Донские казаки в начале XIX столетия

© А.В. Блинский, составление, 2022

© «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2022

П. Н. Краснов. Казаки в начале XIX столетия

I

Донские казаки в настоящее время, когда жизнь быстро идет вперед, когда новые изобретения и усовершенствования в военном деле вызвали целый ряд преобразований и изменений в обучении войск, стремясь довести «строевую науку» до возможной простоты – обратили на себя внимание. Казакам, повиновавшимся сначала только боевым традициям и преданиям, решили дать точно формулированный устав. Конечно, этим уставом казаки не будут подведены под «регулярство», не будут обращены в солдат, что для казака и теперь, как и сто лет назад, было бы больно. Новый казачий устав написан в чисто казачьем духе и сообразован с теми индивидуальными особенностями, которые отличают казака от солдата. Казаки получили устав сравнительно недавно. Первый намек на устав, нечто вроде военного катехизиса, где в отрывистых полуславянских фразах даются правила и указания на все «обороты» казачьей службы появился в атаманство Максима Григорьевича Власова[1] (1836–1848 гг.). До него казаки руководствовались словесными поучениями бывалых станичников или рукописными наставлениями, куда входило все, касающееся как управления, так и командования полком.

Грандиозный поход Наполеона в Россию в 1812 году, вызвавший к деятельности все войско Донское и старых, и малых, стяжал казакам неувядаемую славу. Собственно с эпохи Наполеоновских войн имя казака становится известным далеко за пределами России, подвиги казаков прославляются, как русскими, так и иностранными военными писателями и против наполеоновской дивной конницы, против безсмертных польских улан, вестфальских кирасир и французских драгун казаки действовали тоже по своему, соображаясь лишь с обстановкой и целями боя.

Крепкая посадка в седле, умение владеть оружием, знание лошади вырабатывались боевым воспитанием молодого казака, переходили к нему наследственно от отца и деда. Но уже к концу прошлого столетия раздаются жалобы казачьих полковников на то, что казаки ездят не по старому и не умеют объезжать молодых лошадей. Причины этому кроются в совершенном уничтожении набегов, рейдов и поисков со столкновениями с татарскими наездниками и во все более и более увеличивавшемся развитии земледелия и хлебопашества. Конечно, при Платове, в начале текущего столетия, обилие войн, веденных Россиею, пополняло этот недостаток и казак, если не умел ездить и владеть оружием в совершенстве до первого похода, зато после первого уже ни в том, ни в другом не имел себе соперников.

Причины превосходства казаков над регулярной конницей кроются не только в воспитании малолетка и природных качествах казака, но также в значительной степени в самом способе формирования и обучения казачьих полков.

В эпоху рекрутских наборов, суровой линейной тактики и строго сомкнутых атак кавалерийских эскадронов, в эпоху жестокой дисциплины и многократных побегов со службы – одни казаки были представлены сами себе, у одних их офицер был прежде всего старшим, более опытным и уже потом строгим, ответственным начальником. Казаки не знали что такое бивак, охраняемый цепью парных часовых, а между тем побеги у них были редкостью. Любовь к родине, тесная связь станицы, то есть родных, близких и всего дорогого, что есть у казака с его службою, поздравления и радость всего общества при получении казаком отличия и стыд, и позор не только семьи, но и всей станицы при нарушении казаком долга службы поддерживали в казачьих полках порядок сильнее всяких наказаний, штрафов и взысканий. Эти-то прекрасные нравственные качества казака и позволяли формировать казачьи полки всего за несколько месяцев до похода.

Известные стратегические соображения, цель войны и обстановка всей кампании определяли число полков и числительность каждого из них, а также, к какому времени и куда они должны прибыть. Являлся указ войсковому атаману от Военной Коллегии (Военного министерства) о сформировании известного числа полков. Состав донского казачьего полка был приблизительно одинаков.

Полковников……………………. 1

Есаулов (сотенных командиров)………….. 5

Сотников (субалтерн-офицеров)…………. 5

Хорунжих……………………… 5

Квартермистр……………………. 1

Писарь……………………….. 1

Казаков……………………….. 483

Всего……………………….. 501

Некоторые полки, впрочем, имели вдвое против означенного числа (например Атаманский, полк Денисова во вторую турецкую войну Екатерины II).

Как офицеры, или, как тогда говорили, чиновники, так и казаки, вообще содержания не получали, но, пользуясь известными земельными льготами и свободою от податей, обязаны были по первому требованию явиться на коне, с оружием (шашка, дротик (пика), ружье и иногда пистолеты) и по форме одетые. По Высочайшей конфирмации 4-го декабря 1779 года, во время отдаления их на службу от жилищ более чем на сто верст, они получали жалованье в размере:

Полковнику……………….. 300 р. в месяц.

Есаулам, сотникам и хорунжим…. 50,

Полковому писарю…………. 30,

Казакам……………….. 1,

Кроме того, всем, кроме полковника, указанный месячный провиант и фураж на их собственных лошадей, полковникам – на восемь, старшинам – на три и казакам – на две лошади каждому.

Полк собирался, распределялся на сотни (пять сотен) самым простым и чисто товарищеским способом.

Получив предписание Военной Коллегии, атаман выбирал из числа богатых и известных ему казаков, пользующихся известным авторитетом (донского «дворянства»[2] иными словами), полковых командиров будущих полков. Лицам этим давалось предписание о формировании полка своего имени. В предписании указывалось: 1) числительность полка (обыкновенно пять сотен –500 человек, но были и полки числительностью до 1400 человек); 2) указывались селения, из которых должны быть выбраны люди на службу, и 3) давалось несколько мундиров для образца и сукно на все число людей полка (нередко Высочайше дарованное), седельные щепы, кожи, ремни и все необходимое для поделки снаряжения и около 10 % людей из опытных казаков, в качестве полкового кадра.

Со дня получения всего этого, полковой командир становился хозяином и вместе с тем создателем нового полка. Ему только указывался срок (4–6 месяцев), к которому полк должен быть обучен; в остальные распоряжения его не вмешивались. Полковой командир, принужденный предусмотреть все мелочи, должен был страшно работать и обладать значительной энергией. Но, создавая свой полк, он невольно привязывался к нему, а в ожидании смотра и соревнования с другими полками употреблял все усилия, чтобы достигнуть известного совершенства.

Посмотрим, как справился с этим делом молодой 24-х лет войска Донского старшина Адриан Карпович Денисов. В 1787 году он получил предписание от Платова, тогда еще полковника, составить казачий полк из 1400 человек. Вслед за тем было получено и все вышеупомянутое. «Приступя к делу, – пишет он в своих записках[3], – должен я сознаться, увидел, что это превосходит мое познание, и даже не мог скоро доразуметь, чем начать; однако, не остановился в нерешимости. Прежде всего потребовал: нет ли из них хорошо знающих писать, каковые и нашлись, и довольно благоразумные. Составив из них канцелярию, приступил к описанию годных к службе; после рассмотрев, дабы семейства имели хотя по одному надежному работнику. Составя комплект полка, разделил на сотни, произвел в каждой сотне по два начальника из них же, написал инструкцию о должности каждого, приступил мундировать, раздавать седла, недостающие вещи делать. Пригнали лошадей, большею частию неуков и очень злых, к чему новые казаки совсем не имели ловкости, чтобы их усмирить: донские же (?), хотя очень хорошо с ними управлялись, но не умели научать и пояснять им. Как и во всех других вещах, был я в таких же затруднениях, но трудился до изнеможения»…

Атаман Войска Донского (1818 г.) Адриан Карпович Денисов.

Большая часть времени уходила на устройство полкового хозяйства, обозов, на выездку и усмирение лошадей; только самые последние дни можно было посвятить на занятие «экзерцированием», или, как выразился Денисов, «наездничаньем». Весною Денисов показал свой полк Платову. Казаки строили лаву и потом снова собирались в кучу за начальником, причем, «несколько казаков, стоя ногами на седле, скакали в присутствии Платова и многие через рвы, нарочито для того вырытые[4]. Большего не требовалось. Платов остался очень доволен, обещал выхлопотать Денисову орден Св. Владимира, а трех из новых казаков, наиболее потрудившихся в канцелярии, произвел в хорунжие.

Рассмотрим теперь более подробно образовательный ценз, а также нравственность чинов полка, чтобы окончательно представить себе его физиономию.

Во главе полка стоял полковой командир – полковник или войсковой старшина. Человек почти всегда со средствами, обладающий землями в войске, более или менее известной фамилии – он являлся представителем донской служилой аристократии, имел влияние на нижних чинов полка и в полку распоряжался полновластно. Он делал представления о производстве в офицерские чины, ставил урядников. Он писал устав с строевой и гарнизонной службы на основании или личного опыта, если он был пожилой человек, или советом более опытных товарищей, он же поставлял зауряд-офицеров для командования сотнями и партиями при разведывательной службе, он же являлся лицом, ответственным за полк и обязан был знать, как нравственные качества, так и степень образования своих офицеров. Сам он был почти всегда грамотен, были даже командиры, знавшие языки. В бою он управлял строем, но в виду своеобразности действий казаков, распоряжавшихся вполне самостоятельно, он сам нередко обращался в одиночного бойца, а иногда даже отменял свои приказания по просьбе более старых, а следовательно, бывалых и более опытных казаков, позволял сдерживать и поправлять себя.

В бою при реке Сальче 7-го сентября 1789 года Денисов прочитал казакам наставление, как действовать, после чего взял дротик и наряду с другими казаками «лавою ударил в неприятеля», опрокинул его и погнал, причем убил дротиком одного турчина» и погнался за другим… Под Измаилом 11-декабря 1790 года Денисов со своими казаками, не разобрав приказания, по ошибке пошел против Бендерских ворот, где весьма много находилось турок. «Тут подоспел ко мне (Денисову, премьер-майору и полковому командиру) казак моего полка Киселев, схватил за руки, и меня с помощью других, отнесли в сторону и показали мою ошибку. Тогда, рассмотрев лучше, я повел казаков на батарею, на которую прежде всходили». Такие поправки рядовыми казаками офицеров были вполне возможны и естественны, если мы вспомним, что командиру полка едва исполнилось 27 лет и это была вторая кампания, где он участвовал, а казаку Киселеву легко могло быть за сорок и он, может быть с семнадцатилетнего возраста мотался в походах.

Итак, в бою полковой командир указывал только цель боя, предоставляя средства самим казакам. Полковой командир должен был быть справедлив, добивался любви своего полка, потому что успех его походов был основан на степени старания казаков. Любимые начальники поднимали казаков и доводили их рвение до высокой степени. В 1807 году, в войну с Наполеоном до приезда Платова, казаки были вялы, но стоило только появиться среди них популярному вождю[5], как начался ряд блестящих авангардных дел, которыми прославили себя казаки в 1807 году.

Если командир полка в бою, как увидим ниже, и на походе не был командиром в настоящем смысле этого слова, то офицеры полка значили еще менее. Это были старшие товарищи, назначенные полковым командиром из среды казаков же и утвержденные за свои подвиги в офицерском звании. Воспитанные так же, как и казак, так же, как он, полуграмотные, они ничем не выделялись из фронта, кроме своих эполет, да более богатой одежды. Офицеры представлялись к награждению, не всегда держась старшинства, а уважая достоинство, «поелику донские офицеры производились всегда по достоинствам и по отличным заслугам, чрез что усугубляется ревность и умножается число достойных людей». Пропасти между офицером и казаком не было. Всякий казак мог дослужиться до офицера, всякий офицер не чуждался общества казаков, проводил время в их кругу, при нимал участие в их играх. Уже в 1818 году на походе из Турции полковой командир одного из казачьих полков заметил, что люди заскучали. Приказано было дать водки, потом затеяли игры, между прочим чехарду. Офицеры полка играли наряду с казаками, причем не только сами прыгали через казаков, но и казакам давали прыгать через себя[6]. Образование в те далекие времена на Дону получить было трудно. Со времен Иловайского (1775–1783 гг.) четверо молодых людей со всего войска посылались ежегодно в Московский университет; вернувшись они считались ученейшими людьми и метили не меньше, чем на полк. Платов, считавшийся образованным человеком, писал весьма безграмотно. Сметка выручала офицера, как выручала и казака. В Итальянский поход Суворова Денисову на его полк были розданы карты, Денисов находился в сильном смущении, так как, по откровенному его признанию, не только казаки, но и офицеры не умели читать топографических знаков и не все разбирали названия (надо полагать на немецком языке). Однако, он сумел вывернуться. Офицеры запоминали наружный вид всякого селения, моста и т. п., а австрийцы находили уже, что было нужно. То же самое, к удивлению имперцев, проделывали и простые казаки. В строю офицер был впереди и, сидя на лучшей лошади, был примером нижним чинам и одною из тех маток, за которыми следует рой.

Урядники и казаки друг от друга мало отличались. Урядник ездил на ординарцы к более высокопоставленным лицам, водил разъезды, был старшим на заставе или на пропускном посту; по большей части это был служилый казак, живой устав полевой службы и первый воспитатель молодого казака, рассказами своими во время длинных переходов, безсонных ночей в карауле, раскрывавший новому однополчанину военный мир, в который тот вступал. В казаке, в его воспитании, в его физических и нравственных свойствах крылись причины побед казаков, причины их славы. Если, как мы видели, командир не командовал, офицеры не учили и не управляли, а полк побеждал, то причиной тому были дивные, всеми признанные качества старого казака.

Обер-офицер и рядовой казак Великого Войска Донского начала XIX века.

Воин по рождению и по воспитанию, казак с самых ранних лет приучался мыслить и чувствовать по военному. Сын, внук и правнук служилого казака, он с младенческим лепетом соединял военные понятия. Мальчики семи, восьми лет безстрашно скакали по степи, без седла, на полудиких конях, знали какая лошадь молодая и какая старая, знали качества и недостатки каждой лошади. Зимою, построив из снега городок, нередко правильного бастионного фронта, они, вооружившись снежками, одни нападали, другие обороняли свое укрепление.

По праздникам, после обедни, молодежь, а нередко и старые казаки, боролись на-кулачки, ходили стена на стену, играли в гимнастические игры, доставали на всем скаку платки и монетки, стреляли в цель и рубили столбики и ветки. Бывалые казаки давали наставления, рассказывали случаи из своей жизни; льготный офицер, живущий в станице, вмешивался в круг казаков, где все были с ним за панибрата, называли его по имени и отчеству, где и он, и казаки чувствовали себя совершенно равными. «Кордоны», «авангард», «арьергард», «позиция» – все это были обиходные слова среди молодежи, их понимали даже казачки. Молодые казаки видели каким почетом окружены урядники и, особенно, «кавалеры»; каким успехом они пользуются у станичных дам, и, придя на службу, их мечтой было заслужить галуны. Пришедшие со службы казаки рассказывали, конечно, неимоверно хвастая, про свою службу и про службу товарищей одностаничников и, понятно, что этим последним желательно было бы, чтобы рассказы были в их пользу. С древнейших времен установившийся взгляд на службу, как на нечто прибыльное, сохранился даже и поныне, а 100 лет тому назад вернуться домой без маленькой добычи, хоть без лишнего платка или мониста для молодой жены было не принято. Вследствие этого-то казак хватал и прятал в свою традиционную суму все, что ему под руку попадало, склянку, старую подкову, костяную пуговицу, изломанный железный подсвечник, одним словом, весь тот ненужный скарб, от которого отказывались хозяева его двора. Но чтобы казак был вор – до этого далеко. Неизвестно когда, чуть ли не со времен смутного времени, со времен Заруцкого, Ляпунова и других лже-казаков, пустили слово воры-казаки, а между тем, в самые тяжелые минуты военного времени, когда страсти разнуздывались, когда не грабил и не воровал только тот, кто не мог, казаки мародеров имели только как исключение, и с ними расправлялись жестоко. В 1812 году в сентябре месяце, во время отступления Великой армии из-под Москвы, казаки, стоявшие в авангарде ближе всех, щипали обремененную богатою добычею наполеоновскую армию. Казалось, можно было бы вознаградить себя за понесенные убытки и потери и нагрузить своего коня, насколько можно. Но суровая дисциплина удержала от этого.

«Его высокопревосходительство (Платов), писал начальник его штаба, полковник Лазарев, кошевому (обозному) начальнику, подполковнику Кирсанову, заботясь ежечасно, чтобы от находившихся в кошах казаков не происходило ни самомалейшего своевольства насчет притеснения жителей, строго подтверждает объявить всем приказание его, чтобы при теперешнем преследовании отнюдь не было брато у обывателей без добровольного согласия их даже и фуража, не только чего другого, ибо всякое и малейшее самовольство наказано будет строжайшим образом. Подобно, как одного казака полка Грекова 21-го велено теперь за грабеж расстрелять…»

Наоборот, во всех кампаниях казак являлся честным, храбрым и сметливым воином. Правда, казак всегда сумеет найти безхозяйного «дикого» поросенка или цыпленка, сумеет покормить своего коника даровым овсом, но и это большею частью хитростью, обманом, просьбой, но не воровством… Отрицательные ли это качества на войне? – Полагаем, что нет. Недаром даже в минувшую кампанию чуть ли не все ротные командиры желали иметь при себе ординарцем или вестовым непременно казака. Понятно, за казаком и тепло, и сытно. Еще Платов в 1812 году жалуется на это расхватывание казаков на ординарцев и вестовых[7].

Воспитанный в военном духе, знающий все «обороты» казачьей службы еще с малолетства, казак не нуждался в продолжительном обучении; сомкнутый фронт для «спайки» для него не существовал. Чувство «локтя» и «стремени», как чувство взаимной поддержки, заменялось принадлежностью к одной станице, родством и свойством между собою, чувством, что они «казаки». Что такое, в сущности, казак теперь? Тот же солдат, драгун. А посмотрите, как он отзывается о солдате: «Он разве поймет, – грустно-сожалительно говорит казак про солдата, – куда им, серым!» Все это проистекает из сознания своего умственного превосходств, большей своей развитости.

В бумагах Платова находится много донесений с застав, писанных и подписанных урядниками. Донесения ясны, точны и достаточно грамотны; а тогда ведь не каждый офицер свою фамилию мог подписать.

Еще раз повторяем: разницы между казаком и офицером войска Донского почти не существовало, но это не мешало, однако, наружной дисциплине, послушанию и взаимной любви.

II

Отличным представителем боевого казачества описываемого времени является «вихрь атаман», граф Матвей Иванович Платов. От простого казака до атамана Всевеликого войска Донского, от чумазого казачонка, знавшего езду, да стрельбу из лука – обратиться в европейскую знаменитость – немало нужно ума, такта и образования.

А образования на Дону негде было взять. Школ, университетов, корпусов на Дону не знали. Четыре казака по представлению атамана посылались ежегодно в Московский университет, но на Платова эта привилегия не распространилась. Он явился тем самородком, какие давала Русь время от времени, его школой было поле, университетом – война; он – яркий представитель «начальства» казаков славной эпохи Наполеоновских войн.

Матвей Иванович Платов родился 6 августа 1751 года в Старо-Черкасской станице. Отец его был заслуженный войсковой старшина, пользовавшийся общей любовью окружных казаков, мать была хозяйка и домоводка, женщина простая и богобоязненная. Во всяком случае и отец, и мать были люди небогатые, жили в тесных комнатках своего дома, а отец в свободное от службы время не гнушался заниматься рыбной ловлей наравне с другими казаками.

Народное предание обставило момент рождения Платова фантастическими вымыслами. Отец его, будто бы вышел на минуту из дому, посмотреть на свое судно, летевшая над ним птица уронила к его ногам большой кусок хлеба, а когда он, подобрав его, двинулся дальше, большой сазан выпрыгнул к его ногам и дал себя поднять. Пораженный старик входит в дом и тут узнает, что жена подарила ему сына.

Не важно, конечно, само предание, но любопытен факт народного желания оттенить день рождения Платова, как день для Дона знаменательный.

Дома Платова наставили в вере православной, научили его быть честным и богобоязненным, вдохнули в него смелую, алчную до воинских подвигов душу, да научили с грехом пополам читать да писать. Отец и мать не настолько были богаты, чтобы думать об университете или русском пансионе, да и время тогда было не такое.

В юношеских играх и забавах, на охотах и ристалищах – Платов не имел себе равного по ловкости и проворству.

Портрет М. И. Платова. 1812–1813 гг. Худ. А.О.Орловский

На тринадцатом году жизни поступил он на службу урядником, а в 1770 году, т. е. девятнадцати лет, отправился в Крым к главнокомандующему Василию Михайловичу Долгорукову.

В пышный век Екатерины вельможи ласкали донцов, смотрели на них, как на полудикое племя, любили окружать себя конвоем донских казаков, шиковали этим, любили и быстрые умные ответы казаков, не знавших суровой дисциплины и вольно державшихся перед начальством. Долгоруков полюбил Платова за пылкий его нрав и оставил его при себе. Вскоре он пожаловал ему чин есаула и назначил начальником своей сборной конвойной команды. Здесь Платов окончательно вскружил голову вельможе и он исходатайствовал для него у Императрицы чин войскового старшины и дал ему полк.

Этого только и надо было для славы Платова. 3 апреля 1771 года двадцатитрехлетний полковой командир на Кубани разбил отряд крымских татар на реке Калалах. Битва эта доставила Платову известность. Императрица упомянула раза два его фамилию и Потемкин, которому вверено было войско, взял Платова на примету.

Перекоп, а потом Кинбурн были следующими делами, в которых Платов отличился. Пугачевский бунт тоже дал возможность Платову напомнить о себе, а во вторую турецкую войну Очаков, Каушаны, Аккерман, Измаил и многие другие победы далеко выдвинули его из среды своих современников. 13 сентября 1789 года Платов был произведен в бригадиры с наименованием походным атаманом. Но не так важны были для казачьего генерала награды и ордена, которыми его осыпали, как рассказы о нем Императрице. Екатерина II, любившая самородки и умевшая находить талантливых сподвижников, заинтересовалась молодым казаком и Платов был приглашен к ее двору.

Поездка в Петербург и Царское, знакомство с роскошью и пышностью петербургского Двора, блиставшего умом и талантами, открыли Платову новый мир, показали столичную жизнь. Не оробел Платов в чуждой ему обстановке, он завел связи, наблюдал и подмечал все кругом, чтобы не затеряться среди блеска петербургского Света.

Надо было иметь гибкость и изворотливость казачьего ума, надо было иметь Платовскую наблюдательность и переимчивость, чтобы в короткое время очаровать петербургское общество.

В персидскую экспедицию графа Зубова Платов пошел уже походным атаманом всех действовавших там казачьих полков и за кампанию эту получил орден святого Равноапостольного князя Владимира 2-й степени и саблю, украшенную алмазами с надписью «за храбрость».

Со смертью Императрицы Платов лишился самого верного своего покровителя. Успехи Платова, в короткое время возвысившие его над другими донскими генералами, любовь к нему казаков выставлены были в невыгодном свете перед молодым Императором. При Дворе нашлись такие доброхоты и недоброжелатели, которым не по сердцу пришлось быстрое возвышение Платова.

В нужную минуту произнесены были слова: «бунт» и «заговор», поездка Платова в имение к родне была истолкована подстрекательством и в 1800 году донской генерал отправлен был на житье в Кострому, а оттуда заточен в каземат Петропавловской крепости.

Казалось, карьера Платова была кончена. Враги торжествовали, всем, кому Платов перешел дорогу – было легко и отрадно.

Но Платов скоро понадобился.

Событие, вернувшее его в войско из темного и душного каземата Петропавловской крепости – был знаменитый «поход к стороне Оренбурга…»

Дальнейшая деятельность Платова в Наполеоновские войны хорошо знакома каждому, но личность Платова, его отношения к окружающим, причины обаяния его на казаков пока мало выяснены, и Платов рисуется теперь, то как хитрый льстец перед старшими и жестокий для казаков самодур-атаман, то как высокообразованный казачий генерал, прельщавший умом и начитанностью даже ученых людей. Ни тем, ни другим Платов не был. Он был прежде всего казак, вышел из среды своих подчиненных, любил их и был ими любим. Он был хитер, имел сметку, где, что сказать и как сделать, был храбр и умел показать эту храбрость – словом, это был «тактичный человек».

Вот как рисуют современники его наружность: граф Матвей Иванович Платов росту был большого, волосы имел темные, глаза на вылет серо-голубые, отменно быстрые и зоркие, так что в дальности зрения едва ли кто мог с ним равняться; лицо вообще приятное, мина благоприветливая; талия прямая и стройная; в походке легок, осанкою величествен, сию столь знаменитую особу украшали следующие знаки отличия верою и верностью заслуженные: ордена св. Апостола Андрея Первозванного, св. Александра Невского, алмазами украшенный, св. Великомученика и Победоносца Георгия 2-й степени большого креста, св. Равноапостольного князя Владимира 1-й степени и св. Иоанна Иерусалимского Командорский крест, австрийский Императорский орден Марии Терезии 3-й степени, Королевские прусские Черного и Красного Орла 1-й степени; портрет английского принца-регента на ленте голубой подвязки, сабля с надписью «за храбрость», алмазами украшенная, жалованная Императрицею Екатериною II, бриллиантовое перо на шапке, жалованное Императором Александром I, сабля от общества города Лондона и три медали: одна за взятие Измаила, нарочно для него выбитая в царствование Императрицы Екатерины II, которую граф носил на шее и две медали за 1812 год и дворянская»[8].

Платову за время своих походов за границу, а также во время пребывания в Петербурге удалось изучить практически французский и немецкий языки, а чтением истории развить свой ум, но, не смотря на это, Платов не был уверен в своих знаниях и в разговоре с высшими прикидывался простоватым.

Вместо Варшавы – говорил Аршава, французского министра Талейрана называл Тейларан, офицеров квартирмейстерской части называл планщиками. Не забудем, что в век Великой Екатерины это было в моде. Сам безсмертный Суворов кричал «кукареку» в коридорах дворца.

Непривычка к богатым залам, раутам, балам и обедам выкупалась хитростью, скрытою под простодушием. «Мы не рождены, – говаривал он, – ходить по паркам, да сидеть на бархатных подушках; там вовсе можно забыть родное ремесло. Наше дело ходить по полю, по болотам, а сидеть в шалашах или еще лучше под открытым небом, чтобы и зной солнечный, и всякая непогода не были нам в тягость. Тогда и будешь всегда донским казаком.

Всякое дело тогда и хорошо, пока всегда с ним, а то ты от него на вершок, а оно от тебя на аршин, и так и пойдете вы врозь: хорош будет толк!»[9].

И неловко чувствовалось донскому атаману, выросшему среди простора донских степей, в роскошных залах Зимнего Дворца. Зеркальный блеск штучного паркета, отражавший предметы, ему был страшнее пучин и болот восточной Пруссии, а тихие неслышные шаги разряженных лакеев пугали более чем канонада вражеских орудий и визг пуль. В залах, уставленных вазами, этажерками, кронштейнами было душно и тесно. Рассказывают, что перед отъездом его к Молдавской армии, когда он откланялся уже всему Двору, Государыне Императрице Марии Феодоровне благоугодно было пригласить его еще на другой день к семейному столу Ее Величества. Кружок собрался небольшой, были все свои, придворные, искушенные опытом светской жизни. Платов простодушными рассказами своими совсем очаровал Императрицу. После обеда Платов в самых изысканных выражениях рассыпался перед Императрицей, благодаря Ее за лестное к нему внимание. Среди поклонов он задел своей роскошной саблей за одну из драгоценных фарфоровых ваз, стоявших с цветами на полу. Ваза с грохотом полетела, зацепила при падении своем другие – звон и стук поднялись по дворцу. Сконфуженный, уничтоженный Платов хотел отскочить, но зацепился шпорами за ковер и упал бы, если бы сама Императрица его не поддержала.

Снисходительно-презрительные улыбки были на лицах придворных. В углу открыто смеялись. Всем стало ясно, что Платов сгубил себя, что репутация его навеки потеряна. Чуть оправившись, Платов бойко и смело взглянул в глаза смутившейся было за него Императрице и сказал: «Государыня! И падение мое меня возвышает, потому что я имею счастие еще раз поцеловать ручку моей Монархини, премилосердной Матери», а потом обернувшись к придворным и широко взмахнув рукой, весело и просто сказал: «вот пословица та и на деле сбылась: говорят, что если казак чего не возьмет – так разобьет, первого я не знаю, а второе и со мною сбылось».

Государыня весело рассмеялась, придворные улыбнулись на шутку донского генерала и неприятный случай во дворце был позабыт.

Не всегда, однако, простодушие Платова и его подчас резкие выходки сходили ему легко. Все русское общество в первых годах нынешнего века преклонялось перед гением Наполеона. Все французское было прекрасно. Не говорить по-французски, не следовать французским модам, не молиться на Наполеона, не уважать посла французского Коленкура было не принято, казалось грубо, дико…

Не мог Платов примириться с таким взглядом. Для него Наполеон прежде всего был враг и иноземец «злодей, шельма Наполеон король», как пелось в казачьей песне, в дружбу его с Александром Платов не верил и вопреки общему настроению не скрывал этого.

Во время Тильзитских праздников Наполеон, разговорившись с Императором Александром об удальстве и ловкости донцов и башкир, изъявил желание посмотреть, как они стреляют из лука, да заодно познакомиться и с атаманом донским Платовым, про которого Наполеон много был наслышан. Сам Александр вызвался быть посредником между донским генералом и французским императором. Платов очаровал Наполеона своей ловкостью и искусством в стрельбе и Наполеон с ним разговорился. Несмотря на сбивчивость вопросов о жизни и военном искусстве казаков, Платов отделывался одними общими местами. Наполеон в конце беседы предложил ему на память о себе роскошную изукрашенную бриллиантами табакерку. Платов наотрез отказался. По счастью, по-русски. Император Александр заметил Платову неуместность отказа и приказал принять подарок. Взявши драгоценность в руки, Платов сейчас же передал Наполеону свой прекрасно отделанный лук, чтобы не оставаться в долгу.

Однако вражеский подарок сильно смущал донского казака. Придя домой, Платов выломал драгоценные каменья и при первой оказии отправил на Дон к своим дочерям, а портрет оставался на табакерке до самого отречения Наполеона от короны. Узнав, что враг его низложен, Платов сорвал с табакерки портрет и заменил его приличным антиком, и только тогда успокоился.

Другой раз Платов через свою откровенность повредил себе еще более. Коленкур давал обед по поводу полученного из Парижа портрета Наполеона, написанного во весь рост в короне и в порфире. К обеду был приглашен и Платов. Он приехал вместе с военным министром кн. Барклаем-де-Толли. Пройдя в комнату, где был выставлен портрет императора, Платов внимательно посмотрел на него и сказал: «эким шутом написан!». Нашлись длинные уши, нашлись и не в меру болтливые языки и отзыв донского генерала был передан Коленкуру. Тот пожаловался кому следует и разговор дошел до Императора. Государь потребовал Платова к себе и спросил у него, точно ли так было, как говорят. Платов чистосердечно ответил: «Государь! Перед Богом и перед Вами ничего нет у меня скрытого. Что делать! Я политики, Государь, не знаю, а слово это как-то у меня с языка сорвалось. Да я желал бы, как бы Коленкур совсем от меня отвязался и избавил меня лишней чести своими приглашениями: я не привычен к французским кушаньям, щи да каша – солдатская еда наша».

Можно ли было сердиться на донского генерала?!

С 26 августа 1801 по 1818 год, год своей смерти, Платов стоял во главе управления всею Донскою областью. Трудно ему было соединить в себе доблести воинские с административными способностями. Руки, привычные к мечу, неохотно брались за перо.

Туманные дела и отношения, судебные каверзы и закорюки донимали его. Он сам сознавался, что ему легче выдержать два, три жарких сражения, нежели заниматься подносимыми ему гражданскими судопроизводными делами. От них, по собственному его выражению, делается у него «вертешь в голове». Но, если он признавал нужным засесть за бумаги, то тут излагал их, как умел – просто, откровенно и настойчиво. Когда в 1812 году старый и заслуженный генерал Краснов на Кавказе был назначен в отряд младшего его генерала Шевича, Платов писал об этом Ермолову и удивлялся, с каких это пор младшие командуют старшими – «этим войско поставлено в сокрушение, а я в размышление», заключил он свое отношение. Правитель дел атаманской канцелярии деликатно заметил атаману, что фраза эта не имеет смысла. – «Я понимаю ее и он поймет меня», – отвечал Платов и не прежде подписал бумагу, как увидел в точности сии слова помещенными».

В разговорной речи Платов постоянно повторял «я вам скажу». Это «я вам скажу» было особенностью его речи.

Самобытный по манерам, по простой русской речи, Платов резко выделялся из среды русских генералов своей эпохи. Эта рознь была еще резче всюду, где Платов сталкивался с казаками. Он любил их, как отец любит детей, не чуждался поговорить с ними, умел и заинтересовать их, и обласкать. За то и горячо любили Платова строевые казаки и прощали ему многие его недостатки.

Да это и понятно. Граф Матвей Иванович генерал от кавалерии, атаман войска Донского, в голубом серебром шитом атаманском мундире, с булавой в руках, со всей своей «кавалерией» на груди, с алмазным пером на кивере и драгоценной шашкой у бедра, оставался тем же простым, заботливым, любящим Дон казаком. Он и водочки выпьет и словцом казачьим закусит, он у казака и про «домашность» расспросит, и на церковь перекрестится, и от попа отплюнется! Он свой – его не совратили городские соблазны, не загнусил он по-французски, не удалился от родного донского обычая и не стал смотреть свысока на степного мерешка и длиннокудрого его обладателя.

Не любил Платов отдавать под суд, лишать чинов и мест, «за что, – говаривал он, – пострадают, я вам скажу, отец его, мать, жена и дети», призовет он виновного, иногда в тяжком преступлении и начнет распекать его: «Какой ты чиновник, какой офицер войска Донского, к которому имеешь честь принадлежать, когда не радеешь о славном имени, которое носишь на себе, когда забываешь Бога, отца, мать, жену или детей? Тому ли учили предки твои? За то ли видишь на себе Монаршие Милости? Или всегда я должен за вас всех отвечать? Стыдись, господин мой, надо во всем знать честь и бояться Бога!»

Патриархальные нравы! Но дивное дело, пристыженный больше не замечался в худом поведении.

Платов знал душу казака и знал, чем его можно затронуть сильнее всего и добиться той высокой популярности, которою он пользовался в войске.

Явится к нему казак на ординарцы, явится честь честью по форме. Платов взглянет на него пристально и спросит, как зовут отца и обратится к окружающим: «вот видите, господа, я вам скажу, я очень припоминаю отца его: он был очень храбрый казак, собой молодцеватый. Я с ним служил в турецкую кампанию, и он много отважных сделал дел. Знаете ли, я вам скажу, он отчасти на него походит, даже и поступь его. Ну рад я, спасибо полковнику, что он нарядил его на эту комиссию, от него ожидаю я всего доброго… Ты ведь, братец, Курмоярской станицы?»

– Так точно, ваше сиятельство, отвечал изумленный казак, в первый раз видевший графа.

– Так я помню. Знаете ли, господа, я вам скажу, что я даже припоминаю дом их: отец его почтен был в станице. Мне случилось однажды проезжать там, и чуть ли даже не приставал к ним. Ведь дом ваш, въехав в станицу и поднявшись на горку налево, в проулке? Так, очень, очень припоминаю, они даже, я вам скажу, и хорошие домоводцы. Скажи же ты мне: жива ли у тебя, по крайности мать, добрая старуха и нет ли кого еще в семье? Пора тебе жениться! Рад всем помогать таким исправным и досужливым казакам; о храбрости нечего говорить – стыдно донскому казаку быть не храбру, а надо стараться и поболее, что смыслишь. Ну спасибо же тебе, поблагодари от меня полковника, старайся вперед вести себя так, сделай еще хорошо порученность; да и посмотрю я поболее за твоим поведением, так авось и повысю тебя: моли Бога за милосердаго нашего батюшку Государя, ну ступай себе.

Казак поворачивался, но тут граф останавливал его: – постой, братец, пьешь ли ты водку?

– Никак нет, ваше сиятельство.

– Это очень хорошо, я вам скажу, однако надо донскому казаку исподволь приучаться, бывают непогоды и вьюги; а донской казак все на коне, да в поле: придет иногда, как-то не по себе: тут-то, я вам скажу, лучшее лекарство чарка горячего, а особливо горчишного. Постой, я тебя попотчую виноградным[10].

И атаман Донского войска, разодетый со всем пречендалом своим, собственноручно потчивал простого казака какого-либо из донских полков.

Нечего и говорить, что после такого дружеского разговора «порученность» исполнялась блистательно, а сам гонец, вернувшись в свой стан, восторженно и со слезами на глазах рассказывал собравшимся кругом станичникам, как «мы с его сиятельством, Матвеем Ивановичем, водку пили», и неиспорченное воображение расхваставшегося казака нарисует еще такие дружелюбные сцены, каких никогда на было и быть не могло. А станичники еще долго будут «гуторить» между собой о том, «какой он добрый», и бородатый урядник в холодную стужу, мешая где-либо на заставе солдатскую тюрю из черствого хлеба, не без гордости скажет другим казакам: «наш Матвей Иванович – ен казака ни в жисть не забудет: потому сам казак!» Бывало граф и вспылит, и нашумит, и накричит, и обидит казака, – но это сейчас же забудется, а добрая ласка, теплое отношение к казаку, да чарка виноградного вина, распитая с казаком, останутся на всю жизнь.

Большую часть жизни Платов провел в походах. В походах же образовались у него и привычки, которым он потом не изменял и в старости. От зари до зари на аванпостах или в разъездах за неприятелем, днем на коне, ночью в шатре главнокомандующего на совете или в беседе с полковыми командирами Платов не привык ложиться раньше утра, не привык долго спать. И в мирное время в городе или в имении своем он проводил ночь без сна, ложась в 4–5 часов утра и спал до восьми, но чтобы отдохнуть больше оставался в постели, часов до 11 и в это время обдумывал, что он должен исполнить. Потом звал чиновников и раздавал им поручения…

Граф Платов был вельможа, но он не был русский вельможа. Все в нем самобытно и характерно. Его обычаи и нравы характеризуют донское общество того времени. Он заставил повсюду уважать казака, не стыдясь и не конфузясь своей казацкой простоты и прямодушия.

Краткая характеристика донского героя одна из лучших иллюстраций к быту донского военного общества этой эпохи.

III

Как во всяком кавалерийском полку, видную роль в казачьем полку играет конский состав и полковой обоз.

Казаки почти всегда до начала нынешнего столетия и в редких случаях в XIX веке выступали одвуконь, причем на второго навьючивалось кое-что из «домашнести» и могущая достаться казакам добыча.

Что добыча могла быть и что она считалась вполне законною, доказательством служат многие формальные акты. Снаряжая войско Донское в поход на Индию, Император Павел в рескрипте от 12-го января 1801 года говорит между прочим: «Все богатство Индии будет нам за сию экспедицию наградою»[11]. Точно так же главнокомандующий Молдавскою армией князь Багратион в письме своем к начальнику авангарда, ге нерал-лейтенанту Платову, от 29-го июня 1809 года, говорит: «Более половины (добычи) никогда от войск казачьих не требовать и не брать»[12].

Помимо значения вьючной лошади, вторая лошадь служила казаку, как замена первой в случае ее болезни или смерти.

Сто лет тому назад Дон славился лошадьми. Даже и пятьдесят лет тому назад в «Донских Войсковых Ведомостях» писались панегирики донской лошади, скакавшей 20 верст с чистокровной и отставшей от нее всего на несколько корпусов. В Оренбургском походе лошади неделями не имели овса и все-таки шли, питаясь подснежной травой. Некрасивый, горбоносый, поджарый донец еще недавно прельщал своим «сносным» и легким видом любителя парфорсной охоты. В турецкие войны Императрицы Екатерины II и Императора Павла I донские маштаки не уступали кровным арабам турецких янычар. На смотру в Праге в 1799 г. полка Денисова императором римским казаки своими лошадьми привели в неимоверный восторг венгерских кавалеристов, пройдя полным карьером широкий и глубокий ров по снегу, местами доходившему до колена.

Терпеливая и покорная, в то же время быстрая и увертливая казачья лошадь стяжала себе репутацию злой и неукротимой. Эта репутация всецело является следствием того, что казачья лошадь почти всегда была не выезжена как следует и не давалась плохому наезднику, но в руках опытного казака была неоценима.

Казачий полк не имел строго установленного штата обоза. Наступало время, когда от казаков требовалась наибольшая подвижность, и обоз доводился до минимума, да и минимум был растяжим. Во всяком случае, обоз казачьего пятисотенного полка был всегда меньше обозов даже четырех эскадронного регулярного полка. Большинство скарба везлось притом на вьючных лошадях.

В приказе генерал-фельдмаршала графа Каменского по Молдавской армии 9-го апреля 1810 года за № 41 значится: «Казачьим генералам позволяется иметь то самое число повозок и лошадей, как позволяется и прочим генералам по приказу сего числа (т. е. две повозки и восемь лошадей, из них четыре вьючных) назначенным; командирам же казачьих позволяется иметь одну повозку и к оной четыре лошади. Верховых же и вьючных лошадей позволяется иметь сколько угодно, а равно и прочим офицерам казачьих полков позволяется иметь верховых и вьючных лошадей сколько угодно, но повозки ни одной никому из офицеров, кроме командира полка, не иметь, а потому предписываю иметь смотрение корпусным и отрядным начальникам, чтобы ни под каким видом не было в казачьих частях ни одной повозки, кроме назначенной для командира полка»[13].

При преследовании Наполеона, отступавшего из Москвы, когда артиллерия и кавалерия сильно нуждались в лошадях, Платов решил стеснить казачьи полки, отдавши обозных лошадей регулярным частям. В письме к полковнику Кирсанову от 4-го сентября 1812 года он пишет: «Взять всех лошадей, бывших в упряжи в экипажах генеральских и подвод, оставя упряжных генералам по две повозки, полковым командирам по одной повозке, а на штаб– и обер-офицеров по одной повозке на несколько одна повозка, отнюдь не более ни под каким видом»[14]. С восьми полков собрали всего 173 лошади; как видно, обозы этих полков не Бог весть как были велики. Число вьюков, на основании письма полковника Лазарева к Кирсанову, тоже было невелико. «Вьюков полковых приказать иметь в кошах не более, как от каждого полка по 20, а от Атаманского 40 (полк был тысячный, а не пятисотенный, каждая сотня имела 200 нижних чинов), прочие же излишние казаки должны явиться все в свои полки непременно»[15].

Казаки нападают на отступающих французов Рисунок Аткинсона (1813)

Таковы были, в общих чертах, организация, состав и управление казачьего полка времен Наполеоновских войн. Обмундирование было крайне разнообразно. Хотя и полагалось казенное сукно, но его не всегда хватало, и его больше берегли для смотра. В походе же казак носил домашнюю куртку форменного покроя или длиннополый зипун, или чекмень, или шинель регулярного образца. Рядом с традиционным кивером-вед ром виднелась национальная шапка-папаха. Только офицеры и казаки полков, близко стоявших к атаману одевались по форме, все остальные были одеты, как сумел смастерить им мундир станичный портной, а то и рукодельница-жена. Но вообще казак был одет свободно, так, чтобы мог ловко действовать и верхом, и пешком. Разнообразная и свободная одежда возбуждала насмешки регулярных чинов, но возбуждала и зависть… «Для полезного действия пикою, – говорит Багратион, – надобно быть одетым как можно легче и удобнее, без затяжки и натяжки, одетыми, как наши безцеремонные казаки»[16].

Если одежда была разнообразна, то вооружение в тонкостях не отличалось большим однообразием. Не забудем, что казак на станичном рынке покупал все нужное для походного обихода. Понятно, бедный приобретал шашку и ружье подешевле или выходил с дедовским, отбитым у турка кривым ятаганом; богатый, при склонности казака к щегольству оружием, приобретал шашку доброй стали, украшал эфес и ножны золотом и серебром. Пика или дротик была разной длины и веса «по руке», у одних были только ружья, другие приобретали и пистолеты. Относительно ружей, в виду крайнего разнообразия этой части вооружения, доходившей до того, что были ружья, стрелявшие при помощи фитиля, не говоря уже о полном разнообразии калибров, генерал-лейтенант Платов, атаман войска Донского, просил позволения сделать, подрядом из суммы войсковой, однокалиберные ружья по образцу казацкому на тульском заводе, для снабжения казаков, наряженных в поход, с вычетом из их жалованья в треть по 1 рублю, да из фуража, который им полагается на вьючную лошадь не в натуре, но деньгами пятой части… Но это не вполне удалось провести знаменитому атаману. В указе войсковому атаману от 22-го декабря 1801 года написано: «Снабдение казаков ружьями годными и однокалиберными нахожу я равномерно нужным и удобным средством к тому вами предлагаемое; но как тульский оружейный завод занят ныне деланием необходимо нужного для войска нового оружия, то и предоставляю вам за сие дело приняться по сношению с военною коллегиею, которая, смотря по времени и соображаясь с успехом укомплектования сухопутных войск оружием, может тогда тульскому оружейному заводу дать надлежащее предписание»…

Седла были казачьего образца с суконной или кожаной подушкой, в которую укладывались кое-какие вещи казачьего обихода.

Такова была внешняя физиономия полка при выходе его на службу.

IV

Какой же строй, какие команды мог иметь полк без устава, без специально обученных начальников, без установленных команд и сигналов? Собравшись, все люди полка всецело были заняты выездкой «диких и весьма злых» лошадей, приготовлением седел, шитьем мундиров, заготовкой военного обихода. На ученье «оборотам» казачьей службы, на хитрые «экзерцирования», подобные регулярным, оставалось весьма мало времени. Прохождение «словесности», порядок караульной службы, аванпостной и разъездной или, иными словами, служба на кордонах тоже не проходились совсем.

А между тем казаки не имели себе соперника в подвижном и неподвижном охранении. Когда казаки стояли в передовой цепи, отряд спал спокойно. Казаки донесли, что по Неману стягиваются саксонские и баварские корпуса в 1812 году, казаки же первые описали, что «Наполеон, под видом Коленкура, проехал через Ковно 30-го ноября 1812 г.».

Положим, еще ребенком, малолеткой, казак кое-что слышал от служилых казаков, но главное свое образование, свою сметку и всю ту «словесность», которую в регулярных частях зубрили от доски до доски наизусть, казак, шутя, проходил во время скучных походных движений. Передвижения полка с Дона на кордон или в какой-либо город (Санкт-Петербург) для разъездов или к армии для военных действий, были лучшей и полезнейшей школой для казака.

Казаки описываемого времени переходили с места на место без маршрутов. Указывался пункт, в который они должны были придти и время прибытия, остальное предоставлялось полковым командирам. Полк редко шел весь вместе; в большинстве случаев его разбивали на массу отдельных команд, нередко из шести, десяти казаков. Командам этим указывался ряд деревень и местечек, через которые нужно было пройти, а выбор дорог, аллюры, время выступления предоставлялось старшим в командах, урядникам или расторопным казакам. Вот тут-то вырабатывалась та удивительная сметка, та способность быстро ориентироваться, которые отличают казака от регулярного кавалериста. А по вечерам, задав корму лошадям, о чем было говорить казакам, как не о предстоящей службе. Тут бывалые станичники щеголяли своими знаниями, рассказывали и о караулах, и о кордонах, делали краткие характеристики будущих командиров. И вполне естественно, что эти рассказы лучше укладывались в голове станичника, нежели все строго логичные уставные определения, передаваемые сухим тоном «ученого» унтер-офицера.

Прибыв на место службы, полк нередко попадал в самый разгар действий и обязательно шел в передовую часть прямо в бой.

Каким же строем наиболее ловко могла действовать плохо съезженная, не знающая построений, но хорошо ездящая и владеющая оружием, понятливая часть? Таким строем является строй рассыпной или некоторое подобие его – «лава».

Лава не есть строй, но национальная казачья тактика. Уже потому нельзя назвать лаву строем, что под словом «строй» подразумевается обязательно нечто стройное, подчиненное известным правилам и командам, а лава сегодня строилась так, а завтра уже в ней были изменения, в зависимости от цели ее – атаковать или маневрировать и от планов командира полка; строго обусловленных команд в ней не было, сигналы заменялись свистом, лаем, особым криком; какой же это строй?

В то время, как регулярные полки имели развернутый строй, как первоначальное построение и строй для атаки, колонны маневренные и походные, сомкнутые и разомкнутые, справа и слева, наконец, рассыпной строй, управлялись строго формулированными командами и целой массой сигналов; казаки не имели никакого строя.

Полк становился кучей или кучами посотенно, в зависимости от приказания командира полка. Было много места по фронту – куча уподоблялась развернутому строю, мало – колонне. Каждый казак искал своего урядника-одностаничника и пристраивался к нему, а урядник имел в виду своего хорунжего или сотника и все следили за сотенным командиром и станичным или полковым знаменем. Доносили передовые разъезды о приближении неприятеля, полковой командир созывал к себе сотенных и говорил им, как он думает атаковать или заманить на сзади находящееся подкрепление; говорил, с чего начнут, кому и как стрелять, с коня или спешившись; объяснял им те знаки, которые он будет подавать. Сотенные рассказывали младшим офицерам, младшие – всем казакам. Иногда после этого объяснения, в виду уже неприятеля, командир полка «говорил полка своего казакам при распущенных знаменах и просил убедительно, чтобы храбро атаковали неприятеля и не устыдили бы молодого своего начальника, уверив, что во всех опасных случаях он будет неотлучно с ними. Они (казаки) в один голос отвечали, что умрут или составят мне (т. е. полковому командиру) славу, что в точности и выполнили»[17].

Очевидно, полк случал речь своего командира, сбившись в кучу, потом, вдохновленный словами своего начальника, он быстро развертывался и кидался длинной развернутой линией с охватом флангов в атаку или по приказанию развертывали лаву и начинали свои безконечные маневрирования.

В чем состояли эти маневрирования? Одни представляют себе, что это было некоторое подобие атаки рассыпным строем, другие думали, что это был полный хаос, где всякий делал, что хотел – один стрелял, другой рубил, третий колол и никто никого не слушал, на конец, третьи воображали себе нечто магически стройное, целое и громадное по фронту…

Лава была разнообразна, но она не имела характера своеволия и безначалия; лава была стройна, но далеко не имела вида рассыпной атаки.

Разъехавшись на протяжение до двух верст, казаки не могли слышать команды своего командира полка, да и сотенные были далеки. Установить порядок повторения команд всеми офицерами подняло бы такой «галдеж» в строю, при котором трудно было бы лаве появляться и пропадать, «как сон». Управление было немое. Казаки непрестанно следили за своими офицерами, как рой за маткой, и все повороты, перемена аллюра, самая атака происходила по немому знаку шашкой, рукой или движениями лошади. Понимание каждым казаком цели маневрирования, страстное желание поразить возможно большее количество неприятеля, вот что давало смысл движениям в лаве, а внимание к командиру полка придавало этим движениям и стройность, и единовременность. Пускай, например, лава заняла своим фронтом протяжение в две версты, в которые входят небольшой, но топкий ручей и маленький овраг; цель маневрирования «заманить» неприятеля на стоящую в четырех верстах и прикрытую скатом, поросшим мелким кустарником, пехоту и артиллерию. Лава наступает шагом. Дойдя до ручейка, все всадники, которым придется через него переходить, по знаку своего начальника «падают» с лошадей, которых отдают одному – двум, становящимся сзади; затем примащиваются со своими ружьями сзади ручья и ждут. Соседи, пройдя ручей, сейчас же затягивают его место, и лава продолжает свое движение. Дойдя до овражка шагов за триста или даже менее до него, часть казаков останавливается и смыкается в кучу, наподобие развернутого строя. После этого лава становится жиже, но протяжение ее остается то же. Теперь начинается решительное и задорное наступление. Если неприятельская конница хладнокровна, ей стреляют с коня чуть не в упор, наскакивают на нее на расстояние пистолетного выстрела, но лишь только она вышлет один – два взвода для отогнания дерзких всадников, лава подается назад, фланговые взводы сгущаются и с гиком с боков и с тыла несутся на преследователей. Наконец, это «наездничанье», это маневрирование лавой надоедает неприятелю. Он высылает большую часть, полк или два для наказания казаков. Тогда, уходя, казаки собираются, как раз в две кучи, из которых одна несется прямо к ручью, другая имеет направление на овраг. В 20-ти, 30-ти шагах от препятствия казаки в каждой куче быстро поворачивают направо и налево и обтекают препятствие. Сомкнутые, стройные, увлекшиеся преследованием, эскадроны не могут так скоро изменить направление атаки и одни вязнут и тонут в ручье под выстрелами спешенных казаков, другие по переходе через овраг, сильно расстроенные, атакованы засадой. В то же время и лава уже повернула назад и ударила с флангов и тыла В результате бегство неприятельских эскадронов, высылка более значительных частей, новое заманивание уже на более сильную пехотно-артиллерийскую засаду. Как видно, для таких действий ни сигналов, ни команд не было нужно. Требовался здравый смысл и понимание обстановки каждым казаком. Может быть, командир полка или хорунжий и кричали в патетическую минуту: «братцы – вперед!» или «станичники – увиливай», но разве это команды?!

Если полков было несколько, то строили лаву, а когда для этого не хватало места, то остававшиеся становились сзади и играли роль той засады, на которую нужно заманивать.

Для успеха предприятия необходимо нужно было, чтобы ни один из маневров не повторялся два раза. Если сегодня удавалось заманить такие-то два полка лавой в виде цепи, то завтра они будут осторожнее и всюду видеть засады. Поэтому-то лава должна была быть разнообразна. Безконечное видоизменение местности, времени года, дня и ночи давало средства, пользуясь этими данными, варьировать свои действия. Истощалось воображение у командира полка, ему давали советы сотенные командиры, офицеры и даже рядовые казаки. Сколько голов – столько было и умов. Лава становилась безконечно разнообразной и неуловимой. «Не знаешь, что предпринять», – в сознании полного своего безсилия говорил неприятель, изучивший высшую школу манежной езды, вольтижировку и действия в сомкнутом строе.

Кроме описанного нами способа действия лавой существуют еще и иные способы. Из них сохранился до нас по рапортам и письмам графа Платова, между прочим, «вентерь».

На Дону вентерем называется рыболовная сеть, натянутая на ряд постепенно уменьшающихся обручей и оканчивающаяся мешком. Рыба, обманутая первоначальным простором, в конце концов оказывается замкнутой в тесном пространстве, где не имеет возможности повернуться. Подобно этому, казаки придумали на местности пересеченной, с несколькими дефиле, играющими здесь роль веревок сети, заманивать неприятеля в засаду и в ней прикончивать с ним или избивая, или беря в плен; первое случалось чаще, в чем сознавался и Платов: «казаки, – писал он, – редко в плен берут, а сегодня привели с небольшим сто»[18].

Вторая половина июня 1812 года застает обе наши армии и, Багратиона и Барклая в полном отступлении. Прикрывать это отступление должен был летучий корпус генерала Платова.

По дороге на Дриссу и Смоленск, широкой и пыльной и по краям ее кучей, готовой ежеминутно обратиться в сторону неприятеля и развернуть навстречу ему длинный фронт свой, отступали казаки Платова от Гродно. Станут на бивак и сейчас же, не расседлывая, пошлют партии навстречу врагу.

И усталые, измученные дневным переходом донцы побегут опять назад по боковым дорожкам и станут широкой цепью, оберегая покой войск. Иногда ночью прогудит одинокий выстрел и мелькнет при бледном свете утра сине-желтая фигура польского улана. А только рассветет, опять назад и назад, ровным шагом, молча и хмуро. И днем иной раз уланский разъезд неприятеля слишком зарвется вперед и ясны станут желтые значки на пиках. Тыльный отряд приостановится. Казаки поговорят между собою, один, склонившись на луку, побежит «до арьергарда», а остальные повернутся лицом к неприятелю, грозно склонивши свои блестящие копья. Постоят так друг против друга и опять пошли назад – не приказано трогать.

И так шли две недели от Гродно. Две недели проходили мимо белорусских, соломой крытых курных изб; выходили к казакам навстречу белоголовые лохматые мужики, лепетали что-то на малопонятном языке, подносили хлеб, яйца и молоко и бежали в леса, разоряя, а иногда и зажигая свои дома.

Наконец, вечером 26 июня у самого местечка Кореличи показались три неприятельские кавалерийские колонны.

Дневной переход был окончен. Казаки уже расседлывали коней и разамуничивались. Из разъезда прискакал казак с обычным докладом «так что неприятель зараз валит, и все больше конный» – нечего делать, посели на коней и, обойдя деревню Кореличи по задам с двух сторон, с флангов ударили на противника и заставили его отступить к Новогрудку.

Становиться ночлегом у Корелич было рискованно. Темнота сгущалась, и смутный гул далеко на западе не предвещал ничего хорошего. Наскоро напоив лошадей и задав им овса, казаки в ночь двинулись к местечку Миру.

Платов послал приказание всем полкам, сотням и партиям сосредоточиваться возможно скорее к Миру, а сам стал в трех верстах, не доходя до него. Огней не разводили, тишина была полная. Теплая, тихая июньская ночь царила над казачьим станом. Лишь белела дорога на Кореличи, да темнели неясные силуэты кустов и перелесков вправо и влево.

М.И. Платов на походе. С гравюры Ф. Югеля с рис. Гр. Шадова 1813 г

На бугорке, у группы развилистого ольшаника собрались вокруг Платова его сотрудники и генералы, Платов, бледный, растрепанный и усталый, объяснял план отражения неприятеля. Надо было устроить «вентерь».

«…Впереди местечка Мира, по дороге к Кореличам, выставлена была застава из 100 человек, как для наблюдения за неприятелем, так и для заманивания его оттоль ближе к Миру, а по сторонам дороги вправо и влево, в скрытных местах сделаны засады, каждая также из 100 человек отборных казаков с тем, чтобы застава умышленным торопливым отступлением в случае преследования неприятелем посланных разъездов, провела его сквозь засады, и когда сии, последние ударят на него, то обратилась бы ему прямо в лицо. Полк Сысоева, расположенный в местечке Мире, должен был подкрепить сию атаку, а прочие действовать по личному приказанию атамана»…[19]

Чуть загоралась на востоке узенькая полоска, предвещая скорый восход, а ветерок сгонял легкий туман с долины, очищая горизонт, когда передовые сотни уже заняли свои места. На дороге открыто стала одна сотня, вправо и влево только опытный зоркий глаз казака мог разглядеть казачьи копья.

И вот показалось солнце, далеко стало видно. Из Корелич по дороге, длинной змейкой, подымается высокая, редкая пыль.

Сквозь нее сверкают копья. Топот коней становится слышнее – то идут три полка польской уланской дивизии графа Турно. Вот ближе и ближе. Передовая казачья застава повернула кругом, пошли шагом, вот побежали рысью на Мир. А в Мире тишина гробовая. Словно вымер он весь. Солнце ослепительными лучами освещает крыши домов, огороды, хмель вьется по высоким шестам, застава уходит уже наметом. Передовой уланский полк тронул рысью, зазвенели сабли и шпоры, зафыркали лошади и замотали головами, туже натянулись поводья. Граф с трубачами и орди нарцами проскакал вперед, обгоняя полки. Прозвенел сигнал, собрались лошади и поскакали галопом. Разгорелись глаза и не видят они ничего перед собой кроме этих синих курток, что сверкая штуцерными стволами на спинах, толпой скачут к Миру.

Где-то раздался резкий свисток и вдруг справа и слева показались боковые сотни, в полном порядке, склонивши пики, развернутым фронтом с громким казачьим гиком, неслись они через кусты и поля на неприятеля… А уходившая застава повернула обратно и сзади скачут поддержки.

Раздалась торопливая команда. Передние уланы остановились, задние наскочили на передних, а казаки уже рубили и кололи, втершись в ряды неприятеля.

Мимолетен кавалерийский бой! Еще не притомились руки у казаков, не опомнились ошалевшие уланы, как уже повернули наиболее трусливые и поскакали назад, а за ними пустились и казаки…

«Поляки», – пишет Платов в своем донесении, так упорно сопротивлялись, что пленные все были переранены, ибо никто из них не сдавался, пока не собьют с лошади»…

Пятнадцать верст гнали казаки улан. Поприставали покрытые пеной лошади, измучились потные, грязные донцы. 248 человек пленных, в числе коих 2 штаб-офицера, 4 обер-офицера, 21 сержант, вахмистров и унтер-офицеров достались казакам. У казаков раненых почти не было. Слишком неожидан и быстр был удар казачьих полков. «У нас, – писал Платов, – благодаря Богу, урон до сего часа мал, избавь Всевышний от того наперед, потому что перестрелки с неприятелем не вели, а бросились дружно в дротики и тем скоро опрокинули, не дав им возможность поддержаться стрельбою»[20].

К вечеру преследование кончилось. Усталый, измученный Платов в расстегнутом мундире, лежа на песке, писал донесение, поздравляя главнокомандующего 2 хоть с небольшою, однако же и не такою малою победою»[21].

Вот идея вентеря, вот иллюстрация того, как действовали сыны степей в славную годину Отечественной войны.

Платову вентерь очень понравился. В рапорте его от 27-го июня 1812 года за № 61 из местечка Мир он пишет: «…вот вентерь много способствовал, отчего и начал пошел»[22].

Идея «вентеря» та же, что и идея лавы – заманить неприятеля, поставить его в невыгодное положение и сильным дружным ударом в дротики разбить и опрокинуть. Лава применялась на местности ровной, открытой, где было место развернуться, «вентерь» на местности дефилированной, с крупными местными предметами.

Других построений казаки не знали. На местности невозможной для действия на коне холодным оружием казаки всегда спешивались и винтовкой владели не хуже, чем пикой. Спешивалась обыкновенно целая сотня, оставляя лошадей сбатованными за полком. Имея свою артиллерию, казаки умели превосходно прикрывать ее, и не было случая, чтобы хотя одно донское орудие попало в руки неприятеля.

В пору нашествия дванадесяти языков главная армия отдыхала, собирала военные советы, на советах спорили и бранились, делали рекогносцировки, готовились драться и не дрались, дрались и не готовились. В главной армии спали спокойно, от зари до зари, не тревожимые ничьими выстрелами. Казаки не знали сна. Вздремнет разве на седле умаявшийся за день Гаврилыч, но призрак смерти разбудит его и снова глаза открыты и смотрят, не глядит ли где из-за кустов черноусое лицо в кивере или в кепи! Тяжелая, утомительная и негромкая служба! Смоленск, Красный, Бородино прогремели на всю Европу, а все эти мелкие арьергардные дела: Мир, Романов, Молево болото, Могилев, Новоселок, Салтановка, Михалевка, Славково – кто их знает? Какое кому дело, что там лилась казачья кровь, что там усталые, изведенные непрерывными боями, дрались денно и нощно донцы и егеря?! Убитые и раненые там числились единицами, а не сотнями, и какое дело истории до этих немногочисленных храбрецов!!

V

Когда после 1812 года на казаков обратили некоторое внимание и, желая помочь полковым командирам управлять стройной, но неправильной массой, казакам прислали сигнальные рожки по нескольку на полк. Нет сигналов приложено не было, да все равно, некому было бы их разобрать. Задумались казаки. Начальство требует, надо исполнять. По счастью, нашлись станичники со слухом. Скоро научились играть на трубах песни. Тогда и придумали, чтобы каждая песня имела свое значение. Например, «я в пустыню удаляюсь» – отступление, «выйду ль я на реченьку» – наступление, «через речку, через мост»[23] – переправа и т. д. Понятно, каждый полк имел свои сигналы, сообразно с репертуаром сигналистов и изобретательностью командира и офицеров. Сигналы эти большой пользы не принесли, на них смотрели, как на забаву, и в бою всему предпочитали толковое, разумно отданное приказание.

В случае нужды казаки не стеснялись переправами вплавь даже через широкие реки. Кроме старинного татарского способа «салы», состоявшего в том, что из камыша вязали плотики, на которые складывались седло и оружие казака, казак же кидался с конем в воду, привязав плотик к хвосту лошади и держась одной рукой за гриву, достигал вплавь другого берега, существовали и другие способы.

«Сала» была удобна на походе, в бою же некогда было искать камыш и вязать его в плоты. Тогда поступали, как Бог на душу положит, но всегда лихо и отчаянно смело. Во время польского восстания 1792 года в деле 6-го сентября на р. Висле, главнокомандующий русской армией, Ферзен, «решился при одном большом лесе переправиться на другую сторону Вислы, на которой находились неприятельские войска и батареи; приказано было для этого строить плоты и батареи. После канонад с обеих сторон, два казачьих полка храброго Ивана Карпова и Серебрякова получили повеление переправиться через Вислу прямо на неприятельские батареи. Казаки сняли с себя мундиры, седла с лошадей с одними дротиками в руках вылетели из лесу и ринулись в Вислу. Поляки так оробели от сего, что оставили все пункты и бежали»[24].

Помимо участия в сражениях и стычках казакам много приходилось работать в сторожевой цепи и в «партиях» или разъездах.

Порядок службы в сторожевой цепи весь был основан на секретах, на подслушивании и выглядывании одиночных всадников. Нередко передовая застава, расседлав коней, крепко спала к великому смущению проверяющего бдительность охранения регулярного начальника. За нее не спит часовой, притаившись лежащий с односумом-товарищем «на курганчике» и зорко глядящий на все стороны; за нее не спит и тот любитель казачок, что за две версты ушел и залег в укромном местечке; наконец, не спит далеко вперед убежавшая партия… Стоит только появиться неприятелю: сделает «выпал» секрет, подхватит часовой, и в несколько минут застава, совсем годная, подкрепленная сном, бежит навстречу противнику. Правда, за такое несение сторожевой службы нередко приходилось начальству донскому оправдываться перед регулярными властями.

Денисов, обойденный орденом, сухо принятый генералом Ферзеном, в записках своих замечает: «А я и нечаянной не сделал ошибки, как только однажды с покорностью просил генерала Ферзена, чтобы он, когда молодые при нем находящиеся офицеры бывают в передовой цепи и затем доносят ему об ошибках и упущениях, то он не верил бы; при этом я поставлял генералу то в резон, что молодые офицеры худо знают донских казаков обороты и лучшие и даже обязательные считают за упущения…»[25].

В «партиях» казаку было много труднее. Ездили почти всегда без карт, а время определяли «по солнышку», потому что, что же «будут делать офицеры, не имеющие понятия о планах и не умеющие обращаться с ними, да и часы, по бедности, офицеры не многие могут купить…»[26]. Это нередко бывало причиной путаницы в донесениях.

Как теперь, так и сто лет тому назад, командиры полков постоянно жаловались на то, что их полки грабят, отнимают лучших людей на посылки, на ординарцев, в денщики, вестовые и проч. «Такова участь казачьих полков, – пишет Денисов, – всегда казаки столько употребляются по дежурствам, к волонтерам, по провиантским, комиссариатским комиссиям, разным транспортам, что всегда на половину остается при полку, а иногда и того менее. Так даже случается, что чиновники, отпросясь в отпуск, увозят казаков в свои дома и уже оттуда дают им способ возвратиться на Дон, а полк о всем оном не имеет сведения. При сем долгом поставляю сказать: когда я дознал, что один пехотного полка поручик, находясь без должности в одном селении, имеет полка моего казака, то послал к нему сказать, чтобы немедленно казака отпустил, но он того не сделал и отозвался, что он никогда его не отпустит, почему я принужден был послать команду силою взять»[27].

Казаков ценили только тогда, когда они были необходимы, ценили их также такие недюжинные люди, как Суворов; между тем многие военные люди описываемого времени, привыкшие к красивым регулярным полкам, блиставшим своей стройностью, где лошади подобраны шерсть в шерсть, всадники изящно одеты в эффектные каски с высокими помпонами, где аллюры уравнены до идеала, не могли равнодушно видеть казачий полк. кучей собравшийся за своим знаменем, одетый разнообразно и пестрый, «как маков цвет», в синих, желтых, красных и зеленых мундирах, мешковато сидящих на бородатых, плохо выправленных людях. Теряла и не имела вида и выносливая, крепкая лошадка, стоящая неуклюже, расставив ноги, задрав голову кверху, с худым, поджарым животом… В век, когда все основано было на наружном блеске, на медвежьих шапках и цветных флюгерах, казаки не могли снискать себе симпатий. На них смотрели, как на полудиких разбойников. Иностранные агенты, увидав полковника Денисова во дворце, на выходе, без церемонии, рассматривали его и говорили про него громко по-французски. Как же сконфужены они были, когда «дикий» казак разговорился с ними на их родном языке.

Казаки мирились с тем, что им давали самую трудную, «черную», невидную работу; мирились, что про них забывали, не приносили жалоб даже на то, что иные казачьи полковники забирали все жалованье их себе, и казаки служили только ради чести и славы «Всевеликого войска Донского». Офицеры и полковники казачьи редко жаловались на то, что их обходили чинами и орденами, что младших сажали над ними.

С горечью отмечает А. К. Денисов в своих «Записках»: «Я с шестью полками поступил (в 1798 г. в Италиянский поход) в авангард, который вверен был младшему предо мной полковнику Багратиону. Я было хотел представить о том рапортом, но друзья мне сказали, которым открылся, чтобы на первый случай перенес. Князь Багратион обошелся со мною ласково и не вошел в претензию, что полки, а не я относились ему рапортами, почему я молча переносил, как всегдашнюю участь казаков, притом же я обнадеживался, что военные дела предоставят мне случай заслугами найти право старшинства»[28].

Прижизненный портрет М. И. Платова, написанный во время его пребывания в Лондоне 1814; Худ. Уильям Бичи.

Многое переменилось, особенно в военном деле, с тех пор, как Платов был популярнейшим народным героем; еще прочнее осел к земле казак, но вглядитесь пристально и в современный казачий полк, обученный согласно регулярного кавалерийского устава, и вы найдете в зародыше в нем то же стремление к свободным широким аллюрам, то же послушание скорее приказанию, нежели команде. Как часто слышите вы, как ведущий разъезд урядник командует по уставу: «справа по три, шагом, марш», а люди стоят и только тогда, когда он добавит: «да иди же, все по три, смотри!» часть вытягивается в колонну. Вглядитесь пристально в современного казака и в нем заметите ту же честность, расторопность, смелость и распорядительность, что отличали и Платовского казака. Но его немножко придавила современность, отсутствие набегов и рейдов, где бы можно было показать себя. Дайте ему толчок, поставьте его в боевую обстановку, и казак проснется и покажет себя еще лучшим, чем был раньше, потому что ко всему, отличавшему казачий полк сто лет тому назад прибавится еще грамотность простых казаков, порядочное образование офицеров и знание всех «оборотов» регулярной конницы.

Различие в воспитании казака и офицера все более и более резко сказывающееся в последнее время, конечно, изменит немного внутреннюю физиономию полка; но смеем думать, заставит казака еще больше уважать офицера, а офицера побудит любить и жалеть своего меньшого брата и боевого товарища!

Походный атаман Иловайский

Донских казачьих полков на Кавказе походный атаман генерал-лейтенант Василий Дмитриевич Иловайский, участвовавший в Джеванбулакском бою, был одной из замечательнейших личностей, выдвинувшихся в предыдущую эпоху великих европейских войн. Как ни было незначительно его личное участие в походах Паскевича, но то влияние, которое он имел на донцов как ветеран наполеоновских войн и как один из лучших представителей казачьей славы, – доставляло ему не только первенствующее место среди генералов, окружавших главнокомандующего, но и весьма деятельную, хотя и не бросающуюся в глаза роль в тогдашних событиях.

Фамилия Иловайских пользовалась на Дону уже давно всеобщей и заслуженной известностью. Прадед Василия Дмитриевича, Мокей Осипович, уже жалован золотым ковшом с царским гербом, а дед его, Иван Мокеевич, сделался даже легендарной личностью вследствие одного обстоятельства, о котором семейная хроника Иловайских рассказывает следующее.

Василий Дмитриевич Иловайский 12-й. Портрет мастерской Д. Доу.

В царствование Екатерины II, Иван Мокеевич, будучи войсковым старшиной, ходил с полком на Кубань и там, в одной из схваток с черкесами, был взят в плен и продан в Снеговые горы. Ни увещания, ни угрозы горцев не могли склонить его к перемене веры и к женитьбе на черкешенке. Два раза пытался он оттуда бежать, и оба раза неудачно: горцы его ловили. И так как с каждым разом житье его становилось все хуже и хуже, то он наконец примирился со своей судьбой и перестал мечтать о возвращении на родину. Так прошло семь лет. Однажды, это было в августе, накануне праздника явленного Образа Костромской Божьей Матери, – заснул он подле стада, которое пас, и вот, в сонном видении, предстала перед ним Богоматерь, Которая вручила ему Свой тропарь и благословила его возвратиться на родину.

Проснувшись, Иловайский с удивлением увидел, что читает наизусть молитву, которой прежде не знал и в которой часто упоминался совсем неведомый ему «град Кострома». Чудесное событие его изумило. Но страх отважиться на новый побег заставил его пренебречь этой помощью свыше. Между тем на следующую ночь видение опять повторилось, и на этот раз Божья Матерь предстала перед ним с упреком за его сомнение в Ее святой защите. Тогда Иловайский бежал. Несколько раз, уже настигаемый горцами, он скрывался от них то на вершинах деревьев, то в старых дуплах, то в высокой траве. Когда погоня, не найдя его, возвращалась назад, он шел опять, продолжая читать тропарь и направляя свой путь лишь по небесным светилам. Так шел он, не встретив на расстоянии семисот верст ни одного жилья и питаясь в пути только кореньями трав да древесными листьями. Наконец он добрался до Дона и прибыл в Черкасск. Там, прежде чем войти в свой дом, обошел он все городские церкви и в каждой отслужил молебен за свое спасение. Беседуя с одним из священников, он узнал, что в Костроме находится явленный Образ Божьей Матери, и на другой же день, повидавшись только с семьей, отправился туда пешком. Там заказал он снимок с Чудотворного Лика и обложил его ризой, откованной из чистого золота. С тех пор эта икона хранится семейной святыней в роде Иловайских, а самое происшествие записано в числе чудес в Костромской соборной церкви.

Сын Ивана Мокеевича, Дмитрий Иванович, впоследствии был генералом от кавалерии и наказным атаманом Донского казачьего войска. Он дал хорошее образование всем своим семи сыновьям, из которых Василий Димитриевич, родившийся в 1785 году, воспитывался во втором кадетском корпусе, откуда, семнадцати лет от роду, и выпущен был на службу есаулом.

Полк, в который поступил молодой Иловайский, содержал тогда кордонную линию по берегу Немана, а затем участвовал в Фридландском походе, где донцы впервые создали себе европейскую славу. «Прибытие Платова с его казачьими полками к армии, – доносил тогда Бенигсен, – есть истинная гибель для наших противников». Казаки, привыкшие к азиатскому образу действий, действительно, окружали врага своими мелкими партиями, бились с ним днем, не давали покоя ночью, расстраивали все его предприятия и лишали возможности продовольствоваться местными средствами края. Это была малая война, доведенная донцами до самых широких размеров. Сам Платов в письме своем к императрице говорит, что именно этой войне он был обязан тем, «что преизрядно шпиговал французов и брал у них в плен иного их дерзких штаб– и обер-офицеров… а сколько, – наивно прибавляет атаман, – я и счет потерял, знает про то главнокомандующий армией, которому я их доставлял…»

Участвуя со своей сотней во всех этих наездах, молодой Иловайский обратил на себя внимание знаменитого атамана, который исходатайствовал ему золотую саблю «За храбрость» и, воспользовавшись случаем представил его в Тильзите императору Александру I. Нужно сказать, что в этой войне, кроме Василия Димитриевича, находились и все остальные его братья; и вот государь, призвав к себе всех семерых Иловайских, представил их Прусскому королю, говоря: «Вот как у меня служат донцы: семь сыновей у отца – и все они здесь налицо». Из числа семи братьев Иловайских трое, Иван Димитриевич, Василий Димитриевич и Павел Димитриевич, имели впоследствии Георгия 3-го класса, а Григорий Димитриевич – 4-й степени.

Когда окончилась война на западной границе, Иловайский назначен был командиром казачьего полка и отправился с ним в Молдавскую армию. Там он участвовал с князем Прозоровским в битвах под Браиловом, с Багратионом – под Мачином, Гирсовом, Силистрией и Россеватом, с Каменским – при Пазарджике, Шумле и Батыне, с Кутузовым – под Рущуком и, наконец, в последнем блистательном бою 2 октября 1811 года, достойно закончившим собой пятилетние кровавые походы в Турцию.

Кампания 1811 года началась наступлением турок, которые, под личным предводительством верховного визиря, перешли Дунай и стали на левом берегу его, почти в виду нашей армии, собранной под Журжей. Удачная переправа через Дунай и взятие русского знамени исполнили врагов необычайной самоуверенностью. Вся Турция предалась безумным ликованиям и празднествам; все славили имя великого визиря, и султан из Царьграда принес ему и пашам богатые награды. Но радость и ликования эти были преждевременны. Как только переправа окончилась, Кутузов приказал генералу Маркову скрытно переправиться через Дунай на турецкую сторону и взять визирский стан, оставленный турками на том берегу под охраной значительного корпуса. Там, посреди этого стана, который турки звали императорским, возвышался огромный разноцветный шатер великого визиря, с его несметными богатствами, и раскинуты были шелковые палатки министров; а кругом стояли табуны верблюдов и были нагромождены богатые товары, навезенные купцами из разных стран и земель Востока. Все это предназначалось теперь в добычу отважному корпусу, который, по взятии стана, должен был водрузить на месте его свои батареи и, таким образом, поставить турецкую армию между двумя огнями.

В глухую, безлунную ночь, освещаемую только зловещей кометой, считавшейся предвестницей войны двенадцатого года, войска подошли к переправе. Пока пехота рассаживалась в лодки, Иловайский с двумя казачьими полками кинулся в Дунай и вплавь достиг противоположного берега. Не теряя ни минуты, казаки во весь опор понеслись к Рущуку, на визирьский стан, и прежде чем турки успели сообразить в чем дело, донцы ворвались уже в лагерь и взяли девять орудий, двенадцать знамен и ставку великого визиря. Ставка великого визиря отправлена была в дар государю императору. Ужас овладел турецким отрядом, и двадцать тысяч людей, пораженных паникой, бросились бежать по дорогам к Рущуку, Разграду и Силистрии. Подоспевшая пехота поставила свои батареи на правом берегу Дуная и принялась громить верховного визиря с тыла…

Таким образом главная турецкая армия очутилась вдруг отрезанной от всех своих сообщений и шесть недель должна была претерпевать все бедствия самой строгой осады. Голод, снег и морозы породили между турками повальные болезни и сильную смертность. Все лошади пали или были съедены. Несчастные мусульмане стали питаться падалью и, не имея дров, оставались под покровом холодного, сурового неба. «Лагерь их, – говорит очевидец, – являл совершенное подобие острова, окруженного морем и ежечасно угрожаемого потоплением». Наконец великий визирь, которому грозила неминуемая личная гибель, в ночь на 3 ноября покинул стан и бежал в Рущук один, на рыбачьей лодке. После его бегства войска держались недолго, – и в половине ноября жалкие остатки этой армии, уменьшившейся с тридцати до двенадцати, положили оружие. Война окончилась, и полк Иловайского получил приказание возвратиться в Россию.

Пленение Кутузовым турецкой армии у Слободзеи. 1811 год.

Таким образом, в течение трех лет, проведенных в Турции, Иловайский, можно сказать, не выходил из боя. Кроме трофеев, добытых в визирьском стане, его казаки отбили у турок разновременно восемь орудий, шестнадцать знамен и доставили храброму своему командиру чины подполковника и полковника, георгиевский крест в петлицу, Анну и Владимира на шею.

Когда началась Отечественная война, полк Иловайского стоял на Волыни, в составе Второй Западной армии, и вместе с ней отступал к Смоленску. На пути, около Мира, присоединился к армии Платов со значительным числом казачьих полков. Здесь-то, в окрестностях этого местечка, произошло первое горячее кавалерийское дело с французами.

Рейд донских Казаков Платова, 1812.

27 июня сильный отряд французской конницы двигался по дороге к деревне Романовой. Впереди всех шли польские уланы, под начальством отважного Рознецкого, который самоуверенно обещал в тот день королю Иерониму хорошо проучить казаков, чтобы отбить у них охоту тревожить французские бивуаки. Привыкнув видеть их всегда отступавшими, Рознецкий неосторожно отделился со своим полком далеко от авангарда и не заметил, как казаки, ехавшие до этого вразброд, вдруг сдвинулись в лаву, гикнули и в одно мгновение охватили полк… Пока французы принеслись на выручку, уланы Рознецкого были уничтожены в буквальном смысле слова: из восьмисот человек – пятьсот, вместе с храбрым своим командиром, легли на месте под казацкими дротиками, а триста с восемнадцатью офицерами были захвачены в плен. Новая атака французской кавалерии также не имела успеха и кончилась тем, что два храбрейшие полка, шассеры и конно-гренадеры, были истреблены «на прах», как выражается Платов в своем донесении.

Бой у Романовой замечателен тем, что наводит самих французов на грустные размышления по поводу их кавалерии в сравнении с нашими казаками.

«Не правда ли, – говорит французский генерал Моран, – какое чудное зрелище представляла собой наша кавалерия, когда, блистая при лучах июньского солнца золотом и сталью, она гордо развертывала свои стройные линии на берегу Немана? Но какое горькое воспоминание оставили по себе те бесполезные, истощавшие ее маневрирования, которые она должна была употреблять против казаков, прежде презираемых, но сделавших для спасения России более, чем сделали все ее регулярные армии…

Каждый день видели их в виде огромной завесы, покрывавшей горизонт, от которой отделялись смелые наездники и подъезжали к самым нашим рядам. Мы развертывались, смело кидались в атаку и совершенно уже настигали их линии, но они пропадали как сон, и на месте их видны были только голые березы и сосны. По прошествии часа, когда мы начинали кормить лошадей, черная линия казаков снова показывалась на горизонте и снова угрожала нам своим нападением; мы повторяли тот же маневр и по-прежнему не имели успеха…

Таким образом самая лучшая, самая храбрая кавалерия, какую только когда-нибудь видели, была измучена и изнурена людьми, которых она считала недостойными себя, но которые тем не менее были истинными освободителями своего отечества. И эти люди возвратились на Дон с добычей и славой, а мы оставили Россию, покрытую костями и оружием своих непобедимых воинов».

Вскоре после этого дела, когда наши армии приблизились к Смоленску, главнокомандующий образовал особый летучий отряд барона Винценгероде, в состав которого вошел, между прочим, и полк Иловайского. Винценгероде должен был прикрывать Санкт-Петербургский тракт и не давать французам возможности распространять свои действия вглубь Русской земли.

Неотступно и шаг за шагом следя за неприятелем, Винценгероде дошел до Москвы и стал от нее в двух переходах по Петербургской дороге. Авангард его, под командой Иловайского, был выдвинул еще вперед и расположился у Чашникова. Таким образом, стоя ближе всех к неприятелю, Иловайский лучше других знал бедственное положение великой армии, и через него император получал самые первые и свежие известия обо всем, что происходило в несчастной столице. Лихие казаки его, с каждым днем становясь смелее и смелее, окружили Москву тонкой, непроницаемой цепью своих одиночных разъездов, врывались даже в самый город, ловили курьеров, перехватывали почты и каждый день приводили по несколько десятков пленных. От этих пленных Иловайский узнал однажды, что в деревню Химки прибыл значительный французский отряд. Собрав своих казаков, ночью 14 сентября, он внезапно, на самом рассвете, напал на французов, разбил их наголову и взял до трехсот человек в плен. Эта первая победа, бывшая, так сказать, предвозвестницей Тарутинского боя, доставила Иловайскому чин генерал-майора и особое благоволение императора.

7 октября французы наконец оставили Москву. Иловайский первым вошел в нее через Тверскую заставу, – и здесь-то, между заставой и Петровским дворцом, произошло его горячее кавалерийское дело с полуторатысячной венгерской конницей. Казаки смело атаковали противников, и в то время, когда венгры показали им тыл, дорогу им заступила целая толпа мужиков, вооруженных топорами, косами и всем, что ни попало под руки. Произошло ужасное кровопролитие, и только остатки гордых венгерских гусар укрылись в Кремле, где поспешили запереть ворота.

«Я был очевидцем этого боя, – писал Винценгероде императору Александру, – и не могу довольно нахвалиться искусством и мужеством генерала Иловайского, который распоряжался своими казачьими полками так, что, несмотря на громадное превосходство неприятеля в силах, обратил его в бегство и полонил у него шестьдесят два человека».

«Привыкнув считать всегда венгерскую конницу первой в мире, – говорил впоследствии Винценгероде, – я после атаки Иловайского должен сознаться, что наши донцы превосходят даже и венгерских гусар».

От ворот разоренной Москвы и вплоть до пепелища Смоленска отряд Винценгероде, перешедший под начальство генерал-адъютанта Кутузова, неотступно сидел на плечах французов, и Иловайский по-прежнему командовал у него авангардом. Последнее дело в Отечественную войну произошло 4 декабря у Ковно, где Иловайский, вместе с другими казачьими полками Платова, разбил и уничтожил последние остатки великой армии, находившейся под командой маршала Нея. «А с нашей стороны, – доносил главнокомандующему Платов, – урон при сем невелик, и ему в Донском войске ведется домашний счет».

С переходом в Германию Иловайский продолжал по-прежнему командовать казачьими полкоми и вместе с ними участвовал в делах под Люценом, Бауценом, Дрезденом и Кульмом. В последнем сражении, преследуя бегущих французов, Иловайский взял в плен генерала Гано со значительным отрядом и восьмью орудиями; но, главное, на долю его казаков выпала в этот день завидная участь овладеть особой самого Вандама, о чем один из очевидцев рассказывает следующим образом:

«Когда по войскам пронеслось слово «победа» и громкое «ура!» огласило воздух, в это самое время из-за опушки леса выскакала толпа всадников, на которых можно было различить французские мундиры. Впереди всех, на тяжелом боевом коне неслась тучная фигура французского генерала в расстегнутом нараспашку сюртуке… Два казачьих офицера с пиками наперерез бросились к нему навстречу и до того напугали его своим внезапным появлением, что он охрипшим голосом начал кричать: «Русский генерал, спасите меня!» Казаки остановились и без труда обезоружили его и всю его свиту».

Так очутился в наших руках маршал Вандам, – тот, который за пятнадцать лет перед этим, в Голландии, сулил сто луидоров тому, кто приведет к нему живым хотя одного казака, с тем, чтобы иметь удовольствие его расстрелять. Судьба жестоко отплатила ему за это намерение и передала его самого в руки ненавистных ему казаков. Эти два лихие донца были из полка Иловайского – есаул Бирюков и хорунжий Александров, которым главнокомандующий тут же, на самом поле сражения, пожаловал особые награды. Иловайскому государь назначил сам анненскую ленту, а затем, 6 октября, после Лейпцигской битвы, позвал его к себе и сказал:

– Наполеон разбит наголову и должен отступать в большом беспорядке. Опереди неприятельскую армию, ступай у нее в авангарде, разрушай мосты, гати, словом, наноси ей всевозможный вред… Но где же ты переправишься через реку? – быстро прибавил император. – Мост в Лейпциге занят неприятелем.

– Государь! – отвечал Иловайский. – Казакам река не преграда: переправимся вплавь.

Поблагодарив Иловайского, государь взял его за руку и подвел к фельдмаршалу князю Шварценбергу, предлагая дать ему надлежащие наставления.

Казаки в Париже 1814 году. Акварели Георга-Эммануэля Опица.

– Ваше величество избрали Иловайского, – отвечал Шварценберг, – и мне остается только ожидать успеха.

Такой же точно ответ дал и король Прусский.

С этих пор и начинается для Иловайского длинный ряд трудовых, бессонных ночей, в седле, без отдыха и часто даже без пищи. Он шел, действительно, впереди французов, зорко выслеживая движение их авангарда, и затем, куда ни обращался последний, он находил везде мосты уничтоженными, дороги испорченными, гати разрушенными…

12 октября, в туманный и ненастный день, приближаясь к городу Веймару, Иловайский услыхал впереди сильнейшую ружейную перестрелку. Это его озадачило. Посланные туда казаки прискакали с известием, что конный французский отряд ворвался в город и на улицах идет ожесточенная рубка с казаками Платова, поспешившими туда прежде Иловайского. Иловайский тотчас повел свой отряд маршем и подоспел как раз вовремя, чтобы довершить поражение французов. От пленных узнали, что летучий французский отряд имел повеление Наполеона захватить со всем семейством великого герцога Веймарского, соединенного тесными узами родства и дружбы с русским государем.

Бой на улицах Веймара, поражение французской дивизии генерала Фурнье, разгром Мармона, битва при Ганау, занятие Франкфурта – следовали быстро одно за другим и доставили нашим казакам более шести тысяч пленных. Во Франкфурте на Майне Иловайский дождался прибытия императора Александра, и когда, в числе других генералов, явился во дворец, – начальник главного штаба, князь Волконский, отозвал его в сторону и сказал: «Государю угодно, чтобы вы сейчас же надели свой Георгиевский крест вместо петлицы на шею…» Иловайский не успел исполнить этого приказания, как в комнату вошел император и, подойдя прямо к Иловайскому, сказал: «Поздравляю тебя с Георгием 3-го класса». В тот же самый день ему пожалованы были золотая, осыпанная бриллиантами, сабля с надписью: «За храбрость», прусский орден Красного Орла и австрийский – Св. Леопольда.

Участие Иловайского в кампании 1814 года, и особенно бой под Фер-Шампенуазом, где он с казачьими полками, на глазах государя, врезался в неприятельскую колонну и взял до тысячи пленных, – опять доставили ему алмазные знаки ордена св. Анны 1-й степени и Владимира 2-го класса. По взятии Парижа император принял его отдельно от других генералов в своем кабинете, находившийся в то время у государя цесаревич Константин Павлович шутя заметил при этом, «что Иловайский хотя по номеру двенадцатый, но из дюжины».

Возвратившись с берегов Сены на Дон, Иловайский прожил несколько лет на отдыхе, среди своей родни, окруженный общим почетом. Изображение его можно было встретить в то время почти повсеместно, во всех уголках нашего обширного Отечества, на тех немудрых лубочных картинах, которые так любы нашему простолюдину и в былое время украшали собой и хоромы купца, и курную избу простого крестьянина.

Казаки в Париже 1814 году. Акварели Георга-Эммануэля Опица.

Бивуак Казаков на Елисейских полях в Париже 31 марта 1814 г.

«А вот извольте посмотреть, – говорит Федотов словами раечника, – Там же,

на правой стороне,

Иловайский на коне.

Казацкий хлопчик

Французов топчет…»

И кому из нас в ребяческие годы не приходилось видеть на этих лубочных картинах изображение молодого казацкого генерала, неистово скачущего по головам французской пехоты. Под ним лаконичная надпись: «Храбрый генерал Иловайский».

Проведя несколько лет в бездействии, Иловайский назначен был походным атаманом донских казачьих полков на Кавказе и в этом звании много содействовал Ермолову в устройстве и улучшении казачьего быта, который он знал в совершенстве.

Летом 1826 года Иловайский поехал в Москву на коронацию императора Николая Павловича; но он не дождался ее и накануне должен был выехать обратно в Тифлис, по случаю внезапного вторжения персиян. В Тифлисе застало его производство в генерал-лейтенанты и масса бумаг по снаряжению и отправлению в поход донских полков, – и только в 1827 году, управившись с этой работой, он получил назначение состоять в действующей армии при Паскевиче. Блистательное участие, принятое его казаками в решительной Джеванбулакской победе, доставило Иловайскому бриллиантовую табакерку с портретом государя. Но это была последняя его награда. Тяжелая болезнь, постигшая Иловайского на пути в Сардар-Абаду, заставила его немедленно уехать в отпуск, на Дон, и с этих пор собственно начинается мирный, тридцатипятилетний период его жизни. В 1840 году он окончательно вышел в отставку, поселился в своем родовом имении и умер в 1862 году, семидесяти лет от роду.

Иловайский оставил после себя на Дону народное имя, а признательность монарха сохранила для потомства в портретной галерее Зимнего дворца черты его, удачно схваченные искусной кистью Доу.

В. А. Потто. Кавказская война.

Том 3, стр. 301–310 и 315.

Кулачные бои в донских станицах

Общая история донских казаков богата на события масштабные и впечатляющие, требовавшие от их участников высочайшего подъема духа, отваги и боевых искусств. Но был даже и в этой истории особенный, полувековой почти период, когда события шли потоком, как бы переходя одно в другое, – время великого напряжения духовных и физических сил, время подвигов. Условно ограничим его двумя памятными датами. Первая – сражение с турками при Кагуле 21 июля 1770 г. – прославившие имя командующего генерала Румянцева, но памятное казакам, прежде всего, двумя эпизодами.

За несколько дней до битвы полк Алексея Ивановича Иловайского устроил нечто вроде средневекового ристалища с турецкими смельчаками на виду у готовящихся к битве армий. Участвовал в поединках и сам полковник Иловайский – будущий войсковой атаман и первый из донцов генерал-от-кавалерии. Одолели в этих состязаниях донцы. А уже в ходе сражения Румянцев наблюдал в подзорную трубу, как высокий казак с серебряного цвета волосами в голубом чекмене разъезжал по полю боя, отыскивая себе жертву поприметнее среди разбегавшегося неприятеля. Командующий отметил семь скоротечных схваток, но ведь у него были в этом бою и другие занятия, помимо любования боевым искусством ставшего впоследствии знаменитым Федора Петровича Денисова. Он тоже дослужился потом до чина генерала-от-кавалерии, первым из донских казаков удостоился титула графа Российской Империи. Мог бы стать и преемником Алексея Иловайского – но годы и раны заставили отказаться от предложения императора Павла. По рекомендации Денисова атаманом стал его зять и отец единственного внука (знаменитого впоследствии графа Василия Орлова-Денисова) – герой Измаила бригадир Василий Петрович Орлов.

Не подвиги Иловайского и Денисова примечательны – мало ли таковых водилось за казаками! Эти эпизоды дали начало стремительной карьере целой генерации донских военачальников. В отличие от предшественников они были уже не союзниками русских, а вошли в состав высшей русской воинской элиты. До того казаки в России считались если и не совсем иностранцами, то уж и не русскими. В «Походном журнале» Петра I во время Персидского похода 1722 года император помечал, что русских у него в распоряжении – столько-то, а казаков – столько-то. Именно после 1770 г. донское казачество начало с нарастающей скоростью русеть, так как очень быстро русели его «верхи».

Дата, завершающая описываемый период истории донцов, пришлась на окончание наполеоновских войн – на 1815 год. Между этими двумя датами было три тяжелейших войны с турками, две со шведами, война с поляками, походы в Персию – и безумный в Индию, завершившийся, к счастью для казаков, еще в оренбургской степи. И, конечно же, самые знаменитые – войны наполеоновские.

Собственно, в 1815 году войны для казаков не закончились. Разгоралась Кавказская война, впереди были уже не реки, но порою моря пролитой крови в боях с теми же турками и поляками, французами и англичанами, китайцами и японцами, немцами и австрияками… Но войны шли уже не так часто. Поколение казаков 60–70-х годов рождения вообще почти не участвовало в них в возрасте, считавшемся боеспособным, – но оказалось, может быть, самым несчастным за всю историю казачества (почти все сгинув в войне гражданской, увидев перед смертью крушение того, что составляло смысл жизни).

Как бы то ни было, после 1815 года это были уже не полутатары, ходившие в походы ордой (что, собственно, и переводится на русский язык словом «войско») на разномастных лошадях, разношерстно одетые и разнотипно вооруженные, для коих суть взаимоотношений с Российским престолом укладывалась в старинную формулу: «Здравствуй, белый царь, в Кременной Москве, а мы, казаки – на Тихом Дону». Полувековая без перерывов почти служба в рядах Русской армии переродила казаков, а Дон после присоединения Крыма и разгрома Ногайских орд перестал быть пограничным.

Атаман Матвей Иванович Платов.

Поколение, прошедшее весь этот полувековой путь на коне, испытав в полной мере его смертельные опасности, поднялось на самые вершины воинской славы. Самый известный из этих казаков – «вихорь-атаман» Матвей Иванович Платов – родился в 1753 году, но уже в Первую русско-турецкую войну в 21 год, приняв командование двумя казачьими полками, одержал громкую победу над татарами при речке Калалах. Потом он стал генералом-от-кавалерии, войсковым атаманом и графом.

На пять лет раньше Платова родился Дмитрий Евдокимович Греков 1-й, старший из шести братьев-генералов Войска Донского и отец известного генерала Тимофея Грекова 18-го, женатого на дочери Платова. Греков 1-й в октябре 1812 года привел в тарутинский лагерь Кутузова 26 полков Донского ополчения – всех, кого смогли посадить на коня в возрасте от 15 до 60 лет.

На пять лет моложе Платова был брат его второй жены Марфы – Андрей Дмитриевич Мартынов, но и он уже в русско-турецкую войну в 16 лет командовал полком, сменив заболевшего отца. В 1812 году генерал-лейтенант Мартынов командовал авангардом корпуса Платова, был тяжело ранен под Молодечно и умер в начале 1815 г.

Немногим старше Платова был друг его юношеских лет, с которым они начинали службу в Войсковой канцелярии, – Иван Козьмич Краснов. Он довольно поздно – в возрасте за 30 лет – стал офицером, но быстро продвигался по службе, благодаря собственным высоким воинским качествам и дружбе с Суворовым. Краснов стал генералом, атаманом Бугского казачьего войска, но погиб в 1812 г. еще до Бородинской битвы. Нам хорошо известны его потомки – особенно атаман Войска Донского, генерал-от-кавалерии П. Н. Краснов.

Казак 1814. Французский рисунок.

Перечисление только имен прославивших себя в боях заняло бы много места. И судьбы рядовых казаков порою выглядят даже более интересней и романтичней, чем у прославленных генералов и полковников. Так, в 1814 году в Лондон сообщение о взятии союзниками Гамбурга доставил казак станицы Нагавской Александр Земленухин. Его прибытие произвело небывалый фурор – отчасти благодаря общему победному настрою англичан, но в не меньшей степени из-за личных качеств казака. Он показывал чудеса ловкости и боевого искусства, демонстрируя владение оружием, джигитовку, собирая с земли монеты на мчащейся на полном скаку лошади, метко стреляя и т. п. Ему было в ту пору 60 лет!

Примерно этого возраста был и донской казак Александрин, служивший ординарцем у прусского генерал-фельдмаршала Блюхера. Он был гигантского роста, имел до пояса седую бороду, и от одного его вида французы впадали в оцепенение.

И эти двое – не исключение. В 70-х годах XVIII века переводили на Кавказ из Новохоперской крепости казаков, сформировавших Хоперский казачий полк. Все были перед переселением тщательно опрошены, и с их слов (или родителей, если речь шла о младенцах) были составлены опросные листы. Так вот, один столетний казак на вопрос об отношении к службе ответил, что считает себя состоящим на таковой – хотя его давно не посылали куда-либо, но и уведомления об отставке он не получал. Так что 60-летние казаки в ту пору отнюдь не считались людьми бессильными.

И много позже, в ХХ уже столетии, в приказах по Войску Донскому встречаются казаки, заслужившие звание урядника в возрасте весьма почтенном, – самому старшему из известных автору было 85 лет. Как правило, они были дежурными – «сидельцами» в станичном или хуторском правлении.

Казаки той поры вообще были людьми завидного здоровья и долголетия. Основными занятиями их дома были охота и рыболовство, они не знали, как русские крестьяне, тяжести непосильного труда. По большей части они еще были старообрядцами, не курили, воздух и вода были еще кристально чисты. Но, пожалуй, еще важнее была востребованность казачьего общества в людях пожилого возраста. Многие из казаков жили так долго и насыщенно, что никак не могли дождаться естественного ухода и однажды заявляли, что – хватит, пора и честь знать, ложились в уединенном уголке и, по сути, усилием воли заставляли жизнь покинуть свои тела.

Казакам, как условие их существования, требовалось накапливать, анализировать и усваивать опыт предшествующих поколений. Вся жизнь их была напряженным и никогда не прекращавшимся учением. Сначала казачонок, а затем молодой казак внимательно слушал старших, напитываясь их собственным жизненным опытом и опытом их предшественников, сохраненным и донесенным до него в былинах, песнях и преданиях. Кто плохо учился, погибал в первом же бою. Все стандартные и нестандартные ситуации, в которых оказывались отцы и деды – на войне ли, на охоте, в бытовых переделках, – запоминались.

Казаки на привале.

«Старички сидят особо и иногда, пригласив к себе сельского священника, – писал в 1834 г. в «Истории Донского войска» Владимир Богданович Броневский, – попивая, странными голосами поют духовные стихиры, и вперемежку рассказывают в тысячный раз про свои подвиги. Тут хвастливому пространное поле: постороннему, чтобы не помешать беседе, должно притвориться верующим, будто они одни завоевали Европу и отправили Наполеона на остров Святой Елены. Впрочем, – как бы устыдившись своей иронии, продолжает он, – и есть чем похвалиться; многие из них служили во всех походах от 1770 до 1815 года включительно: период славный в наших летописях и знаменитый для донских служивых».

Им было что рассказать такого, что даже и по тысячному разу находило благоговейных слушателей. Они под предводительством Суворова, которого в Европе звали «казачьим генералом», штурмовали в 1790 г. неприступный Измаил, в 1799 г. шли через заснеженные Альпы, преодолели сто верст по льду Ботнического залива из Финляндии в Швецию с Барклаем-де-Толли, в 1809 г., тонули в водах Балтики, когда шторм разметал осенью 1805 г. корабли с десантом из полков Фролова 1-го и Грекова 17-го, с победой входили в Милан, Берлин, Гамбург и Париж.

Они прошли через такую кровь, что их собственная при воспоминаниях об этом стыла в жилах. Двадцать восемь тысяч трупов защитников и обитателей крепости насчитали во взятом Измаиле, где, по словам Суворова, победители «золото делили – пригоршнями, а серебро – шапками». В октябре 1813 г. в «битве народов» при Лейпциге, когда лейб-гвардии Казачий полк Ивана Ефремова кинулся на перехват кирасир Латур-Мобура, атаковавших холм, на котором находился Александр I, обнаружилось, что казачьи пики и сабли бессильны нанести существенный урон закованным в стальные латы французским всадникам. Тогда казаки принялись засаживать свои пики и сабли в глаза, уши и ноздри лошадей, – и те сбрасывали ездоков. И даже неказистые, но чрезвычайно надежные казачьи лошадки в ходе боя приходили в ярость и грызли вражеских лошадей!..

Так вот, когда в 80-ти и 90-летние ветераны, видавшие на своем веку Аустерлиц и Бородино, принимавшие участие в десятках других сражений, попивали в холодке шипучее цимлянское или сладкое кумшацкое, делясь воспоминаниями, зачастую они говаривали, что – Да! Там-то или там-то было горячо, очень порою горячо. Но – все то не шло в сравнение с кулачным боем на льду Ромазанова озера в родном Черкасске – в последний год его существования как столицы Земли донских казаков, в Прощеный день 1804 года от Рождества Христова!

* * *

В первые пять лет XIX столетия традиционные для казаков Черкасских станиц кулачные бои были ожесточенными – как никогда ни до, ни после этого. Всего станиц было на острове 11: считавшаяся за две Черкасская, Середняя, Павловская, Скородумовская, Тютеревская, Прибылянская, три Рыковских и Татарская. Последняя была населена казаками-татарами, исповедывавшими ислам.

В XV – начале XVI века почти все казаки, известные по документам службы в составе российского Посольского приказа, были татарами (во всяком случае, носили татарские имена): Резяк и Курман Азербаевы, Чюра Албазеев, Темеш Кадышев, Кадыш Абашов, братья Мерег, Тевекель и Тулуш Бакшеевы, Тюлетен Тевекелов, Тойхозюба Ирашов, Тулхозя Ахматов, Мерют Апсеинов, Байкула Олферов и т. п. В ряде случаев и проглядывает что-то в будущем русское: Алферовых, Бакшеевых и Кадышевых и сейчас среди казаков немало.

Даже те, кто татарином вроде бы не был, как один из основателей запорожского казачества Евстафий Дашкович, внешне, по языку и по натуре были столь неотличимы от татар, что, совершенно не опасаясь быть разоблаченными, могли находиться среди них. Да и русскими пленниками Дашкович торговал с большим энтузиазмом, ни в чем татарам не уступая. Для Богдана Хмельницкого татарский язык был вторым родным.

Степан Разин, современниками-иностранцами изображавшийся в чалме, прекрасно владел тюркскими языками, а целью своего похода вверх по Волге объявлял восстановление Астраханского царства – и похоронен был после казни в Москве на Татарском кладбище. Другая знаменитость – Фрол Минаев, донской атаман, сподвижник Петра I в азовских походах, – был выходцем из Среднего Поволжья с фамильным прозвищем явно тюркских корней – Кунилов. Из издревле населенного татарами-казаками Темникова прибыл на Дон и прародитель известнейшего донского рода Иловайских, чье имя переводится с тюркских языков, как «люди рода медведя».

Когда осенью 1772 г. в Черкасск прибыл генерал Черепов, чтобы задержать подозреваемого в измене войскового атамана Степана Ефремова, среди инициаторов волнений – наиболее ярых ревнителей старины – были казаки Муса Алиев, Муса Тюмеев, Ромазан Тахтаров, Дурбан…

Так вот, в черкасских кулачных боях одной из сражающихся сторон были татарские казаки – хотя были на их стороне и некоторые казаки других станиц. По каким признакам они собирались в команду, можно лишь предполагать. Но все равно, их было маловато против объединенных сил десяти других черкасских станиц, и традиционно им не возбранялось приглашать для усиления рядов бойцов издалека. Из самой Казани ехали лучшие кулачные бойцы.

В год, о котором с содроганием вспоминали казаки, на татарской стороне выделялись богатыри Алейка и Аблашка. О последнем говорили, что был три аршина с вершком (215 см) роста при широченных плечах и мощной груди.

На стороне черкасских казаков выделялись три богатыря – Жученков, Мыльников и Назаров. Жученковы – самый старый из родов Черкасска. Их предок то ли в 1571, то ли в 1517-м (так у донского историка Евграфа Савельева, но две последние цифры могли перепутать при типографском наборе) купил у ногайского князя участок земли, на котором и был основан город. Тот был первый Жученко, как уверяли Петр Краснов в «Картинах былого Тихого Дона» и профессор Богачев в «Очерках географии Всевеликого Войска Донского» – был «жидовином» (как, впрочем, и многие другие основатели черкасских казачьих родов). Скорее всего, он был караимом – потомком иудеев-хазар. Ко времени, о котором мы ведем рассказ, Жученковы были своего рода донские ротшильды. По богатству с ними могли соперничать разве что армянского происхождения казаки из атаманской династии – Ефремовы, да Шапошниковы. Иудаизм, если и имел когда-то место, давно уступил у них место старообрядческому православию (еще в 1917 году старостой Старочеркасской старообрядческой общины был Жученков, а его помощником – Шапошников).

В 1804 году Россия не вела масштабных боевых действий. Многие казаки, в том числе десятки генералов и сотни офицеров, находились по станицам. И они были любителями сойтись в кулачном бою, где в расчет принимались только личные бойцовские качества и умение организовать бой. Генерал-лейтенант Иван Иванович Краснов (внук атамана Бугского казачьего войска и дед будущего атамана Войска Донского) писал, что кулачные бои в станицах готовились с учетом достижений военно-стратегической мысли и тактического искусства – составлялась диспозиция, определялись ударные и резервные группы, возможности маневрирования, места для засад…

Бои в Черкасске длились несколько часов, с обеих сторон участвовало по 500 и более человек. Но в 1804 году народу дома было так много, а желание сойтись в бою так сильно, что после полудня к месту боя подтянулось до нескольких тысяч казаков каждой из сторон!..

Донской казак на лошади XIX.

Казаков с детства готовили к самостоятельным действиям в отрыве от основных сил, нередко в одиночку. Русская поговорка «один в поле не воин» – это не про них, да казаки себя русскими и не называли, имея отличный от русских образ мышления и стереотип поведения.

«Каждый казак сам себе – атаман». Это для русского «на миру и смерть красна», – казак один, даже атакуя в строю. Успех знаменитой кричащей и свистящей казачьей лавы был, как правило, следствием высочайшей индивидуальной выучки – в том числе в боевых единоборствах. Казак согласовывает свои действия с соседями по строю и с теми, кто подает команды, а не слепо действует в повиновении кому-то. Иван Иванович Краснов называл управление казаками в бою «военным самоуправлением».

И вот несколько тысяч таких бойцов, каждый из которых мог справиться с бою с двумя противниками, одновременно атакующими его, сошлись померяться силами – без поддавков и оглядки на публику и начальство. На войне в руках казаков было оружие, да и схватки были там скоротечны. А здесь бились насмерть часами напролет и голыми руками. Было отчего ужасаться и 30 лет спустя!

Кровь растекалась по льду озера. Татары сначала держались дружнее, и в какой-то момент им удалось оттеснить и окружить Жученкова и Мыльникова. Те своими пудовыми кулаками десятками укладывали противников, но доставалось и им. Озверевшие противники рвали в клочья одежду друг на друге и били, не сдерживая себя более ничем. С обеих сторон появились убитые, и татары, пока выручка не поспела, норовили завалить Жученкова с Мыльниковым. Десятки и десятки казаков, очертя головы, бросались на выручку, их встречали громадные кулачищи Аблашки.

В итоге татары дрогнули – может, их было меньше, и офицеров на порядки меньше, чем среди противников, и те лучше организовали свои действия. Краснов что-то писал об обходных маневрах – может, и «засадный полк» появился на поле боя. Как бы то ни было, татары отступили.

Преследовали их до моста через протоку, отделявшую Татарскую станицу от остальных десяти. Ликуя, казаки четверть часа кричали у протоки, растрачивая силы. А тем временем в Татарской поднялись все, кто мог передвигаться, включая женщин, детей, стариков и столетних старух. У кого силенки были, брал дубину поздоровее, более слабые довольствовались дрекольем из разобранных плетней. И когда эта обезумевшая от ярости толпа кинулась к мосту, не выдержали уже казаки, обратившись в бегство. Залитый кровью лед Ромазанова озера, десятки убитых и сотни искалеченных бойцов – вот итог небывалого боя.

На будущий год столицу перенесли в Новый Черкасск – в местность, именовавшуюся ранее Бирючий Кут (с татарского – Волчий Угол). Часть казаков перешла на новое место, часть осталась в Старом Черкасске или спустилась по Дону ниже – в Гниловскую, разбрелась по другим станицам. В том же 1805 году разразилась война с Наполеоном, армию ждал разгром при Аустерлице. Потом очередная война с турками, на Севере пришлось довершать дело, начатое Петром I по укрощению шведов. Далее Отечественная война 1812 года и триумфальное шествие казаков по Европе. Драк хватало и помимо домашних! А когда войны окончились, оказалось, что и былые кулачные бои отошли в область преданий, оставшись лишь как развлечение.

Прежние кулачные бои были явлением именно общественной жизни, политики в высоком понимании этого слова, обеспечивая подлинное равенство граждан. Раз в год казаки били в кровь морды, калечили или даже убивали тех, кого считали мерзавцами. Чем больше людей считали тебя таковым, тем меньше шансов было у тебя уцелеть в побоище. Нечестность с согражданами обходилась дорого, порою в собственную жизнь или жизнь твоих близких.

Главные бои происходили на масленицу, где-то через месяц-полтора после ежегодных на Новый год перевыборов станичных атаманов, их помощников и судей. Процедура эта, как обычно в обществе с демократическим устройством, оставляла немало неудовлетворенных личных амбиций. Кулачные бои в Прощеный день, предоставляя возможность набить физиономию оппонентам (или, напротив, схлопотать от них), напряжение это снимали.

Донская история более уже не упоминает о приезде казанских бойцов. Сходят помаленьку на нет и донские татары. Татарская станица существовала несколько десятилетий на новом месте близ Новочеркасска, но после Крымской войны большая часть казаков-мусульман выехала в Турцию. Из великих кулачных бойцов сохранились сведения лишь о Матвее Федоровиче Корытине. Кажется, он был торговым казаком одной из Новочеркасских станиц, но в чем заключались его подвиги, уже не известно.

А если говорить о знаменитых бойцах вообще, то, пожалуй, наиболее популярен был живший в XVIII веке Козин – казак то ли Багаевской, то ли Манычской станицы. Был он страстный охотник и рыболов, жил бобылем. Многократно демонстрировал и свои бойцовские качества в боях против нескольких противников сразу из числа донских татар. Те так были восхищены его силой и умением, что, улучив момент во время охоты на уток, опрокинули лодчонку и скрутили его, накинув сеть. После чего увезли в степь, где он несколько месяцев, если не лет, был занят воспроизведением потомства для ослабевшего татарского племени – для чего к нему свозили девиц со всей округи. В конце концов Козин бежал, убив двух сопровождающих…

В. Новиков

Станица № 3 (43), ноябрь 2004 г. С. 15–17.

Источники

1. Краснов П.Н. Казаки в начале XIX столетия. Исторический очерк. Издание Л.В. Березовского, С.-Петербург, 1896.

2. Новиков В. Станица № 3 (43), ноябрь 2004 г.

3. Потто В.А. Кавказская война. Том 3. «Кавказский край», Ставрополь, 1994.

Сноски

1

«Полковая инструкция для Донского войска» М. Г. Власова, 1836 г.

2

Собственно дворянства в войске не было, все были равны. Только с 1798 года донские офицеры сравниваются с армейскими и считаются дворянами. До сего времени они считались «зауряд».

3

«Русская Старина», т. Х, 1874 г., май, стр. 33.

4

«Русская Старина»», т. Х, 1874 г., стр. 33.

5

Переписка полковника Кирсанова с Платовым. Воен. – учен. архив Главного Штаба, дело № 1835.

6

Письмо генерал-лейтенанта Ив. Ив. Краснова к своей жене.

7

Бумаги г.-л. Михайловского-Данилевского, дело III, II (Военно-учен. архив Главн. Штаба, дело № 1835).

8

Жизнь и подвиги гр. М. Ив. Платова. Москва 1821 Ч. III Стр. 43–44.

9

Жизнь и подвиги гр. Матв. Ив. Платова. Н. Смирнаго. Москва. 1821. Ч.III стр. 34.

10

Жизнь и подвиги гр. Матв. Ив. Платова. Н. Смирнаго. Москва. 1821. Ч. III.

11

«Оренбургский поход» Филонова («Донские Войсковые Ведомости» 1858 г.).

12

Дополнение к военному журналу 1809 г. (Военно-учен. архив Главн. Штаба д. № № 1377 и 1378).

13

«Из дела о военных действиях против турок в 1806–1812 гг.». (Военно-учен. архив Главн. Штаба д. № 4436).

14

Из бумаг Михайловского-Данилевского (Военно-учен. архив Главн. Штаба д. № 1835).

15

Из бумаг Михайловского-Данилевского (Военно-учен. архив Главн. Штаба д. № 1835).

16

Записки Фаддея Булгарина.

17

Записки атамана Денисова.

18

Материалы генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского (Воен. – учен. архив Гл. Шт.).

19

Материалы генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского (Воен. – учен. архив Гл. Шт.).

20

Рапорт Платова 27 июня 1812 г. № 61 м. Мир. Военно-учен. архив. Гл. Шт.

21

Рапорты Платова 27 июня 1812 г. № 61 и № 67. Военно-учен. архив. Гл. Шт.

22

Рапорты Платова 27 июня 1812 г. № 61 и № 67. Военно-учен. архив. Гл. Шт.

23

Сигналы полка генерал-майора Краснова 1812 г.

24

«Записки атамана Денисова» («Русская Старина» т. XI, 1874 г., ноября стр. 380).

25

«Записки атамана Денисова», стр. 409.

26

«Записки атамана Денисова», стр. 620.

27

«Записки атамана Денисова», стр. 380.

28

«Записки атамана Денисова», стр. 613.

Content

Донские казаки в начале XIX столетия

П. Н. Краснов. Казаки в начале XIX столетия

I

II

III

IV

V

Походный атаман Иловайский

Кулачные бои в донских станицах

Источники

Сноски