргуновым, приближенным руководителя Харбинским отделением БРП генерала Петра Бурлина. Аргунов сообщил, что операция под угрозой срыва. В группе Хольмста завелся предатель, который доносит красным информацию о ее деятельности. Дело в том, что Хольмст подготовил по заданию японской разведки две группы диверсантов (по три человека в каждой) для засылки во Владивосток и Благовещенск. Шпионско-диверсионные «тройки» были сформированы под руководством японских разведывательных органов в Харбине из проживавших на КВЖД советских граждан, которые в прошлом состояли в белофашистских организациях. Неоднократно проверенные, прошедшие серьезную идеологическую обработку, агенты не могли стать перебежчиками. Предательство произошло еще до прибытия диверсантов к месту назначения. Во Владивостоке и Благовещенске их уже ждали красные особисты. Это означало, что предателя нужно искать в первую очередь внутри организации, в Харбине. А именно – в группе Хольмста. Как бывает в такой ситуации, один сбой потянул за собой второй и вывел ОГПУ на еще одну японскую организацию уже в Благовещенске. Арестованными оказались агенты из числа советских граждан и китайцев, занимавшиеся сбором шпионских сведений о Красной армии и переотправкой беглецов в Поднебесную. Это поставило под угрозу срыва финансирование японцами организации в Харбине, которое осуществлялось через китайское консульство в Чите, во главе с консулом Ген Куаном.

Приказ генерала Бурлина, который довел до Хольмста Аргунов, гласил: «Предателя (предателей) в кратчайшие сроки изобличить и уничтожить»! Александр Артурович пребывал в полной готовности решительно взяться за дело. Немедленно проверить всех и, выявив подлеца, с живого содрать три шкуры! – таков был его план. При этом как от пощечины продолжали звенеть в ушах слова, которыми завершил беседу полковник Аргунов: «Господин штабс-капитан, очень надеемся, что операцию по ликвидации нефтебазы и подрывам на железнодорожной станции из-за вас нам отменять не придется. Помимо большого резонансного значения, диверсия призвана показать нашим японским друзьям, кто истинный хозяин в Харбине! Помните об этом».

Когда Аргунов ушел, Хольмст, прикрыв по привычке веки, задумался и в первую очередь решил проверить посредников. Ибо у них был прямой на него выход.

Василий Суворов вошел в комнату, которая была отделана под кабинет Хольмста, вместе с Зоей Казутиной и, предложив даме стул, сам уселся за широким столом Александра Артуровича.

– Ну-с, мадам, приступим к беседе.

– Но вы говорили, что со мной хочет встретиться «хозяин». Неужели это вы?

– Увы, не я. Его, возможно, сегодня не будет, отлучился по неотложному делу и поручил мне, как ответственному лицу, поговорить с вами. Вы, надеюсь, не против?

– Нет, пожалуйста, если вас уполномочили.

– Уполномочили, да. Мадам, должен вам сразу же заявить, что вы приглашены сюда не случайно и не на праздный разговор. То, что вы находитесь здесь, означает, что у вас есть шанс вступить в ряды патриотической организации «Братство русской правды». Это авторитетная структура, имеющая широкую сеть во всем мире. Слышали, наверное?

– Да, от вас. Вы же рассказывали, забыли уже?

– Кгм. Мадам, русские люди сегодня не могут равнодушно взирать на то, как гибнет Россия. Мы покинули ее физически, но не духовно. Вы понимаете, о чем я говорю.

– О чем – понимаю. Не понимаю – зачем? Вы хорошо умеете агитировать, но оставьте это ненавистным вам «советчикам». Я уехала из большевистской России, чтоб не слышать подобных речей. А вы тут начинаете раскручивать те же агитки, только с другой стороны. Зачем вы все это говорите?

– Чтобы внести ясность.

– Куда уж яснее. Я ведь сама пришла на беседу с вашим хозяином. Еще в первую нашу с вами встречу, когда вы спасли меня, пристрелив китайских бандитов, я поняла, что имею дело с белым офицером.

– Да-а?

– Нетрудно было догадаться, чем может заниматься человек, обладающий такой решительностью и горячностью.

– Однако…

– Вы ведь вошли в землянку к китайцам, где вас могли запросто убить.

– Ну, это вряд ли.

Зоя внимательно посмотрела на Суворова:

– Не люблю ходить вокруг да около. Скажу прямо – жизнь без борьбы для меня не имеет никакого смысла. Поэтому я здесь.

– Наверняка вам приходилось слышать, и не раз, что вы столь же прекрасны и категоричны, как ваша покойная тетушка Елизавета Штерн.

– Говорили, что я похожа на тетю в молодости.

– Не сомневаюсь. Я читал заметки графа Толстого, который очень хорошо отзывался о баронессе. Она сверкала красотой и умом не только в молодые годы, но и в зрелом возрасте. Жаль, что большевики не уберегли этот алмаз на теле России. Знаете, я слышал, что баронессе удалось получить разрешение властей и сесть на корабль, чтобы уплыть за границу. Но корабль потерпел крушение и затонул. Спастись никому не удалось. Какой печальный конец.

– Не думала, что вы пригласили меня сюда, чтобы обсудить то, как скончалась баронесса.

– А что странного?

– Я пришла в серьезную организацию, к чему сейчас подробности о кончине моей тети?

– Как сказать, мадам. Баронесса – ваша тетушка и вас не должен смущать интерес к жизни и смерти столь знатной дамы. Если, конечно, вы знаете подробности. Хотя, как вам их не знать, ведь вы единственная ее племянница.

– Господин поручик, я не единственная племянница, и не единственная ее родственница. И вообще, мою тетю, баронессу Штерн, звали Элизабет, а не Елизавета. Если вы так любопытствуете, она происходила из семьи генерала Ледковского, а матушка ее, моя двоюродная бабушка Мария Алексич, была представительницей знатного сербского рода. Поверьте, я знаю свою родословную.

– Это я и хотел услышать, мадам.

– Так мне продолжать, раз вам интересно?

– Ну-с.

– Баронесса действительно собиралась уехать из России и обратилась за разрешением к какому-то высокопоставленному большевику, кажется, Бонч-Бруевич была его фамилия. Она ему сама когда-то помогла. Но он ей отказал. И тогда баронесса завязала в узелок все, что у нее осталось из драгоценностей, и, наняв провожатого, направилась пешком по льду Финского залива за кордон. Больше ее никто не видел.

– Замерзла?..

– Дело было в начале зимы. Ходили разные слухи – вроде на одном из участков пути лед оказался непрочным и обломался под ногами. Баронесса и ее провожатый спастись не смогли. Оба утонули. Хотя, позже, появились разговоры о том, что Штерн утонула одна. Тот, кто ее вел, якобы – сотрудник ОГПУ, все и подстроил. А еще утверждали, что Штерн, благополучно достигнув Финляндии, сменила фамилию и растворилась среди других эмигрантов.

– Зимой по льду и молодому-то дойти до другого берега трудно, – задумчиво протянул Суворов. – Баронессе, кажется, было под восемьдесят? Сами-то, как думаете было дело?

– Ей шел седьмой десяток лет. Не знаю. Мне известно лишь то, что баронессы больше нет. Штерн исчезла.

– Проклятая революция, сколько судеб она загубила, изломала жизней.

– Чего теперь об этом говорить?

– Мадам Казутина, а какова ваша девичья фамилия?

– Колычёва, – тут же сориентировалась Зоя. – А зачем вам?

– Из чистого любопытства. Уверяю вас. Мадам, могу ли я исходя из сказанного считать ваш приход как обдуманное решение вступить в организацию?

– Да. Иначе зачем мне было приходить?

– Что ж! Вы должны доказать на деле свою решительность. Вам надлежит совершить действие, которое подтвердило бы вашу приверженность идеям «Братства». Мы тут не только разговоры разговариваем. Таковы правила. Разумеется, я готов вам помочь. Если все пройдет хорошо, организация гарантирует вам свою защиту и покровительство. Но также прошу запомнить, если член «Братства» попытается предать наши интересы, его неизбежно ждет справедливая кара. Братство – во имя России, а Россия, мадам, превыше всего!

– Какие высокие слова!.. Добрый день, господа! – В кабинет манерно шагнул стройный шатен в дорогом костюме из модного магазина Чурина. С ним на пару вошел и застыл рядом, периодически потягивая вниз полы короткого жилета, средних лет полноватый человек в серой мятой тройке. Вошедший первым жестом остановил Суворова, который только и смог выдохнуть слово: «Хозяин», – вскочив из-за стола.

– Василий, оставайтесь на месте. Я вижу, вы тут хорошо устроились, продолжайте беседу. Если никто не против, мы побудем тут в сторонке, послушаем разговор. Но прежде разрешите вам представить моего товарища, хм, Григория Матвеевича Перова. – «Хозяин» указал на стоящего рядом мужчину и, не заметив никакой реакции в его глазах, повернулся к даме напротив: – Никогда не встречались, нет?..

– Чего молчим? – решил встрять в разговор Суворов. – Григорий Матвеевич?

– Вы спрашиваете меня? Знаю ли я эту даму?

– Да.

– Нет. Первый раз вижу.

– Как же не знаете, если она подруга вашей супруги.

– Я не большой знаток подруг жены.

– Мадам Казутина, и вы не признаете мужа вашей подруги? – входя во вкус, но помягче, продолжил Суворов.

– Мы познакомились с ней недавно. Этого человека у нее дома я никогда не видела, – ответила она, хотя узнать его по фотографии, которую показывала четырехлетняя Маруся, ей не составило труда.

– Сказанное вами означает, что вы подружились с супругой Перова после его исчезновения из дома? – Это спросил уже Хольмст, вперившись в собеседницу неприятным взглядом светло-голубых глаз.

– Я не знаю, когда и куда он исчез. И не интересовалась вообще.

– Не волнуйтесь, мы уточняем детали во избежание вопросов в будущем. В ближайшее время мы встретимся вновь, надо будет обговорить конкретные детали. – Хольмст нажал кнопку звонка на столе. Вошел мужчина, по манерам – помощник. – Лев, проводите даму. Мадам, можете быть свободны. – Когда Казутина ушла, Хольмст обратился к Перову: – Вы, Григорий Матвеевич, тоже можете идти.

– Через час прошу ко мне на контрольное занятие, – подал голос Суворов.

– Я помню, – кивнул ему Перов и вышел.

– Почему мне кажется, что они оба лгут? – в раздумье протянул Хольмст и, прикрыв веки, добавил: – Василий, вам не показалось, что ваша собеседница, как прилежная гимназистка, приходила, хорошо выучив урок?

– Да нет. А в чем, собственно, сомнение?..

– Уж больно без запинок отвечала на ваши прямолинейные вопросы, которыми вы лупили по ней как из пушки.

– А чем вам плоха прямолинейность?.. Прямые вопросы, прямые ответы.

– Вот ежели еще и прямое попадание при этом, тогда да! Понимаете? Прямолинейность хороша при стрельбе снарядами, но не в беседе, когда вам надо пощупать, что за человек находится перед вами.

– Но это не первая наша встреча с ней. Я думаю… с учетом свойств характера, да, сильный характер и практичный ум, несмотря на молодость и красоту…

– Н-да, глупец в нашем деле – хуже предателя.

– Господин штабс…

– Успокойтесь вы, поручик. Не о вас речь. Я наблюдал за вами с этой дамочкой через потайное окно из соседней комнаты. Не верю я в ее искренность. Но мы не можем разбрасываться кадрами в самый ответственный момент. Она нам нужна как прикрытие и ее надо использовать, не вводя в курс дела. Все, что положено знать, ей будет сообщено в последний момент, чтоб не успела ничего донести своим. «А там, в ходе выполнения операции, используем мадам, как расходный материал, вместе с господином-товарищем Перовым. Не лежит у меня к нему душа, и все тут», – мысленно продолжил сказанное Хольмст, когда в дверь, коротко постучавшись, вошел Григорий Перов. Вид у него был взволнованный. Он подошел поближе к столу, за которым восседал Хольмст, и глухо произнес:

– Александр Артурович, эта дама, которая называла себя подругой моей супруги, является красным агентом. Нельзя верить ни единому ее слову. Она пришла к нам не случайно. Она шпионка.

Брови Хольмста поползли вверх:

– Своих сдаете, Григорий Матвеевич?

– Она мне не своя.

– Откуда сведения?

– Ее заслало ОГПУ, она сама о том говорила жене.

– Прямо так и сказала?

– Там у них произошел какой-то сердечный женский разговор. Бабы, они и не такое сбалтывают в порыве откровения.

Все еще сохраняя удивленный взгляд, но прибавив строгости, Хольмст спросил:

– Чего-то еще интересного хотите сообщить? Например, какого черта вы делали дома, или где там вы еще встречались с женой? Забыли, что вам запрещено покидать конспиративную квартиру? Перов! Или вы хотели бежать?!.

– Я ведь похитил из кассы большую сумму денег. Большевики до денег жадные, они у них народные. Пока меня не достанут – не успокоятся. Вот и пустили по моему следу эту «баронессу» из ОГПУ. Я осторожен, господин Хольмст. Мне просто нужно было обрести душевное равновесие, увидеть семью, может, в последний раз. Прошу поверить – подобное больше не повторится.

– Не раскисайте вы, Перов. Коль повторится, тогда будем говорить уже по-другому. Вы же не станете меня убеждать, что если попадетесь гэпэушникам, то и под пытками не выдадите нас. Не поверю в это.

– Живым я им не дамся.

– Похвально, если действительно так. Ладно, не паникуйте, господин-товарищ. Недолго еще вам терпеть осталось. Ведите себя спокойно, так, будто ничего не произошло. Главное, не испортьте нам игры. Вы все поняли?

Когда Перов ушел, Суворов озабоченно произнес:

– Как же я так обманулся в ней?

– Не знаю, господин Василий. Идите и подумайте хорошенько. Мне тоже надо обдумать кое-что.

Едва Суворов закрыл за собой дверь, Хольмст достал из ящика стола маникюрный набор, состоящий из пилки, фетровой подушки, ножниц, пары пушеров, и принялся обтачивать ногти и размышлять: «Вот как! Не зря я чувствовал неладное в отношении этой дамочки. Уж больно гладко, как рыбка по течению, приплыла она в руки. А Перов? Перов… Так ли он надежен, чтобы безоговорочно верить его словам? Что, если врет не Казутина, а Перов? Казутина впервые переступила порог нашей организации сегодня. Предательство произошло раньше. Значит, предатель уже существовал в рядах организации. Выходит, он и привел накануне операции Казутину в «Братство» как подкрепление?.. Тогда… предатель – Суворов? Она его протеже? Любопытный спектакль господа разыграли. А что, если Перов?.. Перов – красный, Казутина тоже – красная, какой ему смысл сдавать своих? Но если он – красный, а она – нет, тогда подставить ее в самый раз! Хотя, будь Перов на стороне красных, он давно убрал бы жену и дочь из-под удара, а не бегал бы к ним ночью. Верный способ – отправить семью куда подальше, чтоб мы, в случае чего, их не достали. Почему он этого не сделал? Может, время еще не пришло? Эх, есть вариант раз и навсегда решить вопрос – нанять хунхузов и избавиться от всех троих одним махом, еще до начала операции. Но… но мы пойдем другим, более рациональным путем, – откинул рукой волосы со лба Хольмст, – мы подойдем к делу творчески. Представление, господа, начинается! Занавес подан, и поздно менять музыкантов за пюпитрами. Они должны исполнить каждый свою партию до конца, а затем погасить по одному свечки и уйти, как э-э… в 45-й симфонии у Гайдна. Гениально». Александр Артурович происходил из дворян, был обучен игре на фортепиано, танцам, иностранным языкам и любил проводить замысловатые аналогии.

Василий Суворов через сорок минут должен был встретиться с Григорием Перовым для проведения завершающего инструктажа по обучению диверсионному делу. Но прежде он собирался привести в порядок свою голову. Вернее, мысли. А точнее – жизненные ощущения, которые пошатнулись после казуса с Казутиной. Будучи человеком пылким по природе, он не утруждался утомительным анализом происходящих процессов. Пустое дело. Даже в эти суровые времена Суворов воспринимал жизнь – с легкостью, победы – с восторгом, а неудачи – без печали. Внешне, особенно когда молчал, он казался человеком сдержанным и справлялся с эмоциями. Однако то, что случилось с Казутиной, пожалуй, впервые повергло его… в раздумья, едва не выбив из седла. Никогда еще Василий не знал чувств, которые с некоторых пор стал испытывать к баронессе Казутиной. Ему сейчас очень хотелось набить морду штабсу Хольмсту, который всегда напоминал ему престарелую гимназистку в усах. Хотя такого даже бить как-то не с руки, разве что выпороть. Зато уж господина-товарища Перова однозначно стоило пристрелить, ей-богу! Ведь тот посмел усомниться в благонадежности этой безупречно красивой дамы. Она никак не могла быть предательницей. Перов скорее всего ошибался, дурак и сволочь! И теперь, если с ним встретиться в таком состоянии для инструктажа, рука может и не дрогнуть, потянувшись к револьверу.

Василий призадумался. Чувства и мысли его шарахались из стороны в сторону, но он призвал себя к объективности и попробовал разобраться в ситуации. Кто Казутину привел в «Братство»? Он – Суворов. Окажись Казутина красной шпионкой – это его прямая вина. Он должен был проверить ее и понять, чем она дышит, а не вестись на женскую красоту. Что ж, поручик лейб-гвардии готов ответить, если придется. Но право же жаль Казутину. Больно хороша и молода она, чтобы быть убитой и брошенной в Сунгари. На минутку ему даже стало душновато, от таких мыслей. Ладно, одернул себя Василий. Все творится не нашим умом, а Божьим судом. Кто, вообще-то, дал ему наводку на Казутину? Хольмст. Хольмст! Он вызвал Суворова и приказал привлечь ее в организацию, положив перед ним ее фотокарточку и адрес жительства. Василий все сделал как надо. Проследил даму, которая на велосипеде направлялась в пригород. Но по пути, когда она съехала к Сунгари по узкой тропке, автомобиль его остановился. Суворов не мог ехать дальше, а броситься пешком догонять даму на «железном коне» не взялся, решил подождать ее тут. Уже смеркалось, когда он потерял надежду увидеть ее вновь, но был вознагражден за терпение. Дама неожиданно выбралась на пригорок со стороны реки и, сев на велосипед, направилась по другой, более короткой дороге в город. Суворов бросился к легковику и, пока выруливал в нужном направлении, на какое-то время потерял ее из виду. У маковых плантаций, однако, в зону освещения фар его машины попал валявшийся на земле велосипед. Поняв, что дамочка угодила в руки хунхузов, всегда ревностно охранявших свои плантации, Суворов достал из внутреннего кармана пиджака револьвер и безошибочно определил место традиционной бандитской землянки по еле заметной крыше, укрытой пожухлой травой. Поручик поспешил на выручку, ничуть не сомневаясь, чем может обернуться для пленницы его опоздание. И он успел, спас ее и впоследствии привлек в организацию. Надо сказать, сработал довольно умело и не без вдохновения, конечно. Что же, теперь он виноват во всем? Да нет. Получается, что виноват – Хольмст! Нехорошо, Александр Артурович, свои ошибки приписывать другим! Возможно, с вашей стороны – это не злой умысел, а ошибка, проявление некомпетентности! Вот уж воистину: «Глупость – хуже предательства», так или как там еще вы изволили выразиться, господин штабс?!

Облегчая душу колкими восклицаниями, Василий за рулем своего автомобиля двигался на встречу с Перовым. Тот, под присмотром двух «братчиков», содержался в просторной квартире на восточной окраине города. По легенде же, состряпанной для гэпэушников, чтоб направить их по ложному пути, Перов якобы бежал в Шанхай. Ехать еще предстояло минут тридцать. Василию нужно было «выпустить пар», чтобы не наломать дров. После того как он Хольмсту «отплатил его же монетой» – высказал почти все, что хотел, пусть и заочно, настроение заметно улучшилось. Василий посмотрел в зеркало заднего вида, включил левый поворот и нырнул в проулок, чтобы срезать путь из центра города на восточную окраину. И тут ему показалось, что черный старенький «Мерседес», повторивший маневр Василия, слишком долго тянется за ним. Суворов включил правый поворот и свернул на обочину. «Мерседес» прошел мимо. «Показалось», – подумал Василий и, вырулив на дорогу, вскоре увидел впереди… тот же самый «Мерседес», который стоял теперь, перегородив проезжую часть улицы, с откинутым капотом. Рядом стояла миловидная девушка с озабоченным выражением лица. Суворову ничего не оставалось, как остановиться и выйти из машины. Мгновенно оценив ситуацию и не заметив ничего подозрительного, он подошел к дамочке. Это была азиатка. Большие раскосые черные глаза, маленький носик, темные прямые волосы, спадающие на плечи, и застывшие в смущенной полуулыбке пухлые губки казались такими привлекательными, что у Василия пересохло в горле. Он даже покашлял в кулак, чтобы обрести голос:

– Мадемуазель, вам требуется помощь?

– Мотор заглох. Ничего не могу поделать, – извиняющимся тоном на хорошем русском произнесла она и поклонилась, сложив ладони лодочкой.

Василий сделал глотательное движение и, вновь кашлянув, спросил:

– Чем могу быть полезен?

– Если можно, подвезите меня до автомастерской. Это на машине близко. Спасибо.

– Что ж, прошу. – Указав китаянке на переднее сиденье, он уселся за руль и тронул машину с места. Ехать было действительно недалеко. У мастерской девушка кивнула галантному русскому, сложив ладошки на груди, и в этот момент к машине подошли трое китайцев.

– Вы их знаете? – спросил китаянку Василий.

– Нет. Это мастерская моего брата. Таких раньше не видела. Наверно, брат их нанял недавно.

Почуяв неладное, Василий медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака револьвер размером с небольшую пушку и показал девушке.

– Нет-нет, они не сдерают ницего, – от волнения заговорила с акцентом китаянка. А Суворов лишь только хмыкнул и… пропустил момент, когда один из китайцев, опустив ручку водительской дверцы, резко потянул ее на себя, да так, что бедолага-Василий наполовину вывалился из-за руля. В следующее мгновение кто-то сильный схватил его за шиворот и бросил вниз лицом на землю. Один из нападавших коленом прижал русского между лопаток и заломал назад руки. Раскрасневшийся от злости и обиды, Суворов отпустил грубое ругательство в адрес китайца, не обращая внимания на девушку. Учитывая, что он никогда не позволял себе неприличных выражений при дамах, можно было судить о том, насколько Василий был выведен из себя. А в таком состоянии он был крайне опасен. Китайцы этого не знали. Один из них, заломавший руки русскому, хотел было стянуть запястья веревкой, но, заметив револьвер (его, несмотря ни на что, Василий не выронил из руки), только и успел вскрикнуть от выстрела, который грохнул у самого уха, оглушив того. Китаец откинулся назад, обхватил голову руками и понесся куда глаза глядят. Следующие два выстрела разнеслись трескучим эхом вслед двум другим нападавшим, но те бежали так быстро, что пули, кажется, не смогли их догнать.

– Вы не убири их?! – произнесла китаянка. Прозвучавшие в ее голосе тревожные нотки могли б удивить Василия, но тот в пылу схватки не обратил на это внимания.

– Может, ранил, может, нет, – ответил он, отряхивая от пыли полы пиджака. – А где ваш брат?

– Его здесь нет! – побежала в мастерскую она, и оттуда раздался ее испуганный крик. Василий рванулся следом. В мастерской, связанный по рукам и ногам, на полу лежал брат девушки с кляпом во рту. О том, что это он, Суворов догадался по ее причитаниям. Когда он развязал хозяина, тот, едва успев прийти в себя, потер затекшие запястья и затараторил сестре по-китайски о происшествии. А та, почти синхронно, стала переводить на русский Суворову. Оказалось, что эти трое приходили на разборки. «Брат говорит, они давно уже угрожали ему за то, что он заливал в свою машину советский бензин, а не как раньше – фирмы «Шелл». Он и своим клиентам советовал так делать. Брат говорит, что автомоторы любят советский бензин и работают на нем дольше и без перебоев, хотя он и не такой прозрачный, как шелловский, но зато без примесей серы».

– Ну, знаете. Ваш брат льет воду на мельницу Советов.

– Он говорит, что Советы хотят отнять деньги у богатых и отдать бедным. Это справедливо.

– Разве? Брать чужое грех. А большевики греха не боятся, потому что в Бога не верят.

– А вы верите?

– Конечно.

– Поэтому помогли мне и спасли жизнь брату?

– Можно и так сказать, но вряд ли, – неопределенно пробубнил Василий, слегка смутившись. – А где работники мастерской? Почему они не помогли своему хозяину?

– Когда пришли трое хунхузов, они испугались и убежали.

– Хунхузы? Плохо дело, – произнес он и подумал: «Не очень-то походили они на хунхузов. Уж больно быстро убежали. Что-то здесь не вяжется».

– Брат говорит, когда хунхузы угрожали ему, они приказали не заправляться больше на советской заправке. А то его мастерскую сожгут. Еще сказали, что в ближайшее время, в среду, 20-го числа, прогонят с вокзала всех русских начальников, а их здание полностью разграбят. Кто захочет вернуться назад, того убьют.

– Акция устрашения? Это все хунхузы сделают?

– Да. Они и русские. Вы слышали про братство русских? Организация такая есть.

«Что за черт? – подумал Суворов. – Какие-то китайцы на весь Харбин трезвонят о проведении диверсии, и даже день ее проведения называют. И это – операция, которая строго засекречена? Вот вам и господин Хольмст, который является ответственным за ее проведение. И куда это все годится»? Суворов посмотрел на часы, он уже хорошо опаздывал на инструктаж с Перовым. Это было завершающее занятие.

– Что ж, мне пора, – сказал он, глядя на молодую китаянку. В этот миг она еле уловимым движением сунула ему в карман пиджака маленький кусок бумаги. Уже в машине, когда Василий ехал на встречу с Перовым, он достал клочок и развернул его. На нем был написан номер телефона и имя девушки – Ай – что по-китайски означало – любовь.

Когда автомобиль Суворова скрылся из вида, брат повернулся к сестре:

– Ай, ты что сунула в карман этому русскому?

– Номер телефона, по которому он может мне позвонить, Юн.

– Надеюсь, он к тебе будет обращаться по фамилии – госпожа Линь?

– Нет, я написала ему свое имя.

– Но это верх неприличия. Он подумает, что ты намекаешь ему на физическую близость.

– Перестань, Юн, у русских принято обращаться по имени. Это у них считается нормальным.

– Не могу согласиться. Мы в Харбине и не можем пренебрегать своим укладом. Если мужчина называет чужую женщину, а тем более девушку, по имени, значит, намекает на то, что между ними была непристойная связь. Или же хочет ее оскорбить.

– У меня было задание войти в доверие к русскому, расположить его к себе и сообщить при твоей помощи информацию, которой он должен поверить. Как думаешь, удалось нам это?

– Кажется, да.

– Вот и хорошо.

– Но он едва не пристрелил наших ребят.

– Кто же думал, что он такой резкий?

– Да. Его должны были избить, связать, а тебе только и осталось бы выстрелить в воздух из своего дамского пистолета, «разогнать» нападавших и «выручить» его.

– А вместе мы нашли б тебя и «освободили» из рук «хунхузов».

– Но этот русский – какой-то бешеный. Хорошо еще так обошлось.

– Он не только бешеный. Он еще и очень симпатичный, хоть и русский.

– Смотри, сестра. Следи за своим поведением.

– У меня задание такое, братец. Забыл, чему нас учили в разведшколе японцы? Когда ты на задании, то должен забыть о том – кто ты, где ты, с кем и что ты делаешь! Тебя нет, есть лишь цель – задание, которое ты должен выполнить в любом случае. Даже если придется пожертвовать чем-то самым дорогим для себя.

– Я помню об этом. Но риск должен быть оправдан. Когда есть возможность заплатить малую цену, к чему вытряхивать все из кошелька? – произнес Юн и, подумав, значительно добавил: – А про советский бензин и «Шелл» у меня все же убедительно получилось. Хорошо я соврал.

– Мы хорошо придумали, – с улыбкой поправила его Ай.

Брат и сестра Линь, будучи штатными сотрудниками японской разведки, помогали агентам «Братства русской правды» в организации диверсий, имеющих большое резонансное значение в мире. Взрывы хранилищ тракторного керосина, автобензина и машинного масла на советской нефтебазе, а также подрывы цистерн на железнодорожной станции, со слов кураторов, должны были привести к запугиванию харбинских властей и населения. Вызвать хаос и дестабилизацию обстановки на северо-востоке Китая. А это, в свою очередь, усилило бы влияние Запада, ослабив растущий мировой интерес к экономическим успехам Советов и прекращению с ними торгово-экономических связей. В настоящий момент Ай и Юн оказывали услугу Александру Хольмсту, по его просьбе подсунув Суворову дезинформацию, чтобы посмотреть, как тот ею распорядится.

– Ай, ты думаешь, этот русский тебе позвонит?

– Конечно. Я ведь не зря ему улыбалась. Алишаньдэ (Александр) сказал, что должен проверить его. Если информация, которую наш русский получил от нас, всплывет у красных, значит, этот человек – предатель. Мы его должны будем убить.

– А если он окажется двойным агентом?

Ай многозначительно улыбнулась:

– Нам скажут, что с ним сделать. И мы это сделаем, братец Юн.

Возможно, если Василий Суворов смог бы услышать разговор, который состоялся после его отъезда между молодой китаянкой и ее братом в автомастерской, или хотя б проанализировал то, что произошло каких-то пятнадцать минут назад в этой самой мастерской – может, и сумел бы избежать роковой развязки, которая ожидала его впереди. Но Василий спешил на встречу с Перовым, и голова его была занята другим.

Заключительного инструктажа Григорий Матвеевич ожидал не без внутреннего волнения. Он понимал, что время неумолимо приближается к часу «Х». Как не раз говаривал ему Суворов, от того, насколько четко и хорошо он уяснит свои обязанности и справится с заданием, зависит общий успех операции и его личная жизнь, а также жизнь его родных.

Василий опоздал на полчаса, что было несвойственно ему. И сразу же перешел к делу:

– Вы будете переодеты в форму Охранной стражи КВЖД, – сказал он Перову. – На деле вы должны обеспечить безопасный подход к платформе наших людей, чтобы они кратчайшим путем проследовали к административному зданию. Сосредоточьтесь, давайте повторим ситуационные моменты. – Суворов приподнял правую бровь и снисходительно произнес: – Агентов замечает красный патруль. Ваши действия?

– Значит, я подойду, представлюсь, покажу удостоверение и скажу, что эти люди со мной.

– Нет! Вы в сопровождении трех «красноармейцев» незамедлительно подойдете, уверено представитесь и строго скажете, что это дружинники. Уверенность – непременный атрибут ваших действий. Я об этом напоминаю вам постоянно, а вы забываете каждый раз. Если вы не будете уверены в себе, это вызовет подозрение и вас схватят, поднимется шум, что приведет к срыву операции. Запомните это. Вы – уполномоченное начальством КВЖД и органами госбезопасности должностное лицо. Вы – хозяин положения. Я понятно говорю?

– Понятно.

– Дальше.

– Спрошу у них документы, при необходимости покажу свое удостоверение и… бумагу с подписью.

– Опять неуверенно! В чем сомнение?

– Документы…

– Документы подлинные, не сомневайтесь.

– Но откуда?

– Не ваша забота. У нас есть канал на КВЖД. И хватит лезть не в свои дела! Продолжайте.

– Да. Я должен вести себя уверенно, что бы ни произошло и кто бы ко мне ни подошел.

– Наконец-то правильно ответили. Следующая ситуация: что-то идет не так, вас пытается задержать патруль. Ваши действия?

– Я должен громко сказать: «Произвол! Саботаж?! Это вам не пройдет»!

– Совершенно верно. Это будет сигналом к действию. К вам подойдут люди в форме Охранной стражи.

– Они потребуют у всех документы и по условному сигналу мои бойцы совместно с подошедшими без шума, радикально решат вопрос с красными, то бишь «саботажниками».

Василий штудировал с Перовым вопрос за вопросом, не уставая повторять: «Если схема поведения в определенных обстоятельствах крепко засядет в вашей голове, то она сама вам продиктует в нужный момент порядок действий». Они прошли около десятка непредвиденных ситуаций. К концу занятия Григорий Матвеевич вошел в роль и вел себя вполне удовлетворительно. Кажется, ему понравился образ уверенного мужчины, находящегося на высоте положения. И в этом, конечно же, была заслуга Суворова.

Перов, узнав за относительно небольшой срок этого белого поручика – любителя бравады, не мог не отметить его компетентность в решении оперативных вопросов. Он понимал, что Суворов говорил правду относительно подлинности документов, которыми собирались его снабдить. Настораживало другое. За все то время, пока шла учеба, Суворов не только не сблизился с ним, Перовым, но сегодня и вовсе держался отчужденно. С чем это было связано, непонятно. Григорий Матвеевич лишь отметил, что так ведут себя с жертвой, отданной на откуп обстоятельствам, нежели с «агентом, подготовленным для проведения акта устрашения большевиков», как было сказано Хольмстом. Все походило на большую авантюру. Григорий Матвеевич еще не знал, как был близок в этот момент к истине.

Когда контрольное занятие закончилось, Суворов внимательно посмотрел на своего подопечного и задумчиво сказал:

– Теперь все в ваших руках. Исполните дело как надо, значит, вернетесь к своей семье и это будет вашей заслугой, если не справитесь и погибните, то по собственной вине.

– Господин поручик, какое дело мне предстоит исполнить? Неужто и вам не положено знать? Я так понимаю, что нас всех используют вслепую…

– Но-но! Я отношусь к руководству группы. Вы меня с собой не равняйте. Всему свой час.

– И тем не менее.

– В нашей организации каждый исполнитель должен знать лишь свои действия на определенном ему участке. Зачем совать нос в другие дела? Впрочем, вам я скажу: очень скоро мы изгоним большевиков из руководства железной дорогой, а их административное здание отдадим на разграбление хунхузам.

– Я понял вас, господин поручик.

– Что вы там поняли?.. Скажите, Перов, – холодно спросил Василий, вдруг поменяв тему разговора, – какие у вас гарантии, помимо слов супруги, что Казутина – красная шпионка?

«Вон оно что», – подумал Григорий Матвеевич и, пристально посмотрев в глаза поручику, ответил:

– Какая разница, она пришла в «Братство», чтобы уговорить меня сдаться большевикам. Согласитесь, было бы глупо с моей стороны пойти на такой шаг и собственноручно подписать себе смертный приговор.

«Не она пришла, дурак, а я привел ее в «Братство» по заданию вашего Хольмста», – едва не брякнул Суворов, но, взглянув в глаза Григорию Матвеевичу, довольно отрешенно бросил:

– Мы все и давно подписали себе приговор, когда согласились сотрудничать с «Братством».

Перов был готов ко всему, но только не к этому. Неожиданно сказанные и до такой степени несвойственные поручику слова были совсем не похожи на то, что он говорил и делал до того. Григорий Матвеевич даже опешил:

– О-о, господин поручик, услышь такие речи Александр Артурович, то счел бы вас, возможно, и лазутчиком.

Суворов даже не посмотрел в его сторону.

– Так еще не поздно донести на меня Хольмсту. Вам это будет нетрудно сделать. Есть еще время. Только ведь Александр Артурович, как вы изволили выразиться, давно нас всех списал со счета.

– ?..

– Вы этого не знали?

– Скажите, Василий, на чьей вы стороне?

– Хм, как вы загнули, однако. Предпочитаю быть на стороне тех, кто думает о России, о ее завтрашнем дне! – не без пафоса ответил тот.

– И давно это с вами?.. У меня складывается ощущение, что не вы меня, а я вас шантажом ввел в «Братство».

– Я вас не вводил в «Братство».

– К чему вы клоните, поручик? Вам либо поручено проверить мою лояльность перед операцией, либо вы на стороне красных. И то, и другое ничего хорошего мне не сулит. Уж простите за откровенность.

– Господь простит. – Суворов встал и молча вышел из комнаты, оставив Перова размышлять.

Григорий Матвеевич пребывал в неоднозначном состоянии. До своего бегства с деньгами он на КВЖД занимал пост начальника коммерческой части. Вынудить его пойти на предательство, как человека слабохарактерного и компетентного в делах железной дороги, «знающего все входы и выходы на станции» – предложил Хольмст с подачи универсального белоагента в рядах красных. О его существовании слышали не многие, а знал его лишь Александр Артурович.

Вовлекая Григория Матвеевича в дела «Братства», Хольмст преследовал две цели – совершить диверсию руками самих же «большевистских прихвостней», «сорвав с них маску лжи и лицемерия», и сохранить не раскрытым очень ценного белоагента, засевшего в управлении КВЖД. Человек, приближенный к верхушке и в то же время не являющийся должностным лицом, не обращал на себя большого внимания, действуя весьма эффективно, а потому должен был остаться вне подозрения и после совершения диверсии.

Перов этого не знал, хотя и слышал об универсальном белоагенте краем уха. В том числе и от Суворова, который как-то проговорился, что подлинными документами поручено снабдить участников операции весьма надежному человеку, работающему в рядах «советчиков». Не знал Перов и о том, что сам он в любом случае, по решению Хольмста, шел как «расходный материал». Даже с подлинными документами сотрудника Охранной стражи он ведь являлся человеком, узнаваемым на КВЖД как Григорий Матвеевич Перов – перевертыш и преступник, разыскиваемый органами.

Между тем уже готовы были гранки статей в русскоязычных японских, китайских и других газетах о страшной диверсии в Харбине, которую провели у себя сами же красные шпионы, чтобы скомпрометировать белое движение и… потому, что без террора большевики просто не могут существовать. В знак подтверждения еще два трупа – Суворова и Казутиной – эти уже на территории Нефтесиндиката, вернее – на нефтебазе, должны были попасть в объективы фотографов-журналистов и стать достоянием широких слоев мировой общественности через печать. При этом у Суворова при себе должны были находиться подлинные документы сотрудника Охранной стражи КВЖД, а Казутиной – ее собственные. Таким образом получалось, что «советчики» сами инсценировали ряд терактов и заслуживают сурового осуждения за вопиющие по подлости преступления.

Но ни Хольмст, ни руководство харбинским отделением «Братства» не думали о том, что и они, подобно своим подопечным, являлись лишь объектами манипуляций для кураторов – кукловодов из страны восходящего солнца. Последним нужен был повод для осуществления их внешнеполитических замыслов – подготовить почву для вторжения в Маньчжурию. Цель – захват северо-восточной территории Китайской республики войсками Японской империи с последующим восстановлением маньчжурской династии Цин в новообразованном государстве Маньчжоу-го. Теракт на КВЖД мог стать хорошим поводом для этого, тем более – совершенный руками русских. Белые они или красные – какая разница?

Хольмст, в преддверии операции, не сидел сложа руки. Подобно пауку, он продолжал плести свою паутину, чтобы пойманные в сети жертвы не смогли больше выпутаться из них. Однако агентурное сообщение, пришедшее из управления КВЖД, повергло Александра Артуровича в полное недоумение. Все три дезинформации, которые были доведены до Суворова, Смысловского и Моргунова – о якобы предстоящем нападении на административное здание управления КВЖД, диверсии на городской водонапорной башне и теракте в парке у набережной в ближайшее воскресенье, когда там особенно людно – в полном объеме дошли до органов ОГПУ. Все три! Как такое могло случиться? Неужто все трое посредников являются красными агентами и предателями? Нелепость какая-то. Если об этой утечке станет известно руководству «Братства», а также кураторам, дело попахивает не только прекращением финансирования деятельности группы, но и расформированием, а то и ликвидацией ее сотрудников. Как бы самому не угодить под раздачу, думал Хольмст. Источник в КВЖД также сообщал, что «советчиками» будут предприняты усиленные меры охраны вышеназванных объектов.

Что делать?.. Настоящие взрывы на станции и на складе нефтепродуктов должны прозвучать в середине следующей недели. Времени на раскачку нет. Хорошо, что о точных местах и времени проведения реальной акции в группе Хольмста ничего никому не было известно, знал лишь он сам и японские кураторы. А значит… значит… стоп! А что, если агент действует в Харбинском руководстве «Братства»? Нет. Дезинформация исходила лично от него – Хольмста. В отделении о ней никто не знал. Шпик находится внутри группы? Без сомнения. Но если ее члены разобщены, как он узнал обо всех трех дезинформациях? Разбираться некогда. Как же быть? И тут Александра Артуровича посетила простая, как пистолетный выстрел, мысль – максимально засекретив все предварительные действия, необходимо в ходе операции ликвидировать тех, кто в первую очередь попадает под подозрение – Василия Суворова, Виктора Моргунова, Алексея Смысловского и еще этих… Перова и Казутину для ровного счета. В общем, если даже предатель один, остальные, можно считать, «падут смертью храбрых». Главное, не допустить утечки о сроках проведения акции. А что делать? Одна паршивая овца портит все стадо. С этим решено и думать сейчас надо о другом. Гэпэушники наверняка постараются сорвать операцию, устроив на местах засады. На большее они не способны. Но! Хольмст довольно усмехнулся, представив себе красных оперативников, которые еще больше покраснеют, поняв, что их провели, как неразумных детей. А в какой прострации они окажутся, когда неожиданно и во всю мощь полыхнет на станции и Нефтебазе в назначенный день!.. Идея масштабной диверсии принадлежала японцам, разработал же ее бывший белый полковник Дмитрий Павловский, он же – секретный универсальный белоагент, известный как Тимофей Денисович Чухонцев – помощник и личный водитель секретаря Управления КВЖД Федора Нечаева.

Тимофей Денисович, невысокий, полноватый, с хмурым выражением лица, был человеком исполнительным, грамотным и слыл молчуном. А еще он умел хорошо водить автомобиль, обучившись этому на курсах шоферов и трактористов под названием «Интернационал». Здесь же, под прикрытием автошколы, прошел предварительную подготовку по шпионско-диверсионной работе, получив специальность подрывника-диверсанта на транспорте. За всем этим стояла японская военная миссия в Харбине, действовавшая через белогвардейскую организацию «Братство русской правды».

Чухонцев в управление КВЖД устроился после того, как в числе других харбинцев получил советское гражданство, аккуратно переписавшись из дворян в гегемоны. Так поступали многие белоэмигранты. В большинстве они исходили из экономических соображений, чтобы прокормить свои семьи. Дело в том, что когда КВЖД перешла в совместное советско-китайское управление, после соглашений 1924 года, на дороге имели право работать лишь граждане СССР и Китая. Белому офицерству в Харбине, чтобы заработать копейку, выбирать особо не приходилось. Можно было записаться в китайскую армию, если повезет – в полицию или, подобно хунхузам, заняться лихими делами. Здесь фронт работ был пошире – грабежи, похищения людей с целью выкупа, заказные убийства, торговля наркотиками. Тимофей Денисович опускаться до этого не стал. Он подал прошение на получение гражданства не только из материальных соображений. Его идейные взгляды, идущие вразрез с идеологией большевиков, не давали ему покоя в жизни. Хотя что такое жизнь, когда в ней нет семьи и надежного тыла? Жена с двухлетним сыном на руках бросила полковника аккурат в канун октябрьского переворота, перебравшись подальше от социальных коллизий за границу. Ответственность за этот плевок в свою сторону и предательство Чухонцев возложил на большевиков. Правда, знающие люди утверждали, что в уходе жены как раз политики было меньше всего. Полковник попросту довел супругу своими беспорядочными связями с дамами сомнительной репутации. Кстати, в политике он был столь же неразборчив, как и с женщинами.

Хольмст, зная подноготную Чухонцева, не ставил ему в упрек репутацию безнадежного бабника и демагога, а наоборот, восхитился однажды, узнав, что тому удалось закрутить роман с секретарь-машинисткой… из советской резидентуры в Харбине! Скромная 45-летняя женщина Софья Назарова обратила внимание на хмурого неразговорчивого мужчину не первой молодости и ответила на ухаживания, не устояв перед его настойчивостью. Вскоре дружеские отношения пополнились общностью интересов. Тимофей Денисович готов был круглосуточно целовать своей возлюбленной ручки, через которые проходила практически вся входящая и исходящая конфиденциальная информация харбинской резидентуры. И тут, конечно, надо было понимать, что сотрудница, имеющая доступ к секретам, не могла не докладывать кому следует, кто и при каких обстоятельствах заводил с ней знакомство, дружеские и иные отношения, включая интимные. Поэтому, когда Чухонцев попал в поле зрения оперативников, на него обратили пристальное внимание. А когда копнули его «пролетарскую» биографию, то оттуда всплыл царский полковник Павловский, служивший в контрразведке при Омском правительстве адмирала А. В. Колчака. В январе 1920 года, после объявления Колчаком о своей отставке, Павловский вместе с большинством министров бежал в Харбин. Но министров арестовали – одних посадили, других расстреляли, а Павловский исчез. И вот теперь объявился в руководстве управления КВЖД. Правда, без усов и бородки, прикрывшись фамилией рабочего Чухонцева. Его заподозрили в шпионаже в пользу Японии. И справедливо. Дальнейшая слежка за Чухонцевым-Павловским показала, что он держал тесную связь с террористической организацией «Братство русской правды», руководящей и направляющей силой которой являлись, как известно, все те же японцы. Ясное дело, чем раньше арестовать вражину, тем оно было и лучше для советской власти. Но Чухонцева решили до поры не трогать, подкармливая дезинформацией, которая ложилась на стол Хольмсту. Тот принимал все за чистую монету, которой и платил Тимофею Денисовичу за верную службу. Чухонцев был на высоте. Единственное, что пока не получалось у него – это выяснить, кто же враг, внедрившийся в ряды «Братства»? Разоблачить иуду стало делом чести для колчаковского контрразведчика. Когда Тимофей Денисович в разговоре с Софьей узнал о якобы готовящемся нападении на административное здание КВЖД, а также диверсиях на водонапорной башне и в парке, то передал информацию Хольмсту. Тот озадачился, как все три дезинформации от людей, пользовавшихся доверием, дошли до ОГПУ? Чухонцев же сразу смекнул: предатель – один человек! К тому же не из числа этих троих! Взять, к примеру, прапорщика Алексея Смысловского. Он осел в Харбине после разгрома боевого отряда, которым командовал в военной организации генерала Сычева. После этого какое-то время верховодил небольшим бандформированием, промышляя грабежами приграничного населения Дальневосточья. Отбирая у последних одежду, продукты питания, лошадей, оружие, боеприпасы и золото, отличался особой жестокостью по отношению к большевикам и членам их семей. Вскоре, разбитый в очередной раз коммунистическим отрядом особого назначения и вновь сумевший уйти от возмездия, он примкнул к «Братству русской правды». Такой вряд ли мог замолить грехи перед «советчиками» одними раскаяниями и предательством интересов белого дела. То же самое можно было сказать о Викторе Моргунове – белоказак, подъесаул. Участник расстрела станичников, во время рейда по тылам красных, а также – налетов на склады с зерном, конфискованным «советчиками» у кулаков. Служил при атамане Федоре Пучкове. Бежал в Харбин после ликвидации на Дальнем Востоке остатков структур белоказачьего войска.

Василий Суворов, пожалуй, меньше других был замаран кровью большевиков, но в составе Забайкальского белопартизанского отряда Гордеева в свое время вел активную агитационную работу среди недовольного государственной властью крестьянского населения. Большевикам было что предъявить Суворову при личной встрече. И этого хватило бы с лишком, чтобы арестовать, а то и пустить поручика в «расход». Чего стоили исходившие от него лозунги: «Всем встать на путь беспощадной борьбы с ненавистным коммунизмом!», «За Святую Русь и Православную Веру!» А призыв: «Уничтожать активных коммунистов!» – это уже была сразу «стенка». Будучи романтическим дураком, для которого пышные слова о белом движении имели определенное значение, Суворов вряд ли пошел на сотрудничество с «советчиками». Но на него грешил Хольмст и требовал от Чухонцева, как от опытного контрразведчика, подтверждений имевшимся подозрениям. Однако последнему было что предъявить Александру Артуровичу. Помощник-секретарь Хольмста – Лев Василевцев! Вот кто выпадал из поля зрения. Занятый незаметной рутинной работой, этот мог дотянуться до любых документов и подслушать секретные разговоры своего начальника. По мнению Чухонцева, на него как раз следовало обратить пристрастное внимание. Пользуясь доверием, секретарь хранил ключи от потайной комнаты, из которой можно было легко подслушать и подсмотреть за тем, что происходило в кабинете хозяина. По справедливости говоря, помощник-секретарь был без нужды Хольмсту. Но тот и слушать ничего не хотел об этом, лишь важничал, забыв, что тщеславие – есть прельщение дьявола. Чухонцев, указывая на Василевцева, ссылался на свою интуицию. «Смотришь ты, как тонко придумано, – размышлял он, – в канун проведения операции, когда становится известно об утечке информации, а на проверку и выяснение обстоятельств времени не осталось, ничего лучшего и придумать нельзя, чем посеять недоверие и подозрительность в рядах «Братства». Что это, если не дискредитация белого движения в глазах японцев и полная неспособность провернуть сколь-нибудь серьезное дело в Харбине»?..

– Срыва операции допустить нельзя ни в коем случае! – заявил Чухонцев, придя вопреки всем законам конспирации в штаб-квартиру Хольмста. – Арестуйте вашего помощника! Можете пока не расстреливать, но изолируйте его и увидите, что операция пройдет без сучка и задоринки!

Александр Артурович был возмущен такой вопиющей самонадеянностью, но устоять перед вероломством Чухонцева не смог.

– Может, есть смысл ускорить операцию, сдвинуть сроки? – попробовал он как-то «сохранить лицо».

– Давайте обойдемся без самодеятельности. Арестуйте Льва Василевцева, – отрубил Чухонцев.

– Хорошо! Но этот арест будет на вашей совести! – бросил Хольмст в сердцах.

– Окститесь, о чем вы печетесь, господин штабс-капитан?..

Едва Чухонцев ушел, Александр Артурович задумался над вопросами, которые обступили его со всех сторон, как солдата в бою обступают враги, когда у того закончились патроны.

Хольмст не спеша поднялся, подошел к шкафу, где стояла похожая на графин пузатая бутылка с китайской водкой, настоянной на коматозной змее и корне женьшеня, налил себе четверть стакана и выпил с одного маху в качестве лекарства от стресса и перевозбуждения. Алкоголь быстро проник в кровь и ударил в голову. Александр Артурович, обретая уверенность, стал принимать решения.

– Надо брать на себя всю ответственность за предстоящую диверсию, пока эти «умники» все не завалили, – прошептал под нос он и, немного еще подумав, добавил: – Провести операцию малыми силами через… два дня. Да! То есть в среду! Чш-ш. Пусть большевики дожидаются воскресенья, как им донес их агент! Теракт в ближайшую среду станет «сюрпризом» и для них, и для японцев, и для руководства Харбинского отделения «Братства» с генералом Бурлиным во главе и Аргуновым в придачу, которые ожидают диверсию через не-де-лю. Фуф. Только тихо. А как иначе, если никому доверия нет? – Хольмст еще налил в стакан и залпом выпил. – Один черт, случись какой-нибудь сбой, всех собак навешают на меня, а пройди операция гладко, лавры достанутся другим. – Александр Артурович шлепнул растопыренной ладонью по столу, и обратился к Чухонцеву, будто тот находился перед ним:

– А это мы еще посмотрим, господин Чух-нёвцев, кто есть предатель. Я за Василева… цева… тьфу!.. Отвечаю! – Решив сдвинуть срок проведения диверсии, Хольмст тут же вызвал к себе помощника и в пику Чухонцеву хотел было поставить того в известность, снабдив необходимыми инструкциями. Но в последний момент разум, пусть и разогретый спиртным, все ж возобладал над порывом, и Хольмст сдержался, приказав принести ему еще одну бутылку китайской настойки.

Двое суток для Александра Артуровича пролетели, как один день. Утро среды застало его с головной болью, запахом перегара и горьким привкусом во рту. Впрочем, ему было не привыкать. В последнее время Хольмст перед ответственными делами регулярно расслаблялся водкой, а потом, хорошенько умывшись холодной водой и почистив зубы порошком «ТЭЖЭ», буквально на глазах собирал волю в кулак, готовый свернуть горы. Несмотря на ранний час, он решил, что пора браться за дело. Для начала открыл все форточки в комнате и хорошенько проветрил помещение, из которого не выходил двое суток. После этого нажатием кнопки на столе вызвал помощника и дал тому задание. Тот из приемной протелефонировал Суворову. Выслушав короткое распоряжение, Василий позвонил Казутиной. Зоя как раз собиралась на работу.

– Сегодня к двум часам дня нас ожидает хозяин… нет, попозже нельзя. Чувствую, пробил час доказать свою преданность делу, мадам. – Передав сообщение, Василий подкрутил усики и усмехнулся: «Сразу видно, что гражданский человек. Никакого представления о военной дисциплине».

Зоя вышла из дому. Китаец Миша убирался во дворе. Напротив, со стороны улицы, с метлой в руке, стоял дворник и, перегнувшись через невысокий дощатый забор, рассказывал Мише о преимуществах кустов левкоя перед бальзаминами, которыми в Харбине любили засаживать палисадники.

– Я сегодня задержусь после работы по важному делу. Приду позже обычного, – обратилась к Мише Зоя. – Предупреди маму. Сама не стала ее беспокоить. Володька всю ночь ворочался, не спал. Она с ним.

– Хорошо, мадам капитано, обязательно. – Миша любезно улыбнулся и поклонился хозяйке. Дворник тоже уважительно кивнул, открывая перед дамой калитку.

Смысловского с Моргуновым и Перовым Хольмст решил вызвать на два часа раньше, чем Суворова с Казутиной. Однако не успел позвонить. Постучав в дверь, к нему вдруг вошли… брат и сестра Линь и с порога заявили, что японским кураторам непонятно, чем продиктовано самовольное, без согласования с ними решение о начале операции раньше срока. Почему об этом не были поставлены в известность они? И тут Хольмст покраснел, как сваренный под укропом рак: «Какая бл… донесла?!» – едва не вскрикнул он, но успев смекнуть, чем это ему может аукнуться, нарочито монотонным тоном произнес:

– Если кураторам нужна успешно проведенная операция, они не должны вмешиваться по всякому поводу в дела и решения «Братства».

– Что вы этим хотите сказать?

– Хочу сказать, что в мою группу просочился информатор, который докладывал о наших шагах красным. Мне надо было понять – кто это? Теперь я могу вам заявить, что предатель мной изобличен и изолирован. В связи с этим считаю, что операцию надо ускорить, пока «советчики» не очухались и не приняли упреждающих мер. Сыграем на факторе неожиданности. Так можете и передать своим хозяевам – беспокоиться им не о чем. Я понятно говорю?

– Вы уверены, что это правильное решение?..

– Все пройдет так, как надо. А теперь прошу меня извинить, господа, много дел. Не смею вас больше задерживать.

Брат и сестра переглянулись, встали и, прежде чем уйти, Линь Юн бесстрастно произнес:

– Надеемся, вы понимаете, что делаете.

– Безусловно.

Как только китайцы ушли, Хольмст вызвал в кабинет своего помощника Василевцева, хотя собирался это сделать попозже, после прихода Смысловского со товарищи, чтобы при них эффектно арестовать того. Приход китайцев ударил Александра Артуровича под руку, и он, разозлившись, не стал никого дожидаться. Когда Василевцев вошел, Хольмст потребовал у того оружие, достал из ящика стола наручники и, гаркнув: «Руки за спину!» – сцепил ими запястья.

– В чем дело, Александр Артурович? – на удивление спокойно спросил помощник.

Хольмст набрал полные легкие воздуха и эмоционально взорвался:

– Это я должен спросить тебя, Лев, в чем дело?! Это ведь ты сдал меня японцам. Черт тебя подери!.. Но откуда ты взял информацию?..

– Вчера вечером, – не стал ни в чем отпираться помощник, – вы вызвали меня к себе, потребовав еще бутылку водки. Когда я занес, предложили выпить с вами и сказали, что всегда ко мне относились с уважением и доверием.

– Дурак.

– Кто?

– Я!

– Кгм. В знак искренности раскрыли новый срок проведения диверсии. Я спросил, согласовано ли это с японцами. Вы не ответили, обругав их матом. Видя ваше состояние и зная привычку не бросать слов на ветер, я решил связаться с нашими кураторами, с которыми вы всегда согласовывали свои действия. Это преступление с моей стороны?

– Хуже! Это предательство, Лев! Донос! Ты предал наши интересы, подставил меня! И я лично пристрелю тебя, как большевистскую заразу! – в гневе схватив со стола пистолет Василевцева и размахивая им перед носом, закричал Хольмст. – Этим тоже уже позвонил?

– Вы ошибаетесь, господин штабс-капитан. Я не большевик, – с самообладанием заявил тот. Казалось, он был готов к подобной выходке.

– Ты – краснопузая сволочь! Молчать!

– Я не большевик. Не краснопузый! Я – штатный агент японской разведки!

Хольмст собрался выкрикнуть очередную едкость, но у него отвисла челюсть от удивления.

– Ты?.. Ты… врешь, не верю. Слышишь?! Ты все это время врал и скрывал, и… сдавал, сдавал, сдавал меня этим… Скажи, как мне теперь с тобой поступить?

– Советую вам, господин штабс-капитан, немедленно снять с моих рук наручники, вернуть оружие и извиниться за излишнюю горячность. Если хотите, разумеется, чтобы инцидент между нами был исчерпан.

– Вы сошли с ума, Василевцев. Что вы несете?.. Я ведь вам доверял!

– А вы мне и теперь можете доверять. Мы же с вами в одной лодке.

– В какой лодке? В лодке без дна?

– Зачем так? Я хотел сказать, что вы и сами активно сотрудничали все это время с японцами.

– Да, верил им. А они все это время шпионили за мной?..

– Не шпионили, а помогали – деньгами, между прочим, советами и много еще чем. Поймите вы и не стройте из себя обиженную гимназистку, они должны были владеть реальным положением дел в «Братстве» и не только с ваших слов. Для этого к вам был приставлен я. Поверьте, в качестве друга, а не шпиона.

– Это все слова, Лев… Василевцев. Боже мой! Чухонцев оказался прав!..

– Александр Артурович, вы самовольно сдвинули сроки диверсии, чего нельзя было допускать. Однако что сделано, то сделано. Не станем вносить сумятицу больше той, что вы уже внесли. Мне поручено помочь вам в проведении операции, раз вы взяли на себя всю ответственность за нее. Но знаете, что с нами сделают японцы, если мы сорвем акцию?

– Расстреляют?..

– Сожгут в паровозной топке! Дай бог, конечно, чтоб до этого не дошло. Тьфу-тьфу. Так что успокойтесь, японская разведка пока еще доверяет вам, и давайте уже уточним детали. И еще… снимите вы, к чертовой матери, эти ваши ржавые браслеты с моих рук!..

Хольмст снял наручники, сел за свой стол и, раскинув немного мозгами, неожиданно успокоился. Видимо, сказалось длительное употребление антистрессовой китайской настойки. Говоря с хрипотцой, он раскрыл Василевцеву свой замысел, по которому получалось, что на операцию пойдут сокращенным числом. Всего пятеро.

– Зачем больше? – задал вопрос Хольмст и сам же на него ответил: – Чем меньше людей, тем менее они бросаются в глаза. Разве не так? На станции цистерны с тракторным керосином и бензином стоят в тупике. Надо подложить мины в голову и хвост состава. Это сделает группа Смысловского, Моргунова и Перова. При них будут саквояжи путейцев с сигнальными флажками, молотками, ключами и мешочками для еды. У Смысловского и Моргунова в этих мешочках будут находиться часовые мины. Действия людей отработаны, нужен лишь уточняющий инструктаж.

– Допустим, что так. Перов на прикрытии?

– Да, как квалифицированный сотрудник КВЖД, знающий все входы и выходы на станции. Его стажировал Суворов, сказал, что тот готов и даже весьма проворен. На нефтебазу пойдут Суворов вместе с сотрудницей синдиката Казутиной. Думаю, если поднять на воздух одну цистерну с горючим у бензоколонки, огня и кипишу будет столько, что без сопутствующих разрушений с человеческими жертвами не обойдется. Еще один повод для шумихи в газетах…

– Давайте пока о деталях операции. Рано еще подбивать итоги. У кого будет взрывчатка?

– Бомбу с часовым механизмом пронесет Казутина в дамской сумке.

– Сумочке.

– Ну, сумочке. Механизм компактный, как раз помещается. Суворов установит бомбу, приоткроет кран, бензин начнет потихоньку стекать, а там минут через пять-шесть рванет так, что мало не покажется.

– Отойти они же успеют? Нельзя, чтобы трупы сгорели дотла. Их «подстрахуют» китайцы Линь – брат на станции, сестра – на нефтебазе. Подстрелят – и все дела. Главное, чтобы трупы обнаружили на территории склада и на станции.

– Это уже разговор к китайцам. Нас всех, кроме Казутиной, предполагалось одеть в форму Охранной стражи и снабдить соответствующими документами. – Хольмст достал из ящика стола четыре удостоверения и положил перед Василевцевым. – Смысловского и Моргунова предлагаю переодеть в одежду путевых обходчиков. Тогда саквояжи в их руках не вызовут никакого внимания со стороны.

– Согласен. Казутина будет со своим удостоверением?

– Естественно.

– Ну, все это хорошо. Хотел бы уточнить насчет радиоуправляемой мины, которую предполагалось задействовать. Ее нет. Я правильно понял?

– Да. По первоначальной версии было задумано взорвать состав на станции в тупике, подложив радиоуправляемую бомбу – экспериментальную разработку большевиков, – подав на нужной волне радиосигнал из рубки буксира, стоящего на приколе у Сунгарийского речного причала. Предполагали это сделать для пущей «достоверности», что это дело рук красных. Но, в связи со смещением сроков, ее подвезти не успеют. К тому же после недавней «чистки» в рядах пограничной стражи у нас там возникли некоторые проблемы. Так что лучше использовать обычные бомбы с часовыми механизмами. Так надежнее.

– В операции, кроме пятерки русских, будут задействованы, как вы поняли, брат и сестра Линь.

– Зачем эти китайцы?.. Давайте поставим часы на пару минут раньше, те немного отойдут и – жахнет!

– Может, хватит самодеятельности? Китайцы работают с гарантией. Их предложили японцы. Не будем усложнять отношения. Пусть брат с сестрой «зачистят концы» – ликвидируют посредников и тех двоих – из КВЖД и Нефтесиндиката. Вы же не вычислили предателя в вашей группе? Считайте, что передали инициативу японцам.

– Согласен, – хмуро произнес Хольмст. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что его помощник теперь говорит с ним с позиции хозяина, да еще паровозной топкой грозит. Александр Артурович почему-то вспомнил, как вчера, за день до начала операции, с ним встретился китаец Шен – представитель японских спецслужб, осуществляющий их связь с руководством «Братства». Он спросил, как идет подготовка к акции. Нет ли каких изменений? Готовы ли к делу Казутина с Перовым? Хольмст ответил, что Перов подготовлен, идет доводка Казутиной, и ни словом не обмолвился о разговоре с Чухонцевым и о том, что им принято решение начать операцию раньше намеченного срока. Агент Шен одобрительно кивнул, учуяв довольно сильный запах алкоголя, исходивший от Александра Артуровича. Тот, поняв это, достаточно убедительно соврал, мол, принял стаканчик настойки, как лекарственное средство. При этом он так расхвалил умение китайцев достигать максимальных результатов простейшими способами, что агент Шен остался вполне удовлетворенным ответом и откланялся.

Александр Артурович задумался – значит, вчера еще японцы не знали о его решении? И их связной Шен не был в курсе изменений. Им донесли сегодня? Хм. Что ж Василевцев так не оперативно сработал? Напился и уснул? А если этот Шен знал и приехал прощупать его, Хольмста, как тот себя поведет, – мысленно подвел черту Хольмст. – Ждать – значит обречь операцию на провал. И впрямь до паровозной топки недолго. Происходят непонятные вещи! Ощущение такое, что кругом засели враги и предатели. Уже и не знаешь, кто тебе воткнет нож в спину. Может, этот Шен, который выспрашивал все, что-то вынюхивал, как собака. Или тот же Василевцев. Куда уж как казался верным человеком. Ан, поди ж ты, японский агент! Но если так, тогда кто большевистский шпион? Кто? Ну не Казутина же там главная? Жидковата она для такого, да и объявилась здесь недавно. Нет! Настоящий шпион – тот, кто сдал гэпэушникам две подготовленные группы, засланные для диверсий во Владивосток и Благовещенск. Серьезный враг. Где Чухонцев? Пусть ответит!.. Нет, не ответит он. И ждать нельзя – смерти подобно. Взрывать надо. И взрывать – сегодня! Вчера было рано, а завтра будет поздно! – Александру Артуровичу понравилась эта мысль – «вчера было рано, а завтра будет поздно». Ему показалось, что нечто подобное он где-то, кажется, уже слышал. Но вот где и от кого?..

– Я пойду в приемную. К какому времени вы ожидаете людей? – подал голос Василевцев.

– Значит, к двум часам подойдут Суворов с Казутиной. Смысловского, Моргунова и Перова вызовите… к двум тридцати. Кгм. Или это сделать мне?

– Александр Артурович, мы с вами начинаем очень важную операцию. И давайте не будем чудить. Формально я выполняю роль вашего помощника. Давайте этого и будем придерживаться. Завершим успешно операцию, тогда и разберемся, кто есть кто. Согласны?

– Хорошо, – ответил Хольмст и мысленно продолжил: «Разберемся. Конечно, разберемся. Буду я ждать, когда вы мне голову откусите».

Ровно в два в приемную Хольмста вошли Казутина с Суворовым.

– Александр Артурович ждет вас, – произнес Василевцев, обращаясь к Суворову. – А вы, мадам, можете пока присесть у меня.

Кивком поздоровавшись с Суворовым, Хольмст сразу же приступил к делу. Инструктаж был коротким – незаметно проникнуть на территорию нефтебазы, подойти к цистерне с бензином, установить под ней часовую мину, привести ее в боевое состояние и, приоткрыв кран, чтобы горючее стало стекать, также не привлекая внимания, удалиться.

– У вас будет десять минут, чтобы уйти. Этого достаточно, – прибавил от себя немного времени Хольмст и добавил: – Роль Казутиной заключается лишь в том, чтобы пронести на территорию нефтебазы в дамской сумке саму мину и выступить, если потребуется, в роли прикрытия. Ее на нефтебазе знают и ваше с ней появление не должно вызвать подозрений. Вы, Василий, в форме сотрудника Охранной стражи выполните всю работу. Надеемся на вашу решительность. Ясно?

– Так точно, – ответил Суворов. Он был рад возможности предстать наконец перед Зоей как истинный офицер не только на словах, но и в деле. «Честь, мадам, для меня не пустые слова», – едва не произнес вслух Василий, на минутку задумавшись о своем.

Хольмст подошел к нему и тихо произнес:

– Надеюсь, вы понимаете, что Казутина до начала операции не должна иметь контактов с кем-либо. Она, если верить Перову, красная шпионка. Не знаю, так это или нет. Во всяком случае, если и внедрена к нам, то недавно и знает мало. Важно, чтобы никакая информация от нее никуда не ушла. Проследите за этим и будьте внимательны к ней на нефтебазе, держите на всякий случай пистолет наготове. Вас там подстрахуют, но и вы, если что, не оплошайте.

Поручик кивнул:

– Не оплошаю-с.

Хольмст взглянул на настенные часы.

– Можете идти. Казутину проинструктировал Василевцев. Дальнейшие вопросы все к нему. Он снабдит вас формой, документами, материальной частью и предоставит комнату отдыха. Начало операции менее чем через два часа. Соберитесь с мыслями, отдохните.

Такой же инструктаж был проведен и с группой Моргунова, за исключением того, что операция у них начиналась спустя час после первой. Им было также сказано, что все контакты до начала операции исключаются. Всех троих попросили пройти в довольно просторную комнату, в которой у стен стояли три застеленные железные койки. Сюда же Василевцев занес две формы путевых обходчиков и одну – Охранной стражи.

– Можете переодеться, господа. Походите в «обновках», посидите, полежите. Пусть одежда осядет на вас, и вы к ней привыкните немного.

Григорий Перов внешне казался спокойным, хотя волнение перехлестывало его. Это был не страх за свою жизнь, не трусость. Все произошло неожиданно. Он заплатил своим охранникам, в этот раз вдвойне, чтобы те отпустили его сегодня вечером на встречу с женой. Теперь его заперли, словно в тюремной камере. Как быть? Информацию о сегодняшнем теракте – кровь из носу – надо передать Наде, чтобы та поставила в известность… Казутину. Иначе – катастрофа неизбежна. Да и сама Казутина – что с ней стало после того, как он «сдал» ее Хольмсту? Может, зря он тогда ее послушал? Это произошло на встрече в доме Перовых, когда Григорий, послушав-таки Надю, согласился увидеться с Зоей. Разговор у них на удивление сложился доверительный, без излишней подозрительности. Григорий Матвеевич не только выразил готовность помочь органам арестовать группу так называемых «братчиков» во главе с их руководителем Хольмстом, но искупить кровью свою вину за проявленное вначале малодушие. Единственно его беспокоило то, что в «Братстве» не очень-то доверяли ему. Ведь там знали, что он держал их сторону из страха за свою семью, а не по идейным соображениям.

«Вам надо доказать свою преданность им», – подытожила разговор Зоя. – «Но как? Как доказать? Вообще не представляю…» – «А вы… скажите Хольмсту, что-о… я красная шпионка»! – «Что? Вы смеетесь? Что вы мне предлагаете?» – «Я – серьезно. Вы скажите так, а я подтвержу». – «Смеетесь?» – «Вовсе нет. За меня не беспокойтесь. Моя задача была убедить вас действовать на нашей стороне… на стороне вашей семьи – жены и ребенка». – «Все я понимаю, но извините, не могу так». – «Нет, вы не понимаете. Они мне ничего не смогут сделать. Я выхожу из игры и тем самым подтверждаю их подозрения, что была заслана к ним шпионить и, почуяв неладное, бежала. Они и так мне не верят, я им нужна для проведения диверсии, как человек из Нефтесиндиката. В общем, слушайте, как мы сделаем…» Григорий Матвеевич послушался тогда. Теперь же, лишенный возможности предупредить Казутину, решил, что у него есть лишь один выход – ценою жизни предотвратить теракт. Знать бы Перову, что вопреки намерениям Зоя не вышла из игры и в данный момент вместе с Суворовым шла по коридору мимо комнаты, в которой вместе с двумя посредниками находился он сам.

Казутина думала примерно так же, как и Перов: «Если нашим ничего не известно о теракте, значит, надо принимать решение самой». Во всяком случае, еще утром, когда она собиралась на работу, ни о каком теракте никто ей не сообщил. Да и после – тоже. В кабинете у Хольмста, во время короткого инструктажа, она поняла, что ей предстоит сделать через несколько часов. Но как связаться со своими? Никакой возможности не было. Зоя решила, что если ничего другого не останется, она подорвет прямо в машине мину или поднимет тревогу на КПП нефтебазы. Жаль, что маленький дамский пистолет, который она всегда носила в сумочке, у нее отобрали «братчики» при осмотре вещей. Так что пристрелить по пути Суворова шансов не будет.

К нефтебазе Василий подкатил на легковике без десяти четыре. Зоя находилась на заднем сиденье. Слева и справа от нее восседали двое крепко сбитых молодых людей в качестве охраны. Зажатая с обеих сторон, Зоя не могла и пошевелиться. Суворов свернул с дороги в сторону оврага и в укромном месте остановился, заглушив мотор. Охранники вышли вместе с Казутиной. Суворов, оставив ключи в замке зажигания, последовал за ними. Они прошли метров пятьдесят по узкой тропке вдоль забора над оврагом, когда перед ними зазиял небольшой лаз.

– Сумочка, – произнес один из охранников, непонятно откуда достав дамскую сумку, и передал Суворову. – Дальше уже вы сами.

– Ведите, мадам, – наклонившись к ушку Зои, прошептал Василий. – Вы не представляете, как приятно встретиться лицом к лицу с опасностью, когда рядом с тобой такая женщина. Не бойтесь ничего и положитесь на меня. Все будет хорошо.

Зоя обвела его взглядом серых глаз и показалась особенно красивой.

– Идемте, – произнесла она тихим голосом и протянула руку к сумочке.

– Я передам вам ее позже, – сказал Суворов.

Территория нефтебазы была заставлена клепаными резервуарами для нефтепродуктов.

– Судя по схеме, нам надо туда, – указал рукой Василий в сторону железнодорожного полотна, проходящего по центру базы. Цистерна с бензином должна быть через сто метров.

В это время впереди показались двое мужчин в рабочей одежде. Василий передал сумочку Зое и, сунув руку в карман курточки, произнес:

– Я вам доверяю, мадам, но предупреждаю на всякий случай, ведите себя спокойно. У меня в кармане пистолет и стреляю я без промаха. Вы меня знаете. Уложить двух или трех человек для меня пустяк. А их, наверно, детишки дома ждут.

– Здравствуйте, Зоя Ивановна, вы как здесь? – обратился к Казутиной один из рабочих. Это были сцепщики и шли они вдоль железнодорожного полотна по своим делам.

Зоя посмотрела на Суворова, который слегка сжал ей локоть и ответила:

– Завтра прибывает грузовой состав, мне поручено сделать ревизию вагонов.

– Ну, да? А мы и не знали.

– Узнаете еще.

Суворов свернул в сторону, увлекая с собой Казутину. Та послушно шла рядом с ним, думая о том, что словами отворотить этого поручика от совершения преступления уже не удастся. Придется поднимать шум, пусть даже с угрозой для собственной жизни.

– Зоенька, – вдруг по-приятельски обратился к ней Василий, – это хорошо, что вы не взяли грех на душу и не подставили тех рабочих под мои пули. Я бы открыл стрельбу и убил их. Давайте так, вы отдаете мне сумку, а сами уходите. Не знаю, баронесса вы или нет, хотя по мне так очень похожи. Я знаю другое – вы задумали во что бы то ни стало не допустить взрыва на нефтебазе. Так ведь? А я задумал обратное. Как нам быть?

– Василий, не уподобляйтесь этому мяснику-убийце Хольмсту. Этот взрыв причинит разрушения и унесет жизни ни в чем не повинных людей. А белому движению и вам лично, если что и достанется, то лишь – проклятия.

– Ничего не скажешь, очень подходящее место и время для душеспасительной беседы вы выбрали. Думаете, я поведусь на вашу уловку? Даже если допустим такое, то как быть со взрывами на станции КВЖД через час после нашего? Его-то нам не отменить. Нет, мадам. Давайте так. Предлагаю честную игру – «офицерскую рулетку». Вот мой «наган». Я оставляю один патрон в барабане, кручу его и стреляю в висок. Себе, разумеется. Раздастся холостой выстрел, передам право выстрелить в меня вам. Будет боевой выстрел – паду к вашим ногам, а коли будет холостой – вы отдаете мне сумку с бомбой и уходите. Сразу скажу, можете особо не переживать, в «рулетке» я везучий.

– Поручик Суворов, вы заигрались. Прекратите эту клоунаду! Если вам хочется поиграть со смертью, к чему невинные жертвы?.. – Зоя говорила, стараясь убедить Василия, но он в это время высыпал все патроны из барабана, кроме одного, закрутил его и, как только тот остановился, приставил ствол к виску и нажал на курок. Раздался холостой щелчок. Зоя замолчала, побледнев.

– Я ж говорил, что везучий. Мадам, прошу – ваш выстрел. – Он передал револьвер Казутиной. – Ну, стреляйте. Вот уж не думал, что вы мой ангел смерти, ха-ха.

Суворов воздел к небу руки, запрокинул назад голову и вдохнул полной грудью. Простояв так какое-то время, он открыл глаза и выдохнул, увидев направленный на себя «наган».

– Что ж вы не стреляете? Я ведь жду. Офицерская честь, мадам, для меня не пустые слова.

– Хватит, Суворов. Руки за голову и вперед к конторе нефтебазы. Имейте в виду, если что, я буду стрелять по ногам. У меня осечки не будет.

– Но мы так не договаривались.

– А я вообще с вами ни о чем не договаривалась, – кивнула головой в сторону конторы Зоя. – Ну!

Василий посмотрел на «наган» в ее руке и пожал плечами:

– Не пойму я вас, большевиков, не пойму, – сказал и не спеша направился в указанную сторону. Казутина – сзади, держась шагах в трех от него. Они шли вдоль железнодорожного полотна – он, сцепив руки на затылке, будто придерживал голову, чтоб не скатилась с плеч, и она – сжимая в ладони револьвер, с тяжелой сумочкой под мышкой. И в этот момент метрах в пятнадцати откуда-то с боку появилась невысокая миловидная девушка. Суворов, заметив ее боковым зрением, скосил взгляд и узнал китаянку Ай, которую подвозил накануне в автомастерскую ее брата. Ай спокойно вытащила из кармана платья пистолет и направила его в сторону Казутиной!

– Зо-о-я-а! – в ужасе крикнул Василий. Казутина вскинула голову, а китаянка повернулась на крик. И в этот момент треснул выстрел!.. Василий лишь вздрогнул слегка и приложил руку к груди, которая обагрилась кровью. Падая, он прошептал: – Бе-ре-гись…

Ай вновь выстрелила в него и направила пистолет на Зою. Казутина даже не успела испугаться, когда раздался третий выстрел!.. Китаянка сделала шаг вперед и… упала, будто споткнулась. Она не успела выбросить руки вперед, чтобы смягчить падение, и ударилась головой о край шпалы, из которой торчал острый осколок скобы для крепления рельсы. Железный штырь с хрустом пробил висок Ай, и из раны брызнула кровь!

– А-а-а!.. – раздался хриплый мужской вопль. Это был голос Юна, брата Ай, который, решив подстраховать сестру, ничего не успел предпринять. Теперь он бежал к истекающей кровью сестре, еще не зная, что та мертва. На ходу, помахивая пистолетом, Юн давил пальцем на курок, выпуская пулю за пулей в сторону того, кто выстрелил в его Ай! Точку в беспорядочной пальбе поставил ответный выстрел мужчины, которого не задела ни одна из обрушившихся на него градом пуль. Юн упал как подкошенный рядом с сестрой на багровую от ее крови землю и затих. Теперь он был спокоен. Лишь подрагивающая в судороге нога, казалось, отсчитывала последние секунды его жизни.

– Василий! – Зоя подбежала к Суворову. Он лежал на спине и, не мигая, смотрел в небо широко раскрытыми серыми глазами. Края губ его были приподняты, от чего казалось, что он чему-то улыбался. Странно, но мертвый Суворов выглядел совсем молодым. Зоя провела ладонью по его векам, и неожиданно навернувшаяся слеза затуманила ее взгляд.

– Это враг, – раздался вдруг голос с характерным акцентом. Зоя, даже не поворачивая головы в сторону, узнала подошедшего. Мужчина, уложивший двумя пулями японских агентов – брата и сестру Линь, сохранивший Казутиной жизнь, но не успевший, а может, не захотевший спасти жизнь белоагента Василия Суворова, был тем, кто каждый день находился рядом с ней и ее семьей – сынишкой и матерью. Это был ее домработник Миша, внедренный в японскую резидентуру в Харбине как агент Шен. Он же – секретный сотрудник ОГПУ, – китайский коммунист Миншенг Гао. – Прошу вас, мадам капитано, пойдемте отсюда. Ему уже ничем не поможешь.

– Может, он еще жив? – потянулась к его шейной артерии она.

– Если так, то ему же и хуже, – сурово усмехнулся Миша, протягивая ей руку, чтоб помочь встать.

Утром, после звонка Суворова, когда Зоя сказала Мише, что задержится после работы по важному делу, это означало, что ее вызывают в «Братство». После ухода молодой хозяйки Миша отпросился у Александры Дмитриевны и, созвонившись с советской резидентурой, поехал на конспиративную квартиру, на встречу со связным Сергеем Ивановым.

– Подстрахуй Зою после работы, – сказал Мише Сергей, когда они проанализировали ситуацию. – Я тоже буду рядом. Все говорит о том, что беляки что-то задумали. Может, изменили сроки теракта?

– Мы встречались с Хольмстом, тот был пьян. Говорили о предстоящей диверсии. Я спросил, все ли остается по-прежнему? Он ответил: да. Но я понял, что он врал. У Хольмста есть одна особенность – перед ответственным, рискованным делом он пару дней беспробудно пьет. По нашему с ним разговору я понял, что вчера был второй день его пьянства. Сегодня он вызвал Зою. Конечно, смешно по таким признакам делать предположения. Через час я буду в японской резидентуре. Там, думаю, кое-чего прояснится. Хотя и без того чувствую – сегодня что-то произойдет, и Зое грозит опасность.

Этот разговор состоялся несколько часов назад, когда все еще были живы. Теперь у железнодорожного полотна лежал с пробитой грудью поручик Василий Суворов. Неподалеку – брат и сестра Линь. Они намеревались совершить диверсию, вряд ли задумываясь, что являются «сеятелями смерти», потому что пришли убивать. Зоя еще раз взглянула на Суворова и, опираясь на руку Миши, поднялась.

– Через час назначена диверсия на станции, – произнесла Зоя.

– Мы все знаем. Хольмст направил туда Смысловского, Моргунова и Перова. Там уже работают наши под прикрытием рабочих и путевых обходчиков. Туда скрытно отправлены еще бойцы отряда особого назначения. Два часа назад я был вызван в резидентуру японцев. Помощник резидента Осаму Акутагава лично ввел меня в курс дела и поручил проследить проведение операции.

– Там Григорий Перов. Как бы с ним ничего не случилось. У него такая маленькая замечательная дочь, – устало сказала Зоя и, опустив голову, пошла рядом с Мишей в сторону конторы нефтебазы. Миша взял ее тяжелую сумочку, в которой находилась мина с часовым механизмом. Остановился, аккуратно открыл ее, убедившись, что адская машина не на взводе.

– Мы должны сымитировать взрыв на нефтебазе, чтобы те, на станции, ничего не заподозрили. Это – часть нашего плана, – сказал Миша. – Вы идите в контору, а мне надо довести дело до конца.

Зоя была уже в конторе, когда прозвучал сильный взрыв. Громыхнуло так, что в комнатах задрожали стекла.

– Что это? – удивилась силе взрыва Зоя.

– Сработала мина, которую вы принесли. Не волнуйтесь, место было подготовлено заранее, – с улыбкой произнес один из оперативных сотрудников, находившийся на телефоне в конторе нефтебазы.

Минут через двадцать-тридцать тот же сотрудник сообщил, что поступила информация – на станции КВЖД также предотвращена диверсия. При задержании двое преступников арестованы, один убит. Зоя с тревогой спросила: кто? Но ей не смогли ответить. Она отошла к окну, о чем-то задумавшись. Минут через двадцать к ней подошел все тот же сотрудник и предложил:

– Зоя Ивановна, вам надо отдохнуть. Давайте я скажу водителю, чтоб отвез вас домой. Поспите немного, у вас усталый вид.

Казутина согласилась. Но на сердце у нее было не спокойно. Уже в машине попросила водителя:

– Отвезите меня в пригород. Улица Набережная, 5.

– Район Фудзя-дянь? Хорошо.

На подъезде к дому Перовых водитель остановил автомобиль. Зоя вышла из него, с волнением в душе направилась к калитке и вскоре замерла, услышав женский плач. Это плакала Надя.

– Мама, мама, не плачь, хватит уже! – пыталась успокоить ее Маруся. Это был ее голосок.

– Не бойся, маленькая, иди сюда!

Зоя подошла поближе к калитке и увидела в середине двора… уткнувшись головой в грудь мужчины, плакала Надя. Зоя присмотрелась и не сразу узнала… Григория Матвеевича! Обняв жену, он целовал ее щеки и шею, а потом, изловчившись, поднял на руки дочурку, которая, глядя на мать, тоже расплакалась. И у обеих это были слезы радости. Зоя тихо вернулась к машине, попросив водителя отвезти ее домой. Ей вдруг очень захотелось увидеть своего Володьку и маму. «Боже, как я по ним соскучилась, как давно я их не видела», – подумала она.

На следующее утро Казутину вызвал к себе Рощин.

– Проходите, они вас ждут, – произнесла женщина, выстукивая дробь на печатной машинке. Глядя на нее, трудно было ошибиться, кем она работала – секретарь-машинистка резидентуры Софья Назарова. После того как она сыграла роль влюбленной женщины, а «объект ее воздыханий» нынче томился за решеткой, арестованный оперативниками в самый канун операции, Софья вновь вернулась к исполнению своих прямых обязанностей.

– Они ждут? – повторила Зоя, сделав акцент на первом слове. – А сколько их?

– Двое. И оба ждут вас. – Секретарша Назарова допечатала строку и, нажав на рычажок, эффектно отвела каретку вправо.

Зоя не без волнения, коротко постучавшись в дверь, вошла. Их было действительно двое – Василий Рощин и Григорий Перов. Увидев Зою, оба заулыбались, а Григорий Матвеевич встал, двумя руками аккуратно потряс правую руку Казутиной:

– Рад, Зоя Ивановна, очень рад вас видеть снова. Как я себя ругал, как клял, что послушался вас, подставляя под удар, под смертельный риск. Вы же мне подарили шанс остаться честным человеком. Спасибо вам и низкий поклон за все.

– Григорий Матвеевич, не переживайте вы так, я ведь знала на какой риск иду. А что касается «шанса», то воспользоваться им – это был ваш выбор.

– В этом ты права, Зоя Ивановна, – вмешался Рощин. – Хотя на счет риска, конечно, перебор получился. Еще чуть-чуть, и могло случиться непоправимое. Но, как говорится, хорошо то – что хорошо кончается.

– Почему же вы не вышли из игры? – вновь обратился к Казутиной Перов.

– Потому что надо было довести операцию до конца, – ответил за нее Рощин.

– Ее же могли застрелить.

– Могли. Но Хольмсту нужны были люди, которых знали на КВЖД и нефтебазе. Они нашли вас двоих. Если беляки и намеревались убить Зою и вас, товарищ Перов, то в ходе проведения диверсии. А мы как раз планировали не допустить диверсию и своевременно вывести вас из-под удара. Но для этого надо было сделать так, чтобы вы, Григорий Матвеевич, оказались на нашей стороне. Чем Зоя Ивановна и занялась.

– Да, – отозвался тот.

– Риск с ее стороны был большой. Но и расчет оказался верный. Вчера мы арестовали Александра Хольмста вместе с его помощником. Так вот Хольмст отпирался не долго, поняв, что избежать расстрела может лишь содействием в поимке белобандитов и ликвидации Харбинского отделения организации «Братство русской правды».

– Я вот думаю, надо ли помощнику начальника коммерческой части КВЖД знать все эти подробности, – то ли в шутку, то ли всерьез произнес Перов.

– Это как посмотреть. Вы в числе белоагентов считаетесь задержанным и заключенным под стражу. А что если вам «организовать побег» и вывести на вас японцев, с целью привлечения в харбинское отделение «Братства»? Вы могли б при желании нанести большой вред этой белофашистской организации и оказать содействие в ее ликвидации. Так что начальнику коммерческой части КВЖД «все эти подробности» могут очень даже пригодиться. Подумайте над этим предложением, Григорий Матвеевич, взвесьте все риски.

– Мне думать нечего. Я давно подумал. Они замахнулись на мою семью, на мою страну. Может, это громко звучит, но я обязан принять участие в их уничтожении. Вы же доверяете мне?

– Доверяем. Но вы не спешите с ответом. Потому что вас ждет серьезная и опасная работа. Для достоверности какое-то время даже придется провести в изоляции с другими задержанными, пока не «совершите» побег. Так что подумайте хорошенько. Мы поймем любое ваше решение. Можете пройти пока в соседнюю комнату, вас проводят. Я скоро подойду к вам для более предметного разговора.

Когда Перов вышел, пожав руку Зое, она взглянула на Рощина:

– Василий Петрович, думаете, у него получится?

– Ты же сама за него радела. Теперь сомневаешься?

– Нет, не сомневаюсь. Хотела услышать ваше мнение.

– Ну, хитра, Зоя Ивановна. Ладно, права ты оказалась в тогдашнем нашем споре насчет Перовых. Признаюсь.

– Вы сказали, что Хольмст пошел на сотрудничество?

– У него другого выхода нет. На сегодняшний день ему в наших казематах безопасней, чем у себя в штаб-квартире. Срыва двух операций подряд ему японцы не простят. Смотри, что получилось – после провала засланных во Владивосток и Благовещенск диверсантов, подготовленных Хольмстом, тот стал искать красного шпиона внутри своей группы. Неудача грозила «Братству» прекращением финансирования белоагентов японскими спецслужбами, чисткой рядов и сменой их руководства. Хольмст не хотел оказаться крайним и потерять власть, деньги, а то и саму жизнь. Поэтому он был готов на любую подлость, чтобы спастись. Ему нужен был большой… взрыв! Да, с жертвами и разрушениями, резонансный! Это перекрыло бы все неудачи. Перова привлекли в группу шантажом для выполнения конкретного задания – диверсии на КВЖД, в ходе которой его ликвидировали бы. Как и тебя – на нефтебазе. Спасибо Шену – домработнику твоему, Мише – ювелирно сработал парень и оперативно. А ведь беляки все сделали, чтобы дело кончилось для нас плачевно.

– Они же меняли объекты для нападения, трижды сдвигали сроки теракта. Как тут не запутаться?

– Через Шена мы знали о сроке проведения реальной операции на железнодорожной станции и на нефтебазе. Первоначально она была назначена на среду, 23 июля. Потом новые данные, поступившие от помощника Хольмста Василевцева. Этот японский агент, подслушав инструктажи хозяина, проведенные по отдельности с Суворовым, Моргуновым и Смысловским, довел информацию до японцев. Получалось, якобы 20 июля, в воскресенье, должно было произойти нападение на административное здание КВЖД – это по версии, озвученной для Суворова. Моргунову было сказано о теракте на водонапорной башне и Смысловскому – о взрыве в городском парке. Повторюсь, все акции якобы запланированы на 20 июля. От японцев, через Мишу, сообщение попало к нам. Разбираясь в мотивах, движущих Хольмстом, мы пришли к выводу, что это – состряпанная для нас дезинформация.

– Но почему так витиевато он передал ее нам?

– Ничего подобного. Он исходил ведь из того, что предатель – кто-то один из троих посредников. Но кто? Вот был в чем вопрос для него.

– Очевидно – чья информация от этих троих всплывет у красных, тот и предатель.

– Мы тоже склонились к такому выводу и через Софью дали знать белоагенту Чухонцеву, что до нас дошли все три варианта. Чтобы заставить Хольмста понервничать.

– А может, и загнать в тупик.

– Это его сильно озадачило, ведь выявить предателя не получилось, а времени на дальнейшие разборки не оставалось. И японцы ждать не собирались. Вот тогда он совершил ошибку. Решил самостоятельно, без согласования со своими японскими хозяевами ускорить операцию и без должной подготовки провести ее малыми силами, а нам спутать карты. Таким образом, наряду с назначенными подрывами цистерн на нефтебазе и КВЖД в воскресенье, 20 июля, и нападением на административное здание железной дороги, терактами на водонапорной башне и в городском парке в среду, 23-го, появилась третья дата – 16 июля, среда.

– Ну, да – вчера.

– Именно. Вчера, в среду, от Шена поступила очередная информация о диверсии, назначенной на этот самый день, – подрывы на нефтебазе и на железнодорожной станции. Где правда, где ложь? Пришлось установить за данными объектами скрытное наблюдение. Конечно, мы оперативно отреагировали. Но если бы не действия Шена на нефтебазе, повторюсь – сработал по высшему разряду, без жертв с нашей стороны вряд ли обошлось бы.

– Случилось так, как должно было случиться.

– Хольмст потерпел полный провал. Его группы больше нет. Вчера ночью арестовали практически всех его подопечных.

– Василий Петрович, а кто погиб на станции?

– Его фамилия Моргунов. Начал отстреливаться, попытался подорвать бомбу, которая была при нем. Пришлось ликвидировать его. Теперь вот что еще, девонька, никак не доберусь до главного – я ж тебя вызывал, чтобы сказать – пришла шифрограмма, приказано тебе срочно выехать в Москву. Семья пока останется здесь. Мы перевезем Александру Дмитриевну и Володьку на новое место. Придется поменять жилье на другой район Харбина. Миша, домработник твой, пока ты не вернешься, останется с ними. Ну а потом, извини, отзовем его. Так что придется привыкать жить без прислуги, баронесса из ОГПУ.

– Все понятно. Ехать когда? Завтра?

– Зачем завтра? Сегодня. Билеты – вот они. Поезд – через пять часов. Можешь взять мою машину, до отправления состава она твоя.

– Тогда я поехала.

Зоя заскочила домой, переоделась, рассказала матери о предстоящей поездке, побыла с ней. Александра Дмитриевна, как всегда, все поняла, лишь попросила:

– Володьку-то поцелуй перед дорогой, только не разбуди, набегался, поди, за день, теперь спит…

В вагон Зоя вошла за пятнадцать минут до отправки. Купе оказалось двухместным. Второго пассажира не было. Когда вагон дернулся несколько раз и за окном медленно поплыл перрон, Зоя прилегла на свою мягкую лавку и, поправив под головой подушку со свежей белой наволочкой, провалилась в сон без сновидений.

Часть II

Поезд прибыл на Восточный вокзал Берлина минута в минуту. Высокая элегантная женщина, одетая в строгую серую пару – полуприлегающий жакет, прямую юбку, в шляпке, на каблуках и с чемоданчиком в руке, сошла на перрон. Ее стать и красота обращали на себя внимание.

1979 год. 18 ноября. Германская Демократическая Республика

– Сегодня в Берлин приезжает известная советская писательница Зоя Воскресенская. – Посол Советского Союза в Германии Петр Абрасимов медленно вышел из-за стола и задал вопрос помощнику: – Николай Николаевич, мы готовы к приему?

– Да, Петр Андреевич. Зоя Ивановна приезжает по частной визе…

– Я не о статусе визита, – вежливо перебил сотрудника посол и, подойдя к окну, немного прикрыл форточку, чтобы шум с улицы не нарушал тишины кабинета. – Я спрашиваю, приведены ли в порядок покои для гостьи?

– Все готово, – кивнул помощник, хорошо знавший крутой нрав Абрасимова и то, как щепетильно относился тот к посещениям Берлина знаменитостями. Петр Андреевич неизменно приглашал гостя остановиться в шикарных трехкомнатных апартаментах в здании посольства на Унтер-ден-Линден. И никто не мог отказать себе в удовольствии принять такое предложение.

– Кстати, кто у нас там последний останавливался?.. – потеплел голосом посол. – Людмила Зыкина или Юлиан Семенов?..

– Американский певец Дин Рид, Петр Андреевич.

– Вот-вот. И не просто американский певец, а борец за мир и большой друг нашей страны.

– Да.

– Вызовите ко мне Пахомова. И еще раз проверьте порядок в комнатах. Женщины, они бывают привередливы.

Помощник вновь кивнул и вышел из кабинета, мягко притворив за собой дверь. Оказавшись в приемной, он обратился к миловидной секретарше, слегка перешагнувшей возраст «бальзаковской дамы»:

– Машенька… Сергеевна, свяжитесь с обслугой, пожалуйста, пусть еще раз посмотрят в апартаментах, может, что забыли протереть?

Секретарша, понимая «откуда ветер дует», улыбнулась:

– Будьте уверены, все сделаем.

– Спасибо, – поблагодарил ее Николай Николаевич и задумчиво протянул: – Та-ак… теперь Пахомов. Вызвать его к послу. Но как?..

– Машина у него с рацией, связаться, сказать, чтоб поспешил к начальству, – приняв на свой счет заданный вопрос, заключила секретарша.

– Да-да. Но как же мне передать это Пахомову, если он сейчас на перроне встречает писательницу? А Петр Андреевич ждать не любит! – Николай Николаевич слегка даже спал с лица.

– Я просто уверена, что они уже встретились и идут к машине, а водитель их ждет за рулем. Так что звоните и не волнуйтесь, он передаст.

–..? Откуда вы все знаете, Машенька… Сергеевна?

– Знаю, – ответила та, словно в воду глядела. – Звоните.

– Зоя Ивановна! – вырвался вдруг из толпы радостный мужской голос и утонул в вокзальном шуме. Встречающие и пассажиры успели смешаться на перроне. В суматохе немудрено, что его могли не услышать, но женщина откликнулась, даже помахала рукой:

– Эдик… Пахомов!

Эдуард Прокофьевич подлетел к ней, аккуратно взял из рук чемоданчик и широко улыбнулся.

– Здравствуй, Эдик, дорогой мой друг! – произнесла с чувством она.

– Вот ведь, не забыли, что здесь я – Пахомов, – тихо произнес он и поцеловал ее в щечку, а она в ответ чмокнула воздух напомаженными губами, шепнув ему на ушко:

– Эдик, я еще не достигла того возраста, когда начинает изменять память.

– Дорогая Зоя Ивановна, как я вам рад! – Он взял ее под локоть и повел к машине. Находившийся рядом с белой «Волгой» ГАЗ-24 водитель поприветствовал гостью и представился:

– Владимир.

– Очень приятно, Зоя, – улыбнулась Воскресенская.

Владимир услужливо предложил пассажирам устроиться на заднем сиденье, поместил чемодан в багажник и, уже за рулем, повернулся к Пахомову:

– Эдуард Прокофьевич, звонил Николай Николаевич, волновался, сказал, что вас ожидает посол.

– Хорошо, Володя. Завезем Зою Ивановну ко мне на квартиру – и сразу в посольство.

Через несколько минут водитель вновь обратился к Пахомову:

– Кажется, за нами «хвост». Я сделаю небольшой крюк?

– Давай, только не увлекайся, как в прошлый раз. С нами Зоя Ивановна, не забывай, она с дороги… и… нас ждет посол.

– Похоже, позавчерашнее происшествие не стало им уроком, – усмехнулся Володя.

– Представляете… – Пахомов мотнул головой, глядя, как Зоя Ивановна, проведя по щеке пуховкой, посмотрелась в зеркальце пудреницы и, закрыв ее, убрала в клатч:

– Ну-ну, слушаю, Эдик.

– Не далее как два дня назад произошел скандально-курьезный случай, – продолжил тот. – Примерно как сейчас, заметив «хвост», Володя так «закружил» машину слежки недалеко от Александерплац, что та на вираже со всего маху влетела под знак, запрещающий правый поворот, и врезалась в железобетонный столб, чтоб не стукнуть машину немецкого патруля. Представляете?! Здесь же в Германии, как известно, дорожные полицейские частенько выезжают на патрулирование в обычных автомобилях и в гражданской одежде. Считается, что незримое присутствие автоинспекторов на дорогах дисциплинирует водителей, и те реже нарушают правила движения. Но в тот раз – это был полицейский автомобиль при полной «амуниции» – с мигалками и «колоколами» на крыше. Так вот, патруль как раз стоял на месте, куда летел по милости Володи автомобиль слежки. Тот водитель, чтобы не стукнуть полицейскую машину, долбанулся в столб! И это не все! Из специальной решетки на прогнувшемся бампере выпал «левый» номерной знак, установленный поверх настоящего! Полицейские отреагировали, задержали нарушителя. Дело едва не дошло до международного скандала. Это мы потом, по своим каналам от немецких друзей узнали.

– Эдик, любишь ты всякие приключения, – улыбнулась Зоя Ивановна. – Время тебя совсем не меняет.

– Меняет, Зоя Ивановна, меняет, – погладил себя по макушке Эдуард Прокофьевич. И, когда водитель слегка вильнул машиной, переключился на него: – Поаккуратнее, Володя. Это я знаю, что ты в прошлом – чемпион Москвы по автогонкам. Цэрэушникам это неизвестно. Того гляди, опять в какой-нибудь столб въедут из-за тебя.

– Если вы о сером «Вартбурге», что висит у нас на «хвосте» еще с вокзала, то водитель там со стажем, – со знанием дела заключила Воскресенская. – От него так просто не оторвешься. Это американцы, они хорошие водители.

Володя, поглядывающий в зеркало заднего вида, не сдержался:

– Откуда вам это известно, Зоя Ивановна?

– Я дважды доставала пудреницу из сумочки, поправить макияж на лице. Пудреница с зеркальцем, в которое очень хорошо видно, что происходит сзади.

– Сразу чувствуется – наш человек. Но как же вы поняли, что в машине американцы?

– Ничего сложного. Немцы – народ экономный. Они предпочитают ездить на малолитражках. В основном на «Трабантах». Отличный городской автомобиль. А это – «Вартбург». Как раз во вкусе американцев. Это – ЦРУ.

– Хочешь быть незаметным, садись за руль самого массового автомобиля в стране.

– Именно.

– Зоя Ивановна, я читал ваши книги о Ленине. Скажите, а кроме этого вы ничего не пишете, например, детективы? – поинтересовался Володя.

– Нет. Я пишу для детей и юношества.

– Вы так хорошо разбираетесь в марках иностранных автомобилей и вообще…

– Вот вы о чем. Просто какое-то время мне пришлось поработать за границей.

– Где, если не секрет?

– Работала сотрудником Внешторга. В том числе и в Германии. Правда, не очень долго.

– Ну, теперь понятно, откуда вы знакомы с Эдуардом Прокофьевичем, – сделал вывод Володя. – Он ведь тоже из Внешторга.

В районе площади Александерплац Володя прибавил газу, вынудив «сопровождающий» их автомобиль также ускориться, чтоб не отстать. «Волге» с дипломатическими номерами небольшое превышение скорости находившийся поблизости экипаж ДПС в штатском простил, а идущий следом «Вартбург» был остановлен.

– Ну, вот и все, – усмехнулся Володя.

– Как лихо вы их подставили, – теперь уже не сдержала эмоций Зоя Ивановна.

– В Берлине я знаю с десяток мест, где дорожные полицейские в штатском подстерегают нарушителей. У нас дипломатические номера, к тому же я незначительно ускорился уже после того, как проехал их. А цэрэушники, чтоб не потерять нас, ускорились резче, причем перед самым патрулем. Вот и угодили к ним в руки. К тому же у них номера берлинские, а не дипломатические и наверняка фальшивые.

«Наш человек», – подумала Зоя Ивановна, глядя, как виртуозно управляет автомобилем Володя. Вслух же пошутила:

– Вы очень наблюдательны и коварны. Опасное сочетание.

– Володя – классный водитель, кстати, его недавно повысили, перевели заведующим гаражом. Мне, правда, когда прошу иногда «покатать» по городу, не отказывает по старой привычке.

– Эдик, поехали сначала в посольство, – вдруг переключилась на другое Зоя Ивановна. – А то как бы Петр Андреевич не осерчал. Ждет-то тебя давно уже. Зайдешь и, если сумеешь выйти от него целым и невредимым, тогда уже поедем к тебе.

– А если не сумею? Мне влетит по любому – не от посла, так от жены. Она ведь тоже вас ждет не дождется дома.

– Будем надеяться, что обойдется.

– Вообще-то, Зоя Ивановна права – посол ждать не любит.

– Вот зачем ты… Володя, ну…

– А что я, Эдуард Прокофьевич, я – Зою Ивановну поддержать…

– Едем в посольство, Владимир прав, – подвела черту Воскресенская.

– Вы будто сговорились, – хитро улыбнулся Пахомов. – Тогда, Зоя Ивановна, поступим так – к послу пойдем вместе. А то как бы Петр Андреевич не обиделся, узнав, что вы не зашли к нему по приезде.

– Вообще-то, Эдуард Прокофьевич прав – посол и впрямь может обидеться, – с наставительными нотками в голосе произнес Владимир.

Пассажиры на заднем сиденье прыснули смехом.

– А что вас так развеселило? – удивился Владимир, обернувшись к Зое Ивановне и Эдуарду Прокофьевичу. – Я ж на основании личного опыта, так сказать, в качестве бескорыстного совета, не более…

При этих словах Пахомов вновь рассмеялся, замахав руками:

– Все, Володя, все, рули, куда считаешь нужным, альтруист ты наш неугомонный.

Когда в высокий кабинет вошла писательница Воскресенская, посол Абрасимов вышел из-за стола навстречу гостье и с чувством пожал ей руку в кружевной перчатке. Стройный, одетый в безукоризненно выглаженный костюм, с аккуратной прической густых, тронутых сединой вьющихся волос и острым взглядом из-под черных бровей, Петр Андреевич производил сильное впечатление.

– Дорогая Зоя Ивановна, рад приветствовать вас в Берлине, – тихим голосом, как было принято у аппаратчиков в высших эшелонах власти, произнес посол. – Надеюсь, дорога была приятной?

– Да, Петр Андреевич, спасибо. Доехала прекрасно.

– Пройдемте. – Посол проводил даму к столу, заставленному парой ваз с фруктами, виньеткой с конфетами, двумя бутылками минеральной воды «Нарзан» и двумя стаканами. – Специально к вашему приезду мы приготовили трехкомнатные апартаменты в посольском здании.

– Благодарю вас, – деликатно произнесла Зоя Ивановна тоном, означающим вежливый отказ. Брови Абрасимова слегка приподнялись.

– Поверьте, у нас и дипломаты не имеют таких квартир, которую я вам предлагаю, – заверил он. Посол слыл человеком с сильным, настойчивым характером и отказать ему нужно было еще суметь. Зоя Ивановна это умела.

– Дорогой Петр Андреевич, – уважительно и в то же время с металлом в голосе произнесла Воскресенская, – я приехала в Берлин как частное лицо по приглашению друга и остановлюсь у него.

Петр Андреевич посмотрел в большие серые глаза этой красивой женщины и, сам не понимая почему, согласился с ее решением. Ничего подобного с Абрасимовым ни до, ни после этого не случалось. Даже когда несколькими годами раньше Берлин посетил Председатель Совета министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, и тот принял предложение посла остановиться в апартаментах, пополнив счет почетных гостей!

– Зоя Ивановна, а встретиться с сотрудниками посольства и членами их семей, как известная советская писательница, вы можете? – спросил напоследок посол.

– Конечно, Петр Андреевич. С большим удовольствием, – улыбнулась Воскресенская и протянула Абрасимову руку на прощание. Тот пожал ее и отошел сердцем.

У подъезда дома, в котором жил Пахомов, тут же на Унтер-ден-Линден, Владимир с шиком остановил посольскую «Волгу», заглушил мотор и, выйдя из-за руля, открыл заднюю дверцу.

– Да тут ничего не изменилось, – сказала Зоя Ивановна, покинув салон машины, и, оглядев двор, добавила: – Разве что лавки покрашены в другой цвет.

– Вот же память у вас, Зоя Ивановна, – улыбнулся Эдуард Прокофьевич и направился к багажнику, из которого Владимир достал чемодан Воскресенской. – Давай, Володя, я подниму его наверх и сразу же спущусь.

– Большое спасибо за интересную поездку, – улыбнулась Владимиру Зоя Ивановна.

– Не стоит благодарности, – ответил тот и, понизив голос, добавил: – Если понадоблюсь, обращайтесь. Буду рад помочь.

Когда водитель вернулся в машину, Воскресенская, также улыбаясь, произнесла:

– Хороший парень.

– Что есть, то есть, – дополнил характеристику Пахомов.

Лифт, в считаные секунды достигнув третьего этажа, мягко остановился. Эдуард Прокофьевич открыл дверцу, и Зоя Ивановна вышла на лестничную площадку.

– И здесь все по-старому. Тот же велосипед на стене висит, только коврики у дверей другие, – констатировала гостья.

Пахомов не успел ничего ответить, потому что дверь его квартиры открылась, и в проеме возникла его супруга Зоя Климентьевна.

– Зоенька! – в один голос воскликнули дамы и, ступив навстречу друг другу, обнялись.

– Ну, у меня еще дела, – обратился к ним Пахомов, – надо выполнить кое-какие поручения посла. К тому же, Зоя Ивановна, когда я вошел после вас к Петру Андреевичу, он сказал: «Сначала устроить гостью с дороги», а потом уже – к нему с докладом. Думаю, – вскинул он левую руку, – через часик с небольшим обернусь.

– Хорошо, – также синхронно ответили ему две Зоеньки и прошли в квартиру, откуда поступали вкусные запахи.

Пахомовы сдружились с Воскресенской еще в Москве, лет десять назад. Несмотря на большую разницу в возрасте, их объединила любовь к художественной литературе. Эдуард Прокофьевич так же, как и Зоя Ивановна, сочинял прозу, но, в отличие от известной писательницы, нуждался в наставнике. И в лице Воскресенской нашел не только старшего товарища по литературному цеху, но и бывшего коллегу по службе в разведке. Более того, оказалось, они работали в одном отделе, правда, в разное время. Зоя Ивановна возглавляла «немецкий отдел» много лет назад, а Пахомов служил в нем сотрудником теперь. Через час, когда женщинами была обговорена масса всевозможных тем и столько же оставалось еще впереди, в замке входной двери зашуршал ключ и в прихожую вошел Эдуард Прокофьевич. Вид у него был растерянный.

– Что-то случилось? – первой отреагировала жена Пахомова.

– Да. Случилось несчастье… Погиб человек.

– Кто?..

– Ты его не знаешь, Зоенька. Это по работе. Наш хороший немецкий товарищ. У меня была назначена с ним встреча, – посмотрел на Воскресенскую Эдуард Прокофьевич. – Ганс Гюнтер Крафт.

– Кто?! – это уже спросила Зоя Ивановна.

– Да-да. Он.

– Что случилось?

– Пока не знаю. После того как я не дождался его в парке, где мы условились встретиться, отправился к нему домой. Дверь квартиры оказалась незапертой. Я вошел и обнаружил Крафта лежащим на полу в прихожей с пробитой головой. Явных следов драки не было. Рядом валялся телефонный аппарат. Возможно, Крафт, падая, зацепил его, и тот слетел с подставки. Похоже, убийца нанес удар неожиданно, сзади. И еще, мне кажется, Крафт его знал.

– А могло случиться так, что Крафт сам оступился и упал, ударившись затылком?

– Могло. Но для этого его надо было достаточно сильно толкнуть в грудь или ударить спереди. Не-ет, думаю, его ударили по голове сзади.

– Ладно, принимается в качестве рабочей версии. Что еще?

– Пока все, что на первый взгляд бросилось в глаза. Я спустился во двор, позвонил по таксофону в нашу контору и уехал оттуда, как велели.

– Ты сказал, что убийца, скорее всего, знакомый Крафту человек. Тебе не кажется странным, что Крафт повернулся к нему спиной, а не пропустил гостя вперед себя, как обычно бывает?..

– А если он и не приглашал гостя войти? Может, пришедший что-то попросил у хозяина, а тот пошел в квартиру, чтобы принести это «что-то» и получил неожиданный удар по голове? Что на это скажете?..

– Мне ж позвонить надо, подруге, Людмиле Михайловне, – вдруг спохватилась жена Пахомова. – Я ей рецептик один обещала продиктовать по телефону. Извините, вспомнила.

– Конечно, Зоенька, – ответил ей муж, продолжив: – Сегодня, перед отъездом на вокзал, еще утром, я звонил Крафту, уточнял насчет нашей встречи. Он подтвердил, мол, все в силе, «записка от друзей» лежит у него в папке.

– Что в ней было?

– Насколько мне известно – информация о ряде ответственных лиц правительства Восточной Германии, поддерживающих связь с западными политиками и разведслужбами.

– Но зачем это мне, я ведь давно отошла от дел?

– Крафт намекнул, что в связи с открывшимися обстоятельствами у него появились факты, интересующие вас.

– Интересно, какие?..

– И не знаю, что сказать. Когда я взял папку со стола, она была пуста. Не сомневаюсь, что до нее дотянулась рука ЦРУ.

– Это «тень из прошлого». Сработано грубо и никаких следов. Стиль нацистских агентов, которые хорошо подпитали после войны разведорганы наших бывших союзников. – Воскресенская встала, подошла к окну с открытой форточкой, задумалась. Ее нынешний приезд в Германию по приглашению друга был приурочен к тридцатилетию образования ГДР: «Мы очень соскучились и ожидаем вас в юбилейный год к нам в гости, – произнес в трубку Пахомов и добавил: – Тем более что вас ожидает «записка от давних друзей». Это означало, что для Воскресенской имеется важная информация.

– Пойду, скажу жене, чтоб кофе заварила. – Пахомов понял, что Зою Ивановну на какое-то время надо оставить одну.

– Тень из прошлого, – с расстановкой произнесла она и уставилась на голубовато-белесый небосвод, похожий на огромное полотно экрана, будто пыталась усмотреть на нем какие-то действия, видимые только ей.

…Шел 43-й год. Советский Союз одержал великую победу в битве за Сталинград. Однако немецкий Генеральный штаб, не желая смириться с невиданным доселе поражением, решил во что бы то ни стало, добиться коренного перелома хода войны в пользу Третьего рейха. Сталинград еще дымился пепелищами пожарищ, а фашистские стратеги породили очередной план, который по степени авантюризма можно было сравнить разве что с планом нападения на СССР, с целью его разгрома в считаные месяцы. Только теперь курс был взят на одновременное уничтожение с воздуха всех заводов по производству вооружения, металлургических предприятий, гидроэлектростанций. Это был еще один «фантастический» блицкриг. Когда информацию довели до Сталина, тот, хоть и не слыл легковерным человеком, но отнесся к ней серьезно. Он собрал совещание, на которое были приглашены авторитетные специалисты – генеральные конструкторы, авиаинженеры, практики самолетостроения, военные летчики. Всем им был задан один вопрос: «Имеются ли у Германии летательные аппараты, способные достичь Урала и Сибири и разбомбить советские стратегические объекты?» Авиаторы, посовещавшись, пришли к выводу, что у немцев нет дальних бомбардировщиков, способных покрыть такое расстояние без дозаправки топливом в пути. Для этого нужны были промежуточные аэродромы. Таковыми Германия в глубине советской территории не обладала.

– А если на самолетах установить дополнительные баки с горючим? – спросил Сталин и посмотрел на командующего авиацией дальнего действия Александра Голованова, незадолго до сего получившего звание генерал-полковника. Тот ответил:

– Тогда придется лететь с меньшим грузом бомб. Это малоэффективно, товарищ Сталин. До войны усилия немецких авиаконструкторов были направлены на создание истребителей и пикирующих бомбардировщиков для поддержки сухопутных войск на поле боя. Эта стратегия сохранилась до сегодняшнего дня.

– Но мы не можем сбрасывать со счетов то, что ими ведутся разработки по созданию бомбардировщиков дальнего действия. На каком этапе эта работа? У нас нет достоверной информации по этому вопросу. Не так ли, товарищ Голованов?

– Так, товарищ Сталин, – ответил главком. – Точных данных на этот счет у нас нет.

Иосиф Виссарионович, попыхивая трубкой, не спеша прошелся за спинами заседающих и, вернувшись на свое место, произнес:

– Мы поручим нашим разведчикам тщательно проверить, – имеется ли такой план у Гитлера, и если да, то каким образом он будет реализован. Лаврентий Павлович, сколько времени вам надо, чтобы доложить нам о ситуации?

– Неделя, товарищ Сталин.

– Хорошо. – Иосиф Виссарионович сковырнул тампером из кузовка трубки остатки недокуренного табака в малахитовую пепельницу: – Если вопросов нет, все могут быть свободны.

Это совещание, состоявшееся в далеком 1943 году, имело большое значение для того, чтобы немецкие планы оказались сорваны, и сегодня, спустя 36 лет, не случайно вспомнилось Зое Ивановне. Она отвернулась от окна, когда до нее вдруг дошел ароматный запах свежесваренного кофе. Эдуард Прокофьевич стоял перед ней, держа в руках два блюдечка с дымящимися чашками. Когда он успел?

– Должен признаться, что о таких подробностях я и не знал раньше, – произнес Пахомов, услышав от Зои Ивановны о малоизвестном плане фашистов по одновременному уничтожению военного потенциала СССР.

– Чего уж там, – усмехнулась Воскресенская, – в 1943 году Сталин приказал проверить – имеется ли в самом деле такой план у Гитлера?

– Зоя Ивановна, неужели вам поручили…

– Я была одна из тех, кому поручили это задание, – ответила Воскресенская, сделав глоток кофе. – Мне тогда пришлось из Стокгольма, где я выполняла обязанности пресс-секретаря Советского посла в Швеции Александры Михайловны Коллонтай, срочно лететь в Швейцарию, чтобы встретиться с одним своим знакомым – бывшим летчиком люфтваффе Гансом Гюнтером Крафтом, который оказался военным атташе в представительстве Германии в Женеве.

– Ганс Гюнтер Крафт…

– Да. Я тебе не рассказывала, как мы с ним познакомились? Это произошло в Хельсинки. Меня после работы в торговом представительстве СССР в Харбине, вызвали в Москву и перед отправкой в Европу, в 1935 году, послали на стажировку в Финляндию. Там я совершенствовала иностранные языки и знакомилась с особенностями буржуазной европейской жизни. В Хельсинки близко сошлась с писательницей и драматургом Хеллой Вуолийоки. Хелла была убежденной социалисткой. Она считала, что только социалистические идеи способны вытащить мир из капиталистического тупика. Хелла ввела меня в аристократические круги, представляя всем, как баронессу, вынужденную уехать из красной России. Среди ее знакомых оказался молодой немецкий летчик – лейтенант Ганс Гюнтер Крафт. Мы с ним много беседовали тогда, меня удивляло, что человек с прогрессивными и даже либеральными взглядами мог служить нацистам. Но спросить его об этом я не могла.

– Он ведь, кажется, был коммунистом? – спросил Пахомов.

– Он ненавидел фашизм.

– Ну да, я хотел сказать антифашистом.

– Не все антифашисты были коммунистами. Крафт принадлежал к старинному аристократическому клану, но не кичился этим. Так вот, мы частенько встречались с ним в окружении Вуолийоки. У меня была цель – обзавестись полезными связями и знакомствами, чем я и занималась. А Крафт возьми да и сделай мне предложение выйти за него замуж. Я ему объясняла, что не могу, так как у меня растет сын и есть муж. Но он мне не совсем верил, кажется. Спасибо Хелле, она смогла разубедить его, и мы остались с Крафтом друзьями. Следующая наша встреча произошла в Женеве, в 1943 году. Мы с ним встретились в ресторанчике «Альпийское сияние».

– Он был назначен военным атташе после ранения?

– Да. Я едва узнала Крафта. Вместо сильного, хорошо сложенного красавца, каким я его помнила, передо мной возник болезненной бледности, исхудавший инвалид. Он рассказал, как воевал на Восточном фронте – в бою над Смоленском был сбит и потерял руку и глаз. После госпиталя отец Ганса, школьный товарищ Геринга, обратился к тому с просьбой не увольнять сына из армии. Ему не отказали. Два дня мы встречались с Гансом в Женеве, разговаривали. Я убедилась, что он, как и прежде, остался порядочным человеком, и напрямую спросила о плане, якобы вынашиваемом люфтваффе. Крафт сказал, что это не миф, таковой действительно имеется, и ведутся серьезные разработки. По его словам, главный строитель ракетной техники Третьего рейха Вернер фон Браун совместно с авиаконструктором Эрнстом Хейнкелем скрестили бомбардировщик Не-111 и ракету Fi.103 (Фау-1). На выходе получился адский гибрид: «Хейнкель» с пристегнутой ракетой, способный долететь да Центральной России. Там, в точке возврата самолета, от него должна была отделиться ракета, пилотируемая летчиком-смертником, который будет держать курс на объект уничтожения. 200 камикадзе уже подготовлены! «Однако у проекта есть одна загвоздка, – пояснил при этом Крафт, – необходимо модернизировать бомбардировщик Хейнкеля и наладить его серийное производство. Для этого требуются алюминий и редкоземельные металлы – магний, молибден, никель, титан и другие добавки. Эти руды находятся на оккупированных европейских территориях. Самый реальный способ их доставки в Германию – морским путем, через Норвегию. Если этого сделать не удастся, план Генштаба останется лишь на бумаге, не больше». Крафт подробно отвечал на вопросы, не спрашивая, зачем мне это нужно, хотя, все понимал. – Зоя Ивановна грустно улыбнулась, очевидно, вспоминая тот разговор.

– Не удивляйтесь моей осведомленности, я ведь продолжаю служить в армии, – произнес Ганс. – До Швейцарии занимал должность в техническом отделе люфтваффе.

– Но зачем это вам? – спросила Зоя. – Неужели… неужели не навоевались?

– Нет, – ответил он. – Я навоююсь, когда забьют последний гвоздь в крышку гроба нацизма. Гитлер и его окружение делают все для того, чтобы превратить умный и трудолюбивый немецкий народ в грязное, кровожадное стадо из которого вышли сами.

– Зачем же вы служите им?

– Разве? Вы не поняли – кому я служу? – Он налил в бокалы полусухой белый рислинг, сделал небольшой глоток и продолжил: – В данный момент я служу вам, дорогая «баронесса, бежавшая от красного деспотизма». Так, кажется, вас характеризовала наша незабвенная Хелла Вуолийоки?

– Увы, да.

– Знаете, я ведь тогда еще понял, что вы не та, за которую себя выдаете.

– Почему же не изобличили меня? – глядя на свой бокал с вином, спросила Зоя.

– Потому что… полюбил вас, как женщину, и мне нравилось, что вы на стороне тех, кто, как и я, ненавидел нацизм. Я ведь никогда не заблуждался насчет того, чем обернется пришествие Гитлера для немецкого народа – национальной катастрофой! Да! Германия погибла. Только не говорите, что это не так. – Ганс поднял на Зою взгляд, в котором раньше отражалось небо, а теперь в нем не было ничего.

– Это не так, Ганс. Гитлер – еще не Германия и не немецкий народ. Уверена, у вас будет возможность убедиться в этом.

– Надеюсь. – Крафт встал, когда Зоя поднялась с места, и поцеловал ей руку.

– Мы обязательно еще встретимся, Ганс.

Крафт многозначительно улыбнулся, и было непонятно, то ли он поверил ее словам, то ли воспринял их просто как слова, которые следовало произнести на прощание.

– Не сомневаюсь.

– И что потом? – отпив из чашки, спросил Пахомов. – Вы уехали в Союз?

– Через несколько часов из Женевы я отправила шифровку в центр: «Немецкий план по уничтожению советского военного потенциала действительно существует». И уехала. Но не в Москву, а в Стокгольм.

– Неужто и впрямь вам удалось это сделать?.. Сорвать такую операцию?!

– Не только мне, конечно. В Стокгольме мы приступили к работе вместе с супругом Борисом Аркадьевичем Рыбкиным, резидентом. У нас была обширная агентурная сеть в различных странах, – ответила Воскресенская. – Было задействовано подполье. Многие заплатили собственной жизнью…

– Да-а, – заключил Пахомов, когда Зоя Ивановна досказала историю до конца, опуская, по ее мнению, некоторые излишние подробности. – А с Крафтом вы потом встретились?

– Должны были. Но не получилось.

– Да-а, – вновь протянул Эдуард Прокофьевич. – Повороты судьбы.

– Какие там повороты? У каждого за жизнь разных историй наберется столько, что и не пересказать все, – вздохнула Воскресенская и допила свой кофе.

– Зоя Ивановна, может, отдохнете с дороги, я скажу жене, чтобы показала вам вашу комнату.

– Спасибо, не откажусь.

– А мне, с вашего позволения, надо отлучиться ненадолго. Я ведь, как вышел от Крафта, сразу поехал в посольство, доложить Петру Андреевичу, но он оказался в отъезде. Николай Николаевич сказал подойти часа через два…

– Конечно, Эдик, служба прежде всего.

Посол Абрасимов просматривал дипломатическую корреспонденцию, когда в кабинет вошел помощник и доложил, что в приемной дожидается встречи Пахомов. Прошло чуть более трех часов, как дом на Унтер-ден-Линден покинула писательница Воскресенская. Петр Андреевич посмотрел на старинные напольные часы в дальнем углу комнаты и тихо произнес:

– Пусть войдет.

Вид у Пахомова был взъерошенный, хоть он и держался спокойно.

– Зою Ивановну разместили?

– Да, Петр Андреевич.

– Как встреча с Крафтом? – также тихо поинтересовался Абрасимов.

– Она не состоялась, – ответил Пахомов и, обратив внимание на отдельно лежащий на столе посла лист бумаги, зацепился взглядом за строку: «Крафт Ганс Гюнтер обнаружен в своей квартире…» Поняв, что опоздал с докладом, Пахомов лишь спросил: – Вам уже доложили?

– Да. Вопиюще. Что думаете?

– Делом занимается Штази.

– Оно и понятно. Крафт был известным человеком в Берлине. С молодых лет его связывали товарищеские отношения с Эрихом Хонеккером. Не многие могут похвастать дружбой с генеральным секретарем ЦК СЕПГ. – Петр Андреевич на минутку задумался. Он хорошо был знаком с биографией Крафта. Впервые узнал о нем… в 1943 году. Тогда, после тяжелого ранения, комиссар танковой бригады Абрасимов был назначен старшим помощником начальника Центрального штаба партизанского движения Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко и занялся подготовкой диверсионных групп для заброски в немецкий тыл. Одна группа диверсантов была направлена в Стокгольм, для срыва доставок руды редкоземельных металлов транспортными кораблями в Германию. Существенный вклад в успешное проведение операции внес тогда как раз Ганс Крафт. От него исходила очень ценная информация, которую использовали советские диверсанты. Они, наряду с другим, оказывали местным подпольщикам «техническую» помощь в изготовлении мин. Руководил этим делом бывший моряк торгового флота, немецкий коммунист Вельвебер. Местом для изготовления взрывчатки служила квартира стокгольмского стоматолога. Единственное, чего не знал Абросимов и знать не мог, что к сотрудничеству Крафта тогда привлекла не кто иная, как нынешняя писательница Зоя Воскресенская, в то время – подполковник госбезопасности и заместитель резидента в Стокгольме. А Вельвебера привез в Швецию сам резидент советской разведки в этой стране подполковник ГБ Борис Рыбкин. Борис Аркадьевич и Зоя Ивановна, являясь «бойцами невидимого фронта», были известны в дипломатических кругах Швеции, как муж и жена Ярцевы – работники советского посольства, он – советник, она – пресс-атташе. Все закрутилось стремительно. В результате совместной деятельности подпольщиками были подорваны один за другим два судна со стратегическим грузом. Взбешенные такой наглостью, германские спецслужбы кинулись по сантиметру обследовать третий корабль, груженный рудой, и… обнаружили в угольном бункере детонаторы!.. Вскоре нацистской опергруппе удалось вычислить и схватить часть подпольщиков, а самого Вельвебера изрешетили автоматной очередью на одной из улиц Стокгольма. Группа, засланная Абросимовым в Швецию, вернулась в Союз. Но это уже для немцев ничего не меняло. Советские разведчики смогли, используя агентурные связи в Швеции, Норвегии, Дании, Германии и Англии, а также сообщения информаторов, оперативно собрать, обобщить и отправить в центр сведения о маршрутах передвижения конкретных судов с рудой. Работа была проведена огромная, в результате нее советскими и британскими подводными лодками, а также ударами морской авиации с воздуха, были потоплены двадцать три немецких корабля! Ни одному транспорту с рудой не удалось достичь порта назначения. Таким образом, немецкий план по уничтожению военного потенциала СССР потерпел полный крах. За эту операцию Воскресенской и Рыбкину присвоили звания полковников и наградили орденами Красного Знамени. Об этом в беседе о немецком летчике Гансе Крафте Пахомову рассказала Зоя Ивановна, когда тот спросил ее: «Неужто и впрямь вам удалось это сделать»? Эдуард Прокофьевич мог поделиться воспоминаниями Зои Ивановны с послом, но не сделал этого, так как и Петр Андреевич не стал говорить о Крафте больше того, что уже сказал. Он лишь спросил:

– Папка Крафта у вас?

– Нет, она оказалась пустой. Хотя сегодня утром я звонил Крафту, и он сообщил, что «записка от друзей» лежит у него в папке. Он должен был принести ее на встречу, но не явился. Тогда я пошел к нему и обнаружил его убитым в своей квартире.

– Вы уверены, что его убили?

– Даже не сомневаюсь.

– Держите меня в курсе.

Пахомов кивнул, повернулся и вышел из кабинета.

Половину следующего дня Эдуард Прокофьевич провел в представительстве КГБ в ГДР, которое находилось в одном из тихих районов на востоке Берлина – Карлсхорсте. Здесь, на Цвизелерштрассе, располагался советский военный городок, где трудились и проживали с членами семей сотрудники госбезопасности и военной администрации. До середины пятидесятых годов «Карловка», как на свой манер называли Карлсхорст русские, была обнесена колючей проволокой, но потом ее убрали.

Был обеденный час. Зоя Ивановна попросила таксиста остановиться на Лорелейштрассе, одной из красивых улиц Карлсхорста, чтобы пройтись мимо утопающих в зелени домов с высокими черепичными крышами. Каждый свой приезд в Берлин она обязательно находила время, чтобы прогуляться по этой улице. Тронутая воспоминаниями, Зоя Ивановна свернула по аллее в парк и вошла в уютное кафе. Эдуард Прокофьевич встал, когда увидел ее, и помахал рукой. Каких-то тридцать минут назад он позвонил домой и предложил Зое Ивановне встретиться здесь, зная привязанность ее к этому местечку. Скорая на подъем, Воскресенская не заставила себя долго ждать. Когда принесли кофе, он и она с удовольствием сделали по глотку дымящегося ароматного напитка.

– Никогда не думала, что буду скучать по Карлсхорсту, – произнесла она, – но ты ведь пригласил меня не для того, чтобы погрузить в ностальгию.

– Хотел совместить приятное с полезным. Я по делу Крафта, – понизил голос Пахомов. – По нашим данным, вчера утром, примерно за час до моего прихода, от Крафта выходил мужчина в шляпе и плаще. Почти бегом спустился по лестнице, сел в серый «Трабант» и уехал.

– Опрашивали соседей?

– Да, и соседей опрашивали, и осведомителей военной контрразведки. Только мало кто что-то мог сказать из них. В основном поделилась увиденным пацанва, что находилась во дворе.

– Интересно.

– Интересно. Сотрудники госбезопасности ГДР довольно быстро обнаружили тот самый «Трабант» и владельца автомобиля – женщину, разменявшую восьмой десяток лет – Магду Шменкель, которая работает медсестрой в госпитале. Ее допросили.

– Оперативно.

– Вы же знаете, как они умеют работать? Женщина сообщила, что у нее есть друг, который вчера брал ее машину, так как свою отдал в ремонт. Так вот умеют люди. Женщина в преклонном возрасте, а даст фору молодым. Водит автомобиль, встречается с «другом», работает.

– Вот как? Его нашли?

– Тут-то и начинается самое интересное. Нашли. Некто Герхард Шульц, бывший антифашист. Пациент госпиталя, в котором трудится Магда Шменкель.

– Он приезжал к Крафту?

– Да. Со слов самого Шульца, Крафт позвонил в госпиталь, в котором тот лежал, и попросил срочно приехать к нему, они, оказывается, друзья юности. Шульцу ничего не оставалось, кроме как уговорить Магду одолжить автомобиль и по возможности прикрыть его временное отсутствие.

– Ну и?

– Ну и самое интересное – этот самый Шульц, так же как и другие свидетели, говорит, что когда он поднимался на третий этаж, навстречу ему буквально слетел по ступенькам какой-то мужчина в сером плаще и шляпе. Шульц – человек старый, болезненный, шел с трудом и лица разглядеть не успел. Добравшись наверх, он увидел открытую дверь квартиры, вошел и застал страшную картину – лежащего на полу с разбитой головой бездыханного Крафта, хотел было вызвать «Скорую» и позвонить в полицию, но разбитый телефонный аппарат с оборванным шнуром валялся на полу в кухне. Тогда Шульц решил позвонить из уличного таксофона. В сильном волнении спустился во двор и… тут вторая напасть! – автомобиль, за рулем которого он приехал к Крафту, исчез с места парковки. Шульцу стало плохо с сердцем. Он обратился к дворовым ребятам, те сказали, что на ней уехал какой-то дядя в плаще и шляпе. Все, на что хватило у Шульца сил, – это добраться до телефона-автомата и позвонить Магде Шменкель. Вскоре та приехала за ним на такси и полуживого увезла в госпиталь.

– Ты с ними не беседовал?

– Нет. Показания свидетелей запротоколированы, а сами Шульц и Шменкель отпущены под подписку о невыезде.

– Эдик, как ты смотришь на то, чтобы навестить Шульца в госпитале?

– А заодно и фрау Шменкель?

– Конечно.

– В машине у Володи лежит пакет с яблоками для Шульца.

– У Володи?

– Да. Я попросил его сегодня покатать нас по Берлину.

– Зоя Ивановна, рад вас снова видеть, – широко улыбнулся Владимир, когда к машине подошла Воскресенская.

– Я тоже рада тебе, Володя, – приветливо ответила она.

– Едем в госпиталь. Трогай, брат, – шутливым тоном распорядился Пахомов.

– Будет сделано, ваше превосходительство, – в том же духе отозвался водитель.

Молодая работница регистратуры, выслушав безукоризненную немецкую речь Эдуарда Прокофьевича, вежливо ответила, что через минуту к нему подойдет сестра из терапевтического отделения. Так и произошло. Вскоре из боковой двери появилась худенькая девушка в голубом медицинском костюме и шапочке, подошла к Пахомову и, кивком ответив на приветствие, произнесла:

– Вы спрашивали Герхарда Шульца? Дело в том, что он сегодня утром выписан за нарушение режима пребывания в госпитале.

– Но у него больное сердце…

– Его состояние удовлетворительное, он направлен на амбулаторное лечение по месту жительства.

– Извините, а можно увидеть медсестру… Магду Шменкель?

– Она с сегодняшнего дня в отпуске.

– А как с ней связаться?

– Я не могу дать ее телефон или домашний адрес без согласования.

– Согласования с кем?

– Извините, с вашей просьбой лучше обратиться в администрацию госпиталя.

– Где находится администрация?

– Извините, но сегодня уже вы никого не застанете. Все руководство, за исключением дежурных врачей, после обеда на научной конференции. Приходите завтра с утра, вам ответят на все вопросы и помогут их решить. До свидания.

Когда медсестра ушла, Эдуард Прокофьевич вновь подошел к окошку регистратуры и, попросив телефон Шменкель, показал удостоверение сотрудника Штази. Без лишних разговоров заполучив телефон, а заодно адрес медсестры и ее друга, Пахомов наклонился и тихо произнес:

– О моем визите к вам прошу не распространяться. Никому. Вы меня понимаете?

– Конечно, товарищ.

По пути Зоя Ивановна попросила Владимира заехать во двор дома, в котором проживал Крафт, и не удержалась от вопроса к Пахомову:

– Откуда удостоверение?

– Выдано в рамках партнерских связей между КГБ и Штази.

– При мне такого не было. Молодцы. Эдик, когда приедем, поднимись к соседям, поговори, может, кто-то из них еще что-нибудь вспомнил. А я с обитателями двора пообщаюсь.

Трое парней примерно 15–16 лет и две девчонки на вид их же возраста на дальней от подъезда лавочке слушали советский кассетник на батарейках «Весна», который воспроизводил рок-н-ролл в исполнении модной в ГДР группы «Крайс». Когда Зоя Ивановна подошла к ним, один из ребят уменьшил звук и без того негромко играющего магнитофона.

– Извините, могу ли я спросить вас? – улыбнулась женщина одному из парней. Тот, выключив музыку, подчеркнуто любезно ответил:

– Вы хотите спросить всех или только меня одного?

Кто-то хохотнул, но вид красивой и строгой женщины, несмотря на ее улыбку, не вызвал у остальных желания поддержать шутку своего товарища.

– У вас во дворе вчера угнали автомобиль.

– У нас и человека вчера убили!..

– Причину смерти должно установить следствие. Утверждать такое преждевременно, – прервала парня с магнитофоном женщина и продолжила: – Скажите, пожалуйста, а никто из вас не видел, как вчера здесь машину угнали?

– Я видел, – опять отозвался словоохотливый парень. – Этих вчера тут не было. Они из соседнего двора. Принесли кассету послушать, последний концерт группы «Крайс». Вам она нравится?

– Хорошая группа. У меня сын недавно купил их последнюю пластинку, записанную в Чехословакии, – заставила вскинуть брови теперь уже всей честной компании Зоя Ивановна. – Ну, что, поговорим?

– А вы из полиции? – спросил и повернулся к ребятам собеседник. Те не преминули отреагировать:

– Ладно, Гус, увидимся вечером. Пошли мы.

– Нам действительно надо поговорить, – уже без улыбки повторила Зоя Ивановна.

– А удостоверение у вас есть, полицейское?

– Я из МГБ.

– О-о, – поскучнел вдруг парень, согнав с лица ухмылку. – Мне отец говорил, что МГБ – страшная организация.

– Ничего страшного в ней нет. МГБ защищает честных граждан и страну от врагов.

– И вы тоже?

– Давай сначала о деле поговорим?

– Ну, вчера мы – я, Мартин и Йозеф сидели вон на той лавочке и слушали магнитофон. А здесь, где мы сейчас, ну-у… вернее, вот сюда, подъехал серый «Трабант». Из него вышел мужчина… пожилого возраста и, пройдя мимо нас, вошел в подъезд. А вскоре из подъезда вышел другой мужчина, подошел к «Трабанту», завел его и уехал.

– Погоди, а как выглядел первый, который приехал?

– Во что одет?.. Он был в голубом джемпере и черных брюках. Такой… не толстый, но и не худой… Что?.. Какого роста? Высокий. А… вот еще – волосы у него крашеные, шатен. У меня мама парикмахер, я в этом кое-что понимаю. А второй дядя, который уехал на автомобиле, невысокий, нет, нормального роста, но полноватый, был одет в длинный серый плащ и шляпу. Лица я не разглядел.

– А вам не показалось странным, что на машине приехал один, а уехал на ней другой?

– Нет, так ведь иногда бывает, когда на одной машине ездят разные люди, ну-у, члены одной семьи, например.

– Гус, можно тебя так называть?

– Ага.

– С чего ты взял, что они из одной семьи?

– Да не знаю. Мужчина подошел, открыл машину, как свою, сел, завел и уехал. Я и подумал, либо друг, либо брат. Чего тут странного?

– Понятно. А еще машины были во дворе?

– Вон та, – указал пальцем парень на «Мерседес». – Она тут дня два стоит. Не знаю чья.

– Ладно, что потом?

– Вышел первый мужчина, оглядел двор, подскочил к нам, взволнованный, спрашивает – не видели, кто угнал его машину?! Мы удивились и рассказали то, что и вам. Он поинтересовался, где поблизости имеется таксофон, и ушел.

– Он быстро шел?

– Ну-у, да.

– А первый, который на машине уехал?

– Этот?.. Тоже быстро. Но… знаете, этот оступился, когда подходил к машине. Кажется, подвернул ногу. Вот – вспомнил! Нас тогда удивило, что он не выругался.

– А это обязательно – ругаться?

– Дело в том, что у нас перед подъездом залили бетоном площадку, чтобы потом выложить плиткой. Площадка выходит к тротуару, который немного выше ее. Теперь почти все, особенно не местные, там спотыкаются и всегда ругаются.

– Прямо все?

– Мужчины – все. Женщины – через одну. Этот ногу подвернул и не выругался. Мы даже предположили, что он – гей. Походка у него такая, знаете, когда стал прихрамывать, на женскую была чем-то похожа.

– Спасибо, Гус, ты очень помог, – поднялась с лавки Воскресенская, увидев выходившего из подъезда Пахомова. Тот махнул ей рукой и, споткнувшись о край выступающего тротуара, довольно громко чертыхнулся.

– Я ж вам говорил, – обрадовался Гус, – а вы не верили.

Шульц жил на окраине Берлина в маленьком флигеле. Владимир, подъехав к нему, заметил серый «Трабант», припаркованный тут же, и усмехнулся:

– Вот это мы вовремя подкатили. Эдуард Прокофьевич, вы, наверное, здесь выйдете, да? Я тогда отъеду немного, в сторонке поставлю «Волгу», чтобы не бросалась в глаза.

– Конечно, Володя, – ответил Пахомов и, повернувшись к Воскресенской, спросил: – Что, проверим вашу версию, Зоя Ивановна?

Когда они еще выезжали со двора Крафта, Зоя Ивановна попросила навестить сначала Шульца и, рассказав о беседе с Гусом, спросила Эдуарда Прокофьевича, удалось ли тому узнать что нового у соседей?

– Даже не знаю, – ответил он. – Все, что запротоколировано в свидетельских показаниях, то и услышал. Но что меня насторожило, никто не мог припомнить, был ли подозреваемый в шляпе и пальто. А одна бабулька, которая, с ее слов, возвращалась из военторговского продуктового магазина, видела мужчину, выходящего от Шульца без всякой шляпы и плаща. По ее описанию, тот был одет…

– В голубой джемпер и черные брюки?

– Точно.

– Это Шульц.

– Мы на верном пути. Хотя Шульц и не отрицал, что побывал в квартире у Крафта.

– Не отрицал. Но мне кажется, что он именно тот, кто нам нужен, – напустила тумана Воскресенская, сама не подозревая о том, что раскройся в этот момент вся подноготная Шульца, пришлось бы ахнуть и не только ей.

– Вот и разберемся – кто и зачем приезжал к Крафту.

– А еще – был ли на самом деле… угнан автомобиль? Это тоже еще бабка надвое сказала.

– В смысле?

– В смысле – надо проверить.

– Что ж, все, кто нам нужен, в сборе. Зоя Ивановна, начнем?

– Конечно.

– Что вам угодно? – отворив на стук дверь, загородила собой проход крепко сложенная женщина преклонного возраста.

Эдуард Прокофьевич, поздоровавшись, произнес:

– Вы хозяйка серого «Трабанта», который был угнан вчера с места парковки по адресу…

– Что вам угодно? – повторила вопрос женщина, сдерживая эмоции. У нее был довольно низкий голос. – Мой автомобиль найден и повода для беспокойства нет. Извините, у меня дела. – Она сделала шаг назад, чтобы захлопнуть перед носом Пахомова дверь, но тот уже держал в руке удостоверение Штази и, раскрыв его, показал женщине.

– Нам необходимо уточнить некоторые детали происшествия. Вы ведь в курсе, что вчера было совершено убийство? Предполагаемый убийца мог использовать ваш автомобиль в преступных целях. Вы позволите нам войти и задать вам несколько вопросов?

– Не знаю, я не хозяйка, я… приехала к больному выполнить назначения доктора…

– Фрау Шменкель, если не ошибаюсь? – не упуская инициативу, произнес Пахомов. – Надеюсь, хозяин находится дома? Вы своими свидетельскими показаниями очень помогли бы делу.

– Но мы уже отвечали следователям на все вопросы…

– Повторюсь, наша беседа необходима для соблюдения некоторых формальностей.

– Что ж, – неуверенно отступила в темную прихожую женщина, – если вы настаиваете. Герхард!

– Кто там, Магда? – показался из комнаты высокий шатен, чиркнув по незваным гостям, как спичкой, неприятным взглядом светло-голубых глаз.

– Они говорят, что из Штази. Хотят уладить какие-то формальности.

– Я себя плохо чувствую и не намерен отвечать ни на какие вопросы, – ответил твердым голосом мужчина. – Вчера я все рассказал уже следователям. Мне больше нечего добавить.

– Вы, если не ошибаюсь, Герхард Шульц?

– Да, и это последний вопрос, на который я ответил. Прошу покинуть мой дом, меня ждут медицинские процедуры.

– Мы можем вас вызвать повесткой, и тогда вы потратите намного больше времени и сил, чтобы добраться к нам. Впрочем, как будет угодно.

– Мне угодно, чтобы вы оставили меня в покое.

– Зря вы так. Зря.

Державшаяся все это время «в тени» Зоя Ивановна сделала едва заметный знак, и Эдуард Прокофьевич вышел за ней из флигеля и прищурился от солнечных лучей:

– Такая темень в прихожке. Могли б и свет включить.

– Пока ты разговаривал, я немного осмотрелась, привыкнув к темноте. Сбоку от меня находилась настенная вешалка. На ней висели два темных плаща – мужской и женский, и такая же темная мужская куртка.

– Серого плаща там не было?

– Не видела. Но то, что мы пришли для них не вовремя, это – точно. Их надо задержать. Иначе они скроются.

– Вы думаете?

– Да.

– Но мы не имеем права арестовывать немецких граждан. Это могут сделать только представители немецких спецслужб.

– А удостоверение Штази?

– Оно выдано для беспрепятственного прохода в учреждение госбезопасности ГДР, ну и для использования не в столь значительных обстоятельствах.

– Эдик, не знаю кто такая Шменкель, а Шульц, возможно, никакой не антифашист и, скорее всего, не гражданин ГДР. Возможно, он бывший нацист. Связывайся с коллегами.

– Хорошо. Тогда вы с Володей оставайтесь в машине и следите за флигелем. А я смотаюсь до ближайшего таксофона.

Минут через десять после того, как Пахомов ушел, пробурчав: «Надо же, именно сегодня Володе досталась машина без рации», во дворе флигеля показались двое. Шульц и Шменкель огляделись и, не заметив ничего подозрительного, скорым шагом направились к своей легковушке. Володя, выдержав дистанцию, тронул «Волгу» следом за «Трабантом». Минут двадцать машины петляли по улицам Берлина. Вскоре «Трабант» направился в сторону бывшего Дворца Блюхера в районе Митте, в нескольких кварталах от которого находилось американское посольство. Когда машина подъезжала к одному из зданий на Кирхштрассе, ее «подрезали» два «паккарда». «Трабант» прижался к тротуару и остановился. Тут же к нему подскочили четверо мужчин в костюмах, вытащили водителя и пассажирку из салона легковика, пересадили в один из «паккардов» и сразу же все разъехались, включая «Трабант» фрау Шменкель, за руль которого сел, по предположению Владимира, сотрудник Штази.

– Володя, едем назад.

– За Эдуардом Прокофьевичем?

– Да.

Немного не доезжая до флигеля Шульца, Владимир увидел Пахомова.

– Ну что, взяли их? – сев на переднее сиденье, повернулся он к Воскресенской.

– Взяли.

– Это контрразведка. Четко работают ребята, – сказал Пахомов и добавил: – Мне надо к коллегам. Володя, подбросишь и можешь считать себя в распоряжении Зои Ивановны.

– Нет-нет. Я с вашего позволения погуляю немного по Берлину. У меня тут есть свои любимые улочки, уголочки, похожу, подумаю, повспоминаю, – сказала Воскресенская.

Вечером, вернувшись домой довольно уставшим, Пахомов застал двух Зой на кухне. Зоя Ивановна пила кофе, Зоя Климентьевна – чай.

– Добрый вечер, – произнес он и направился в ванную комнату мыть руки.

– Как дела? – спросила супруга, когда Эдуард Прокофьевич сел за стол.

– Нормально, – ответил он и усмехнулся: – Зоя Ивановна, вы как всегда оказались правы. Еще чуть-чуть и мы упустили б этих голубчиков.

– Шпионы империализма?

– Похоже на то.

«Шульц, Герхард Шульц… антифашист… друг Ганса Крафта. Шульц… Мужчина в сером плаще бьет по голове Крафта и, забрав из папки документы, сбегает вниз, садится в машину и уезжает. Мужчина в плаще знал о папке и ее содержимом – списках бывших нацистов, ставших агентами ЦРУ, и продажных чиновников из правительства ГДР. Человек в плаще знал об этом и боялся разоблачения? Или его наняли, чтобы обрубить концы? Кто?.. Ладно, допустим. Допустим, Крафт, чувствуя неладное, позвонил Шульцу. Почему не в полицию?.. Нестыковка! Пахомов говорил, что созванивался утром с Крафтом и тот сказал, что все хорошо. Так. Убийца сбегает вниз и уезжает на машине Шульца. Со слов парня во дворе, мужчина в плаще спокойно открыл дверцу автомобиля, завел его и уехал. Машина чужая, значит, он действовал отмычкой. Опять нестыковка! Если б он действовал отмычкой, пусть даже и ловко, это все равно заняло бы больше времени, чем открыть и завести машину родным ключом. Как сказал этот парень по имени Гус: «Открыл машину, как свою, сел, завел и уехал»? Так, кажется. Получается, угонщик имел ключи от автомобиля. От этого автомобиля, а не от других, которые также стояли во дворе. Откуда у него ключи? Ответ напрашивается такой, что автомобиль был не чужой, а его автомобиль! Значит, мужчина в плаще был хозяином, а если точнее, то хозяйкой автомобиля?.. Как точно подметил… Гус – «мужчина» споткнулся и подвернул ногу, от боли, возможно, на минутку потерял бдительность и выдал в себе женщину изменившейся походкой. «Статный, полноватый», если изменить мужской род на женский, то получается описание… фрау Шменкель – «статная, полноватая». Странно, почему мне кажется знакомым ее лицо. Не припомню, чтобы мы встречались раньше. Хм. И что?.. Она убийца?.. Но Ганс Крафт был высокого роста, и вряд ли Шменкель смогла б ударом по голове убить его. Даже такой женщине, как она, это не совсем по силам. Нет. Бил мужчина. Бил… Шульц?! Так выходит? Он охотился за списком Крафта? Вошел к нему в доверие, как бывший антифашист?.. Нет, опять что-то не так… не хватает звена. Если убийца Шульц, то как он узнал о списках?.. Какова роль Шменкель в этой истории? Она – наводчица? Медсестра… медсестра имеет право оказывать услуги находящимся на амбулаторном лечении больным. А вот Шульц…»

Зоя Ивановна, гуляя по Берлину, размышляла о гибели Ганса Крафта. Понимала, что совершено убийство, но если б она могла сейчас допросить Шульца и Шменкель, конечно, много чего расставилось бы по местам. Однако в ее случае оставалось ждать результатов расследования. Вечером, когда вернется Пахомов, он поделится конфиденциальной информацией. Зоя Ивановна погуляла по центральному проспекту Берлина, посидела у фонтана «Дружба народов» на площади Александерплац. Удивляясь, как площадь успела похорошеть и застроиться новыми зданиями, полюбовалась на телевизионную башню – самое высокое сооружение в Германии, на знаменитые вращающиеся часы, по которым можно определить время в различных странах мира. Ближе к вечеру, устав от экскурсии, которую сама себе устроила, Зоя Ивановна поймала такси и уехала к Пахомовым. Когда Воскресенская позвонила в дверь, Зоя Климентьевна обрадовалась:

– Как вы вовремя, у меня как раз ужин готов.

– Может, поужинаем попозже, Зоенька, – просительно улыбнулась гостья, – я сейчас с удовольствием выпила б чашку кофе.

– Хорошо. А я за компанию с вами выпью чаю.

Женщины только и успели сделать по глотку, когда в дверях зашуршал ключ и в прихожую вошел Эдуард Прокофьевич. Вид у него был усталый. Поприветствовав дам, он снял куртку и направился в ванную мыть руки.

– Как дела? – поинтересовалась за столом супруга.

– Нормально, – ответил он и усмехнулся: – Зоя Ивановна, вы как всегда оказались правы…

Когда немного разговорились, Воскресенская спросила:

– Что еще новенького удалось узнать?

– В машине Шменкель, в багажнике, был найден серый мужской плащ.

– Та-ак. Тот самый?

– Представьте, да. Фрау Магда, правда, утверждала, что плащ, который принадлежал ее покойному супругу, она собиралась сдать в комиссионный магазин, поэтому и взяла с собой.

– Немки – они хозяйственные, прижимистые, – усмехнулась Воскресенская. – Если можно за мужний плащ выручить деньги, его не станут выбрасывать, даже если это – улика!

– Надо же, – мотнул головой Эдуард Прокофьевич и улыбнулся жене. – А ты мою дачную куртку в прошлом году выкинула в мусорный бак.

– Не нравится, женись на немке, – тут же обиделась Зоя Климентьевна.

– Нет-нет, я ведь просто к слову сказал, – поспешил исправиться муж. – К тому же этот плащ не принадлежал ее покойному мужу. Она его взяла у Крафта с вешалки.

– Ох уж эти мужчины, вечно скажут, не подумав. Эдик, ты же присутствовал на допросе? – перевела разговор в нужное русло Зоя Ивановна.

– Да, – выдохнул тот.

– Каким образом тебя допустили?

– У нас ведь с немецкими товарищами в прошлом году был подписан протокол о сотрудничестве КГБ и Штази, включая содействие в следственных и других вопросах, представляющих обоюдный интерес. Так вот, поначалу и Магда Шменкель, и Герхард Шульц отрицали свою причастность к убийству Крафта. Но когда допрос перешел в интенсивную фазу с вескими аргументами, перестали отпираться. Первым, как ни странно, начал давать показания Шульц. С его слов, они были знакомы с Гансом давно, оба – бывшие узники Бранденбургской тюрьмы. Крафт, будучи человеком с тяжелым характером, по утверждению Шульца, с годами и вовсе помрачнел, перестал общаться со старыми товарищами. Лишь поддерживал отношения с ним, и то, когда нуждался в деньгах – занимал по мелочи, но не спешил отдавать назад. Шульц не раз напоминал ему о растущем долге. Все безрезультатно. Тогда он додумался попросить фрау Шменкель об услуге. Та ведь помимо дежурств в госпитале еще выполняла некоторые функции патронажной сестры, оказывая старикам медпомощь на дому – ставила уколы по назначениям врачей, в том числе и Крафту. Так что вполне могла застать момент, к примеру, когда Крафту почтальон принесет пенсию. Отчего ж ей в этом случае не позвонить Шульцу, чтобы тот «по горячим следам» мог потребовать у должника вернуть хотя бы часть денег. Вчера она как раз посещала Крафта и увидела на столе свежую пенсионную квитанцию. О том и сообщила по телефону Шульцу в госпиталь, покуда хозяин квартиры укладывался в комнате на диван, чтобы принять укол. Герхард спросил разрешения Магды воспользоваться ее «Трабантом», так как хотел побыстрее обернуться туда и обратно, чтобы в госпитале, где он находился на профилактическом лечении, не успели обнаружить его отсутствия. Ключи от машины лежали в ящике ее стола в сестринской комнате. Магда разрешила. Она жила в многоквартирном доме недалеко от госпиталя, так что Шульцу ничего не стоило взять ее авто и приехать к Крафту. Шменкель была еще там, только ушла в ванную комнату помыть руки. В это время между Крафтом и Шульцем произошла ссора из-за денег. Словесная перепалка переросла в потасовку, Крафт бросился на Шульца, чтобы выставить того из своей квартиры, но последний, по собственному утверждению, в пылу схватки, лишь оттолкнул обидчика от себя, да, видно, что неудачно. Не устояв на ногах, у него же не было руки, чтобы опереться, Крафт упал, неуклюже ударился головой о каменную столешницу декоративного стола, с подставкой для телефона, и скоропостижно скончался на месте. И Шменкель, и Шульц оказались в полном смятении от случившегося. Однако Герхард, придя в себя первым, велел Магде надеть мужской серый плащ, который висел на вешалке у Крафта, благо та была в брючном костюме, нахлобучил ей на голову шляпу и сказал, чтобы она вышла на улицу, где стоит ее «Трабант», села в него и уехала. Перепуганная Магда сделала все в точности. Вскоре и сам Шульц вышел во двор. Там, на скамейке, сидели какие-то подростки, спросил их для пущей верности, кто угнал его машину и ушел. А выдумка о том, как его на «Скорой», вернее, на такси увезла в госпиталь медсестра, о чем он рассказал следователям ранее, просил бы счесть за слабость старого, больного человека, попавшего в нелепую жизненную ситуацию.

– Это понятно. Шульц не сомневался, что его вычислят, ведь ребята во дворе видели, как он приехал на «Трабанте», а потом поднялся в дом. Вот он и придумал легенду с мужчиной в плаще, чтобы как-то вывести из-под удара себя и Шменкель. Но кто взял документы из папки Крафта? Вот в чем вопрос! Как следует из всего сказанного, ни Шульц, ни Шменкель о них ничего не знали, да и бумаги эти были им без надобности. Если им верить, то так и получается?

– Ну да. Только ведь Шульц, пусть и по неосторожности, убил человека, а Шменкель, будучи медработником, повела себя, по меньшей мере, странно, если не сказать преступно, ведь никто из них и не подумал позвонить в «Скорую помощь» и в народную полицию.

– Думаю, они оба понимают, что за содеянное придется отвечать по закону. Ты все правильно говоришь, Эдик. Но где бумаги, о которых Крафт сообщил по телефону, он ведь собирался их принести на встречу с тобой?

– Да. Они пропали.

– Откуда у Крафта появились эти бумаги и куда они пропали?

– Надеюсь, что очень скоро смогу ответить на ваш вопрос.

– Иначе мы концов в этом деле не найдем.

– Будем работать.

На следующий день дополнительные осмотры квартиры и машины Шменкель, а также флигеля Шульца, которые вместе с немецкими коллегами провел и Пахомов, ничего не дали. Зоя Ивановна ждала его в кафе, что находилось в парке на Лорелейштрассе. Он пришел и сообщил, что поиски не увенчались успехом. Будто ожидая такого исхода, Воскресенская сказала:

– Нужно прощупать плащ, который был на Шменкель.

– Смотрели, ничего нет.

– Эдик, у некоторых немецких плащей в воротниках имеются специальные картонные подкладки. Если их аккуратно распороть надвое, то между ними можно заложить небольшой клочок бумаги, который на ощупь не обнаруживается. Ты сам его смотрел?

– Сам нет, но думаю, это возможно сделать, – взглянул на часы Пахомов. – Если б еще с часик…

– Иди, работай, Эдик. Лорелейштрассе – одно из моих любимых местечек в Берлине. Я прогуляюсь, а потом вернусь сюда и с удовольствием выпью еще чашку кофе.

– Я быстро, Зоя Ивановна.

– Работай.

Через час Эдик принес бумагу с фамилиями. Оригинал, который был найден в подкладке, остался у немецких друзей, но Пахомов выписал себе в блокнот все, что там было, и теперь показал Воскресенской.

– Этого не может быть! – заключила она, после того как взглянула на фамилии внедренных в Восточную Германию агентов ЦРУ и двух работников аппарата правительства ГДР, которые поддерживали связь с деятелями Западного Берлина. Ты-то сам что думаешь, Эдик?

– Пока не готов ответить. Мне надо в посольство, Зоя Ивановна.

– Поезжай, вечером встретимся дома. – Воскресенская заказала еще чашечку кофе. Вскоре официант принес ароматный с дымком напиток. Она сделала маленький глоток и задумалась.

Черный кофе без сахара здорово бодрит. Альфред Рихер остановил свой «Мерседес-Бенц» на обочине, достал из перчаточного ящика термос-кружку и, открутив крышку, сделал два небольших глотка горьковатого напитка.

1979 год. 17 ноября. Вюрцбург, северо-запад Баварии

Он был в пути около сорока минут. Гнал машину по лесистой местности, миновал пять небольших деревень, проехал около тридцати километров по главной магистрали и, наконец, свернув с нее на дорогу, ведущую в сторону границы с ГДР, остановился на обочине. Обжигая горло, Альфред Рихер делал глоток за глотком, обретая уверенность от вкуса и запаха кофе. В кармане у него лежало удостоверение сотрудника федеральной миграционной службы ФРГ. В нем же имелась приписка – всем службам оказывать содействие предъявителю сего документа. И это тоже внушало ему уверенность. Поэтому, когда через два с половиной километра «Мерседес-Бенц» остановил западногерманский патруль, он спокойно отдал им свою книжечку. Покуда один патрульный скрупулезно изучал удостоверение, второй подошел и спросил:

– Куда следуете?

– Вот, он знает, – кивнул на первого Рихер. Тот, повернувшись, показал напарнику документ и вернул его хозяину. Патрульные молча подняли шлагбаум. Они знали, что по таким документам здесь разъезжают сотрудники американской военной разведки. Время было – половина пятого утра. Проехав еще пару километров, вербовщик и главный агент спецподразделения 422-го батальона военной разведки армии США, дислоцированного в Вюрцбурге, в одной из двухэтажных вилл на Айзенманштрассе, Альфред Рихер вновь остановился, но уже перед восточногерманским патрулем. В багажнике его автомобиля находился полевой армейский сейф с секретными документами, который он похитил из офиса. Рихер попросил пограничников срочно позвонить в Берлин и сообщить о нем в министерство госбезопасности. Вместо этого пограничники позвали дежурного офицера, а тот протелефонировал в свой вышестоящий штаб. Оттуда приказали взять перебежчика под охрану и посадить в карцер до особого распоряжения. В принципе задержание нарушителей на границе двух Германий было не таким уж невиданным делом. Стоило ли в выходной портить начальству отдых? Нет, конечно. Вот если б с этой стороны на Запад кто-нибудь сбежал, тогда другое дело. Напрасно Рихер пытался убедить молодых пограничников взломать сейф. Его и слушать не стали до особого распоряжения сверху.

Тем временем на Айзенманштрассе хватились пропажи. А случилось следующее: положившись на надежность двух стальных дверей с кодовыми замками, дежурный мирно спал в одном из офисных кабинетов, соорудив из стульев себе лежак. Утром, проснувшись и обнаружив две двери распахнутыми, бедолага впал в ступор, но ужас ожидал его впереди, когда он увидел открытым и кабинет командира подразделения, из которого пропал сейф с секретной документацией! Судя по всему, злоумышленник был один, потому и не стал с сейфом в руках терять время и силы на то, чтобы закрывать за собой двери, которые к тому же затворялись с щелчком, а предпочел поскорее спуститься вниз и, поместив сейф в багажник машины, скрыться с места преступления. Подписавший себе приговор, дежурный даже не подозревал, насколько был близок к истине. Именно так и поступил Рихер, полагая, что чем раньше пересечет границу и передаст в руки сотрудников контрразведки добытые им секретные документы, а в их числе и данные на десятерых основных агентов ЦРУ, внедренных в различные службы ГДР и в аппарат правительства, тем больше шансов накрыть всех одним махом. А это уже весомые козыри при переговорах о размере денежного вознаграждения. Но план Рихера оказался хорош лишь в задумке. На деле все пошло не так. Обнаружив пропажу, западная разведка первым делом предприняла все меры, чтобы отозвать из Восточной Германии своих людей, фамилии которых оказались «засвечены» среди бумаг в украденном сейфе. Ну и, конечно, поступила команда перехватить и уничтожить похищенные Рихером секретные документы, а самого предателя ликвидировать. Наряду с другими, приказ получил и один законспирированный в Восточном Берлине агент под кодовым именем «Джереон», он же – Ганс Гюнтер Крафт – бывший антифашист, которого считал соратником по борьбе с нацизмом сам Эрих Хонеккер!

Крафт был завербован в конце 70-х не кем иным, как Альфредом Рихером! Западные хозяева до сего дня относились к Крафту как к ценному приобретению. Блестящая перспектива – при надлежащей «обработке» из него мог получиться канал влияния на главу государства. Западная разведка пыталась повторить успех Штази, когда в окружение федерального канцлера ФРГ Вилли Брандта удалось внедрить офицера восточногерманской разведки Гюнтера Гийома. Уверенно продвигаясь по карьерной лестнице, Гийом дорос до должности личного референта и руководителя канцелярии федерального канцлера ФРГ. Кто знает, каких еще высот достиг бы Гийом, если не предательство, в ходе которого он был разоблачен, а для Вилли Брандта, как известно, дело кончилось скандальной отставкой.

Западные хозяева Крафта понимали, что шансов выполнить задание у него немного, но в то же время не исключали вероятности, что беглец вполне мог заявиться к нему, если того обложат со всех сторон. Было известно, что Крафт и Рихер считались давними друзьями, которых после раздела Германии судьба раскидала по разные стороны Берлинской стены. В то же время никто не сомневался, что выполнение задания ставило крест на дальнейшей работе Крафта в западной разведке. Ведь акция возмездия должна была стать показательной, дабы ни у кого не оставалось иллюзий в неотвратимости кары за предательство! А это, в свою очередь, значило, что очень скоро контрразведка вычислит «мстителя» и схватит. Раскрытый агент – «расходный материал». Увы, в случае невыполнения задания конец был тот же – фамилия Крафта значилась в списке западных агентов. Штази его схватила бы. Так что о внедрении в ближайшее окружение главы ГДР думать не приходилось. В лучшем случае, Крафту могли обеспечить «зеленый коридор» на Запад, а в худшем – нашли б скончавшимся у себя в квартире от какого-нибудь сердечного приступа.

Альфред Рихер посмотрел на часы. Семь минут понадобилось ему, чтобы справиться с двумя пограничниками. Они лежали рядышком, связанные по рукам и ногам своими же поясными и брючными ремнями, с кляпами во рту и выпученными от злости глазами. Было видно, что оба понимали – этого не случилось бы, плюнь они на просьбу заключенного сводить его в сортир по нужде.

Рихер поторапливался, чувствуя, как время подобно песку утекает сквозь пальцы, обесценивая всю его работу, страхи и риски. Полдня пробыл он в карцере, теперь же, за рулем своего «Мерседеса», направлялся в округ Лихтенберг, где располагалась штаб-квартира Штази. Оставалась еще надежда на то, что там оценят важность доставленных им материалов. Главное – успеть! Успех операции заключался в ее неожиданности. Ведь как только обнаружится пропажа документов в вилле на Айзенманштрассе, агентов предупредят об опасности и те уже очень постараются не попасть в руки спецов генерала Кратча, начальника контрразведки ГДР. А самого Рихера, вероятнее всего, попытаются убрать. Такой поворот событий никак не входил в его планы. Да, рано или поздно все выяснится, и прохлопавшим ценнейшую информацию начальникам в погонах это будет стоить карьеры, а может и свободы! Но ему, Рихеру, оттого почему-то легче не становилось. В Восточном Берлине он находился сейчас в не меньшей опасности, чем на Западе, особенно после того, как пришлось совершить два побега, сначала там, потом здесь. Нелепость!.. Рихер хоть и старался сохранять присутствие духа, но все же понимал, что факт хищения документов на Айзенманштрассе, конечно, уже обнаружен, и все меры по выявлению предателя приняты. Вряд ли вычислить его экспертам составило много труда. Элементарная «поверка» сотрудников и запрос пограничникам о случаях пересечения границы прямой наводкой укажет на него, Рихера. Так что, попав в цейтнот, он стал мишенью для всех. Но что было делать? Сидеть в карцере, в ожидании того, пока добытая с риском для жизни секретная информация преспокойно устареет, и, подобно испорченной от времени квашеной капусте, спровоцирует спазм желудка у потребивших ее? Черт. Так и так шансы на благополучный исход таяли, как лед в стакане с виски, который он попивал, придумывая план похищения секретных документов. Рихер уже подъезжал к Штази, когда красным огоньком перед глазами вспыхнул сигнал тревоги. Он вдруг ясно понял, что если восточным агентам поставлена задача арестовать его, то западным – приказано ликвидировать предателя любым путем. В том числе на подходе к Штази, куда, нетрудно догадаться, с крадеными документами пребудет изменник. Достойное место для «встречи»! Как быть?.. Рихер воспроизвел в памяти берлинский адресок своего давнего приятеля. У него можно было найти временное убежище, чтобы собраться с мыслями в более или менее спокойной обстановке. «Этот не сдаст, – размышлял Рихер, – этот, как и я, любит деньги и за «хрустящие» будет молчать как рыба. А если не согласится помочь, что ж, придется заткнуть ему рот навсегда». Он прибавил газу и, минут через двадцать выскочив на нужную улицу, свернул во двор искомого дома. Припарковавшись у бордюра в дальнем от въезда углу, Рихер заглушил разгоряченный мотор, вышел из автомобиля и запер дверцы. «Кажется, этот», – приглядевшись, направился он в один из подъездов. Взойдя вверх по ступенькам, остановился на лестничной площадке, нажал на звонок. Через минуту дверь отворилась. В проеме возник хозяин квартиры.

– Здравствуй, дорогой друг. Узнаешь ли ты меня? – спросил гость.

– Альфред?.. – прищурившись, произнес Ганс Гюнтер Крафт и отступил в сторону, чтобы пропустить в квартиру человека, которого ему надлежало убить. – Узнаю, узнаю и, признаться, имел предчувствие. Я ведь так и не дождался сигнала о том, что ты передал для закладки в тайник информацию для меня. Сегодня последний срок…

– Довольно. Я ведь сам явился. Ты один дома?

– Один. Проходи.

– Пройду. Давненько мы не виделись.

– Давненько, давненько. Выпьешь чего-нибудь?

– Я бы не отказался от кофе, – закрыв за собой дверь, направился за хозяином в кухню Рихер. – Надеюсь, кофе у тебя есть, раз ты «имел предчувствие».

– Само собой, дружище, само собой. Что ж, рассказывай, каким ветром тебя занесло?

Гость посмотрел на телефонный аппарат на столе и, подойдя к нему, произнес:

– Если не возражаешь, я отключу его на время.

– Опасаешься прослушки?

– Береженого Бог бережет. – Рихер вытащил вилку из розетки. – Слушай, Ганс, я попал в переделку и вынужден обратиться к тебе за помощью.

– Очень кстати. У меня как раз приказ убить тебя, Альфред. Что скажешь?

– Не удивляюсь, – холодно сверкнул глазами тот. – Американская военная разведка наверняка за мою голову посулила кругленькую сумму. А?

– Не переоценивай свою голову, Альфред! – хмуро заметил Ганс и выключил плиту, когда кофе приготовился сбежать из турки. – Насчет денег оговорок не было, только ликвидировать.

– Так-так.

– Что?

– Ничего. Говорю, сразу ликвидируешь или сначала угостишь кофе?..

– Какая разница? – неопределенно ответил Крафт и налил в чашку крепко заваренный напиток.

– Ну-у, как какая? – картинно сглотнул слюну Рихер. – Сначала хотелось бы кофе.

– Получишь ты свой кофе и кое-что еще сверху. Зачем раскрылся?.. На тебя теперь идет охота.

– Слушай, я честно работал все это время, отдавая разведке свои знания, силы и… нет, а что я имел взамен? Не знаешь? А я скажу тебе – голую зарплату в три тысячи марок в месяц, которой едва хватало на выплаты взносов за небольшой дом, купленный в рассрочку, и поездку раз в год на отдых в Альпы. И все, и никаких перспектив для карьерного роста, лишь потому, что у меня нет диплома об окончании специальной академии! Ганс, я стою большего! Кто тебя в свое время завербовал? Я! И, надо признаться, сделал это мастерски. Думаешь, у меня нет идеалов и меня запросто можно купить? Нет! Я не торгую идеалами. Но я знаю цену своим навыкам и компетентности.

– Ты так ловко все переводишь на деньги. Может, тебе надо было идти в коммерцию, а не в разведку?

– Оставь эти глупые разговоры для ваших коммунистов. Ты еще скажи, что сам пошел на сотрудничество за идею. Разве ты не разменял социалистические убеждения на звон монет?.. Так чем ты лучше меня?

– Ты уверен, что я «социалист»?

– Не знаю, но деньги тебе не помешают так же, как и мне, будь ты хоть социалистом, а я – капиталистом, коль угодно. Ганс, сам Бог велел нам держаться друг друга.

– Альфред, тебе ли не знать, деньги – что пепел в руках, сгорают, едва прикасаешься к ним.

– Брось, так говорят те, у кого они отродясь не водились. У меня очень ценная информация. Ее надо срочно передать в МГБ, черт подери! Когда я это попытался растолковать «вашим» на границе, то оказался в карцере. Как такое прикажешь понимать?..

– Так и понимай.

– Ладно, хватит пустых разговоров. Я решил исчезнуть и заполучить напоследок денег.

– Запомни, Альфред, никогда не переходи границу в выходной день. Никто не будет из-за тебя беспокоить начальство на отдыхе, – усмехнулся Крафт.

– Что за чепуха? Помяни мое слово, дружище, эта демонстративная расхлябанность и авантюризм когда-нибудь погубят вас всех.

– Ты еще скажи, что на Западе обходятся без авантюр. Или там порядка больше?

– Больше.

– Чепуха и пустая пропаганда. То-то ты с мешком секретных бумаг перемахнул через две границы, как через забор к веселой вдове.

– Во-первых, не с мешком, Ганс, а с сейфом. Во-вторых, я – профессионал, не забывай. И в‐третьих, тебе надо этот сейф сегодня, сейчас же доставить в контрразведку. На этом я намерен заработать хорошие деньги.

– Задаюсь вопросом, Альфред, не будь я, как и ты, продажным агентом, стал бы слушать сейчас всякие россказни? Скрутил бы тебя…

– Ну, скрутить меня одной рукой, извини конечно, у тебя вряд ли получится, а вот если послушаешь совета, то заработаешь кругленькую сумму и сможешь уехать в любую точку земного шара, чтобы достойно провести остаток лет, отпущенных тебе в старости Господом. Ганс, раскинь ты наконец мозгами, сколько еще, сто лет собираешься прожить? Хватит, навоевались уже. Ты вон и руку на фронте потерял, хорошо еще голова на плечах осталась.

– Предлагаешь поверить, что готов поделиться деньгами, ради которых рисковал собственной шкурой?

– Зачем же так категорично? Просто другого выхода нет. Я не могу сам сунуться в МГБ, меня ж на подходе еще уберут американцы.

– С этим не поспоришь. Думаю, не мне одному дана команда ликвидировать тебя, Альфред. Ты ведь не оставил выбора своим хозяевам.

– Нашим, Ганс, нашим хозяевам. Правда, теперь уже бывшим.

– То, что удалось тебе сделать, судя по всему, может обернуться одним из самых серьезных провалов американской военной разведки в Европе. Поэтому твои западные хозяева готовы стереть тебя в пыль и, дабы сохранить себе жизнь, ты не врешь, что готов поделиться со мной причитающимся вознаграждением. Но вот какая штука получается – нам лучше никуда не дергаться. Я позвоню, чтобы сами контрразведчики приехали и забрали сейф и тебя в придачу. Подскажи-ка, где он находится?

– Сейф? Там, во дворе, в багажнике машины. Серый «Мерседес» с откидывающимся верхом.

– Ну, что ж, будем считать, что мы с тобой договорились. Согласен?

– А у меня есть выбор?..

– Нет. И если ты обманешь с деньгами, у меня также не останется выбора, кроме как сдать тебя с потрохами и «вашим», и «нашим», и еще кому-нибудь. Прошлое у тебя очень даже неоднозначное. Не так ли, герр полковник?..

– Не будь бабой, Ганс. У американцев я всего лишь майор. И вот еще что, товарищ Джереон, мне очень не хочется, оказавшись в МГБ, вспомнить историю твоей вербовки сотрудником военной разведки армии США.

– Хорошо, сэр. Мой процент от сделки ты знаешь. И еще, за тобой должок…

– Помню, приятель. В прихожей у тебя я оставил плащ на вешалке. Во вкладке воротника находится информация, которую ты просил.

– Это уже ближе к делу. Но я ждал, что ты отправишь информацию раньше, через агентурный канал, как договаривались.

– Я так и хотел, но потом решил, к чему эта возня, если сам приеду?..

– Конечно.

– Если б ты знал еще, как я добыл эту информацию.

– И как?

– Легко. Вычислил одного сержанта – любителя поспать на дежурстве, дождался, когда в выходной день он заступит на пост, и проник за полночь в кабинет начальника. Я ведь, будучи сотрудником, знал, где хранились входные ключи. Мне также было известно, что начальник, в нарушение инструкций, держал информацию о ряде ответственных лиц в правительстве Восточной Германии, поддерживающих связь с западными политиками и разведслужбами, в ящике своего стола, который открывался отмычкой. Там же я обнаружил несколько фамилий бывших агентов абвера, перешедших в 45-м в услужение к западным хозяевам. В общем, добыть агентурные списки особого труда не составило.

– Тогда ты и решил вынести с собой еще и половину его кабинета?

– Зачем же, только сейф. Кстати, если я правильно помню, помимо списков западных «кротов» в нем находится и схема разветвленной агентурной сети, бланки восточногерманских паспортов, образцы различных удостоверений, имена вербовщиков и масса других любопытных вещей и документов, включая списки намеченных к вербовке восточных немцев.

– Да уж, данные на вес золота. И как это тебе удалось вынести и не надорваться?..

– Хм, скажи, известно ли тебе, что полевые сейфы марки «Мозлер» весят что-то около 100 фунтов, они довольно легкие. Поэтому, согласно инструкции, их положено крепить специальной цепью к стене или к радиатору отопления. В моем случае этого сделано не было. Этот чертов сейф давно мне мозолил глаза. Глупо же упускать такой шанс, разве нет? Вот я и провел все по максимуму. Как говорится, приятель, думая о малом, замахивайся на большее.

– В общем…

– В общем, денег с тебя за списки «кротов» в правительстве Восточной Германии я не возьму. Можешь их оставить себе, если с тобой расплатится МГБ, или для кого ты там еще стараешься? Считай это благодарностью от меня за то, что помог в трудный час. Разве что небольшой процент с причитающейся тебе доли за сейф придется снять за издержки в пути. На том и сочтемся. Думаю, приятель, это справедливо.

– Хм.

– По деньгам ты все равно в выигрыше. И еще один совет, заметь, бесплатный – просмотри список агентов, прежде чем отдать бумагу заказчикам. А то, как бы твоя фамилия не засветилась ненароком среди западных «кротов», хоть ты и считаешься «спящим» агентом.

– Хваткий ты человек, Альфред.

– Это о чем?

– Много знаешь, многое предвидишь.

– Да, предпочитаю смотреть вперед, а не озираться назад. И еще скажу тебе: никогда не стремился выглядеть святошей.

– И рад бы в рай, да грехи не пускают?..

– Что ты мелешь?.. Какие грехи, какой рай? Слушай, я давно похоронил свое прошлое, а могильный холмик сровнял с землей. И очень не советую тебе ворошить былое.

– Ну-ну, не грози, Альфред. Как-никак теперь мы с тобой компаньоны по бизнесу.

– Ладно, будут деньги – будет веселье! Давай, звони своим контрразведчикам.

– Нашим, Альфред, пока что нашим. Мы с тобой все ж еще продажные агенты, не забывай об этом.

– Двойные агенты, Ганс. Впрочем, как скажешь, дорогой…

– Усмехаешься?

– Не усмехаюсь. Просто ты толком так ничего и не понял, а ведь я опять тебя завербовал…

– Будь осторожен в самооценке, Альфред, гордыня – смертный грех.

– Поживем – увидим.

– А что тут видеть? Твое бегство свело к нулю и мои шансы на легальное существование. Я ведь теперь тоже вынужден уйти в подполье.

– Ладно преувеличивать, давай, звони. И не отсюда, а с таксофона. За домом у вас стоит один, я видел. Домашний телефон, если он тебе так нужен, подключишь к сети после того, как уйду, не раньше.

Время было за полдень, когда Шульц решил зайти к своему товарищу Гансу Крафту, с которым некогда довелось сидеть ему в камере Бранденбургской тюрьмы у нацистов. Во дворе дома, однако, его внимание привлек светлый «Вартбург», припаркованный рядом с «Мерседесом». Тут же стояли четверо крепких парней, в которых трудно было ошибиться, чтобы не признать спецслужбистов. Двое из них направились в подъезд и вскоре вышли из него вместе с мужчиной, которого усадили в «Вартбург». Вторая пара «атлетов» открыла багажник «Мерседеса» и вытащила оттуда большой почтовый мешок. В нем, судя по выпирающим угловатым бокам, находился металлический ящик. Его переложили также в «Вартбург» и уехали. Следом рванул «Мерседес». Кто сел за его руль, Шульц не заметил, зато не упустил из виду мужчину в шляпе и с газетой в руках, что, умастившись в сторонке на лавочке, делал вид увлеченного чтением человека. Стараясь оставаться неприметным в тени высоких кустов, Шульц тихо исчез со двора и с первого же таксофона позвонил Крафту. Длинные гудки летели один за другим, но на другом конце провода трубку никто не поднимал. Крафт, для которого встреча с Рихером не обошлась без приступа головной боли, едва двое контрразведчиков увели «незваного гостя», принял таблетку аспирина и, не удосужившись подключить телефон к сети, завалился в спальне на кровать. Шульц, подержав еще какое-то время трубку, повесил ее на рычаг, поймал такси и уехал в госпиталь, где в стационарном отделении проходил обследование в профилактических целях. Следующим утром, когда после ночного дежурства фрау Шменкель сдала смену, Шульц направил ее к Крафту. Приход патронажной сестры никаких подозрений у хозяина квартиры не вызвал, скорее даже наоборот. Проснувшись, Крафт пребывал в неплохом настроении. Он первым делом подсоединил телефон к сети и успел ответить на звонок русского друга «Эдварда», как называл Эдуарда Пахомова, которому собирался передать список внедренных в правительство Германии западных «кротов». Но самое главное и приятное заключалось в том, что у него сегодня должна была состояться важная встреча с давней знакомой – «баронессой» – ныне известной советской писательницей из Москвы – Зоей Воскресенской! Эту встречу он ждал, как своеобразный привет из молодости, светлую полоску в утратившей до срока цвет и вкус жизни. Крафт проснулся рано, встал и решил сделать копию списка «кротов». Переписав все фамилии, кроме своей, на чистый листок, согнул его вчетверо, вложил в черную кожаную папку, а оригинал аккуратно засунул обратно в воротник плаща Рихера. «Зачем это лишнее упоминание о себе в подобной компании, – подумал Крафт. – Нашим советским друзьям, для которых старается Эдвард, ни к чему оно».

Между тем Шменкель, вскоре после своего прихода, сделала звонок Шульцу, как и договаривалась с ним. Тот не заставил себя долго ждать и заявился к Крафту. Ему хозяин квартиры оказался не рад! Между ними состоялся разговор на повышенных тонах:

– А-а, «ан-ти-фа-шист» пожаловал? Не припомню, чтобы приглашал тебя в гости, – глядя в глаза Шульцу, презрительно произнес Крафт.

– Что за тон, Ганс?!

– Тон самый подходящий для разговора с бывшим нацистом-палачом!

– Ты бредишь или сошел с ума?!

– У меня имеются неопровержимые доказательства того, что ты являлся провокатором, которого специально подсаживали в камеры к заключенным!.. Ну, чего замолчал?.. А ведь я еще в Бранденбургской тюрьме, слышишь, тогда еще, заподозрил, что с тобой не все так гладко, как ты пытался преподнести сокамерникам, ублюдок!.. Но…

– Пошел ты к черту, старый выживший из ума дурак! Ты как застрял в середине сороковых в своей Бранденбургской тюряге, так до сих пор никак не выберешься оттуда! – вспылил в ответ Шульц. – Это ты – предатель и слабак! Продался коммунистам! Ты – потомственный аристократ – сотрудничал с ними! Я чувствовал, что ты имел тогда прямое отношение к срыву поставок редкоземельных металлов в Германию. Доказать не успел. Дерьмо! И вот новая реальность – вместо того чтобы ликвидировать Рихера, ты его сдал Штази!..

– Рихера?.. Откуда тебе знать про Рихера? – покраснел от злости Крафт. – Впрочем, кого я спрашиваю? Нациста, перекрасившегося в западногерманского шпиона-контролера?!

– Верно, что «контролера»! Я все видел, и мне хорошо известно, какая команда была тебе дана. И как же ты поступил на самом деле, «спящий» агент?.. Сдал предателя другой стороне?! Ганс, тебе конец!

– Ты не смеешь мне угрожать, нацист! На твоей совести жизни десятков и десятков честных немцев, антифашистов! Подсадная утка! Я читал твое досье…

– Ложь! Ты не мог его читать! У меня на глазах сейф в почтовом мешке загрузили в машину твои друзья из МГБ и увезли. Но они все равно ничего не добьются. А знаешь почему?.. Потому что информация об агентах, которая находится в сейфе, закодирована, а ключа к коду там нет.

– Ошибаешься! Ключ есть. Мне передали расшифрованный документ. Думаешь, откуда я узнал про твою мерзкую сущность, агент-контролер?!

– Хм. Может, и узнал, но мало что понял. А главное, ты никому ничего уже не расскажешь. – Шульц, скривив улыбку, сделал шаг в сторону, будто собирался отойти к окну, но резко развернулся и… сильнейший удар кулаком в лицо опрокинул Крафта назад! Падая, тот стукнулся затылком о край декоративного стола с каменной столешницей и затих. Тут же под головой у него образовалась небольшая лужица крови. Вдруг пронзительно зазвонил телефон!..

Шульц вздрогнул и, взглянув на впавшую в оцепенение Шменкель, обрел твердость духа. Быстрым движением руки он вырвал шнур из гнезда, смел ладонью аппарат с подставки, рявкнув ей:

– Посмотри, он сдох?

– Кто?..

– Ну не телефон же?!

– Живой, – нащупав пульс на запястье Крафта, хмуро произнесла та.

– Сделай ему укол!

– Укол?..

– Вот! – Он достал из кармана большую ампулу. – Коли. Это дигоксин – препарат, который при передозировке вызывает сердечную недостаточность. – Коли, чтоб наверняка. Нам надо сматываться. – Шульц отошел к окну, обратив внимание на слетевшую со стола черную папку у ног. Он поднял ее, открыл и, вытащив изнутри сложенный вчетверо лист бумаги, бросил пустую папку на стол. В следующий миг, развернув лист, даже присвистнул от удивления. – Вот это удача!.. У Крафта действительно был расшифрованный список агентов, который он собирался отдать в Штази? – Шульц пробежал по фамилиям и хмыкнул: – Что ж ты, товарищ Крафт, себя убрал из списка, а меня оставил? Иуда!..

Вечером на кухне, когда Зоя Климентьевна пошла к своей подруге по женским делам, Эдуард Прокофьевич спросил:

– Может, все-таки чаю, Зоя Ивановна?

– Нет-нет, или кофе, или ничего. Ты же знаешь, я кофеман с большим стажем. Эдик, что ты думаешь насчет фамилии Крафта, которая стояла среди внедренных в ГДР западногерманских разведчиков?

– Это – правда.

– Не может быть.

– Может. Ганс Крафт был завербован Альфредом Рихером – главным агентом спецподразделения военной разведки армии США, дислоцированного в Вюрцбурге. Рихер называл себя другом юности Крафта, хотя об этом можно было говорить с большой натяжкой.

– И этот – «друг»?

– Когда Ганс учился в летной школе, Альфред там служил гауптманом в команде обеспечения психологической устойчивости пилотов. По окончании курса Крафт стал летчиком, и пути-дорожки «друзей» разлетелись в разные стороны. Встретились они лишь после войны, когда Крафт неожиданно получил письмо от Рихера. Оказалось, что тот жил в Западной Германии и пригласил друга приехать к нему в гости. Крафт согласился, но прежде поставил в известность Штази, где состоял в действующем резерве.

– Информация от немецких друзей?

– Да. Ганс понимал, что появление Рихера вряд ли вызвано простым желанием встретиться, чтобы поболтать о былом. Так оно и вышло. В общем, Крафт «позволил» Рихеру «по-дружески» завербовать себя и, зная, что в западной разведке надежным агентом считается тот, кто рассчитывает на этом заработать, выторговал еще и денежное вознаграждение. С тем и Рихера поощрили материально за хорошую работу. Однако Альфред очень скоро спустил все деньги, проигравшись в карты. Была у него такая пагубная страсть, и сопутствующая ей вечная нужда в деньгах. Ганс знал об этом. Поэтому, когда его подключили к операции контрразведки по выявлению «крота» в правительстве ГДР, учитывая его связь с Рихером, Крафт использовал слабую сторону «друга», предложив тому возможность хорошо заработать. Возмутительное предложение было решительно отвергнуто! Но… стоило Гансу озвучить размер гонорара, как Рихер, немного поостыв, согласился. Он даже испытал некое злорадство по отношению к своим западным хозяевам, которые никогда столь высоко, в денежном отношении, не оценивали его способности. Даже на первый поверхностный прикид названной суммы ему хватило бы почти на год карточной игры. Пытаясь засвидетельствовать свое усердие, Рихер сдал также несколько досье «спящих» агентов и одного агента-контролера по фамилии Шульц! В разговоре со мной Крафт сказал, что готов по-товарищески поделиться интересующими меня фактами, и добавил, что у него появилась важная информация для «баронессы из Москвы», уж извините, он так называл вас и попросил пригласить в Берлин.

– Вот и встретились, – печально пошутила Зоя Ивановна, когда Пахомов поставил на стол чашку кофе.

– Прошу.

– Благодарю, – кивнула она и, подумав, произнесла: – Это большой успех – добыть фамилии «кротов». Скажи, они понадобились нашему…

– Да. Они понадобились послу. Как он говорит, в условиях непростых взаимоотношений двух лидеров – Хонеккера и Штофа – мы обязаны держать руку на пульсе политической жизни Германии.

– С этим не поспоришь.

– Вы же помните историю смены власти в ГДР. Когда пришла необходимость сменить у руля Вальтера Ульбрихта, Эрих Хонеккер был не единственным претендентом на высшую должность в республике.

– Конечно. Председатель правительства Вилли Штоф считал себя, возможно и не без оснований, также достойным занять кресло генерального секретаря СЕПГ.

– Вот. Между ними развернулась борьба. Естественно, западные разведслужбы внимательно следили за схваткой. Информация им поступала непосредственно от представителей правительственных кругов. В их числе были Герман Борг, работавший в ведомстве печати Совета министров ГДР, и сотрудник Министерства иностранных дел Восточной Германии Вольф Рольф. Последнего ЦРУ завербовало еще в середине 60-х, когда тот работал в посольстве ГДР в Джакарте. Он был ценным приобретением. Имел доступ к секретной информации, касающейся государственных решений в области внешней политики. Ну, это я немного отвлекся, извините. Так вот, Штоф, проиграв Хонеккеру, не смирился. Время, увы, не сгладило углы между председателем правительства и генеральным секретарем. Ситуация обострялась и каждый из них искал случая убрать с пути другого. Штоф писал в советское посольство письма о том, что Хонеккер националист и поддерживает связи с западными деятелями. Хонеккер, зная об этом, пытался доказать обратное. Он ссылался на то, что утечки информации идут из правительства. Подчиненные Штофа, завербованные западной разведкой, в свое время обеспечивали такую связь Вальтеру Ульбрихту, а теперь – Штофу. О том он сигнализировал в берлинское посольство и в Москву. Посол Абрасимов не мог оставаться в стороне, пустив дело на самотек. Когда мне поручили разобраться с ситуацией в правительстве Штофа, где действительно засели «кроты», я обратился за помощью к Крафту. Тот помог, и, в свою очередь, узнав из документов, попавших к нему от Рихера, что Шульц являлся провокатором, до глубины души был возмущен этим и обозлен. Естественно, при встрече все выплеснулось наружу.

– Завязалась драка. Шульц убил Крафта! Я думаю, так все и произошло.

– Это было не случайное убийство.

– Ганс-Ганс, – покачала головой Зоя Ивановна. – Для чего ты вызвал меня в Берлин? Не для того же, чтобы показать фамилии основных агентов, действовавших на восточном направлении? Нет, тут другое. Но что?

– Я думал об этом, – улыбнулся Пахомов. – Знаете, какая штука получается – когда немецкие друзья ознакомили нас с подноготной агентов из списка, я тоже обратил внимание на фамилию Шульц, тот слыл бывшим узником Бранденбургской тюрьмы и другом, вернее, сокамерником Крафта. Но это согласно легенде. Вы рассказывали, как Ганс был сбит в небе над Воронежем, долго лечился, и, спустя время, его назначили военным атташе в Женеве. Но что с ним произошло потом? Как я понял, после феерического провала операции по одновременному уничтожению всего военного потенциала СССР, из-за срыва поставок руд редкоземельных металлов в Германию, прошли большие чистки, по подозрению в содействии врагу были арестованы несколько ответственных служащих, в том числе из немецкого представительства в Швейцарии. Кого-то приговорили к расстрелу, а фронтовика-инвалида Крафта благодаря хлопотам отца, имевшего знакомства в высшем партийном звене НСДАП, отправили в Германию и заключили в Бранденбургскую тюрьму.

– Здесь, среди узников, он встретился с Герхардом Шульцем.

– Антифашист, друг и вдруг провокатор, агент западных спецслужб. А точнее, агент-контролер!..

– Реакция Крафта в данном случае понятна.

– Вы же знаете, контролеры в немецкой разведке всегда подбирались с особой тщательностью. Это люди с определенным складом характера, спецы, наблюдающие за действиями своих агентов на местах, достоверностью передаваемых ими сведений. Таких особо не жалуют.

– Шульц – его настоящая фамилия?

– Не знаю. В Бранденбургской тюрьме он находился под этой фамилией.

– Хм.

– Шульц обладал умением входить в доверие к людям, и поэтому его подсадили к Крафту, под видом арестованного подпольщика стокгольмской группы Вельвебера. Но Крафт не пошел на контакт, чем и спас себе жизнь.

– Шульц начал давать показания?

– Ему стало плохо с сердцем, и он отказался отвечать на вопросы.

– Знакомый прием.

– Ничего, время лечит, разговорится еще. Так вот, касательно Крафта. Он получил от западных «хозяев» задание убрать предателя-перебежчика Рихера, но пошел с ним на сговор. Надо ли говорить о том, что это было сделано с ведома восточногерманской контрразведки.

– Не иначе.

– Я бы сказал, не случайно. Это было сделано с учетом последствий. Понятно, что «сейф Рихера» ставил крест на работе целой сети западных агентов на территории ГДР. Но существовал и другой вариант – не нарушать рисунок игры западных агентов, используя их для дезинформации противника. Однако действия Рихера внесли свои коррективы в происходящее. Создать видимость того, что восточногерманская сторона в силу определенных причин не придала значения словам перебежчика, позволив западной разведке перехватить Рихера с его сейфом, увы, не получилось. С одной стороны, Рихер проявил завидную прыть, а его довольно топорные действия дали карт-бланш сторонникам радикальных мер – одним махом накрыть большой пласт западных шпионов на своей территории, что существенно и на продолжительное время дестабилизировало бы действия ЦРУ. Чего стоила, к примеру, потеря такого агента, как Герман Борг, через которого осуществлялась связь ряда высокопоставленных восточногерманских политиков с их коллегами за рубежом и сотрудниками западных спецслужб.

– Эдик, ты сказал Борг?.. Одного человека с такой фамилией мне пришлось встретить в воркутинском лагере в 53-м…

– Герман Борг в годы войны служил офицером СС. Оказавшись в советском плену, помыкался по лагерям, в том числе, как вы справедливо заметили, и в Воркутлаге, на исправительных работах. Вернулся в Германию. Проявив лояльность властям, как искупивший вину, довольно быстро начал подниматься по карьерной лестнице. Я видел его досье. Что привлекло мое внимание – в конце 43-го Борг в составе особого батальона СС находился на Днепропетровщине, в местечке Ново-Витебск.

– Точно.

– Родина Бориса Аркадьевича, вашего супруга.

– Да. Как я понимаю, это тот самый Герман Борг, который находился среди немецких военнопленных в Воркутинском исправительно-трудовом лагере, где я была начальником спецчасти. А у меня ведь остались к нему вопросы, что я так и не успела тогда задать. Слишком уж быстро его отправили в Германию.

– Интересно.

– Куда уж интересней. В 1953 году, после смерти Сталина, когда Хрущев начал «чистку» органов, под жернова его «оттепели» попали многие верные своему делу сотрудники и руководители советской госбезопасности. Одним из них оказался генерал Павел Судоплатов. Я вступилась за него. С Павлом Анатольевичем мы были знакомы еще с середины 30-х годов, когда меня послали в Хельсинки, где я стала заместителем резидента Бориса Рыбкина. По легенде, мы с Борисом Аркадьевичем являлись мужем и женой Ярцевыми, регулярно встречались с Судоплатовым. Он тогда безупречно провел сложнейшую операцию по ликвидации главы украинских националистов Евгения Коновальца. Так вот мне не простили, что заступилась за Павла Анатольевича, и перевели из разведки начальником спецчасти в одно из подразделений ГУЛАГа, в Воркутлаг. Здесь пришлось готовить к отправке в Германию группу немецких военнопленных. Я опрашивала их, сверяла и приводила в порядок бумаги, следила, чтобы все личные вещи вернули каждому в целости и сохранности. И тут мне попалось личное дело военнопленного Германа Борга. Из документов следовало, что он в конце 43-го находился в местечке Ново-Витебск, на Днепропетровщине.

– Так вы его знали?..

– Как сказать… знала… хотела бы узнать, да не успела поговорить. Так точнее. Значит, поясню. В январе 44-го меня вызвали в Москву из Швеции, где я выполняла обязанности пресс-атташе в советском посольстве.

– Погодите, вы же работали вместе с Коллонтай?..

– Да. – Зоя Ивановна потеплела взглядом.

– Интересно.

– Я и говорю, когда усилиями Александры Михайловны Коллонтай удалось добиться выхода Финляндии из войны и сохранения Швецией нейтралитета – это был главный подвиг ее жизни! Меня вызвали в Москву.

– Зоя Ивановна, вы так запросто говорите о годах работы с легендарной Коллонтай.

– Почему же?

– Александра Михайловна – первая в мире женщина-посол, мудрый и тонкий дипломат, политик. Наконец, она соратник Ленина! И вы…

– Знаешь, я ведь ей в дочки годилась. Коллонтай очень многому меня научила. Хотя наша встреча вначале не вызвала взаимного расположения. Но надо знать прагматичность Александры Михайловны. Она очертила круг вопросов, которыми должна была заниматься каждая из нас. И вскоре мы отлично сработались и даже сдружились. Но это другая история.

– Да-а.

– Так вот, меня вызвали в Москву. Добиралась трудно. Вначале самолет, в котором летела до Шотландии, чуть не сбили над Норвегией немецкие истребители, буквально изрешетив его пулеметными очередями. Затем едва не потопили корабль, на который мне с большим трудом удалось сесть в Глазго. Он в составе Британского транспортного конвоя направлялся в Мурманск. Учитывая, что женщина на военном корабле – к несчастью, приняла меня команда довольно дружелюбно.

– Не помню от кого, но я слышал, что это морское суеверие у моряков не распространяется лишь на королеву.

– Да-да, – усмехнулась Зоя Ивановна.

– Так, может, вы им показались королевой?

– Шутишь?

– Да нет, – улыбнулся Пахомов. – Просто к любому суеверию следует относиться с известной долей иронии. Если военному кораблю предначертано пойти ко дну, скажем, вследствие прямого попадания торпеды в борт, то окажись на судне женщина, не окажись ее там, а исход выйдет плачевным.

– Знаешь, Эдик, – задумчиво протянула Воскресенская, – там, в Баренцевом море, с нашим конвоем произошло нечто подобное тому, о чем ты сказал. Но об этом как-нибудь после. Так вот, добралась я в Москву, и через месяц приехал с фронта Борис Аркадьевич.

– Вы же работали с ним в Швеции? Как он попал на фронт?

– Как? Расскажу. Будучи в Швеции, мы, помимо сбора развединформации, поддерживали контакты с участниками антифашистского сопротивления в ряде европейских стран. Здесь же, в Швеции, мы получили задание Центра наладить утерянную связь с легендарной «Красной капеллой». Это была большая, разветвленная организация. Времени на все про все нам дали две недели. Надо было успеть, и мы смогли подобрать человека – шведского предпринимателя Томаса Эриксона, который «по коммерческим делам» отправился в Берлин. Ему надлежало передать связному кварцы для радиопередатчика в виде запонок и новый шифр, зашитый в обычный галстук. Вроде все учли, но мы не могли знать, что немцы бросили лучшие силы на то, чтобы выявить членов подполья, и «Капелла», кроме гамбургской группы, работала уже под контролем нацистских спецслужб. Через четыре недели начались аресты членов «Красной капеллы». Кстати, швед, возможно, почувствовав неладное, выбросил «подарки» в мусорный бак. Ответственность за провал тем не менее была возложена на Бориса Аркадьевича. Его вызвали в Москву и долго допрашивали на Лубянке. Однако после того как стали известны обстоятельства провала организации – по вине совсем других лиц – все ранее предъявленные обвинения с Рыбкина были сняты, а самого полковника отправили в разведотдел действующей армии. На фронте, за успешное проведение разведывательной операции, его наградили орденом Красного Знамени, а вскоре отозвали в Москву.

– Интересно.

– Чего уж теперь. В общем, когда мы с мужем оказались дома, в Москве, я спросила его, не довелось ли узнать что-либо о судьбе своих родных, которые находились в оккупации. Он вдруг изменился в лице и вышел в другую комнату. Я – за ним. Тогда Борис и рассказал, что смог побывать на своей малой родине. Там местные жители поведали, как старых родителей Бориса Аркадьевича вместе с другими земляками нацисты загнали в гетто, а потом кто-то из сельчан шепнул фашистам, что сын этих стариков является комиссаром в Москве. Родителей, да еще двух племянников Бориса Аркадьевича, расстреляли. И хату сожгли. В 1956 году, когда я вернулась из Воркутлага в Москву, получила письмо с родины мужа. Писали местные школьники, занимавшиеся поиском пропавших без вести солдат и восстановлением имен жертв фашистской оккупации. Я поехала. Как и предполагала, дети собрали всю информацию, которую смогли добыть о родителях и двоих племянниках Бориса Аркадьевича. Состоялась очень трогательная встреча. Я выступила перед школьниками, поблагодарила их за то, что чтут память павших земляков. А после мы посетили небольшой местный музей, который родился усилиями жителей. Мне показали уголок, отведенный убитым родственникам мужа. А также – экспозиции, на которых были выставлены элементы военной амуниции прошлых лет, части стрелкового оружия, каски, желтые от времени треугольники писем советских солдат. Были там и трофейные вещи, оставленные немцами при бегстве, только тут это огорожено прямоугольниками ржавой колючей проволоки. Тогда же ко мне подошла одна из местных жительниц и, указав на старое фото, на котором были запечатлены два немецких офицера, пояснила, что живы еще свидетели, которые видели, как один из них, она указала пальцем, лично расстрелял родителей и племянников Бориса Аркадьевича. Случилось так, что на следующий после расстрела день стала все громче раздаваться артиллерийская канонада. Это били наши пушки. Немцы спешно засобирались отступать. Налетела советская авиация и в одну из грузовых машин, в которой находились чемоданы с вещами немецких офицеров, попала бомба. Кипу несгоревших вещей разбросало взрывной волной, и – надо же! – среди них выскочила фотография с изображением этого самого нацистского палача, казнившего родных Бориса Аркадьевича. Уж не знаю, как получилось, но снимок нашла эта самая женщина и на всякий случай решила припрятать – сунула в старый глиняный горшок, завязала горлышко тряпкой, для верности накрыла сверху немецкой каской и закопала в огороде. Вдруг понадобится, когда выживших фашистов будут судить за злодеяния, так она думала. Но когда пришли наши, стали организовывать колхоз, налаживать жизнь, за трудовыми буднями как-то и забыла женщина про немецкую фотографию. Вспомнила, когда много лет спустя начали создавать местный музей. Позвала она к себе на огород поисковиков, указала примерное место, те и нашли горшок со снимком и каску в придачу.

Я слушала, скрывая волнение, лишь попросила сделать для меня снимок стенда о родителях мужа, в том числе и фото немецких офицеров переснять. Знаешь, всегда и в любых обстоятельствах старалась быть сдержанной, но тут сама не поняла, как произнесла: «Я найду этих убийц, если они живы. А если нет, достану из-под земли».

– Да уж.

– Знаешь, получив от тебя приглашение посетить Берлин, я взяла этот снимок с собой. Предчувствие какое-то было. Даже не могу сказать какое.

– Так снимок у вас?! Можно посмотреть?

– Конечно. На нем, правда, запечатлены два немецких офицера. Один из них Борг, которого я встретила в лагере. Посмотри. – Зоя Ивановна достала из клатча, что находился у нее под рукой, копию старого снимка и передала Пахомову. – Тут есть тот Борг, которого видел ты?

Эдуард Прокофьевич взглянул на фотографию и ткнул пальцем в стоящего слева офицера.

– Да. Это – Борг. Но убийца родных Бориса Аркадьевича не он, а тот, что рядом.

– Который закрыл себе пол-лица рукой, отбрасывая волосы со лба?

– Да. Будто специально. – Я смотрел досье задержанных «кротов» в правительстве. Но как тут сравнишь, если лица убийцы практически не видно, – еще раз внимательно взглянув на изображение второго офицера, произнес Пахомов. – Знаете, надо тряхнуть Борга, чтоб вспомнил своего «товарища».

– Эдик, не знаю, когда еще мне представится случай приехать в Германию, но скажу одно – я должна найти убийцу родных Бориса Аркадьевича. Считаю это своим долгом.

– Так, может, Крафт что-то нашел, поэтому и вызвал вас в Берлин?

– Все так, Эдик. Все так, – устало вздохнула Воскресенская.

– Зоя Ивановна, утро вечера мудренее. Мне кажется, вам надо отдохнуть. А завтра примемся за дело. Вы не против?

– Нет, конечно.

В этот момент щелкнула замком входная дверь.

– А вот и жена вернулась, – обрадовался Пахомов, – если у вас есть какие-то просьбы, она с удовольствием поможет.

– Спасибо. – Воскресенская встала из-за стола и, направляясь к себе, спросила: – Эдик, скажи, тебе очень сложно будет договориться с немецкими коллегами, чтобы нам с тобой разрешили встретиться с этим самым Боргом?

– Зоя Ивановна, вы буквально читаете мои мысли. Завтра же я это попытаюсь уладить.

– Спасибо.

Оказавшись в своей комнате, Воскресенская открыла форточку, придвинула большое мягкое кресло ближе к окну и, удобно расположившись в нем, прикрыла глаза. Несмотря на усталость, спать не хотелось. Зое Ивановне вдруг отчетливо привиделась корабельная палуба и двое на ней – коренастого телосложения широкоплечий мужчина в черном просоленном бушлате и высокая сероглазая шатенка в кашемировом темном пальто и шляпке. Она была молода и хороша собой. А манера держаться делала ее похожей на королеву.

– Ко-ро-лева? – Зоя Ивановна, усмехнулась краешками губ…

– В вас определенно есть что-то от королевы. Скажите, миссис, разве вам никогда не приходилось слышать такое?

– Нет, – рассмеялась дама. – Мне приходилось слышать, что во мне есть что-то от баронессы.

1944 год. Конец января. Порт-Глазго – Баренцево море. Борт английского транспортного корабля

– Тем не менее, мис-сис, – растягивая слова, мужчина в черном бушлате глотнул холодного морского воздуха и закашлялся, – идея – дрянь, кхм-кхм! Такое предприятие не для хорошеньких дам, кхм! У нас в трюмах танки, пушки и взрывчатка. Случись что, не приведи Дева Мария, мы даже на корм рыбам не сгодимся, кхм! – Мужчина задумчиво поправил полы бушлата и замолчал.

– Зачем же предполагать худшее? – испытующе глядя на собеседника, спросила дама.

– Это уже как сказать?.. – туманно произнес собеседник.

– Кажется, я вас понимаю, – вдруг улыбнулась дама. – Как истинный морской волк, вы считаете, что женщина на корабле – к несчастью?

– Не-ет, мис-сис, – скорее наш корабль сулит женщине неприятности, а не наоборот. В нашем конвое более шести десятков кораблей, груженных зерном, консервами, медикаментами, не считая военных судов – эсминцев, торпедных катеров, крейсера, способных отбиться от немецких субмарин и бомбардировщиков. Но надо же, вас угораздило попасть именно к нам на борт.

– Вы говорите так, будто судьба этого корабля и всей команды предрешена. Зачем же вы в таком случае здесь?

– От судьбы не уйдешь. Я – фаталист.

– А вы давно плаваете с таким настроем? – улыбнулась «королева».

– Плавал я всего один раз, когда наш корабль торпедировала японская субмарина! – блеснул золотыми коронками в ответ мужчина. – Мне удалось тогда зацепиться за обломок кормы и остаться на плаву. Это было в Тихом океане. А так на кораблях я хожу уже двадцать лет, хотя терпеть не могу море. Не на палубе будь сказано.

– А море вас видно, что терпит, – заключила собеседница и, достав из сумочки папироску, прикурила от зажигалки, которую поднес ей мужчина, прикрыв ладонью огонек, чтоб не задуло ветром.

– Черт подери, как же это приятно – услужить красивой женщине! – произнес при этом он.

– Благодарю, – сделала вид, что не расслышала неуклюжий комплимент она.

Вторые сутки караван транспортных кораблей, сформированный по линии ленд-лиза в Глазго и на базе Лах-Ю, рвал винтами Баренцево море, держа курс на Мурманск. Это был опасный путь, потому что лежал он мимо Норвегии, напичканной авиационными и военно-морскими базами Германии. Подобно коршунам, нацистские летчики и моряки набрасывались на тяжелые транспортники, чтобы уничтожить их и пустить на дно. Большей частью это были старые, изношенные английские суда, застрахованные их владельцами на хорошие деньги. На одном из них и шла беседа между бывалым морским волком корабельным доктором Чарлзом Россом и русской дамой с необычным для британского слуха именем Ирина Ярцева. Разговаривали, чтоб убить время, а потому большого значения разговор не имел.

– Для русской у вас хороший английский, – произнес доктор.

– У вас тоже, – уколола шотландца она. Оба рассмеялись.

– Миссис, вас просит к себе капитан! – вдруг гаркнул басом невесть откуда свалившийся на них молоденький матрос и вытянулся во фрунт. – Позвольте проводить вас?

– Я провожу, – отпустил матроса жестом доктор, приняв для смеха сконфуженный вид.

– Вот же одарил Бог голосом, – удивилась миссис Ярцева.

– Это что, – усмехнулся доктор, – я знал женщину, у которой голос был не хуже, чем у этого матроса. Да-да, не удивляйтесь. Все дело в уровне тестостерона в крови. Чем он выше, тем ниже голос.

– Как все сложно.

– Не просто. Если тестостерона не хватает, скажем, мужчине, он становится женственным. И если примешиваются еще элементы шизофрении и ряд других сопутствующих факторов, то дело может дойти и до операционного стола.

– В каком смысле?

– В смысле смены пола хирургическим путем.

– Не приходилось слышать о таком.

– Это пока не очень распространенный метод. Но есть врачи, которые над этим работают. Кстати, со мной в медицинской школе при Эдинбургском университете учился студент-немец, мечтающий заняться новыми прогрессивными направлениями в хирургии. В том числе и по смене пола. Его звали… дай бог памяти… Йохан Кляйн. Но не будем сейчас об этом. Идемте, нас ждут.

Было время дневного ланча. В кают-компании собрался весь свободный от службы командный состав – три помощника капитана, старший механик, боцман и доктор.

– Формирование и выход каравана в море занимает много времени и сил, и у нас не было возможности должным образом познакомиться с миссис… Ириной Ярцевой, – сказал капитан, немного бравируя тем, как легко выговорил труднопроизносимые имя и фамилию, и продолжил: – Всего-то мы и успели – представиться друг другу. Однако я должен сказать, что наша гостья не только красива, но и умна. Она долгое время работала в Швеции по дипломатической линии. Теперь направляется в Москву. Сам советский консул приезжал проводить ее. Так что – прошу учесть, господа!

– Советский консул приезжал, чтобы проводить в Мурманск наш конвой и следовавших на одном из кораблей, кстати, том, что идет за нами, советских дипкурьеров, – слегка смутившись, поправила капитана миссис Ярцева.

– Однако когда у них для вас не хватило места, консул лично попросил меня взять на борт одного человека, – не отступал капитан. – К нам могли прислать мужчину. Наши-то трюмы забиты танками и взрывчаткой, а не зерном и консервами, как у «соседа». Но миссис Ярцева не испугалась и согласилась сама поселиться у нас. Храбрый поступок.

– Поступок столь же прекрасен, как и сама леди. – Это произнес доктор, который сидел почти у самой двери, приняв флегматичный вид.

– Благодарю за комплимент, но не стоит преувеличивать мои достоинства, – ответила миссис Ярцева. – Очень надеюсь, что все сложится хорошо.

– Я тоже не сомневаюсь, что мы, несмотря на опасности, благополучно придем в Мурманск, – поддержал ее доктор. – Хотя бы потому, что мне давно еще нагадали, что умру я в глубокой старости, попав под трамвай в большом городе.

– Ха-ха-ха! – весело грохнул дружный смех на всю кают-компанию. И в следующий момент… неимоверной силы взрыв потряс корабль, сбросив всех с мест!!!

– Торпеда! Все наверх! – вскочив на ноги, скомандовал капитан Эндрю. – И в это время второй громогласный раскат тряхнул корабль! Соскальзывая с трапа и опять карабкаясь по нему, люди спешили выскочить на палубу, где находились спасательные шлюпки. Доктор, как только громыхнуло в первый раз, схватил миссис Ярцеву за руку и теперь, не выпуская ее, тащил наверх. С палубы им открылась ужасная картина. Две торпеды попали не в их, а в шедший следом корабль, где находились советские дипкурьеры. Вмиг слова об опасности обрели реальные, страшные очертания. Судно было расколото пополам, вся внутренность охвачена пламенем, воздух сильно горчил от черного густого дыма, разлетались в стороны лопающиеся мешки с зерном и ящики с консервами, дикий скрежет и разрывы в моторном отсеке, разливающийся бесконечно мазут, изувеченные тела людей – все это вперемежку со страшным свистом, грохотом и криками погружалось в кипящую темно-бурую пучину, словно в ад!!!

– В караван пробралась немецкая субмарина! – видя растерянность миссис Ярцевой, крикнул доктор. – Сейчас начнется бомбежка глубинными бомбами. Но поразить субмарину не такое простое дело – она лишь затаится на время. Нам же нужно постараться уйти противолодочным курсом – зигзагами, чтоб сорвать новую атаку подлодки. Главное, чтобы хватило времени. И еще, скажу вам по секрету, миссис, мне случайно довелось услышать разговор капитана с первым помощником. Капитан дал команду отстать от конвоя. Остаться одним в море.

– Зачем? – спросила миссис Ярцева. – Это же опасно.

– Это очень опасно! Первый помощник тоже возразил. Но капитан сказал: «Немецким субмаринам нужен весь конвой, а не отдельный, отставший корабль. Завтра утром начнется новая подводная атака, и налетят бомбардировщики. Останься мы в конвое, от взрывов может сдетонировать взрывчатка в трюмах и тогда нам конец! Я не могу этого допустить»!

– Капитан прав? – спросила миссис Ярцева.

– Да. На судне он – истина в последней инстанции. Кстати, вы не заметили его сходство с американским артистом Гэри Купером? У нас так все считают.

– Видный мужчина. Но, вы знаете, меня больше поразило сходство вашего старшего механика с…

– С кем? С Гитлером?.. Ха-ха-кхам!

– Да.

– Известный факт. Одна физиономия на двоих, – сплюнул через борт доктор. – Не самая приятная картинка, конечно. У них и фамилии чем-то похожи. Хастлер – фамилия механика. Но Хастлер человек тихий и вдумчивый, не зловредный, как Гитлер. Мы как-то в кубрике за разговором представили на минутку нашего Хастлера канцлером Германии, а Гитлера – судовым механиком! Понимаете, случись такое, это ж… войны не было б! Хотя наш Хастлер вряд ли согласился бы. Он, чтобы избавиться от проклятого сходства, и голову налысо брил, и бороду отпускал, а все равно, стоит прийти нам в какой-нибудь иностранный порт, вход в питейное заведение Хастлеру заказан. Проверенное дело – через какое-то время на него начинают обращать внимание моряки с других судов, возникают пьяные насмешки, а нередко и проклятия, и все кончается дракой. Такая вот невеселая жизнь у нашего старшего механика. Ну да бог с ним. Заговорился я совсем. Пойдемте, миссис, я провожу вас в каюту и привяжу ремнями к койке. Судя по легкому ветерку, к ночи разыграется шторм. Если не привязаться, вас скинет с койки, и вы проведете ночь, катаясь по полу и отлетая от стенки к стенке. Не самое приятное занятие, скажу вам. – Произнеся это, доктор заглянул в глаза собеседнице и, не заметив в них страха, про себя отметил: «Не будь она женщиной, мог бы получиться неплохой матрос».

Доктор Чарлз знал, о чем говорил. Все вышло ровно так, как он предрек. Когда, медленно погружаясь в воду, погасло солнце, море почернело и разволновалось, усилился ветер, вздыбливая гладь. Набегающие со всех сторон волны стали постепенно вырастать до размеров огромных гор, а корабль, напротив, на их фоне уменьшился, как игрушечный. Им зловеще заиграла стихия, швыряя его с гребня на гребень и обрушивая на бедолагу тонны воды, пытаясь вдавить эту щепку в пучину. Штормовая вакханалия продолжалась всю ночь. Лишь к рассвету безумие стало утихать, а с наступлением утра и вовсе стихло. Когда солнце, как спасательный круг, заиграло на барашках волн, море напоследок вздохнуло полной грудью и наконец успокоилось. Лишь легкий утренний ветерок махнул хвостиком и канул в никуда.

Миссис Ярцева испугалась шторма. Но не настолько, чтобы потерять самообладание. А потому перенесла его лучше, чем можно было ожидать. Во всяком случае, доктор, постучавшийся в ее каюту, после слова «Войдите!» был удивлен:

– Миссис, как вы себя чувствуете?

– Благодарю за беспокойство.

– О, вы сами развязали ремни? Я, конечно, предложил вам занять койку у внутренней перегородки, где качает меньше, но должен признаться, что вы все равно перенесли шторм получше, чем некоторые бывалые моряки. Удивительно! Скажите, раньше вам приходилось ходить на кораблях?

– Мне приходилось много летать. Однажды даже падала в подбитом самолете.

– Сказали легко, будто пошутили, но я думаю, что это чистой воды правда.

– Правда.

– Знаете, – сделав небольшую паузу, произнес доктор, – если бы не мастерство капитана и покровительство Девы Марии, ничто этой ночью не спасло б нас от неминуемой гибели.

– В самом деле? – Миссис Ярцева слегка приподняла брови, и доктор пожалел о сказанном. Как-то не по-мужски это у него прозвучало.

– Я принес вам в термосе теплый чай с лимоном, – поспешил реабилитироваться он. – Первое дело от укачивания и приступов тошноты.

– Спасибо, чай с утра очень кстати.

– Ночью, когда заштормило, – доктор налил в кружку коричневатый напиток и от приятного, терпкого запаха невольно сглотнул слюну, – в трюме с привязок сорвало танк! Можете себе представить?! Он мог спокойно протаранить корабль изнутри и отправить нас на дно кормить камбалу! Ха-ха-ха! – не очень весело рассмеялся доктор, по-своему стараясь поднять настроение миссис Ярцевой.

Она это поняла и попыталась ответить тем же:

– Какой кошмар.

– До сих пор не могу понять, как команде удалось совладать с многотонной махиной?!

– Вы тоже были там?

– Да. Мы подкладывали поперек гусениц рельсы. – С этими словами доктор вставил термос в углубление на тумбочке. – Ну, пойду. А вы попейте чаю. Я тут прихватил с собой несколько журналов. Они, правда, мужские, но ничего лучшего предложить не могу. Полистайте, посмотрите их. Думаю, на палубу сейчас подниматься не стоит. Холодно. Запросто можно подхватить насморк. А он вам ни к чему.

Попив чаю, миссис Ярцева между тем надела пальто и шляпку и вышла из каюты. Уж очень ей хотелось подышать свежим, пусть и холодным, воздухом, после тяжелой ночи, чтобы окончательно избавиться от неприятных ощущений.

Наверху творилось что-то невероятное! Отбрасывая сверкающие блики на солнце, палубные надстройки и мачты горели хрусталем, а тросы и канаты были покрыты толстой бело-голубой бахромой.

– Какое чудо! – невольно воскликнула женщина.

– О, миссис, это тонны льда, приросшие к такелажу и палубам, – большая угроза для устойчивости корабля, – непривычно тихо сказал проходивший мимо боцман. Он почему-то шел на цыпочках, и за ним, точно так же, осторожно ступая, с большими баграми в руках, крались два матроса.

– Что-то случилось еще? – не понимая, плакать ей или смеяться, спросила дама.

– Вы бы спустились вниз, миссис. Здесь сейчас очень опасно, – произнес один из матросов. Второй, более молодой и басовитый, добавил: – Наш корабль попал в минное поле.

Теперь происходящее становилось более понятным. Мин матросы опасались больше, чем торпедных атак и штормов. Миссис Ярцева, подняв ворот пальто, смотрела, как с обоих бортов стали спускать шлюпки, а в них люди с баграми. Между собой все говорили тихо, будто боясь спугнуть удачу, которая пока что хранила их судно на плаву.

– Пойдемте вниз, – вдруг сзади раздался голос доктора Чарлза. Он тоже сейчас говорил тихо и даже перестал кашлять.

Чувствуя за собой вину, потому что ослушалась доктора, миссис Ярцева спустилась в каюту. Весь день, пока матросы отталкивали баграми от бортов мины, употребляя при этом самые нежные выражения, как велит неписаный морской закон, а отогнав, пускали вслед отборные ругательства, доктор старался не оставлять без внимания даму. Если и отлучался, то ненадолго. Лишь с наступлением сумерек он вышел из каюты и вскоре вернулся одетый в бушлат и сказал, что люди очень устали и теперь пришел его черед вместе с камбузниками «потолкаться» с минами. Доктор повернулся и, собравшись уходить, вдруг выдал:

– Миссис Ярцева, вы очень красивая и смелая женщина. Завидую вашему супругу.

Сентиментальный доктор – это было что-то новенькое.

– Зависть – смертный грех, – в шутку ответила миссис Ярцева.

– Не боюсь я греха и смерти не боюсь.

– Вы – фаталист, – произнесла в ответ она и, взглянув в глаза доктору, увидела в них какую-то обреченность. А может быть, так ей показалось из-за плохой освещенности каюты.

– Именно, – махнул рукой доктор, – фаталист! – И, громыхнув по трапу, взбежал наверх.

Утром, едва забрезжил рассвет, вахтенный сигнальщик доложил: «Мин не видно, море чисто»! Когда матросы вернулись на борт, выяснилось, что одна шлюпка вместе с находившимися в ней людьми пропала. Что с ней случилось, никто не знал.

– Может, перевернулась от налетевшей шальной волны. Так бывает, если волна накатит на борт, а ты не успеешь развернуть к ней шлюпку носом. Тем более ночью, когда любая опасность умножается на два, – мрачно заключил доктор, не глядя на миссис Ярцеву.

– Но как же так? – спросила она.

– Стихия, – неопределенно ответил Чарлз и впервые за последние сутки закашлялся.

В кают-компании поставили на стол ящик виски. Пили молча, не разбавляя водой. Никто больше предположений не строил. Все знали – с Баренцевым морем шутки плохи.

Через два дня судно нагнало караван, а вскоре у острова Медвежий появились советские военные корабли, принявшие под охрану британские транспортные суда. Через пару миль доктор Чарлз показал миссис Ярцевой Мурманские сопки и Кольский полуостров. Когда бросили якорь, настал срок проститься с командой. Каждый почел за честь пожать руку «русской миссис». Оказывается, матросы и офицеры давно приняли ее в свою команду за то, что та в трудные минуты не раскисала, как кисейная барышня, а держалась мужественно и даже помогала коку в готовке еды и уборке на камбузе.

Перед тем как сойти в шлюпку, миссис Ярцева повернулась к Чарлзу Россу:

– Желаю вам, дорогой доктор, в глубокой старости попасть под городской трамвай, отделавшись легким испугом.

– Вы так добры, миссис Ярцева, – грустным голосом заметил он. Она попыталась представить его стариком, но не смогла. Лишь пожала руку на прощание.

Ступив на родную землю, миссис Ярцева глубоко и с облегчением вздохнула. Теперь она вновь обрела свое настоящее имя, став Зоей Ивановной Воскресенской-Рыбкиной, 37-летним полковником госбезопасности, и очень хотела побыстрее оказаться в Москве, чтобы обнять наконец своих родных.

Солнечные лучи проникли в комнату и словно старый чемодан затолкали под кровать ночную тьму. Зоя Ивановна проснулась в районе семи. Свежий утренний ветерок бодро поигрывал занавеской.

1979 год. 21 ноября. Берлин

Воскресенская все так же сидела, уютно расположившись в большом мягком кресле, перед кроватью, на которую не прилегла за ночь, и была укрыта тонким пледом. Конечно, это позаботилась Зоя Климентьевна. Она всегда заходила перед сном узнать, не надо ли чего гостье?

Окончательно смахнув с себя дрему, Зоя Ивановна улыбнулась ночному видению. И подумала: «Доктор Чарлз, наверное, уже давно списан на берег и не ходит на судах. Лет-то сколько прошло». Ей было невдомек, что доктор Чарлз Росс, басовитый матросик, похожий на Гитлера старший механик, красавец-капитан и вся команда старого британского транспортника после выхода из бухты в январе 1944 года нашли свою погибель в холодных водах Баренцева моря, попав под торпедную атаку немецкой субмарины! Все, кто попытался спастись, были расстреляны по приказу командира подводной лодки U-39Х лейтенанта Карла Геррле! Этот капитан имел подмоченную репутацию. Попавшись однажды на тактическую хитрость противника, он всплыл перед гражданским пароходом и потребовал, чтобы все пассажиры покинули борт. Часть людей в панике бросилась к шлюпкам. Прикрываясь возникшей суматохой, матросы тоже побежали, но… не к спасательным средствам, а к замаскированным пушкам. В одно мгновение, стянув со стволов чехлы, британцы открыли огонь по субмарине! Получив серьезные повреждения, лодка едва смогла уйти из-под огня в надводном положении и спаслась позорным бегством. Став на какое-то время объектом для насмешек, Геррле превратился в самого беспощадного капитана, который топил все, что попадалось ему на пути. Однако успешная торпедная атака на выходе из бухты стала для него последней. Поднятая в воздух советская береговая авиация разбомбила лодку, оставив от нее лишь большое масляное пятно на поверхности воды и личные вещи немецких подводников, всплывшие тут же.

Воскресенская встала с места, посмотрелась в зеркало, слегка поправила прическу и макияж и вышла из комнаты. На кухне хозяйничала Зоя Климентьевна. Эдуард Прокофьевич помогал жене.

– Доброе утро!

– Доброе утро! – дружно ответили супруги. – Вы очень вовремя, Зоя Ивановна, мы как раз хотели попить кофе.

– С удовольствием присоединюсь.

Вскоре Эдуард Прокофьевич засобирался на работу.

– Я позвоню, Зоя Ивановна, – надеюсь, что сегодня наше дело и устроится.

– Очень хорошо. Буду ждать…

Ровно в двенадцать в дверь квартиры Пахомовых позвонили. Это был Володя из советского посольства.

– Добрый день, – поприветствовал он двух Зой и, обращаясь к Воскресенской, добавил: – Я к вам с поручением от посла. Он просил передать, что был бы очень признателен, если вы 25 ноября, в удобное для вас после полудня время, смогли встретиться с сотрудниками посольства на Унтер-ден-Линден.

– Как известная писательница? – не сдержавшись, рассмеялась она.

– Совершенно верно.

– Получается, в воскресенье? Хорошо.

В этот момент раздался резкий звонок телефона. Это был Эдуард Прокофьевич.

– Да, к часу подъеду. Встретимся в кафе. Да, паспорт всегда со мной, – ответила Зоя Ивановна.

– Я на «Волге», подвезу вас, – тут же предложил Владимир. – Тем более по поручению посла сегодня и завтра я к вашим услугам.

– Отвези меня, Володя, на Лорелейштрассе, – не стала отнекиваться Воскресенская.

Перекусив в кафе, Эдуард Прокофьевич с Зоей Ивановной к двум часам стояли на контрольно-пропускном пункте следственного изолятора. Посмотрев документы, дежурный офицер отметил время прибытия и, внеся в журнал соответствующую запись, пропустил их в здание.

В небольшую, довольно светлую комнату, куда пригласили Пахомова и Воскресенскую, вскоре привели подследственного Германа Борга.

– Ваша беседа будет записана на диктофон, – шепнул Эдуарду Прокофьевичу немецкий коллега и, когда тот кивнул, вышел из комнаты.

– Вы не помните меня, Герман? – без предисловий, на хорошем немецком обратилась к Боргу Воскресенская. Тот с минуту смотрел на нее, а затем, усмехнувшись, ответил:

– Если не ошибаюсь, госпожа полковник? Воркутлаг. 1953 год. Вы готовили мне документы на отправку в Германию. Трудно не вспомнить такую красивую женщину по приятному поводу.

Зоя Ивановна положила на стол фотографию:

– Один из этих офицеров вы?

– Я!.. Но откуда это у вас? У меня такого снимка нет.

– Офицер, который стоит рядом с вами, кто он?

Борг слегка подался вперед, скользнул взглядом по фотографии и усмехнулся:

– Он же закрыл физиономию рукой. Половину лица не видно. Тем более много лет прошло, не помню.

– Вы можете облегчить свою участь или усугубить ее. Цена ответов высока. Так что советую не юлить, а быть предельно откровенным. Если вы меня действительно помните, то должны знать, что я сейчас не шучу и не запугиваю вас. В конце 43-го вы в составе особого батальона СС находились в Днепропетровской области, в местечке Ново-Витебск.

Глаза Борга излучали бессильную злобу. Но он сумел взять себя в руки.

– Конечно. Разрешите еще раз взглянуть на снимок? – Борг задумался. – Если не ошибаюсь, этот офицер из гестапо. Он был из карателей, которые выявляли саботажников среди рабочих военного завода, набранных из числа жителей оккупированной территории.

– Как его фамилия?

– Он был в звании подполковника… Адлар Кох, если не изменяет память.

– Мне нужно выйти, связаться с ребятами, – тихо произнес Пахомов. Зоя Ивановна кивнула и продолжила беседу:

– Что еще?

– Ну-у, – протянул Борг, – я с Кохом виделся в компании офицеров – выпивали, играли в карты. Он был заядлым картежником. Кстати, сфотографироваться вместе предложил нам один гауптман, который всюду таскал с собой фотоаппарат. Я как раз выиграл у Коха небольшую сумму и согласился. А так особой дружбы с ним не водил. Мы же были из разных подразделений. Я к карателям отношения не имел. И к расправам с населением – тоже. Тем более что еще до начала общего отступления наше подразделение передислоцировали в другое место. Больше с ним я не встречался.

– Понятно…

Беседа длилась уже минут сорок, когда в комнату вошел Эдуард Прокофьевич. Борг говорил о том, как попал в плен и далее о нелегкой доле заключенных в трудовых лагерях. Зоя Ивановна остановила его.

– Что-то еще можете сказать об Адларе Кохе?

– Извините, но все, что знал о нем, я рассказал.

Пахомов достал из кармана записную книжку, черкнул несколько слов и показал Воскресенской: «Имеется информация о Кохе».

– Эдуард Прокофьевич, – повернулась к нему Зоя Ивановна, – у вас есть вопросы к Герману Боргу?

– Нет, – ответил тот.

– Тогда будем завершать. Герман, если все, что вы сказали, является правдой, то это зачтется при вынесении решения по вам. Я напишу докладную записку.

Через полчаса Прокофьев с Воскресенской сидели в кафе на Лорелейштрассе. Когда принесли кофе, Эдуард Прокофьевич поинтересовался:

– Почему не спрашиваете – что за информация по Коху?

– Жду, когда ты скажешь.

– Ну и выдержка. – Пахомов сделал глоток горячего напитка и, не удержавшись, заметил: – Это, пожалуй, одно из лучших мест, где так хорошо заваривают кофе. Извините. Ну, о деле. Когда я услышал имя и фамилию второго немецкого офицера, то решил зайти к ребятам из контрразведки. Они расположены этажом ниже. У нас дружеские отношения. Так вот один из коллег, который на мою удачу оказался тут же, вспомнил, что занимался разработкой Рихера, и пояснил: когда Рихер сблизился с Крафтом и завербовал его, то попал, естественно, в поле зрения контрразведки. Стали выясняться довольно любопытные вещи. Альфред Рихер был выходцем из Баварии. Служил в гестапо. Правда, тогда его звали, держитесь за стул… Адларом Кохом. И в 1943 году он находился в Украине!

– Действительно, так и есть?..

– Да. Сведения добыты подопечными Кратча. Понимаете, что получается, мы пытаемся выяснить, кто есть Адлар Кох? А он сам «приплыл» в руки и даже находится сейчас в одиночной камере предварительного заключения. Как вам такое?

– Погоди, дай прийти в себя. Надеюсь, его не собираются выпустить?..

– Нет. Прошлое Альфреда Рихера богато на метаморфозы. Он, конечно, не ожидал того, что контрразведка Кратча заинтересуется им всерьез. Ведь то, что Крафт на самом деле являлся восточногерманским разведчиком, Рихер не знал. Он полагал, что бывший офицер люфтваффе, инвалид, завербованный им за хорошие деньги, теперь возвращает должок. А значит, никакой политики. Чистая коммерция. Перебежчик приносит ценную информацию, с ним расплачиваются, он исчезает для всех навсегда, чтобы всплыть где-нибудь на морском побережье Новой Зеландии, в обществе белокурых купальщиц, под новым именем. И все. Если за ним и водились какие-то грехи, типа службы нацистам, что ж, подавляющее большинство немцев призывного возраста и старше в то время были такими, а старый свет и вовсе лежал под немецкой пятой. Зато в нынешней копилке Рихера – громкий провал агентурной сети американской военной разведки в Восточной Европе. А это перевешивает многое. Но, как говорится, все так, да не так.

– Вот тебе и перебежчик с другой стороны.

– Я доложу послу. А он уж найдет способ обратиться к руководству Германии с соответствующим заявлением в отношении нацистского преступника. За этим гестаповцем немало кровавых дел. Так что можете быть уверены – Кох-Рихер получит по заслугам.

– Не сомневаюсь.

– Зоя Ивановна, вы говорили, что считаете своим долгом найти убийцу родственников мужа. Вы ведь сдержали слово?

– Да, если не считать, что осталось непонятным, зачем меня вызывал в Берлин Ганс Крафт?..

– Герхард Шульц, который из-за плохого самочувствия находился в тюремной больнице, помните?..

– Ему было плохо с сердцем?..

– Да. Так вот, его обратно перевели в камеру. Как мне сказали наши немецкие товарищи, у них к нему имеются весьма интересные вопросы. Считаю, нам стоит поприсутствовать на допросе.

– А можно?

– Почему нет?

Часть III

– Это же сенсация, и вы так спокойно об этом говорите?

– Не хочу спугнуть удачу.

– Но первый важный шаг сделан.

– Да, но предстоит еще провести большую работу.

1944 год. Март. Сальтшёбаден. Швеция

Зоя Ивановна расположилась рядом с Александрой Михайловной на заднем сиденье машины, которая спускалась по горному серпантину по направлению от замка в городке Сальтшёбаден к советскому посольству в Стокгольме на Виллагатен, 16. Зое Ивановне вспомнился разговор, состоявшийся в конце ноября 43-го. Тогда, после инсульта, у Александры Михайловны случился повторный криз, вызвавший левосторонний паралич. Некоторые прогерманские газеты в Швеции поспешили сообщить о резком ухудшении здоровья посла СССР Коллонтай. Между тем из окружения самой Александры Михайловны стали поступать сообщения, что доктора считают ее состояние удовлетворительным и советуют больше дышать морским воздухом. Для этого она каждый вечер будет выезжать в Сальтшёбаден, где к ее услугам подготовлены апартаменты в гостинице-санатории.

– Нужно, чтобы я примелькалась тут под убедительным предлогом, не вызывающим подозрений, – пояснила Зое Ивановне посол и добавила: – Приезжайте завтра вечером на ужин в Сальтшёбаден вместе с Семеновым. Надо будет обсудить ряд вопросов. – Владимир Семенович Семенов являлся вторым человеком в посольстве, будучи старшим советником, в отсутствие Коллонтай исполнял обязанности поверенного в делах. Разговор предстоял о начале мирных переговоров с финнами! Их Коллонтай намерена была завязать в замке Сальтшёбаден в атмосфере строгой секретности, по ночам.

– Это же сенсация, и вы так спокойно об этом говорите?! – спросила Зоя Ивановна.

– Не хочу спугнуть удачу, – пошутила Александра Михайловна.

– Но первый важный шаг сделан.

– Да, но предстоит еще провести большую работу, чтобы подготовить почву для заключения мирного договора на правительственном уровне.

Зоя Ивановна как никто понимала, что за достоверную информацию в вопросах выхода Финляндии из войны многие разведки мира готовы были заплатить высокую цену. И в первую очередь это касалось Германии. В конце лета 1942 года, когда посол Коллонтай лежала в больнице для дипломатов в пригороде Стокгольма, по соседству в гостинице снял номер немец. Как выяснилось, он являлся специальным посланником Гиммлера, направленным в Швецию для контактов с русскими. Зарегистрировавшийся как Дейс, мужчина несколько раз заходил в советское посольство, оставляя письма руководству, в которых намекал на целесообразность проведения сепаратных мирных переговоров между Германией и СССР при своем посредничестве. Не секрет, что Дейс был взят в разработку органами советской госбезопасности, так как подобные акции зачастую носили провокационный характер. Во избежание недоверия среди союзников, СССР отвергал предложения нацистов, наглядно показывая, как следует вести себя, к примеру, тем же американцам, которые, по достоверным сведениям, уже вели тайные переговоры с немцами за спиной Советского Союза.

Когда у Александры Михайловны восстановилась речь, но левая сторона все еще оставалась неподвижной, доктора посоветовали ей перебраться в санаторий Мёсеберг, на юге Швеции. Так получилось, что в это же время Зое Ивановне была проведена серьезная операция, и она нуждалась в реабилитации. По настоянию посла Коллонтай, Зою Ивановну также поместили в санаторий Мёсеберг. Целый месяц женщины провели вместе, много беседовали, особенно когда Зое Ивановне доктора разрешили вывозить на каталке Александру Михайловну на санаторный двор. Несколько дней кряду им попадался на глаза мужчина, который, сидя на лавочке, в тени деревьев у аллеи, молча наблюдал за ними. И вот однажды этот человек исчез. Александра Михайловна заметила это. Зоя Ивановна лишь пожала плечами: «Даже в такой нейтральной стране, как Швеция, – серьезно, но с ухмылкой, произнесла она, – никому не позволено нарушать покой советского посла. Тем более что этот человек вполне мог оказаться немецким шпионом». Зоя Ивановна, уловив удивленный взгляд Александры Михайловны, не стала тем не менее распространяться о том, как наши оперативники проследили «наблюдателя», и тот их вывел на уполномоченного Гиммлером офицера СС, присланного в Стокгольм с целью зондажа советской позиции по проведению сепаратных мирных переговоров с Германией. Зоя Ивановна, имей она немного меньше опыта и самообладания, может, и не справилась бы с эмоциями, когда ей показали снимок этого самого Дейса. Но она и глазом не моргнула, признав в нем своего давнего знакомого еще со времен командировки в северо-восточный Китай летом 1930 года! Дейсом, посланником Гиммлера, оказался некто Алвис Эйхманс, штурмбаннфюрер СС, он же – бывший руководитель группы белофашистской организации «Братство русской правды» в Харбине, экс-штабс-капитан царской армии Александр Артурович Хольмст! Как позже выяснится, русскоговорящий выходец из Литвы Хольмст после разгрома террористической организации был арестован чекистами, но бежал с этапа и в середине 30-х годов оказался в Германии. Поступив на разведывательные курсы при Войсковом управлении рейхсвера (Truppenamt) и закончив их, активно работал против Советов.

Несмотря на наводку, Дейса в Стокгольме задержать не удалось. Он исчез чуть раньше, чем его вознамерились схватить. Между тем в ноябре 43-го, в замке Сальтшёбаден переговоры начались. Советскую сторону представляла посол Александра Михайловна Коллонтай, финскую делегацию возглавлял будущий президент страны Юхо Кусти Паасикиви. Несмотря на то что переговоры предстояли весьма трудные, так как обе стороны не намерены были уступать друг другу, тон, который задала в самом начале разговора советский посол, настроил процесс на позитивный лад.

– Господин Паасикиви, мы с вами старые знакомые, и это знакомство было всегда под добрым знаком, – произнесла она. – Я надеюсь, что сегодняшняя встреча должна принести удовлетворение обеим нашим странам. Итак, приступим к делу. Садитесь, господа!

Паасикиви присел, но прежде отрекомендовал двух своих советников, с которыми прибыл на переговоры, как единомышленников и добавил:

– Считаю для себя за большую честь, госпожа министр, начать эти переговоры именно с вами. Мы весьма ценим ваше сочувствие судьбе нашей страны. И как приятно, что мы разговариваем без переводчика на нейтральном шведском языке.

Несмотря на то что Паасикиви являлся сторонником выхода Финляндии из войны, находясь в оппозиции к президенту Ристо Рюти и главнокомандующему вооруженными силами Финляндии маршалу Карлу Маннергейму, он стремился сделать этот процесс беспроигрышным, исключая территориальные уступки и материальные возмещения, вопреки требованиям советской стороны. Переговоры завязались легко, но пошли трудно. Порой казалось, что из тупиковой ситуации нет выхода. Но вновь и вновь дипломаты прорабатывали различные варианты решений непростых вопросов, искали компромиссы и тут же отвергали аргументы друг друга, выдвигая контрдоводы. В особо трудные моменты Александра Михайловна, чтобы разрядить ситуацию, прибегала к финским шуткам. Произносила, не скрывая улыбки: «Ома мао мансика, му маа мустика», – что означало, – «Своя страна клубника, чужая черника». Слова на родном языке вызывали просветление на угрюмых лицах финнов, а возможно, и в их головах. В ответ они искренне и доброжелательно смеялись:

– Ойкен хювя! (Здорово)!

Столкновение мнений и споры, которые разгорались, гасли и вспыхивали, как костер на ветру, принесли, однако, свои результаты. Утром 20 сентября 1944 года газеты и радио известили народы мира, что Финляндия порвала союз с нацистской Германией и подписала перемирие с СССР. Несмотря на то что соглашения по всем принципиальным вопросам были достигнуты на условиях советской стороны, у мировой общественности появился повод говорить о гуманизме Советского Союза, отказавшегося таким образом от оккупации Финляндии.

Это была победа дипломатии и разведки. Александра Михайловна Коллонтай и Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина – заместитель резидента и пресс-атташе посольства, а также Борис Аркадьевич Рыбкин – резидент и советник посольства, каждый по своей линии, сделали все возможное, чтобы создать условия и шаг за шагом убедить финских политиков в том, что в противостоянии с СССР скандинавы ничего хорошего не достигнут. Александра Михайловна Коллонтай еще завершала переговоры с финнами, когда Зою Ивановну вызвали в Москву. В столице ее и застало официальное сообщение о выходе Финляндии из войны.

Был один из обычных темных, холодных московских вечеров. В дверь постучались. Зоя Ивановна щелкнула замком и обмерла. На пороге стоял худой, бородатый человек в военной форме.

– Борис! – только и успела вскрикнуть женщина, как оказалась в объятиях мужа. Она не видела его, кажется, целую вечность и ничего не знала о нем, кроме того, что Борис Аркадьевич находился на фронте. – Боря, какое счастье, что ты живой!.. Ты вернулся?..

– Да, Зоенька, вернулся.

– У тебя усталый вид. – Она сильней прижалась к нему. – Ну, ничего. Теперь ты у меня отдохнешь, отоспишься…

– Успеется еще отдохнуть. Завари-ка мне лучше своего крепкого кофе. Я так мечтал об этом.

– Знаю, милый…

Они сидели за кухонным столом и какое-то время молча смотрели друг на друга. Потом она спросила его о чем-то, он ответил и тоже спросил ее о важном. И вновь помолчали. Их глаза говорили куда больше того, что можно было выразить словами. Теперь они понимали, что это – чудо! Чудо – смотреть в любимые глаза и понимать – зачем судьба хранила их, проведя сквозь огонь и смерть, потери родных и близких.

«Я знала, что со мной ничего не случится, потому что у тебя никого, кроме меня, не осталось, любимый». – «Я знал, что дойду, потому что наша любовь, как маяк, вела меня к тебе».

Она, Зоя, не сгорела в самолете над Норвегией, не погибла на борту старого английского транспортного судна, торпедированного немецкой субмариной в водах Баренцева моря. Он, Борис, не привыкший прятаться за спины солдат, не пал на передовой со свинцом в груди, не подорвался на минном поле, переходя с группой разведчиков линию фронта. Они оба выжили. Выжили, чтобы излечить друг друга своей любовью, закрыть от бед. Душевные раны, в отличие от телесных, никому не видны, но так же болят, порой невыносимо. Зоя и Борис молча смотрели друг на друга, все понимая без слов. В мгновение, когда лампочка под потолком моргнула и растворилась в свете утреннего солнца, залившего комнату, словно чистой журчащей водой, ярко играющими лучами, он и она поняли, что пролетела ночь и, кажется, целая жизнь.

Вызов в столицу для Бориса Аркадьевича закончился назначением его начальником 4-го отдела управления НКГБ. В этой должности он курировал заброску нелегальной агентуры и разведывательно-диверсионных групп в оккупированные гитлеровцами страны Восточной Европы. Зоя Ивановна занялась аналитической работой в центральном аппарате разведки.

Война близилась к концу.

В начале 1945 года Бориса Аркадьевича подключили к подготовке встречи глав трех великих держав, которая должна была состояться в Ялте. Полковник Рыбкин обеспечивал связь между спецслужбами СССР, США и Великобритании. В ходе работы с союзниками Борис Аркадьевич опознал в одном из сотрудников американской делегации нацистского преступника. Полковник доложил об этом руководству. На претензии советской стороны американцы дипломатично заявили: «Никаких доказательств того, что указанный сотрудник является неблагонадежным, у нас нет. Но с учетом беспокойства наших союзников мы готовы изучить претензии и, в случае подтверждения опасений, отстранить его от присутствия на конференции, позиционируя это как готовность американской стороны к любым компромиссам ради укрепления доверия и достижения максимальных результатов в совместной работе». Самому же сотруднику было сказано:

– Вы понимаете, что раскрытый агент опасен как мина, подложенная под автомобиль. Рванет, как только включишь зажигание. Можем ли мы держать в своих рядах того, кто уже не в первый раз проваливается, практически не начав действовать? Такое ощущение, что русские слишком хорошо изучили вас и распознают под любой личиной, будь вы офицером СС, или сотрудником американской разведки. Знаете, что делают с такими?

– Списывают со счетов.

– Точно, черт подери! Но мы готовы выдать вам последний кредит доверия. Считайте, что вы в действующем резерве. И это, мистер Дейс, все, что мы можем сделать, надеясь на ваши заслуги в будущем. Докажите свою состоятельность!

– Не надо меня уговаривать. Я уже не в том возрасте. Как этот русский мог узнать меня?.. Он не простой офицер связи.

– Давайте, давайте займитесь наконец делом! И запомните, времени на раскачку нет, оно вышло еще вчера. Даем сутки, чтобы разобраться – кто он и чем дышит. Откуда ваша физиономия так хорошо известна русским, и о чем она, черт подери, им говорит? И, ради бога, если вдруг вам вздумается «убрать» русского, лучше застрелитесь сами. Не подставляйте нас! Вы, да и мы тоже, являемся лишь пешками в большой политической игре. – Ален внимательно посмотрел на Дейса и, хмыкнув в аккуратно подбритые тонкие усики, подкрашенные хной, добавил: – Настоятельно рекомендую: не выкиньте фортель, не помешайте нашему президенту выгодно завершить войну.

– Я разберусь, уверяю.

– Очень хотелось бы верить. Но все «разборки», пожалуйста, после завершения конференции и, как говорится, за ваш счет. Время пошло.

– Борис Аркадьевич, вы утверждаете, что сотрудник американской делегации Элвис Курц является нацистским преступником, штурмбанфюрером СС Алвисом Эйхмансом?

– Да. Перед началом переговоров о выходе Финляндии из войны этот субъект появился в Швеции и под именем «Дейс» пытался завязать контакт с советским посольством по проведению тайных мирных переговоров между СССР и Германией. Он был изобличен полковником Рыбкиной. Под псевдонимом Дейс действовал штурмбаннфюрер СС Алвис Эйхманс, он же – русскоговорящий выходец из Литвы, бывший руководитель группы белофашистской организации «Братство русской правды» в Харбине, экс-штабс-капитан царской армии Александр Хольмст! В Швеции задержать его не удалось, но мы провели работу и собрали на него всю подноготную. У нас есть доказательства, что это – опасный террорист. Я готов в кратчайшее время предоставить полное досье на Хольмста – Дейса – Эйхманса – Курца.

– Хорошо. Это очень важно. Речь о безопасности руководителей трех великих держав. Борис Аркадьевич, у вас на все про все сутки.

– Разрешите привлечь полковника Рыбкину. Она его лично знала еще с Харбина.

– Действуйте.

«Досье на Александра Артуровича Хольмста. Псевдонимы: Алвис Эйхманс, Дейс, Элвис Курц. Дата рождения: 27 ноября 1910 г., Литва… Белый эмигрант, коллаборационист. В 1930 году возглавлял отделение террористической белофашистской организации «Братство русской правды». После разгрома организации был арестован чекистами, бежал с этапа и в середине 30-х годов оказался в Германии. Поступив на разведывательные курсы при Войсковом управлении рейхсвера (Truppenamt) и закончив их, активно работал против Советского Союза.

…В звании штурмбаннфюрера, в составе дивизии СС «Галичина», участвовал в карательных акциях. Причастен к массовому уничтожению населения на оккупированных территориях, в том числе в польском селе Гута, где в местном костеле и в собственных домах были сожжены 868 жителей. …Сдался в плен союзникам в 1944 году. …Сотрудник военной разведки США» …

– Мне кажется, что более подробной информации о самом себе вы и сами уже не вспомните. Это досье на вас нам предоставила советская сторона. Как видите, работать они умеют оперативно и качественно.

– Я тоже имею информацию, которая должна заинтересовать вас не меньше той, что прислали Советы. В письменной форме она изложена полностью, я же остановлюсь на главных моментах. Офицер связи полковник Рыбкин Борис Аркадьевич – штатный сотрудник советской разведки. Вместе с супругой находился в Швеции. Супруга – полковник госбезопасности Рыбкина Зоя Ивановна, девичья фамилия Воскресенская, Казутина – фамилия по первому мужу. Оба числились сотрудниками советского посольства как супруги Ярцевы. В Швеции я лично видел полковника Воскресенскую-Рыбкину рядом с послом СССР Коллонтай…

– Да-да, в Стокгольме, когда вас едва не схватили, как посланника Гиммлера?

– Верно.

– Хм.

– Эта Воскресенская-Рыбкина под фамилией Казутина еще в 30-м, в Харбине, пыталась внедриться ко мне в организацию для подрыва деятельности. Я ее изобличил тогда.

– Странно. Вы изобличили ее, но кончилось все разгромом вашей организации.

– Я бы не стал упрощать события тех лет. Чтобы понять причины нашего провала, необходимо учесть политическую конъюнктуру того времени в Харбине.

– Давайте обойдемся без оправданий. Вы предоставили информацию на третьи сутки, а они – через одни.

– Речь не о том. Эта русская узнала меня в Стокгольме, потому что помнила еще с Харбина, и я был вынужден…

– Бежать. Теперь вас опознал ее супруг. Понятно откуда у них такое полное досье на вас.

– Разрешите мне…

– Сожалею, Элвис Курц, но ничего разрешить вам я не могу. Руководством принято решение отстранить вас от присутствия на конференции и вывести из штата американской разведки.

– Где же шанс?! Кредит доверия?..

– Не горячитесь. Никто не может запретить частному лицу разобраться со своими обидчиками, которые свели на нет его профессиональную деятельность, испортив карьеру. Но, повторюсь, как частному лицу и после окончания конференции.

– Но…

– Больше никаких «но». Курц, спросите меня, могу ли я сделать так, чтобы вы вернулись в военную разведку и стали в конце концов респектабельным человеком? Я отвечу: «Нет». Но я могу вам помочь сделать это, если вы окажетесь тем человеком, за которого я вас принимал. Согласны со мной?

– У меня есть выбор?

– Отвечайте на вопрос.

– Согласен.

– Не предпринимайте сейчас ничего, исчезните и залягте на дно. Когда наступит час мести вашему врагу, вам сообщат. Тогда уж все карты вам в руки. Вы услышали меня?

– Я вас услышал. Но куда мне деться сейчас?

– Куда угодно. Наши люди есть везде, в любой части света. В нужное время свяжетесь с ними, и вам передадут инструкции от меня.

– Я плохо себе представляю…

– Я расскажу, как это сделать: назовете кодовое выражение с цифрами в конце, они по своим каналам свяжутся с центром, а позже передадут вам необходимую информацию от меня. Вам придется выходить со мной на связь каждые полтора-два месяца, не реже. И еще, о нашем сегодняшнем разговоре знают лишь двое – я и вы. Все строго секретно. Запомните это, если хотите, чтобы вашей жизни ничего не угрожало.

– Согласен.

– Согласия мало. Наш разговор в более конкретной форме будет продолжен лишь после того, как вы подпишете документ, извините, как сторонний человек, что ознакомлены с положением, по которому разглашение тайны американской разведки любым лицом карается смертью, без срока давности.

«Загоняют в угол, – мелькнула мысль в голове Курца, но порция адреналина, выброшенная в кровь, придала ему решительности. – Если я надумаю затеряться, хрен вы меня найдете». Вслух же произнес:

– Чем черт не шутит, давайте вашу бумагу, я подпишу.

– О’кей. Теперь слушайте внимательно. Лучше всего селиться в больших городах, где есть наши представительства, так легче затеряться и выйти на связь с нашими людьми…

– Я старый больной человек. Чего вам от меня надо?

– Вас перевели из больничной палаты в камеру…

– Я должен вновь загреметь на больничную кровать?

– Зачем же? Всего лишь ответить на наши вопросы.

1979 год. 22 ноября. Берлин

Центральная следственная тюрьма Штази Хоеншёнхаузен, куда поместили Герхарда Шульца, была известна своими маленькими темными одиночными камерами, в которых заключенные становились сговорчивыми, так как уже через неделю начинали медленно сходить с ума. Шульц, когда его повели на допрос, вздохнул с некоторым облегчением. Пусть и ненадолго, но он мог отдохнуть от цепкого взгляда надзирателей в дверное окошко. Даже по ночам они не давали покоя, требуя, чтобы заключенный лежал строго на спине и держал руки на одеяле, демонстрируя, что не собирается свести счеты с жизнью.

Мебель в комнате для допроса, раза в три больше камеры, выкрашенной в серый цвет, состояла из стола, за которым сидел следователь, и перед ним деревянного табурета без спинки для заключенного. Рядом стоял и другой стул с мягкой обивкой, похожий на кресло. Когда надзиратель ушел, следователь внимательно посмотрел на подследственного и, усадив того на мягкий стул, приятным, спокойным голосом спросил:

– Как вы себя чувствуете?

– Я старый больной человек. Чего вам от меня надо?

– Вас перевели из больничной палаты в камеру…

– Я должен вновь загреметь на больничную кровать?

– Зачем же? Всего лишь ответить на наши вопросы. Я советовался с докторами, они разрешили вас угостить чашечкой кофе со сливками и сахаром. Прошу. – Глаза Шульца широко раскрылись от удивления. – Это пока все, что я могу для вас сделать. Будьте со мной откровенны и поверьте – это единственный выход из данной ситуации.

– Я буду с вами откровенным, хотя бы для того, чтобы покидать хоть иногда несносную камеру. Вы только не обманите меня, – не обращая внимания на явный подкуп, произнес заключенный.

– Мне незачем вас обманывать. – Следователь вновь внимательно посмотрел на близкого к истерике старика и налил ему из термоса горячий кофе. – Прошу, сахар и сливки по вкусу. – Когда тот сделал несколько глотков ароматного напитка, продолжил разговор: – Вы подозреваетесь в убийстве Ганса Гюнтера Крафта.

– Это произошло в состоянии аффекта, по неосторожности…

Зоя Ивановна и Эдуард Прокофьевич, которые по согласованию с коллегами наблюдали за допросом из соседней комнаты, оснащенной аудио– и видеооборудованием, после первого «сеанса» ничего нового для себя не узнали, но у них была договоренность о присутствии и на последующих допросах. Офицер Штази, который вел беседу с Шульцем, не зря считался мастером своего дела. Слушая его, трудно было не проникнуться к нему доверием. Однако два последующих дня подследственный отказался отвечать на вопросы, в связи с жалобами на ухудшение здоровья. Вечером, 24 ноября, Зоя Ивановна вспомнила, что у нее на завтра назначена встреча с сотрудниками советского посольства по просьбе Петра Андреевича Абрасимова.

– Вы не обидитесь, если я пропущу встречу с вами и поприсутствую на допросе Шульца? – спросил Воскресенскую Пахомов, так как получил звонок от коллеги, что следующий допрос Шульца назначен на 25 число, в 12 часов.

– Конечно, нет, какие могут быть обиды?

– Я потом все расскажу вам.

– Само собой, Эдик.

Встреча с известной писательницей, лауреатом Государственной премии Зоей Ивановной Воскресенской состоялась в Большом Концертном зале посольского здания. Перед началом встречи Петр Андреевич с удовольствием рассказал Зое Ивановне, что на сцене этого зала, где помещаются до 400 зрителей, выступали артисты балета Большого театра.

На встрече кроме сотрудников посольства были и советские военнослужащие. Первый вопрос, который задали писательнице, касался того, как она пришла к ленинской теме в своем творчестве.

– К этой теме я шла всю сознательную жизнь, – без пафоса ответила писательница. – С 1929 по 1956 год находилась на военной службе, вела пропагандистскую работу, постоянно обращалась к опыту деятельности большевистских организаций, изучая жизнь и труды Владимира Ильича Ленина.

– Расскажите, пожалуйста, о себе, – сдерживая волнение, попросил Зою Ивановну молодой солдатик срочной службы. Воскресенская улыбнулась.

– Что ж, расскажу. Родилась я 28 апреля 1907 года на станции Узловая Бочаровского уезда Тульской губернии в семье железнодорожного служащего, помощника начальника станции Ивана Павловича Воскресенского. Трудиться начала рано. Мне исполнилось 13 лет, когда умер отец и кончилось мое детство. Денег в доме не хватало, как могла, помогала матери поднимать двух младших братьев. Однажды встретила бывшего товарища отца, военного, он и помог, узнав о моей беде, устроиться библиотекарем в 42-й батальон ВЧК Смоленской губернии. Через два года меня назначили политруком в колонию малолетних правонарушителей, а позже перевели на работу в Заднепровский райком РКП (б) Смоленска… – Зоя Ивановна рассказывала о себе скупыми мазками, но так же интересно, как и писала свои книги.

Встреча прошла в удивительно теплой, доверительной атмосфере, хотя писательница обошла стороной основной период своей жизни, связанный со службой во внешней разведке. Никто и не заметил, как пролетело время. Точку в мероприятии, сообразно моменту, поставил Петр Андреевич Абрасимов.

– Дорогие друзья, – поднялся он с места, – думаю, что выражу общее мнение, поблагодарив нашу уважаемую гостью за содержательную беседу и надеюсь, что в следующий приезд в Германию она непременно посетит наше посольство. Всегда рады вам, дорогая Зоя Ивановна! Ждем новых книг. И… новых творческих побед!

– Спасибо за приглашение, для меня это большая честь! – дипломатично ответила писательница.

Когда все стали расходиться, к Воскресенской подошла женщина и, сдерживая волнение, произнесла:

– Зоя Ивановна, вы меня не знаете, но я бы хотела вас спросить, если позволите.

– Конечно, спрашивайте.

– В 1930 году вы были в Харбине?

Воскресенская внимательно посмотрела на женщину.

– Да, довелось.

– Моя фамилия Галкина.

– Слушаю вас.

– Галкина я по мужу. В девичестве – Перова. Перова. Вы помните семью Перовых в Харбине?

– Помню, конечно, Перовых помню, – с удивлением произнесла Воскресенская. – Уж не Маруся ли вы?..

– Меня зовут Вера. Маруся – моя двоюродная сестра по отцовской линии. Она живет в Ростове-на-Дону, замужем.

– Вот как? Очень интересно! Все у нее хорошо?..

– Хорошо. Она часто рассказывала мне о вас, то есть… о Зое, Зое Казутиной. – Вера с интересом посмотрела в глаза собеседницы.

– Да. Это была я. – Зоя Ивановна улыбнулась, понимая «интерес» в глазах женщины.

– Маруся говорила, что как только будет в Москве, непременно разыщет вас, чтобы отблагодарить за доброту вашу к их семье.

– Что она напридумывала? Скажите лучше, как Надежда Афанасьевна, Григорий Матвеевич, живы-здоровы ли?

– Григорий Матвеевич… погиб в 41-м. Когда началась война, он уехал из Харбина в Союз, чтобы уйти на фронт. Погиб под Смоленском. В 42-м умерла Надежда Афанасьевна, от сердечного приступа. Маруся была на воспитании в нашей семье. Мы выросли вместе. Она мне много рассказывала о том, что Надежда Афанасьевна и Григорий Матвеевич относились к вам с глубоким уважением и благодарностью, ведь вы спасли их семью от большой беды. Когда вы стали известной писательницей, Маруся заинтересовалась, навела справки и выяснила, что Зоя Ивановна Воскресенская и молодая девушка из Харбина Зоя Казутина – один человек. Мы с Марусей следили за вашим творчеством, перечитали все ваши книги.

– Очень приятно. Я с удовольствием встречусь с Марусей, когда буду в Союзе.

– Спасибо вам, Зоя Ивановна. Я напишу Марусе письмо о нашей встрече в Берлине. Можно?

– Конечно. Вы работаете в посольстве?

– Да. Референт-переводчик.

– Хорошо. А Маруся?

– Мария Григорьевна преподавательница начальных классов. Очень любит детей.

Эта неожиданная встреча взволновала Зою Ивановну, всколыхнула воспоминания: китайский район Фудзя-дянь, утопающий в зелени домик Перовых на улице Набережной, у палисадника, с медвежонком в руках, славная девчушка Маруся. Вспомнились старшие товарищи по харбинской резидентуре Василий Петрович Рощин и Сергей Иванов, китаец Миша. Всплыли в памяти даже потерявшийся в ветрах революции поручик Суворов и ее первый враг, главарь террористов Александр Хольмст. С последним судьба сводила ее не раз. И каждый раз ему удавалось уйти от расплаты! В Харбине бежал из-под заключения, приговоренный к расстрелу, в Швеции и в Ялте буквально растворился на глазах.

Агент, как артист, должен убедительно играть свою роль. Плохого артиста освистают зрители. Плохого агента освистают пули.

Конец 1942 года. Сальтшёбаден. Швеция

Специальный посланник Гиммлера штурмбаннфюрер СС Алвис Эйхманс, направленный в Швецию для контактов с русскими, после того как провалил задание, понимал, что ему этого не простят. Дело даже не в том, что он не смог создать предпосылки для проведения сепаратных мирных переговоров между Германией и СССР при своем посредничестве. Главный прокол заключался в том, что русские его раскусили сразу, даже разговаривать не стали. Эта некомпетентность, сродни предательству, не прощалась. Бесполезно было доказывать, что произошла нелепая случайность, предвидеть которую при всем желании было невозможно! Как он мог предположить, что здесь, в Швеции, он встретит рядом с русским послом женщину, знакомую еще по Харбину! Эту «баронессу» Казутину он хорошо запомнил, надо было убрать ее еще там, кто знал, что она окажется здесь, рядом с Коллонтай, и тоже его запомнила! Вот и аукнулась ему давняя оплошность. К кому претензии? Она узнала его и натравила гэпэушников. Эйхманс чувствовал шкурой, как его обложили. Но штурмбаннфюрер СС так просто сдаваться не собирался, хоть и остался один без помощника. Когда еще только получил приказ Гиммлера отправиться в Стокгольм с миссией, Эйхманс направил туда своего человека. Ему надлежало следить за Коллонтай и собирать информацию, которая помогла бы Эйхмансу по прибытии правильно сориентироваться для выполнения задания. Но вскоре советские оперативники вычислили помощника и попытались арестовать. Тот начал отстреливаться и был убит при задержании. Эйхманс бежал, перекрасившись в брюнета, с паспортом гражданина Швейцарии. О возвращении в Германию речи быть не могло. Эйхмансу удалось обосноваться в Западной Азии, где количество осевших зарубежных спецслужб в те годы доходило до двух десятков. Это было время яростных схваток в погоне за стратегическими секретами. На дне Босфорского пролива то и дело полиция находила мертвецов европейской внешности без каких-либо документов. Здесь весьма ценились люди с навыками шпионской работы. И Эйхманс пришелся ко двору. Его, под псевдонимом Эйхани, подключили к операциям, направленным на борьбу с социализмом. Новоиспеченный «борец» отличался кровожадностью и был мастером «фейерверков» – владел секретами подрывного дела. Тонкий шпионаж был не его конек. Набравшись опыта диверсионной работы еще в харбинские времена, Эйхани в короткий срок стал «отцом» террора. Однако его группа начала проигрывать в противостоянии с советскими оперативниками, которые в конечном итоге нанесли ей большой урон, сведя эффективность действий практически к нулю. Эйхани понял, что за всем этим стоит крепкий профессионал. Более того, по нелегальным каналам ему удалось вычислить личность человека – полковника советской госбезопасности, который смог парализовать деятельность организации. Но к тому времени полковник, выполнив задание центра, уехал в Союз. В Ялте, когда Эйхманса изобличили как террориста, будучи уже Элвисом Курцем – сотрудником американской военной разведки, бывший штурмбаннфюрер СС понял, чьих рук это дело. Это был его злой гений, который нанес удар в Западной Азии – все тот же полковник… Рыбкин! Еще один удар случился, когда выяснилось, что его «давняя знакомая» по Харбину и по Швеции – тоже полковник ГБ – Зоя Рыбкина, в прошлом известная Эйхмансу как «баронесса Казутина», есть не кто иная, как супруга Рыбкина. Это походило уже на наваждение! Было от чего прикусить губу до крови! Злой рок преследовал его всюду в лице этой парочки! Затравленный как волк Эйхманс твердо решил разрубить узел одним махом, ликвидировав чету Рыбкиных! Однако «решить» еще не значит сделать. Как подступиться к ним, если сам загнан в угол советской разведкой и американцами?! Нужна была пауза. Пораскинув мозгами, Эйхманс уехал на свою малую родину, в глухую латвийскую деревушку, чтобы обрести душевное равновесие в тиши родной сторонушки. Оказавшись здесь, он очень скоро примкнул к «Лесным братьям». Именовавшие себя «зелеными», партизаны состояли в основном из бывших бойцов латышского легиона СС. После окончания войны, когда началось активное восстановление советской власти в Прибалтике, Алвис Эйхманс принимал участие в зачистках деревень от коммунистических активистов, промышлял вооруженными грабежами и разбоями, на время отодвинув назад былые проблемы. Впрочем, жизнь в лесных домиках – в бункерах, оставшихся с немецких времен, не прибавила ему уверенности в благополучном исходе борьбы с ненавистными Советами. Его помыслы были далеки от идеологической борьбы, а в голове все равно царил кавардак, как на чердаке старого дома, заваленного ненужным хламом. Отряд нес потери в постоянных стычках с частями НКВД и латышскими батальонами на службе Красной Армии. Эйхманс поддался давнему пристрастию к алкоголю, и в один из запоев его осенило, что надо заканчивать с лесной жизнью. К тому же в алкогольном угаре ему случилось видение, и он вспомнил слова Алена о том, что лучше всего селиться в больших городах, где легче найти людей для связи с ним.

Перед одним из заходов «зеленых» в приграничный район Псковской области Эйхманс исчез из отряда.

1946 год. Окраина Западного Берлина

Смеркалось. В дверь небольшого домика престарелой вдовы постучался человек.

– Я прочитал объявление, что вы сдаете комнату.

– Да, это так.

– Можно посмотреть?

– Вы один?

– Совершенно.

Старая немка пригляделась к потенциальному «квартиранту», и тот показался ей вполне подходящим жильцом: средних лет, угрюмый, спокойный с виду мужчина – сразу видно небалованный человек, вполне соответствовал ее утратившим романтику, старческим взглядам на жизнь, которая подходила уже к горизонту, за которым просматривалось вечное царство Божье. Мысленно перекрестившись, хозяйка впустила в дом мужчину, еще не зная, что он и есть ее ангел смерти. Сойдясь в цене и договорившись о правилах общежития, они кончили дело заключением договора. Жилец положил перед хозяйкой свой паспорт на имя Алекса Хольмста, обязавшись выплачивать фрау Магде Шменкель деньги за проживание на месяц вперед и за отдельную плату получать скромный ужин в ее обществе.

– У меня есть еще одно условие, – сказала старушка, – не водить в дом женщин.

– Можете не волноваться. Я не люблю женщин, – искренне отрубил жилец и, уловив в глазах собеседницы удивление, добавил: – Молодых женщин. Мне это не надо.

– Хорошо, – тихо произнесла Магда, предположив: «Наверное, пережил несчастную любовь». В общем, она осталась довольна ответом, так как и сама ненавидела молодежь.

Полгода пролетело, как один месяц. Все шло хорошо. Алекс с одобрения хозяйки поддерживал порядок в небольшом дворике, а когда Магда слегла по старческой хвори, выходил ее: поил лекарствами и готовил ей еду. В итоге оправившаяся от болезни женщина смягчилась сердцем и в один из дней предложила ему, после своей смерти, вступить в наследство домом, будучи не против оформить соответствующий документ.

– У меня не осталось никого из родных. Сын пропал под Москвой, муж погиб в ополчении в Берлине. Невестка с двумя маленькими девочками, внучками моими, попала под ночную бомбежку. У нас ведь к тому времени перестали предупреждать о налетах сиренами. Вот и спят теперь мои миленькие… вечным сном, под руинами четырехэтажного дома. Одну меня Бог миловал, правда, не знаю зачем. Всех убили проклятые оккупанты, даже могил нет. Не хочу, чтобы и мой дом достался им, – сказала она устало, что очень понравилось Хольмсту.

– Спасибо, фрау, вы очень добры, – впервые за все время с трогательной интонацией произнес он, не догадавшись выразить сочувствие.

– Вы тоже, – смахнула старческую слезу старушка, еще не зная, что подписала себе приговор, поставив через неделю подпись под завещанием. Прошел месяц. Вечером, ровно в шесть, фрау Шменкель постучала в дверь комнаты Хольмста, что означало приглашение к ужину. На столе был овощной салат и ржаные булочки. Когда квартирант вышел к столу, брови фрау поползли вверх.

– У вас праздник? – с тревожными нотками в голосе спросила она.

– Поминки, – криво усмехнулся тот, поставив рядом с салатом початую бутылку шнапса.

– Что это значит?

– Помянем бывшего штурмбаннфюрера СС Алвиса Эйхманса.

– Ваш родственник?

– Он перед вами, – поставил початую бутылку на стол Хольмст.

Тут только Шменкель заметила, что бутылка наполовину пуста.

– Алекс, вы никогда себе такого не позволяли.

– Я позволял себе и большее, – произнес он с металлом в голосе. – Несите стаканчики.

Испуганная старушка пошла к буфету.

– Старая карга, – отпустил ей в след оскорбление Хольмст. Он произнес это тихо, почему-то по русски и, аккуратно вытащив из кармана брюк сложенный вдвое лист бумаги, расправил его и положил на стол.

– Я не узнаю вас. Что происходит? – поставила перед ним стаканчик перепуганная старушка.

– Стаканчик один? Ладно. Можно и так. – Хольмст налил в него шнапс и, достав из нагрудного кармашка рубашки маленькую белую таблетку, бросил туда. – Пейте.

– Что вы делаете?..

– Долго объяснять. Пей! – немного взболтнув, протянул ей стаканчик квартирант. – Это вас успокоит… навеки.

– Что?.. Что это за бумага на столе?

– Справка о вашей смерти, фрау. Вы же скучаете по своим родственникам. Думаю, пора их уже навестить.

– Но…

– Хватит болтать! – Решив, что время для разговоров вышло, Хольмст встал, схватил бедную старушку за шиворот, жестко усадил на стул и, навалившись на нее, запрокинул ей голову и влил в открывшийся рот содержимое стаканчика. Бедная женщина, непроизвольно глотнув, закашлялась, попыталась вырваться из рук, несколько раз дернула ногами, но не в силах совладать с мужчиной, вскоре испустила дух.

1946 год. Месяцем ранее

Когда Шменкель заболела, Хольмст по ее просьбе вызвал врача, номер телефона которого дала сама старушка.

– Это хороший лекарь, – сказала она. – Поселился у нас в районе не так давно, но заслужил добрую репутацию. Вызовите его, Алекс.

Доктор пришел через час. Осмотрев больную, спросил:

– Где я могу помыть руки?

– Прошу сюда, – проводил его квартирант.

– Я распишу фрау лечение…

– Это лучше сделать в соседней комнате, пожалуйста, проходите, – указал на свою дверь Эйхманс. – Фрау Магде нужно отдохнуть, а ухаживать за ней буду я. Так что мне вы все и расскажите.

– Хорошо, – пожал плечами эскулап.

Когда дверь за ними затворилась, Эйхманс усмехнулся и произнес:

– Ну, здравствуйте, доктор Йохан Кляйн. Или, может, вам более привычно слово «Хайль»?

– Что вы несете?..

– Я узнал вас, едва вы успели войти. В 43-м году вы служили в гестапо, определяли психическую устойчивость сотрудников, которым поручались ответственные задания, и ставили опыты над заключенными Бранденбургской тюрьмы, будучи врачом. Мне тогда предстояла поездка с важной миссией в Швецию, по поручению Гиммлера. Правда, к самому рейхсфюреру СС меня не допустили, со мной говорил ответственный офицер. Он же похвастал, что доктор, который должен дать заключение о моей психической устойчивости, светило медицины. Сказал, что вы ставите выдающиеся опыты над заключенными еще и как хирург. Я хорошо вас запомнил, Йохан Кляйн. Допускаю, что вы могли не узнать меня, потому что пациенты перед вашими глазами в те годы проходили десятками за день. А возможно, вы сделали только вид, что не узнали меня. В нынешней Германии смертельно опасно узнавать друг друга бывшим сотрудникам СС и гестапо. Теперь слушайте сюда, Кляйн, мне нужно от вас дело, и я не намерен упускать шанс. Йохан, говорят, вы здорово преуспели при новой власти…

– Меня зовут Герхард Шульц, – глядя в глаза Хольмсту, ответил тот. – Вы ошиблись.

– Конечно, ошибся. Йохан Кляйн не лечил старушек. Он ставил опыты над заключенными и проверял психическую устойчивость сотрудников СС. Не припоминаете такого?

– При нынешней власти хорошая память может выйти боком. Э-э… Эйхманс. Так ведь вас тогда звали?

– Меня и сейчас так зовут, – не моргнув, соврал Хольмст.

– Отчаянный вы человек. Но я запомнил вас. Потому что с такой психикой, как ваша, я встречался нечасто. Ваша психика находилась на грани помешательства еще тогда. На приеме вы вели себя достаточно эксцентрично. Никто еще не отвечал мне на вопрос: «Что вы готовы сделать для рейха ради победы над русскими?» так, как ответили вы: «Готов вырезать собственную печенку и съесть ее».

– И что?

– Ничего. Просто следовало ответить, как это делало большинство: «Готов отдать жизнь за Фатерлянд!»

– Глупый вопрос.

– Я тогда тоже подумал, что причиной тому ваше специфическое чувство юмора. Но когда погонял вас по другим вопросам теста, введя в кровь экспериментальный препарат, вызывающий у пациента прилив откровенности, то понял, что передо мной более серьезный случай – приграничное состояние сознания, за которым, уж извините, следует умственное помешательство. Но я дал вам тогда положительное заключение. Мне было интересно, свихнетесь вы, или нет. Скажите, вас не мучают фобии, раздвоение личности?

– А вас не пугает вид «парабеллума», приставленного к вашему лбу? А то я могу ведь его достать. Чего замолчали? В общем, так, не пудрите мне мозги. Мне нужно от вас дело, а не слова. Вы дадите мне справку о смерти этой старухи от сердечной недостаточности, ну или еще от какой-нибудь чертовщины. Сейчас и здесь. Так надо.

– Не могу пойти на такое. Вы что, собираетесь убить ее? Это преступление.

– Я не ослышался? Это сказал человек, который пачками отправлял на тот свет людей, над которыми ставил опыты, как над кроликами?

– Не знаю, чем вы сейчас промышляете, но догадываюсь, что не чистыми делами. Не впутывайте меня в это дерьмо. Иначе я…

– Сотрете меня в пыль, упрячете в психушку? Да-а, напугал, так напугал. Дело в том, что мне терять нечего. А вам – есть что.

Более получаса прошло в препирательствах, но линия Хольмста после слов: «Я продам этот домишко и исчезну отсюда», возобладала над осторожным упрямством доктора Шульца, хотя, как психиатр, он понимал, что собеседник врет процентов на девяносто. Однако как по-другому убраться без проблем из дома Шменкель? Он вытащил из саквояжа бланк и написал, что от него требовалось, пояснив:

– Только потому, что мне надо попасть к себе до наступления комендантского часа.

– Понятно. Можете идти пока.

«Что означало это «пока»? – просторечное понимание слова «прощай», или в смысле – «временно, пока вновь не понадобишься мне»? Черт разберет этих бывших эсэсовцев! И раньше они особой проницательностью не отличались, а теперь и подавно. Зомбированные дуболомы». – Шульц захлопнул свой саквояж и, не прощаясь, направился к выходу.

– Я позвоню вам еще, – бросил ему вслед Хольмст. – Возможно, мне понадобится еще одна маленькая услуга, которая не доставит вам хлопот. Уверяю.

– Постараюсь поверить, – ответил доктор и, не оборачиваясь, вышел.

Предварительная договоренность, как известно, избавляет от попреков в дальнейшем. Хольмст позвонил через два с половиной месяца.

Шульц приехал.

– Что вам угодно? – хмуро спросил он.

– Настало время мне уехать, как я и обещал вам.

– Прощайте.

– Не спешите. Я вас не тревожил столько времени и все проблемы урегулировал сам, в том числе похороны усопшей старушки, как надлежит законному наследнику.

– Вам это удалось?

– Благодаря вашему содействию, если не забыли.

– Надеюсь, вы не зарубили ее топором.

– Все обошлось естественным образом.

– Хм.

– Хочу попросить вас присмотреть за моим домом. Я ведь не вступил еще в права собственника и не могу его продать.

– Мне ни к чему за ним присматривать. Если вы хотите его продать до отъезда, могу подыскать покупателя. У меня как раз есть человек на примете.

– Прекрасно.

На следующий день тот же Шульц поспешил обрадовать Хольмста:

– Понимая вашу нужду в деньгах и не сомневаясь в вашей алчности, могу сообщить, что мне удалось урегулировать ваш вопрос. Есть человек, который согласен выплатить вам часть стоимости дома, если вы ему составите бумагу, что обязуетесь переписать на него жилье в тот же день, по вступлении вами в наследство.

– Можно поподробнее. – Хольмст чувствовал, что Шульц темнит, слишком уж гладко все у него получалось, но на выяснения у него не было времени. Несколькими днями ранее у него состоялась встреча с человеком Алена.

– Ваше время пришло, – сказал он. – Вам необходимо выехать в Западную Азию. Держите, это ваши документы, а инструкции от друга Алена передам позже в устной форме. Необходимо будет их запомнить. Никаких записей.

– Предстоит командировка? Куда?

– Я же сказал, в Западную Азию. А возможно, и в другое место.

– Когда?

– Когда потребуется. Может, через неделю, может, через месяц, а то и через пару дней. Не вынуждайте меня говорить прописные истины.

– Понятно.

– А почему вы спрашиваете? Есть причина?

– Да. Хотел найти потенциального покупателя для моего дома, в наследство которым должен вступить.

– Ну, это несерьезно. Нужно ведь соблюсти формальности, а такие вещи в два дня не решаются.

– Черт. Хорошо, – решил не усугублять ситуацию Хольмст.

Прошла еще неделя. Тот же человек вручил ему билеты и поинтересовался:

– Как проблема с продажей дома?

– Нет проблем, – буркнул Хольмст, подумав: «Почему он спросил?.. Шульц?! Уж больно сговорчивым он стал и помог решить проблему с продажей дома за день. Странно. Но что это, случайность, совпадение или я ошибаюсь? Ну, ничего, разберемся».

– Вот и ладно. Приступайте к заданию.

1947 год. Чехословакия

Находясь в Западной Азии, Хольмст, как ему велели, устроился на работу в предприятие, созданное самими же американцами, водителем грузовика, и выполнял различные поручения, связанные с организацией террористической деятельности и провокациями. Прошло более полугода. В один из выходных дней он вышел из дневного ресторанчика, где отобедал с графином местной водки, что обошлось недешево, обратил внимание на мужчину, усаживающегося в машину. Ему показалось знакомым лицо этого человека, хотя тот был в шляпе, надвинутой на лоб, и в плаще. Хольмст даже остановился, проводив взглядом тронувшийся с места автомобиль, и тут только до него стало доходить, кто это мог быть!.. «Да нет, привиделось», – подумал он и тут же вспомнил, как буквально недавно ему также показалось, что он из окна такси признал в прохожем на улице… полковника Рыбкина! В прошлый раз, кстати, Хольмст также был в хорошем подпитии. «Если – это полковник Рыбкин, почему молчат американцы? Не может быть, чтобы они упустили такой шанс! Нет, не может быть. Это всего лишь алкогольные пары», – решил успокоиться он, хотя сомнение застряло в голове. Плюнув в стоящую рядом урну, потому что плевать на тротуар значило выдать в себе иностранца, Хольмст зашел обратно в ресторанчик и разорился еще на одну бутылку водки, прихватив ее с собой. «Что за порядки, почему в этой сраной стране такая дорогая водка»? – возмутился он, жестом подозвав такси, чтобы уехать в свой квартал, где снимал квартиру. На следующий день, проснувшись с тяжелой головой и каким-то противным звоном в ушах, он потянулся было к опустошенной наполовину бутылке, но выпить ему было не суждено. В дверь забарабанили. Чертыхнувшись, Хольмст щелкнул замком, и вошедший вместо приветствия грубо бросил:

– Почему так долго не открывали? Я двадцать минут звонил в вашу дверь!

– Звонок не работает, – брякнул первое, что пришло на ум, Хольмст и обрадовался, что понял наконец причину звона в ушах.

– Хм. Сообщение от Алена. Вам необходимо срочно вылететь в Центральную Европу.

– Зачем?

– Вас ожидает встреча со старым приятелем.

Яснее сказать было трудно. Хольмст, даже не похмелясь, понял о ком речь. Он также чувствовал, что это может оказаться его последним заданием, после которого его, скорее всего, «спишут», чтобы обрубить концы. Однако возможность расквитаться с личным врагом была столь велика, что он взял из рук пришедшего авиабилет и улетел в Чехию. Уже засыпая в самолете, вспомнил строгое напутствие провожающего: «Вот вам совет: прекращайте пить, это погубит вас».

Самолет приземлился в Вене. Борис Аркадьевич Рыбкин вместе с супругой Зоей Ивановной спустились по трапу и вдохнули полной грудью. Это был их первый совместный отпуск за долгие годы службы. Москва проводила их в праздничном убранстве, справляя свое 800-летие. Вена приняла гостеприимно. Однако насладиться красотами родины вальса не пришлось, супруги уехали в Баден. Там находился штаб советских оккупационных войск. Встретил их, накормив обедом, начальник Смерша генерал Белкин. Он же помог отпускникам добраться до Карловых Вар, где в санатории «Империал» они собирались отдохнуть. Все шло прекрасно. Но в конце октября полковника Зою Ивановну Рыбкину неожиданно вызвали в Москву, а Борису Аркадьевичу приказали прибыть в Баден за инструкциями и направиться в Прагу, для налаживания связей с нелегальной резидентурой одной из ведущих стран Западной Азии, где обстановка была неблагоприятной для внешней разведки из-за сурового контрразведывательного режима. К концу Второй мировой войны советская внешняя разведка сумела создать мощный агентурный аппарат, превративший ее в самую эффективную разведывательную службу мира. Задача состояла в том, чтобы укрепить имеющиеся связи в Западной Азии. Этого требовала новая политическая ситуация, сложившаяся на международной арене после победоносного окончания Великой Отечественной войны. Страны Запада не собирались мириться с возросшим авторитетом и влиянием СССР, который они рассматривали как потенциального противника.

Задание было очень ответственным и рискованным. Понимая, что за долгие годы оперативной работы его могли узнать в Европе, полковник Рыбкин приступил к выполнению задания, будучи по характеру человеком долга, спокойным и рассудительным, чуждым чувству растерянности, паники и преувеличения опасности. Проводить встречи приходилось в обстановке тотальной слежки, призывая весь свой опыт разведчика.

Несколько коротких записок Борису Аркадьевичу удалось послать с оказией в Москву супруге. В одной из них, датированной 11 ноября, он писал:

«…Самый напряженный момент всей моей поездки наступил сейчас. Чтобы тебе было понятно, представь себе – человек взбирается на высокую скользкую гору. Вот-вот доберется до верхушки и ее одолеет, но хоть осталось недалеко, но страшно скользко. Рискуешь каждую минуту сорваться вниз с ушибами. Держишься буквально когтями, чтобы не сорваться. В самые ближайшие дни все станет ясно. Надеюсь, все кончится благополучно. Ты, пожалуйста, не волнуйся. Может быть, пока это письмо дойдет, ситуация у меня изменится к лучшему».

Это было письмо сильного, смелого человека другому сильному, смелому человеку, верному другу и жене, которой не нужно было ничего приукрашивать, потому что она и сама не раз ходила «по лезвию ножа», находясь за рубежом, а значит, все правильно поймет.

Командировка подходила к концу. Борис Аркадьевич на один день выехал в Берлин. Срок действия документов на пребывание за границей заканчивался, он собирался их продлить и сразу же вернуться в Прагу, чтобы завершить дела – и в Москву!

1979 год. 22 ноября. Берлин

Допрос Герхарда Шульца, который Эдуард Прокофьевич наблюдал из соседней комнаты, начался с чашечки кофе. Следователь плеснул из маленького термоса горячий напиток в стаканчик и спросил:

– Как вы себя чувствуете?

Подойдя к столу, Шульц молча взял стаканчик в руки и выпил содержимое залпом, обжигая горло. Закашлявшись, угрюмо произнес:

– Зачем вы задаете мне этот дурацкий вопрос? Вы не знаете, как чувствует себя человек в садистской одиночной камере тюрьмы Хоеншёнхаузен? Вы принесли мне таблетки, которые я просил достать?

– К сожалению, вынужден вас огорчить. Медпрепараты, которые вы требуете, относятся к психотропным и в доступном обращении их нет. К тому же я проконсультировался с медиками, которые наблюдают за вашим состоянием в изоляторе. Мне удалось получить разрешение на прием успокоительных таблеток, ну и кофе, который вы предпочитаете.

– Что они понимают?! – вдруг вспылил Шульц. – У меня в подчинении, в свое время, были сотни таких ничего не смыслящих в медицине идиотов. Когда я учился в медицинской школе при Эдинбургском университете…

– Вы уже рассказывали о том, как мечтали проводить гениальные операции, менять сознание людей, делать счастливыми несчастных.

– Довольно! – пришел вдруг в ярость Шульц. – Вы такой же садист, как и ваши дружки в форме тюремных надзирателей. Я вас раскусил! – И тут же впал в уныние: – Я не хочу больше жить. Убейте меня и избавьте от мук.

– Герхард, – оставаясь спокойным, положил на стол пакетик с размятой таблеткой следователь. – Это успокоительное. Можете выпить со стаканом воды.

– Ну вас всех к черту, – упавшим голосом прохрипел Шульц. – После психотропов, которые я принимал последний год, ваш порошок не поможет. Впрочем, налейте воды и дайте его сюда.

– Где же вы брали психотропные таблетки?

– Зачем это вам?.. Только не говорите, что собираетесь достать их для меня.

– Нет, не собираюсь, – протянул стакан с водой и пакетик с порошком следователь. Подождав, пока Шульц трясущимися руками раскрыл пакетик и запил содержимое, продолжил: – Вам их доставала ваша подруга Магда Шменкель?

Шульц попятился назад и, не глядя, присел в мягкое кресло, откинувшись на спинку. Минуты две он молчал, закрыв глаза. Потом, словно очнувшись ото сна, поднял голову и спросил:

– Что вы сказали?

– Где вы брали психотропные таблетки? Вам их доставала Магда Шменкель?

– Кто? Шменкель? Смеетесь? Это я ее снабжал ими. Она тоже в зависимости от них. После того как меня посадили в эту проклятую тюрьму, вряд ли она знает, где их можно достать. Представляю, как лезет на стенку.

– Магда Шменкель задержана в госпитале, в котором работала медсестрой, при попытке похитить из сейфа психотропные препараты.

– Послушайте, вы, может быть, и правда нормальный человек, но вы в этой системе вынуждены поступать так, как велят вам эти садисты. Тем не менее вам скажу. Да! Я должен был стать светилом медицины! Но все мои знания и экспериментальные разработки уйдут со мной в могилу. Стоит ли удивляться тому, что вытворяют эти варвары, захватившие власть в стране, да что там в стране, в мире! Вам я скажу, как единственному, кто хотя бы пытается выслушать меня. Что вы поймете и какие выводы сделаете, не знаю, но скажу! Магда Шменкель не есть Магда Шменкель!.. Ну, чего молчите?..

– А кто она есть?

– Магда Шменкель продукт моей воли! Скажу больше, – вдруг понизил голос Шульц, – она была мужчиной. Скажу еще больше, она была мужчиной из СС, преступником, как принято теперь считать таковых. Она была несчастным мужчиной, из которого я сделал женщину и мог бы сделать счастливую женщину, если б у меня были условия. – Неожиданно Шульц подался вперед и зачастил словами, переходя то на шепот, то на крик: – Это был 47-й год. Не перебивайте меня! Это был 47-й год. Бывший штурмбаннфюрер СС Алвис Эйхманс вызвал врача домой, я тогда был вынужден работать обычным доктором, чтобы как-то прокормиться. Он скрывался и снимал квартиру у старушки Магды Шменкель. Он убил ее, продал ее дом, оформив его на себя, и исчез куда-то. Прошло не помню, сколько времени, кажется, около года, и он вновь объявился в Берлине и нашел меня. Он был подавлен, его мучали фобии… Ему всюду мерещились убийцы, которые преследовали его. Но даже в этом состоянии он был очень опасен, может, даже более опасен, чем когда был здоров. Он говорил, что ему необходимо сменить пол, предложив за хорошие деньги сделать из него женщину!.. Мол, всегда этого хотел, но был вынужден тщательно скрывать свое желание. Я понимал, что причина всему – его фобии. Он, видимо, решил надежно скрыться от своих «преследователей», всех своих врагов. Их должно было быть немало у бывшего штурмбаннфюрера СС и убийцы. Замечу, в его случае смена пола действительно могла стать более эффективным способом исчезнуть для всех, нежели пластическая операция. Со сменой пола изменяется мироощущение, характер и манеры, внешность. Да-да. Я не смог отказать ему. В противном случае он грозился убить меня.

– Трудно поверить во все то, что вы говорите, – не выдержал следователь.

– Не перебивайте. Он бы прикончил меня, не моргнув глазом. Повторяю, я был вынужден согласиться! Эйхманс спросил, где пройдет операция? Я ответил, что в госпитале работает мой старый приятель, еще с университетской поры. Он прекрасный хирург, благодаря которому мне удалось оформить себе практику. Если ему хорошо заплатить, возможно, с ним удастся договориться. К тому же мне понадобится ассистент. Лучшего не найти. – Шульц говорил уже, часто дыша. И даже вспотел. Он вдруг попросил стакан воды, выпил и замолчал, прикрыв веки, будто вспоминая что-то. Потом вновь заговорил, не открывая глаз: – Эйхманс подошел ко мне, посмотрел в упор и спросил: «Ваш доктор будет молчать потом?» – «Не знаю, – ответил я. – Но он очень любит деньги». – «Прекрасно, – сказал Эйхманс, согласившись вперед выплатить треть суммы. – Остальное после того, как выздоровею полностью». Он понимал, что жизнь его на операционном столе иначе не стоила и одного пфеннига.

Мы действительно были не против прирезать Эйхманса на столе, но потом решили принять его условие, держа в уме, что убить его успеем. Операцию провели в подвале моего загородного дома, подготовив там все для этого. К чести, могу сказать, что операция прошла весьма успешно. Эйхманс быстро шел на поправку, но был слаб. Мой приятель-хирург предложил мне вколоть пациенту дозу морфия и выпытать, где находятся его деньги, а потом попросту убить. Эйхманс, он уже мог вставать с постели, не спеша поднялся и, почуяв неладное, вытащил из-под подушки разделочный нож, который, очевидно, украл из моего кухонного стола и… неожиданно воткнул его в живот хирурга и прокрутил несколько раз! Тот рухнул, истекая кровью, и скончался. Мне же Эйхманс сказал, что поделит со мной свои деньги пополам плюс долю моего бывшего коллеги отдаст также мне. Я был подавлен и, от греха подальше, согласился. Помог ему встать на ноги и не только из страха быть зарезанным. Во мне вдруг взыграл профессиональный интерес и гордыня заслонила страх. Да, мне не терпелось посмотреть, насколько удался мой опыт по смене пола человека. К тому же предстояла большая работа по психологической реабилитации. Ведь теперь – это женщина, а не мужчина. Получилось так, что мы оба стали нуждаться друг в друге и оба понимали это. Вскоре у Эйхманса стали проявляться приступы агрессии и припадки. Мне пришлось гасить их психотропными препаратами, которые впоследствии я и сам стал принимать, но в меньших дозах, чем вводил ему.

Шульц вновь замолчал и на этот раз, похоже, не собирался больше ничего говорить. Следователь, подождав минуту, позвал его:

– Герхард, вы утверждаете, что Магда Шменкель – это бывший мужчина Алвис Эйхманс? Герхард, слышите меня?

– Слышу, – вновь помрачнев, ответил тот. – Достаньте мне мое лекарство, название которого я говорил вам.

– Не обещаю, что смогу достать его, но поставлю на ведомственном уровне вопрос, чтобы медики вас вывели в кратчайший срок из депрессивного состояния в интересах следствия.

– Какой «интерес» у следствия? Вытащить из меня все, что вам нужно, и вогнать в землю? Скажите, немецкая гильотина еще действует? Слышал, что новые власти так часто прибегали к ней, что лезвие затупилось, и сбились настройки. Теперь она, вместо того чтобы рубить шею, попадает то по голове, то по спине, калеча и мучая приговоренных. Это так?

– Гильотину, если мне не изменяет память, отменили еще в 66-м году по причинам, которые вы озвучили. – Следователь нажал кнопку на столе. Ему явно было необходимо осмыслить то, что было сказано Шульцем. В комнату вошел надзиратель. Шульц встал, спросив напоследок:

– Скажите, у вас был только один пакет с порошком?

– Мне дали два. Хотите второй? Берите, вам разрешили. Ему разрешено, – поймав взгляд надзирателя, пояснил следователь. Тот молча кивнул и вывел заключенного в коридор.

Эдуард Прокофьевич, наблюдающий за допросом из соседней комнаты, еще какое-то время глядел на то, как следователь аккуратно собрал разложенные на столе бумаги, которые ему на сей раз, кажется, не понадобились, и ушел. Пахомов этого не заметил. Он пребывал в оцепенении, словно зритель в кинотеатре, после просмотра фильма ужасов. Однако вскоре встал и, забыв попрощаться с немецкими коллегами, закрыл за собой дверь. Вышедший из допросной комнаты следователь хотел сообщить русскому коллеге Пахомову о том, что сегодня в госпитале, при попытке похитить из сейфа психотропные вещества, задержана Магда Шменкель, и сейчас решается вопрос о переводе ее из временного изолятора народной полиции сюда. Но они разминулись. Тогда следователь, зная, что процедура займет определенное время, решил сообщить об этом Пахомову завтра, перед допросом Шульца, в двенадцать часов.

Эдуард Прокофьевич гнал свою «Волгу», не думая о дорожных полицейских, в сторону посольства. Ему не терпелось поскорее увидеть Зою Ивановну и рассказать ей о допросе. Но Вера Галкина, как раз выходившая из посольства, пояснила, что Зоя Ивановна провела прекрасную встречу с читателями и ушла час назад, отказавшись от машины. Сослалась на то, что хочет прогуляться пешком по Берлину. Эдуард Прокофьевич молча почесал затылок и решил использовать последний в таком случае шанс встретить Зою Ивановну в огромном Берлине. Пахомов сел за руль и направился в сторону уютного кафе на Лорелейштрассе.

– Эдик, – помахала ему Воскресенская из-за углового столика в глубине. – Я так и знала, что если приду сюда, то встречусь с тобой, – весело произнесла она. Но когда Эдуард Прокофьевич подробно рассказал ей о том, как прошел допрос Шульца, и о чем тот говорил, она стала задумчивой, не задав ни одного сопутствующего вопроса.

На следующий день на допрос Шульца к двенадцати часам Пахомова с Зоей Ивановной на посольской «Волге» привез Володя.

Шульц вошел в комнату, с виду спокойный, но хмурый. Усевшись в мягкое кресло, тихим хриплым голосом произнес не глядя на следователя:

– Вы не обманули. Мне вечером вкололи какую-то гадость. Не скажу, что сильно полегчало, но ночью смог уснуть, хотя бы часа на два-три. Спасибо и на том.

– У вас уставший вид.

– Отчего же? Я разве не в санатории?

– Шутите.

– Это – сарказм.

– Ладно. Налейте себе кофе.

– Что-то новенькое. Хотите посмотреть координаторные нарушения?

– Нет, если вам угодно, могу помочь.

– Не нужно «помогать». Просто налейте мне кофе.

– Хорошо. – Следователь пододвинул к краю стола стаканчик с теплым напитком.

– Он что, холодный? – пригубив, спросил Шульц.

– В прошлый раз он, кажется, был слишком горяч для вас, вы даже обожгли себе горло. Теперь хрипите.

– Это не от этого. Слишком много говорил.

– Да? И вы были откровенны?

– Был. Только не знаю, надо ли было быть.

– Хорошо. Тогда скажите, Герхард Шульц – это ваше единственное имя?

– Что за вопрос? Конечно.

– Неправда. Вы умолчали о том, что являетесь агентом-информатором западной разведки.

– Чушь.

– Нам это известно из достоверных источников. Вам о чем-то говорит фамилия Рихер? Альфред Рихер.

– Первый раз слышу.

– Отпираться глупо.

– Хотите сказать…

– У нас есть списки западных агентов. Имеется ваше досье, доктор Йохан Кляйн.

– Да, я знаю, чьих рук это дело. Вы арестовали перебежчика. – Шульц вдруг сник. – Предательство! Предательство губит всех и вся.

– Сегодня утром я допрашивал Магду Шменкель. Сопоставил все факты, и то, что не договаривали вы, выложила она. Так что отпираться не стоит. Вы, как нацистский преступник, агент вражеской разведки, себе уже подписали приговор. Единственное, что вы можете сделать, – это облегчить собственную душу признанием.

– Я уже не в том возрасте, когда можно человека запугать или уговорить. Да! Я Йохан Кляйн! Не для вас мое признание, для истории! Придет время и оно докажет мою правоту! Я работал над этим еще в медицинской школе при Эдинбургском университете! Новые, прогрессивные направления в хирургии, в том числе и по смене пола, еще займут свое место в жизни мечтающих о счастье людей.

– Истязание заключенных Бранденбургской тюрьмы, над которыми вы проводили нечеловеческие опыты, вы ставите себе в заслугу?! Или же предметом гордости считаете то, как заходили к заключенным в камеры и, вытянув из них откровения, отправляли их на смерть!

– Я хирург и, черт возьми, психиатр! Наука, которой я служил, не могла обходиться без опытов, в том числе и над людьми. Людьми обреченными, которым все равно не жить! А ставить опыты над животными! Они ведь тоже живые существа! Это более гуманно?! Ценность моих опытов для человечества, если хотите, да-да, была гораздо выше! Я – тот, кто создал Шменкель!

– Не велика заслуга.

– Сколько в мире тех, кто мучается из-за ошибок природы! – не слушая следователя, продолжал Шульц. – А я был призван исправлять ошибки природы, человеческой природы! Вы это никогда не поймете, потому что вам не дано понять этого.

– Достаточно, Кляйн! Все, что вы говорите, я уже слышал сегодня утром от самой Шменкель. У вас одна философия на двоих. Преступная философия!

Когда допрос закончился, Зоя Ивановна произнесла:

– Это и есть Йохан Кляйн? – Она вдруг вспомнила борт британского транспортного судна и доктора Чарлза Росса, который говорил о Кляйне, как о способном сокурснике, и обратилась к Пахомову: – Эдик, я хотела бы побеседовать со Шменкель… Хольмстом. Это возможно устроить?

– Поговорю с коллегами. Сейчас.

Магда Шменкель вошла, и стало видно, как она сдала за эти дни. Нужно было присмотреться, чтобы заметить в ней ту, которую Зоя Ивановна с Пахомовым встретили в обществе Шульца, в домике на окраине Берлина. А о сходствах с Александром Хольмстом, кем она по уверению Шульца являлась до операции, можно было судить, разве что поверив ему на слово. Перед Зоей Ивановной предстала похудевшая, ссутулившаяся, с морщинистым вытянутым лицом старушка. Однако осмотр Шменкель специалистами подтвердил оперативное вмешательство в паховой области много лет назад. Шульц не лгал.

– Магда Шменкель, меня зовут Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина. Я полковник советской госбезопасности. В 1932 году вы возглавляли в Харбине отделение белофашистской организации «Братство русской правды». В вашу банду пришла молодая девушка Зоя Казутина. Вы помните ее?

Шменкель сидела с опущенной головой и, не поднимая ее, исподлобья взглянула на Воскресенскую, ничего не ответив. Лишь покашляла в кулак:

– Кха-кха!..

– Вы слышите меня, Магда?

– Слышу, – тихим, безразличным тоном ответила та.

Зоя Ивановна повторила вопрос. Шменкель еще раз, но уже более внимательно посмотрела на нее и ответила:

– Я и с первого раза все прекрасно поняла. Мне сделали стабилизирующий укол и я прекрасно все понимаю. Но я не Хольмст. Я женщина без прошлого.

– Так вам внушал доктор Йохан Кляйн?

– Нет, Герхард Шульц, – подловилась на вопросе Шменкель.

– Который провел вам операцию?

– Операцию? Откуда вам известно? Да-а. Вы думаете, я не понимаю, что происходит?.. Я помню Харбин и ту Казутину помню. Надо было пристрелить ее тогда еще, эту «баронессу» из ОГПУ. – Шменкель подняла голову и в упор посмотрела на Зою Ивановну. – Хотите сказать, что вы и есть та Зоя Казутина?..

– Да.

– Пристрели вас Хольмст тогда, все могло пойти по-другому, – в тихом гневе она погрозила пальцем Воскресенской, говоря о Хольмсте от второго лица, как адвокат о подзащитном. – Или… в Швеции – рядом с послом Коллонтай. Там помощник штурмбаннфюрера СС Алвиса Эйхманса – Хольмста, которому было приказано ликвидировать вас, сам отдал Богу душу. Советские агенты застрелили его раньше, при задержании. И вы вновь опередили его. В Западной Азии Эйхани – Хольмста называли «отцом» террора. Но тут уже появляется ваш муж, чтобы свести на нет налаженную Эйхани работу. В 1945 году от того же полковника Рыбкина поступает донос на сотрудника американской разведки Элвиса Курца – Хольмста! Его отстраняют от участия в конференции и выпирают из разведки. Да, вы постоянно преследовали Хольмста и портили, портили, портили ему все!

– У вас хорошая память.

– Не жалуюсь. Я могу забыть, что ела утром, но те годы помню, как вчера. Вы поставили крест на жизни Хольмста, карьере! Может, решили, что вы и есть тот крест, который он должен нести до последнего издыхания? Так вот, его больше нет! Давно нет. Есть я, Магда Шменкель, женщина без прошлого.

– Вы и как женщина совершили достаточно преступлений, чтобы закончить жизнь в этих застенках.

– Никто не знает будущего… сколько ему отмеряно…

– Я не о том.

– Я – о том! Скажите, где сейчас ваш муж?.. Он ведь погиб…

– Он погиб. При исполнении особо важного задания.

– Вы знаете как?.. Как?.. Могу рассказать, если интересно. Много что ушло из памяти, а это… я часто вижу это перед глазами. – Шменкель сомкнула веки и впрямь чем-то напомнила Зое Ивановне Хольмста. Эта привычка, да, эта его привычка – картинно смыкать веки перед собеседником, очевидно, не стерлась с годами, передалась от того Хольмста себе нынешнему… вернее, нынешней, в облике старушки Шменкель. Не обращая внимания на ее ужимки, Зоя Ивановна попыталась прервать бредни:

– Меня не интересуют ваши умозаключения.

Но Шменкель, которая, кажется, и впрямь провалилась в глубины собственной памяти, низким голосом поведала:

– Это был 47-й год. Меня вызвали в Прагу и внедрили в группу, которая «вела» полковника… Рыбкина. Мы знали маршруты его передвижений, но ему все время удавалось уйти, ускользнуть из-под наблюдения. За ним устроили тотальную слежку и решили «достать» его, когда он собрался в Берлин. Мы знали от информатора, внедренного в те круги, что полковник выехал на один день в столицу Германии и на следующий день намерен был вернуться в Прагу, где собирался завершить свои встречи. Мы знали, что он выехал в Берлин по объездной дороге. Мне велели поставить свой грузовик недалеко от тоннеля и ждать команды. Со мной в кабине находился напарник с рацией. Сказали, что полковник той же дорогой проследует назад. Мы не могли ошибиться в расчетах. Но прождали целый день в грузовике. Уже стемнело. Была ночь, когда напарник растолкал меня и сказал, чтобы я не упустил легковушку, двигавшуюся нам навстречу. Я завел мотор и, не включая фар, выехал на трассу. Они не сразу заметили нас. Они… не успели ничего предпринять. Я прибавил газу и вывернул руль влево!.. Легковушка улетела в кювет и перевернулась. Я остановился. У меня болела грудь от удара о рулевое колесо, а напарник ударился головой о лобовое стекло и рассек до крови бровь. Не долго думая, я схватил его за голову и свернул ему шею!

– Зачем? – спросил Пахомов. Момент, когда он тихо вошел в допросную комнату, не заметил никто.

– Я знал, что у него в кармане был пистолет, и он попытается его достать, чтобы пристрелить меня. Я не стал этого ждать. После вышел из кабины и направился к легковушке. Дорога была пуста.

– У вас было оружие? – вновь не сдержался Пахомов.

– У меня в руке был пистолет напарника.

– Пристрелить бы эту гадину, – не выдержал Пахомов.

– Не надо. Она сама себя уничтожила.

– Вызвать надзирателя?

– Да. Пусть уведут…

Однако Шменкель уже не унималась. Она пыталась прокашляться, лицо ее покраснело, вены на шее вздулись:

– Что ж вы не спрашиваете самого главного?! Как Хольмст пристрелил вашего мужа?! Да!.. Я!.. Я подошел, открыл дверь и разрядил всю обойму в него, водителя и женщину, которая находилась сзади.

– Возможно, так все и случилось, но все дело в том, что на пути, по которому ехал полковник Рыбкин, не было никакого тоннеля. Вы ошиблись, вычисляя время и путь его следования. Вы ошиблись, Хольмст… или как там вас еще… Шменкель!.. – вновь вмешался в разговор Пахомов.

– Врешь! Я там был!..

– На выезде из тоннеля, о котором вы говорите, действительно произошла тогда автоавария. Но это была другая дорога, понимаете, объездная, но другая дорога. А в легковом автомобиле, который вы протаранили, находились работавший в Праге инженер с женой и водителем. Вы застрелили их и только что признались в совершенном вами преступлении.

Шменкель, кажется, ничего не слушала, но лицо ее покрылось испариной, и из глотки вырвался душераздирающий крик:

– Не может бы-ить!.. Ненавижу!..

Вошел надзиратель.

– Уведите.

– Не-на-ви-жу! Я ненавижу Адольфа… Гитлера! – вдруг выкрикнула Шменкель. – Предатели…

Зоя Ивановна и Эдуард Прокофьевич переглянулись.

– Она это повторяет каждый раз перед припадком, – произнес надзиратель, сцепив запястья Шменкель наручниками, и вывел ее в коридор.

– Я ненавижу Адольфа… – продолжала шуметь Шменкель уже за дверью.

– Зоя Ивановна, поедем домой, – встал с места Эдуард Прокофьевич. – Володя ждет внизу.

– Едем, – согласилась она.

Поезд на Москву тронулся ровно в 18.50 по берлинскому времени. На перроне остались Эдуард Прокофьевич с женой Зоей, Володя и Вера Галкина, которая тоже вызвалась проводить Зою Ивановну. Они махали ей вслед, и Воскресенской показалось, что Володя при этом приобнял за плечи Веру. «Хорошие ребята», – подумала она и уселась за столик одноместного люкс-купе, глядя на ускоряющиеся за окном картинки городского пейзажа. Вскоре экспресс набрал скорость. Стемнело. Ровный стук колес убаюкивал, но спать не хотелось. Нынешний приезд в Берлин оказался для Зои Ивановны нелегким испытанием. Она встала и немного приоткрыла окно. Встречный ветер со свистом проносился мимо, и, когда на повороте состав чуть накренился, вихрь, как бешеный, ворвался вдруг в купе, пытаясь все перевернуть вверх дном. Зоя Ивановна вскочила и тут же прикрыла окно. Оставшись по ту сторону, ветер рвал темноту и бился в стекло, пытаясь не отстать от состава. В этой минутной, дикой суматохе, Зое Ивановне померещились обрывки голосов полуобезумевших Шменкель-Хольмста, Шульца-Кляйна, Рихера-Коха – нацистских убийц и преступников, которые все еще цеплялись за жизнь, ненавидя в ней все живое. «Нацизм. Никогда, никогда этого не должно повториться», – казалось, выстукивали колеса на стыках рельс. Вчера, когда после допроса Шульца и Шменкель они с Эдуардом Прокофьевичем молча спустились вниз и сели в машину, тот тронул ее за руку.

– Зоя Ивановна, как вы себя чувствуете?

– Нормально, – ответила она. – Но ты ведь хотел спросить не об этом?

– Не только об этом, – произнес Пахомов задумчиво. – Сколько в них ненависти…

– Это от безысходности, Эдик. Знаешь, я поняла, зачем меня вызвал в Берлин наш немецкий друг Ганс Крафт. Он хотел, чтобы я увидела тех, с кем мы боролись с Борисом Аркадьевичем и кого побеждали всегда. Знаешь, Ганс погиб в последней схватке с этой нечистью, но он победил их. Он понимал, что операция по выявлению широкой сети агентов западных спецслужб в Восточном Берлине, в которой он принимал участие, приведет к тому, что его вычислят и устранят. Но в схватке он был готов к такому исходу. Погиб, но победил! Он хотел, чтобы я поняла, что Борис Аркадьевич, выполняя особо важное задание, находился в той же ситуации, когда погибнуть – не значит проиграть. Погибнуть – не значит умереть. А выжить – не значит жить. Мы с тобой сполна увидели, что осталось от этой нечисти. Ты хотел спросить меня об обстоятельствах гибели Бориса Аркадьевича? Я отвечу: полковник Рыбкин погиб при исполнении особо важного задания.

Остаток пути они ехали молча.

Вагон мягко качнуло. Зоя Ивановна прикрыла глаза, и в один миг ей показалось, что напротив присел ее муж Борис, она даже услышала его голос, тихий, спокойный, его любящий голос: «Здравствуй, милая». – «Боренька»! – едва не вскрикнула она. Сколько времени прошло, но она помнила его интонации, его лицо. Первое время отказывалась верить в то, что он погиб. Зарывшись лицом, рыдала в подушку, но отказывалась в это верить. Почему на вешалке в прихожей висит его шинель, стоят под ней его сапоги, почему она ждет, что он вот-вот войдет в комнату, тихо приоткрыв дверь, и скажет свое: «Здравствуй, милая»… А он все не идет… неужели теперь так будет всегда!.. Были минуты отчаяния, когда не хотелось больше жить, хотелось свести счеты с жизнью… но она научилась, как с этим быть. Она стала писать ему письма, от которых становилось легче, потому что он, может быть, сейчас, стоя за ее спиной, читает эти строки и понимает ее. Она чувствовала это и писала ему:

«Боря, солнце души моей!

Померкло солнце! И я в черной ночи повисла над бездной, над страшной пропастью. Держусь руками, ногтями и зубами, чтобы не сорваться вниз.

Ах, как это невыносимо трудно, как тянет вниз.

Но разве ты простил бы мне, если бы я сорвалась?

Разве ты мог простить бы меня, чтобы я оставила круглой сиротой Алешеньку, которого ты так любил?

Разве я имею право оставить Володю, который еще не стал на ноги, и нашу мать, которая еще держится на ногах потому, что держусь еще я.

Нет, Боренька, я не обману твоих надежд, я буду держаться.

Ты не хотел уходить из жизни, ты не хотел, ох как не хотел покидать меня и Алешеньку. Я знаю, что последняя мысль у тебя была обо мне и Алешеньке.

Где и как найти силы, чтобы выдержать этакое?

Я знаю, что ты ответил бы: «Зоинька, у тебя есть партия, есть работа, на тебе осталась семья. Я не добровольно ушел из жизни. Меня вырвало из нее. Я так хотел жить, работать и радоваться. Не предавайся отчаянию. Я всегда гордился тобой. Возьми себя в руки. Работай за нас обоих. Пусть Алешенька имеет от тебя столько любви, ласки и заботы, сколько имел от нас обоих. Держись, Зоинька! Без паники. Возьми, унаследуй мой оптимизм».

Мы всегда понимали друг друга без слов и умели читать мысли друг друга.

Именно это ты сказал бы мне в последнюю минуту, если бы мог, мой милый, любимый, родной.

Клянусь, я не обману тебя, не оскверню твоей памяти. Буду стараться, изо всех сил стараться быть такой, каким был ты».

Когда Зою Ивановну провожали домой в Союз, Вера ей шепнула:

– Зоя Ивановна, вас Москве ждет сюрприз. Только не спрашивайте какой.

– Не буду спрашивать, иначе какой же это будет сюрприз.

Поезд из Берлина в Москву прибыл точно по времени. Зоя Ивановна вышла на перрон и, миновав переполненную радостными возгласами толпу встречающих, направилась к стоянке такси, когда ее окликнул женский голос. Воскресенская специально не телеграфировала родным о дне своего возвращения, решила – пусть будет приятной неожиданностью. И тут совсем уже рядом:

– Зоя Ивановна!..

Воскресенская остановилась, пригляделась к подошедшей за руку с маленькой девочкой женщине и… всплеснула руками!

– Маруся?

– Да, дорогая Зоя Ивановна! Это – Маруся. Внучка моя.

– Боже, как она похожа на тебя – четырехлетнюю девочку из Харбина!

Женщины обнялись.

– Маруся, – наклонилась к девочке Воскресенская, – кто это у тебя на руках?

– Медвежонок Мишка, – ответила та.

– Сыночек твой?

– Точно! А как вы догадались?

– Да вот догадалась, представляешь?

Девочка вдруг зажмурилась и сказала:

– Даже представить себе не могу.

– Сколько же тебе годиков, Маруся?

– Вот столько, – показала она четыре пальчика.

Зоя Ивановна подняла девчушку на руки и расцеловала в обе щеки.

– Ласточка моя, спасибо тебе. Я как в молодости побывала. Женщины рассмеялись и обнялись еще раз. – Едем ко мне! – скомандовала Воскресенская.

– Мы остановились в гостинице. Вы с дороги. Можно придем к вам завтра? – спросила большая Маруся.

– Никаких! – приняла строгий вид Зоя Ивановна. – Маруси, едем ко мне!

Content

Хачик Мнацаканович Хутлубян
Баронесса из ОГПУ

Часть I

1947 год. 27 ноября. Недалеко от Праги

1947 год. 28 ноября. Москва. Лубянка

1932 год. Середина июня. Харбин

Часть II

1979 год. 18 ноября. Германская Демократическая Республика

1979 год. 17 ноября. Вюрцбург, северо-запад Баварии

1944 год. Конец января. Порт-Глазго – Баренцево море. Борт английского транспортного корабля

1979 год. 21 ноября. Берлин

Часть III

1944 год. Март. Сальтшёбаден. Швеция

1979 год. 22 ноября. Берлин

Конец 1942 года. Сальтшёбаден. Швеция

1946 год. Окраина Западного Берлина

1946 год. Месяцем ранее

1947 год. Чехословакия

1979 год. 22 ноября. Берлин